Кира Измайлова, Анна Орлова

ПЯТЫЙ ПОСТУЛАТ

Глава 1

Встреча

Под вечер на улице приморозило. Снег поскрипывал под теплыми валенками, весело светились окна, причудливо разрисованные ледяными узорами, — лучший мастер-стеклорез так не сделает! Там, в тепле, в уютном желтом свете, отдыхали, ужинали, кое-кто еще работал… Из одного дома доносился стройный хор голосов — видимо, встретились старые друзья и решили спеть хорошую песню. А может, к смотру талантов готовились, песня-то одна из лучших, «Вперед, к победе!» называется.

Маша не чувствовала холода — слишком уж хорошее настроение у нее было, а радовалась она тому, что ее наконец признали лучшей швеей-мотористкой области! Сам Второй секретарь приезжал, чтобы вручить Маше награду за ее нелегкий труд и вынести благодарность! У девушки все в груди замирало, когда она вспоминала одухотворенное лицо Секретаря, его вдохновенную речь…

Словом, этим вечером Маша (так ее ласково звали друзья, сокращая ее имя — Машинно-автоматическая швея № 372) была совершенно счастлива. Она шла домой с собрания и предвкушала, как станет рассказывать обо всем в общежитии обмирающим от восторга и зависти подружкам (хотя завидовать нехорошо, это все знают с детства), расписывать в красках, какой замечательный Второй секретарь Вождя — намного лучше, чем даже на самых красочных плакатах! И как он пожал ей руку — крепко пожал, по-товарищески, а потом отечески обнял за плечи, чтобы фотограф мог запечатлеть этот миг. И карточку обещал прислать, с подписью!

Девушка стянула рукавицу, нежно погладила выданный сегодня значок «Передовик производства», который теперь красовался у нее на тулупе, и ускорила шаг. Пошел снег, и Маша счастливо улыбалась, смахивая снежинки с ресниц и прижимая к груди толстенный том, который ей презентовали в награду за самоотверженный труд, — это были избранные сочинения самого Вождя! Даже его стремительная роспись имелась на титульном листе, там, где портрет, и ничего, что она отпечатана типографским способом — не может же Вождь каждому передовику подписывать книги лично, слишком много таких в их счастливой стране! Зато можно смотреть на портрет и воображать, как когда-то этот великий человек (на картинке он совсем молодой, даже без седины) взял ручку и расписался на своей фотографии, а потом сказал про себя: «Как хорошо, это увидят сотни, нет, тысячи молодых людей и будут знать, что я думал о них в этот миг!»

Ах, с каким наслаждением она будет читать сегодня перед сном его слова, пусть и знакомые до последней буквы, заученные наизусть еще в детстве, но от этого не ставшие менее прекрасными! Девушка даже зажмурилась, предвкушая удовольствие, когда вдруг поскользнулась и поняла, что падает. «Неужели строители не прикрыли яму?! — успела она подумать. — Какое безобразие, я напишу на них жа…»

Карета оказалась прекрасна, она стоила уплаченных денег — мастер не обманул. Мягчайший ход, будто сидишь в гостиной, а не едешь по загородной дороге, отделка превосходна, сиденья удобны. И, разумеется, умелец не позабыл о том, что на улице зима — в специальной жаровне тлели угли, и можно было скинуть шубу, не рискуя замерзнуть. Впрочем, Весьямиэль-зи-Нас’Туэрже любил тепло, а потому привычно кутался в нежный мех полярной куньи, гревший лучше любых углей.

Возок стремительно несся по укатанному снегу, полозья скользили отменно, а лошадей зи-Нас’Туэрже приказал запрячь самых лучших, самых быстрых и выносливых. Видно было, как идет пар от разгоряченных конских спин, слышно, как покрикивает кучер и щелкает кнутом — бить лошадей он никогда не бил, не было особой нужды, только подбадривал, чтобы бежали быстрее.

Весьямиэль все-таки распахнул шубу и поправил кружевной воротник. Ему казалось, что бриллиантовый зажим укреплен неровно, хотя перед выходом отражение в зеркале выглядело идеально! Не то чтобы он придавал значение подобным мелочам, он мог себе позволить легкую небрежность в одежде — это провинциалы пусть застегиваются под горло и крахмалят кружева, а таким, как он, отпрыскам древнейшего рода позволено явиться на бал хоть в распахнутом камзоле и даже без перчаток.

Но сегодня случай особый: он был приглашен в загородное имение матери-императрицы, а это дорогого стоило! Все знали, что в действительности правит вовсе не император, избалованный и слабый юноша, а его мать, вернее, мачеха — женщина достаточно молодая, с сильным характером, имеющая множество сторонников при дворе. Увы, она не успела родить сына императору, женившемуся на ней после кончины первой жены, иначе, конечно, посадила бы на престол родную кровь! Но мать-императрица и без того чувствовала себя прекрасно: молодой правитель легко поддался ее влиянию и фактически передал власть в ее руки. Ему так было спокойнее и удобнее, никто не мешал предаваться забавам, а красоваться на балах и приемах он умел отменно.

И вот эта в высшей степени опасная (и тем более привлекательная) дама почтила Весьямиэля личным приглашением! Нельзя было ударить в грязь лицом — он примерно представлял, какое предложение может сделать ее величество, ждал его уже давно, неустанно совершенствуясь в своем деле, а это было не так-то просто. И дождался наконец.

— Прибыли, господин! — Слуга распахнул дверцу кареты, холод проник внутрь, и Весьямиэль плотнее закутался в шубу.

Ему предстояло пройти всего несколько шагов, подняться по ступеням особняка, а там уж… Там он будет в своей стихии, и императрица останется довольна!

Он ступил на подножку, почувствовал — что-то не пускает его, понял, что подол шубы зацепился за сиденье, осознал, что падает, — все это в считаные мгновения.

«Только не это! — подумал он. — Растянуться перед входом — что может быть позорнее…»

Лежать было холодно. Весьямиэль открыл глаза… Странно, а когда это он успел их закрыть? Неужели, падая, он ударился головой и потерял сознание? Это вовсе никуда не годится! Теперь остается только с позором отправиться восвояси, ибо императрице наверняка уже донесли, как осрамился один из рода зи-Нас’Туэрже!

Он поднял голову — да, кругом снег, но… Где карета, где ступени особняка, слуги, наконец?! Весьямиэль лежал в глубоком сугробе, каких не могло быть перед парадным входом! И… вокруг простирался не какой-нибудь парк, а самый настоящий лес.

Внутри все похолодело, и вовсе не от мороза. Весьямиэлю доводилось слышать о забавах приближенных императрицы! Что, если его, не оправдавшего надежд, вывезли в лес и оставили умирать?! Ну, положим, сразу он не замерзнет, мех куньи греет прекрасно, но… Куда идти, что делать?.. «Прежде всего, не паниковать, — сказал он себе. — Вероятно, я где-то недалеко от поселения. Да и императрица вряд ли станет убивать одного из зи-Нас’Туэрже! Вот полюбоваться, каким я выберусь из леса, — другое дело».

Он осмотрелся еще раз. Очень странно. Весьямиэль готов был поклясться, что не узнает ни единого дерева в этом лесу! Что, например, вот это такое: белый ствол в черных пятнах? А это — со слоистой коричневой корой, пахнущей как-то странно? Где стройные серебристые палиа и изящные черные иэлли? Что это за кустарник, в конце концов?! Не могли же его увезти в другую страну!

В кустах затрещало. Весьямиэль замер: если там человек — это одно, а если дикий зверь… Останется только на дерево лезть, а это не так-то просто: стволы гладкие, ветви начинаются высоко, а он в шубе и парадных сапогах! Сбросишь шубу — замерзнешь, не сбросишь — не убежишь от зверя… И оружия нет, как назло, — нельзя появляться у императрицы вооруженным!

В кустах затрещало сильнее, и почти под ноги Весьямиэлю вывалилось что-то бурое, лохматое… поднялось на задние лапы, заревело…

У страха глаза велики — существо не заревело, а что-то сказало человеческим голосом, ибо был это не зверь, а человек, просто в какой-то странной шубе!

Приглядевшись, Весьямиэль подавил желание протереть глаза — этак краска с ресниц поплывет! Если уже не поплыла. Перед ним стояла женщина, несомненно. Но какая это была женщина! Ростом выше его на голову, в плечах — как императорский гвардеец! Одета во что-то вроде шубы мехом внутрь, как носят в деревнях, на тумбообразных ногах — штаны (штаны!) и какие-то нелепые ворсистые сапоги.

Он готов был увидеть страхолюдную харю лесной жительницы, но у женщины оказалось юное и даже миловидное лицо: круглое, с румянцем во всю щеку, с веснушками на вздернутом носу. Кое-кому из знакомых Весьямиэля нравились крестьяночки, они любили, так сказать, разнообразить меню, но он этой моды не разделял — уж больно эти девицы были глупы и грубы! Вот и эта таращилась на него круглыми голубыми глазищами, будто на заморское диво. Надо лбом топорщилась рыжая челка, непристойно короткие даже для крестьянки волосы были собраны в два нелепых хвостика. Словом, редкое уродище, заключил Весьямиэль. Но, может, она знает, как выйти из леса?..

Маша долго ворочалась в сугробе, пытаясь подняться на ноги. Тулуп всем был хорош, вот только ограничивал подвижность, да и теплые ватные штаны с валенками сейчас больше мешали…

Это куда же она свалилась? Вроде на улице меняли трубы, раскопали что-то, но… тогда она должна была оказаться в яме, а не в сугробе посреди леса! А может… может, это приятели подшутили? Взяли да отвезли ее куда-нибудь, а сами сидят за кустами и давятся от смеха. «Ну я вам устрою! — весело подумала она, все-таки ухитрившись подняться. — Дайте только выберусь!»

Первым делом Маша проверила, на месте ли значок. Тот по-прежнему украшал ее крепкий бюст, ласково золотился на нем профиль Вождя, подмигивали мелкие буковки надписи. Книга тоже оказалась цела, Маша смахнула с нее снег и поскорее спрятала под тулуп, за пояс брюк, — не хватало еще испортить такой подарок!

Только после этого девушка огляделась. Лес как лес. Хотя… В окрестностях ее городка лес был ухоженный, чистенький, лесники трудились на совесть. А тут… кустарник, непролазный бурелом, поваленные деревья… А на ближайшем бревне — странные зарубки, будто таинственные непонятные знаки… Куда же эти хулиганы ее отвезли? Ну ничего, решила Маша, вряд ли она далеко от людей, а раз так, то волноваться нечего. Опять же эти негодники, скорее всего, прячутся поблизости!

Тут как раз за поваленным деревом что-то шевельнулось.

— Ага, вот вы где! — во весь голос закричала Маша и полезла напролом через кусты. — А ну стойте, я вас вижу!

Она замерла, потому что… вместо знакомых веселых лиц увидела чужое недовольное и вроде бы даже испуганное. Маша невольно протерла глаза — таких людей она видела только в учебниках! Женщина была невысокого роста, Маше едва по ухо, наверно, стройная и очень-очень красивая. Лицо узкое, бледное даже на морозе, большие зеленые глаза и длиннющие темные ресницы (похоже, подкрашенные — вон, пятно на веке!), точеный нос, тонкие, надменно изогнутые брови… А волосы длинные-длинные, золотистые: на лбу завитая прядь, с висков подобраны, уложены сзади как-то хитро, а по плечам рассыпаются локоны. И все это богатство увито цепочками с блестящими висюльками.

Одета она оказалась тоже как на картинках. На ней была длиннополая шуба из неведомого серебристого меха, очень широкая и, наверно, теплая. Тут женщина отступила назад, шуба распахнулась, и Маша успела разглядеть высокие сапожки, все в цепочках и пряжках, облегающие брючки из какого-то темно-вишневого, переливчатого материала, а еще длинный пиджак, весь в золотом шитье и блестящих камушках, и море кружев — на шее, на груди, да и на рукавах вон тоже! В ушах серьги, тоже с камушками, на маленьких руках перчатки — тонкие, наверно, холодно в таких. Маша потянула носом — точно, и духами пахнет, да так, будто женщина в них искупалась!

Но красивая-то какая! Девушка хотела было вздохнуть, но тут же раздумала: красота красотой, вот только это наверняка жду! Женщина для удовлетворения то есть. В Машином городке таких не было, у них и без того молодежи достаточно, любой себе пару найдет, а вот в больших городах, она знала, этих женщин немало. Что ж, все профессии нужны, все профессии важны, этому ее еще в школе учили, и неприлично считать кого-то хуже себя только потому, что она жду, а ты — швея-мотористка! Может, к этой женщине даже Второй секретарь обращался, пока не обзавелся семьей! А что? Он человек занятой, весь в работе, некогда ему на танцы ходить! Вот для таких жду и стараются, чтобы те не отвлекались от мыслей о нуждах страны!

Но все-таки очень странно встретить подобную специалистку в лесу!

Маша хотела было спросить, как та здесь оказалась и далеко ли до поселения, но жду ее опередила:

— Эй, девка, — сказала она низким голосом. Очень презрительно вышло, кстати. — Где здесь ближайшее поместье?

— Что? — опешила Маша.

— Поместье, — раздельно повторила женщина, недобро прищурившись. — Деревня. Жилье, одним словом. Ты что, тупая? Чего уставилась?

— Я не тупая! — обиделась Маша. — И я не уставилась, я просто смотрю!

— Насмотрелась уже. — Женщина раздраженно убрала за ухо длинную прядь. — Говори, да поживее, пока я тебя не проучил!

— А?.. — Маша снова оторопела.

«Проучил?» Так это что же… Ой, и голос ведь не женский. И — она только сейчас сообразила — помады на губах нет, а это главный признак жду! Но одежда-то, одежда! Или это мду? Такие тоже бывают, она слышала, уж очень редкая профессия, хоть, говорят, и востребованная…

— Тупая, — констатировал мужчина и отвернулся. Посмотрел на равнодушный лес и снова взглянул на Машу. — Ладно, попробуем иначе. Ты откуда будешь, тетеря?

— Я?.. Я из Верхнешвейска, код У4Р241, — ответила Маша, решив не обращать внимания на грубость. Откуда ей знать, как должны себя вести такие люди. — А вы?

— И где этот твой… — Мужчина поморщился.

— Я не знаю, — удрученно ответила Маша.

Мужчина закатил глаза, Маша даже испугалась — не в обморок ли он собрался упасть?! Вдруг у мду нежная психическая организация, а она его чем-то обидела?

— Идиотка, — совершенно спокойно произнес он. — Сюда ты как попала? С неба свалилась?

— Нет, — уверенно ответила Маша. — Я шла домой с собрания, поскользнулась, упала и… очнулась в кустах. Наверно, это мои друзья так пошутили, они где-то рядом должны быть, я покричу им! Ау-у! Ау…

— Не ори, дура! — рявкнул на нее мужчина и даже ногой топнул. Вышло не грозно, только снег во все стороны полетел.

Маша растерянно заморгала. Очень уж странный был этот человек…

Надежда на то, что девка эта из ближайшей деревни, быстро иссякла. Либо она вовсе идиотка, чего Весьямиэль не исключал, либо… Что-то тут было не то. Названия города он никогда не слышал, раз. Два — то, что девка, наткнувшись в лесу на незнакомого мужчину, сразу не удрала и не перепугалась, а принялась с ним разговаривать как ни в чем не бывало. Да еще не гнула шею перед аристократом — а в Весьямиэле трудно было не признать дворянина! Три — то, как она себя вела в лесу, будто на прогулке в городском парке, вон, каких-то своих друзей звать принялась. А то, что на ее дурные вопли может не человек явиться, а что похуже, вовсе не подумала, это очевидно. Ну и еще ему не давал покоя ее рассказ. Шла, значит, домой, видимо, с посиделок, упала… и очутилась в лесу. В точности как он сам. Но что это могло означать?

Весьямиэль присмотрелся — на груди девки блестело какое-то украшение, вряд ли золото, конечно, но все-таки… Крестьянки брошек не носят: бусы, браслеты, серьги — это само собой, а таких штучек Весьямиэль не видел никогда. Да там, кажется, портрет чей-то, на брошке-то! Рассмотреть никак не удавалось — девка все вертелась по сторонам, а силой ее принуждать он опасался, знал, каковы бывают крестьянки — такая, поди, легко понесшую лошадь остановит!

И что делать дальше? Выбираться из леса, это очевидно — так и замерзнуть недолго. Вот когда Весьямиэль пожалел, что не проявлял прилежания в детстве! Как теперь пригодилось бы умение разжечь огонь! А тогда-то он нос воротил — зачем это нужно, если слуги есть?

В общем-то попытаться он мог, но опасался, что ничего не выйдет — большинство кое-как усвоенных в детстве знаний ему ни разу не приходилось применять на практике. «Это оставим на крайний случай», — решил он.

Повернулся, посмотрел по сторонам — ни следов не видно, ни засечек на деревьях, потянул носом — обоняние у него было тонким, и это могло пригодиться. Подобрал полы шубы и решительно зашагал по глубокому снегу.

— Куда вы?.. — удивленно окликнула девка. Она успела нахлобучить на голову свалившуюся шапку и теперь выглядела еще более нелепо.

— Не твое дело, — ответил он.

— Вы знаете, куда идти? — Она догнала Весьямиэля и пошла рядом, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Вы так уверенно идете! Как вы догадались?

— Дымом пахнет, — ответил он, поняв, что она не отвяжется. Как бы от нее отделаться? С другой стороны, пусть идет, вдруг поможет объясняться с местными…

— Разве? — Девка шумно засопела. — Ничего не чувствую! А вы…

— Рот закрой, — любезно посоветовал Весьямиэль.

— Что?..

— Будешь болтать на морозе — желудок застудишь, — сказал он первое, что пришло в голову, но это помогло — крестьянка умолкла.

То, что Весьямиэль выйдет к поселению, он не сомневался: жить захочешь, еще и не по такому лесу бегом побежишь. Но что делать дальше, он пока не понимал…

Глава 2

Лес

Чем дольше они шли, тем больше недоумевала Маша: почему ее спутник так уверен, что идти надо именно в эту сторону, где лес все гуще и гуще, а не в противоположную? Он сказал, что чует запах дыма, но сама Маша, как ни принюхивалась, так ничего и не уловила. Она попыталась было сказать об этом мужчине, но тот даже не ответил, только посмотрел на нее презрительно и зашагал себе дальше.

Этому Маша тоже удивлялась. Она сама была девушкой спортивной, в теплое время года занималась бегом, зимой ходила на лыжах аж до соседнего городка (если вдруг хотелось навестить знакомых), делала зарядку, без труда справлялась с капризными механизмами на фабрике и без особой натуги забрасывала мешки с картошкой в кузов грузовика. Но идти по сугробам и бурелому ей было нелегко, ноги вязли в снегу, пару раз она едва не потеряла валенок. А этот мужчина, хоть и был одет неподходяще для такой прогулки, умудрялся как-то выбирать дорогу так, чтобы не проваливаться в снег и не натыкаться поминутно на ветки. Маша уже взмокла в своем тулупе и запыхалась, а он все шел и шел, и лицо его выражало только мрачную решимость. Уши и кончик носа у него покраснели. «Обморозится же!» — спохватилась Маша. Уж настолько ее опыта зимних походов хватало.

Соображала девушка быстро — распахнула тулуп, размотала теплый пуховый платок и предложила спутнику: если обмотать такой шалью голову, то никакой мороз не страшен! Тот, однако, взглянул на Машу так, будто она ему дохлую лягушку подсунула, а не теплую вещь! И не взял. Пришлось снова самой надевать…

Совсем стемнело, Маша с трудом разбирала, куда идет, только маячила впереди спина мужчины в светлой шубе. На ощупь он передвигается, что ли? Она шмыгнула замерзшим носом (уже и платок, повязанный поверх шапки, не спасал!) и хотела было попросить остановиться на минуточку — передохнуть и за кустики наведаться. А то так вот отстанешь по делу, потом не нагонишь, и что прикажете делать одной в темном лесу? Вряд ли тут дикие звери водятся, но все равно неуютно как-то. Однако не успела она открыть рот, как мужчина остановился. «Тоже, наверно, устал», — сообразила Маша, обрадовавшись, что не придется ни о чем просить, уж больно неприятный оказался человек. Впрочем, ее учили, что в каждом можно найти что-то хорошее, если поискать как следует, а с этим мужчиной она не знакома даже — Маша спрашивала, как его зовут, а он не ответил, будто не услышал вопроса! Вот любопытно, если мду все такие, то кто же с ними общается? Или с теми, кто пользуется их услугами, они себя ведут лучше?

— Не топочи, коровища! — процедил мужчина сквозь зубы. — Стой на месте!

Маша остановилась. Мужчина медленно пошел вперед, стараясь не шуметь. Это у него получалось: ветки под ногами, бывало, хрустели, их под снегом не углядишь, но кусты особенно не трещали, а снег не скрипел. Машин спутник в своем светлом одеянии здорово напоминал привидение, которыми любили пугать друг друга девчонки в общежитии. Понятно, что пережиток прошлого и вообще предрассудки, но так приятно было пугаться и визжать от притворного ужаса!..

Тут только Маша сообразила, что мужчина не просто так бродит по кустам: впереди виднелось какое-то темное пятно… Неужели дом?! Точно, дом, но ни одного огонька не видно, должно быть, все спят давно.

От громкого стука Маша подпрыгнула: ее спутник заколотил в ворота. Дом оказался окружен высоченным забором, скорее даже частоколом. Зачем кому-то понадобилось такое городить? Или, может, это секретный объект? Но тогда где часовые?

Тут за забором залаяли две собаки. И, похоже, здоровенные и злющие — одна громыхала басом, как из бочки, вторая нетерпеливо подвывала, будто нормально лаять не умела.

Маша не удержалась и подобралась поближе. Интересно, кто там живет? Мужчина покосился на нее неласково, но ничего не сказал. Собаки заходились лаем (Маша, как ни старалась, не могла их рассмотреть сквозь щели в заборе). Наконец в окне затеплился огонек, потом бухнула дверь, двор осветился, — видно, зажгли фонарь, — проскрипел снег под тяжелыми шагами, и кто-то спросил мрачным хриплым голосом:

— Кто там по ночам бродит?

— Мы заблудились! — сказала Маша радостно. Наконец-то люди! Теперь хоть понятно будет, где они оказались и как добраться до дома!

— Заблудились? — подозрительно спросили из-за забора. — И сколь вас там, заблудившихся?

— Двое, — ответила Маша честно. — Я и вот… молодой человек… Пустите нас, пожалуйста, холодно очень!

— А откуда будете? — продолжал допрашивать хозяин дома.

— Я из Верхнешвейска, а он… — Маша умолкла, ожидая, что ее спутник сам представится, но тот повел себя вовсе неожиданно.

Отступив назад, мужчина произнес невыносимо надменным тоном (Маша никогда не слыхала, чтобы так говорили, разве что в театре, когда давали пьесу из древних времен, чтобы заклеймить пороки феодального общества):

— Эй, любезный! Отопри-ка ворота, не привык я со смердами перекрикиваться!

Как ни странно, суровый хозяин не возмутился, загромыхало железо, — видимо засов (Маша еще подивилась — от кого запираться в лесу?), — скрипнули петли, и ворота распахнулись. За ними обнаружился здоровенный бородач в необъятной мохнатой шубе, не иначе из цельной медвежьей шкуры. В руках он держал какую-то странную штуковину, при взгляде на которую Машин спутник вдруг напрягся и дальше уже следил за движениями хозяина дома очень внимательно.

Собаки, стоило Маше со спутником войти на двор, обежали их по кругу и теперь держались позади. Девушка успела их рассмотреть немного: зверюги оказались огромные! Та, что побольше (Машиному спутнику чуть не по пояс) — мохнатая, серо-белая, похожая на оживший сугроб, с медвежьими лапищами и башкой. Вторая — поменьше, темно-серая, со злыми глазами на волчьей морде.

— Вы, господин, вижу, из благородных будете, — с неожиданным уважением обратился бородач к мужчине. — Уж не обессудьте, что осторожничаю, ночь на дворе, а люди всякие попадаются…

Тот в ответ только фыркнул, потом смерил бородача холодным взглядом и спросил:

— Ты кто таков будешь?

Маша подивилась: и как не стыдно так разговаривать с человеком намного старше себя! А тот-то как странно себя повел: взял вдруг стащил шапку (странную штуковину, правда, не опустил) и сказал:

— Яреуком звать. Яреук Лесник.

— Что лесник, я догадался, — хмыкнул мужчина. — Ну, любезный Яреук, можешь удостовериться — я безоружен. И опусти самострел, не ровен час тетива сорвется!

— Не сорвется, — проворчал тот, но сделал так, как попросили. — Пожалуйте в дом, господин.

— А почему вы его называете господином? — полюбопытствовала Маша.

— Дык а как же иначе? — удивленно покосился на нее бородач. — Сразу видать, благородный господин, разве ж можно иначе?..

Маша ничего не поняла. Почему господин? Какой такой господин и при чем тут благородство? Это понятие по Машиному разумению означало проявление высокой нравственности, честности и вообще возвышенности.

— Проходите, господин. — Бородач изобразил что-то вроде поклона. Посмотрел на Машу: — И ты, девка, проходи, неча мерзнуть!

Маша послушно прошла в дом. Там было жарко натоплено, сразу захотелось скинуть тулуп и валенки, но она стеснялась раздеваться без разрешения.

Чудно только, что вместо привычного яркого электрического света помещение освещалось свечами. Неужто дом находится так далеко в лесу, что тут нет даже лампочек Вождя? Или просто авария на подстанции и завтра свет дадут? Но все равно, почему свечи, неужели нет керосиновой лампы?

— Время позднее, — сказал лесник, пристраивая самострел на крюк, вбитый в стену. — Господин почивать желает или откушать чего-нито?

— Господин желает узнать, где он оказался. — Машин спутник сбросил шубу, поправил растрепавшуюся прическу. — И каким образом это произошло.

Яреук помолчал, забрал бороду в кулак, потом произнес:

— Ну, ближайший поселок тут недалече. Перепутинском называется. Завтра сведу вас туда. А что до прочего, то меня не пытайте, сам не знаю, рассказать не смогу. Староста перепутинский вам все обскажет, а я что — я в лесу живу, знать ничего не знаю, видеть никого не вижу. Разве вот заблудится кто вроде вас…

— Ясно. — Мужчина огляделся, поморщился брезгливо. — Ясно, что ничего не ясно…

— Отужинать пожелаете, господин? — подобострастно спросил Яреук. — Вот, молочко топленое, только сегодня из поселка принес, хлебушек опять же…

Мужчина скорчил такую гримасу, будто лесник пытался накормить его живыми жабами, но подношение принял.

— А можно мне тоже? — попросила Маша, удивленная таким поведением бородача. Совсем невоспитанный! Конечно, мужчины с женщинами во всем равны, но принято ведь девушек уважать!

— А ты свое место знай, девка! — цыкнул на нее лесник и повернулся ко второму своему гостю. — Это ваша будет, господин?

— Приблудилась по дороге, — хмыкнул тот и поднялся из-за стола, взял свою шубу. — Ты прав, любезный, время позднее.

— Пожалуйте сюда. — Яреук распахнул дверь в глубине дома. — Не извольте сомневаться, кровать хорошая, специально держу, если вдруг кто благородный случайно милость окажет. Чистенько все. Пожелаете чего, кликните!

Мужчина кивнул, усмехнувшись краем рта, протянул руку. Маша думала, что лесник ее пожмет, но тот едва коснулся узкой ладони, да еще поклонился при этом. Девушке показалось, будто что-то блеснуло, металл какой-то, но это мог быть просто блик от огня на многочисленных перстнях ее спутника.

— Благодарствую, господин, — произнес лесник, а Маша снова поразилась: в дом пригласил, накормил, спать уложил и сам же благодарит?! Может, он немножко того? Не в своем уме?

Дверь за мужчиной затворилась, и Яреук повернулся к Маше.

— Ну, чего встала? — произнес он совсем другим тоном. — Скидывай тулуп и обувку да садись, не топчи, полы мыты!

Маша удивилась — ее спутнику он не предложил сапоги снять, а снега на них было не меньше, чем на ее валенках! Но об этом она быстро забыла: имелась одна насущная проблема.

— Яреук, а мне бы… — Маша замялась — неудобно было спрашивать незнакомого человека о таком. — Ну…

— Чего мычишь? — нахмурился тот. Потом, видимо, догадался: — До ветру, что ли? На двор иди, нечего тут. Собаки не тронут, не боись. За углом там.

Пришлось снова выходить на мороз. И как тут люди живут, дивилась Маша, если у них до сих пор отхожие места во дворе! Поди, и водопровода нет! Куда же это ее занесло?

Собаки проводили ее до места и обратно. Не слишком-то это было приятно. Признаться, они совсем не походили на ласковых домашних псов, скорее уж на лесных зверей!

— Ешь давай да спать ложись, — встретил ее Яреук. — Вон, на лавку. Да храпеть не вздумай!

— Я не храплю, — обиделась Маша. — А скажите…

— Недосуг мне с тобой болтать. — Лесник полез на печь. — Ложиться будешь, лампу задуй. Да не топочи!..

Спустя несколько минут с печи донесся богатырский храп: Яреук собственным наставлениям явно не следовал…

Весьямиэлю не спалось, и причиной тому была не усталость, не холод (в тепле его уже разморило) и даже не храп лесника. О нет, его одолевали мысли, одна другой неприятнее.

Что за Перепутинск такой? Он никогда не слышал о поселке с таким названием. Положим, все мелкие поселения и деревушки он знать не может, но по окрестностям столицы поездил немало… Опять же лес вовсе не знакомый, это он отметил. Собаки лесника — не видал он таких пород! Одна, положим, явная полукровка, на волка похожа, а вот вторая точно не подзаборная шавка, таких псов выводить надо, в подобных вещах он разбирался неплохо. И чтоб этакое чудище да ни разу не привезли на собачьи бои — быть не может!

Самострел у лесника странного вида, не попадалось Весьямиэлю таких моделей, а в оружии он разбирался даже лучше, чем в собаках!

Что дворянина Яреук в нем признал, это хорошо. Выходит, глаз у него наметан: либо он часто бывает в поселке, а поблизости чье-то поместье, либо здесь охотятся благородные господа, не иначе. Но вот слова лесника не давали Весьямиэлю покоя: знать он ничего не знает, видеть не видит… Кто-то, судя по всему, частенько плутает в этом лесу. Очень любопытно…

Все же Весьямиэль решил, что от размышлений его проку сейчас немного. Нужно взглянуть на этот самый Перепутинск, поговорить со старостой. Может, Яреук не соврал, и тот что-то да разъяснит. А пока… надо действовать по обстоятельствам. И желательно, — тут Весьямиэль усмехнулся, — вести себя так, как полагается благородному господину в затруднительных жизненных обстоятельствах. Это он умел превосходно.

Одно неприятно: крестьяне — народ ушлый, а на нем драгоценностей столько, что наверняка хватит скупить весь их поселок с прилегающими полями и лесами. Могут ведь и отобрать, у него оружия нет, да и было бы — что он сделает в одиночку против десятка дюжих мужиков? А Яреук наверняка расскажет старосте, что видел золотые монеты (самому-то серебрушка досталась), драгоценные перстни и много чего другого.

Весьямиэль прекрасно понимал, что никакие драгоценности не стоят жизни. Ну, за редким исключением, конечно, — фамильный перстень он отдавать не собирался, а потому припрятал его подальше. Впрочем, вряд ли крестьяне на него польстятся, по сравнению с остальными побрякушками он совсем невзрачен! Подстраховаться, однако, стоило.

Разобравшись с драгоценностями, он с сомнением осмотрел предложенную ему лесником кровать. В самом деле, на вид чисто. Тем не менее раздеться он не рискнул, скинул только сапоги, лег поверх покрывала, укрылся шубой и, задув свечу, все-таки задремал.

Маша, в отличие от Весьямиэля, выспалась хорошо. Конечно, непривычно было спать на узкой лавке, да и ложиться пришлось одетой, но усталость от похода давала о себе знать, и девушку быстро сморил сон. От изнеможения она даже не смогла почитать на ночь подаренную книгу, хотя свет все равно оказался слишком тусклым для этого. Ей не мешал храп, не тяготили думы о будущем. Конечно, она попала к каким-то странным людям. И лесник, и этот мду, который так и не пожелал назваться, вели себя очень подозрительно, но что загадывать? До деревни утром дойдут, а там свои, товарищи не бросят и до Верхнешвейска добраться помогут! Так что Маша спала спокойно и видела сладкие-сладкие сны. Под головой у нее вместо подушки лежал увесистый том избранных сочинений Вождя. «Думы о былом» — гласила надпись на обложке.

Она проснулась рано, разбудили непривычные звуки: пропел петух, заблеяла коза, в отдалении кто-то громко нецензурно выругался.

«Разве можно так ругаться! Рот с мылом за такое мыть нужно! — сердито подумала девушка, просыпаясь. — С хозяйственным». Ее товарищи себе такого не позволяли!

Она неловко пошевелилась и вдруг очутилась на полу, спросонья забыв, что спала на узкой лавке.

От грохота проснулся и Весьямиэль, высунулся из комнаты (а ведь мог бы уступить кровать девушке, только сейчас сообразила Маша) и принялся браниться, да так, что лесник наверняка покраснел от зависти!

Маша не выдержала и сделала ему замечание:

— Как вы можете так говорить? Это же некультурно!

В ответ мужчина обругал ее снова, да такими словами, что у девушки разом заалели щеки, и она заткнула уши пальцами, чтобы не слышать подобных гадостей.

Наконец поток непристойностей иссяк, мужчина подошел к ней.

Маша отняла руки от ушей (наверное, он хотел извиниться, и она готова была извинения принять, ну с кем не бывает!) и приготовилась объяснить, что язык всегда должен быть чистым и правильным, а ругаться недопустимо! Так ее учили в школе.

Мужчина подошел к ней вплотную, посмотрел сверху вниз (Маша уже сидела на лавке) и ледяным тоном осведомился:

— Как ты смеешь мне прекословить, девка?

— Я не девка! — возразила Маша обиженно. — Я общевистка и передовик производства, между прочим!

При этом она невольно расправила плечи, демонстрируя новенький значок (она переколола его на вязаную кофту, чтобы не расставаться даже ненадолго). Мужчина проследил за ее взглядом и тоже уставился на значок, после чего поинтересовался:

— Где ты это стащила? Откуда у тебя брошь?

Маша перевела взгляд на собственную грудь, не сразу поняв, что он имел в виду, а когда наконец осознала, то прикрыла ладонью драгоценный значок и обиженно возразила:

— Да как вы смеете? Это мое! Мне только вчера Второй секретарь лично вручил!

Девушка невольно приободрилась, вспомнив торжественную церемонию.

— Да кто мог тебе такое дать, деревенщина? — саркастически спросил мужчина, явно выведенный из себя ее строптивостью. — Ты просто воровка!

Кровь бросилась Маше в лицо — да как можно, разве бы она взяла чужое?

— Вы, вы… — беспомощно пролепетала она.

Мужчина, наслаждавшийся ее растерянностью, добавил:

— А ну, дай сюда! — И даже руку протянул, властно требуя исполнить приказ.

Не помня себя и ничего не видя от навернувшихся слез, Маша схватила первую попавшуюся вещь, — это оказалась книга, — вскочила и с силой опустила ее на голову негодяя.

Не ожидая подобного, тот не успел защититься и со странным всхлипывающим звуком свалился на пол у ног девушки.

«Книга — огромная сила», — всплыло в голове у Маши изречение Вождя.

Глава 3

Поселок

Именно во время этой душещипательной сцены вернулся лесник. Окинув ошеломленным взглядом вольную вариацию на романтическую тему «Благородный рыцарь у ног прекрасной дамы» (с большой натяжкой, поскольку Весьямиэль, растрепанный и без сапог, мало походил на благородного рыцаря, не говоря уж о том, что он явно пребывал в беспамятстве; да и всклокоченная Маша вряд ли была достойна именоваться прекрасной дамой), лесник верно оценил ситуацию и выдохнул:

— Ты, девка, совсем сдурела, что ль? Ты на кого руку подняла, шелупонь эдакая?! Да как посмела-то?!

Далее последовал еще с десяток менее приличных эпитетов, которые оказали на Машу такое же воздействие, как холодная вода на разбушевавшегося кота: она мигом потеряла запал и осознала, что наделала. Нет, ей было невдомек, что Яреук имел в виду, однако осознание того, что она — общевистка и воспитанная девушка! — ударила человека, вызывало оторопь. Сколько их в школе учили, что человек человеку друг, товарищ и брат, а стоило ей только столкнуться с этим мду, как из головы мгновенно вылетели усвоенные в детстве истины! А еще… еще у пострадавшего кровь на лбу выступила: это, наверно, Маша рассадила ему кожу стальной окантовкой переплета! А если у него теперь сотрясение мозга будет?..

Яреук кинулся поднимать Весьямиэля. Пристраивая его на лавке, он жалобно причитал и все извинялся перед беспамятным, что не уследил да не уберег. Впрочем, ушиб оказался не слишком серьезным, потому что мужчина начал приходить в себя.

Маша всхлипнула, вытерла кулаком слезы и вымолвила:

— Извините, я не хотела!

Вот как надо — если неправа, сумей признать ошибку!

Но на ее раскаяние отреагировал лишь лесник, раздраженно шикнув:

— А ты молчи! И поди с глаз долой, а то сейчас господин очнется и высечь тебя прикажет!

Смысл сказанного доходил до Маши постепенно.

— Господин… высечь?! — промямлила она непонимающе. Неужели она ошиблась и приняла своего попутчика за мду, такого же товарища, как и она сама, пусть и трудящегося в другой сфере?! А он, выходит, — недобиток империализма, а этот лесник его еще и защищает?! — Вы… вы апологет угнетения трудового народа! — припечатала Маша запальчиво.

— Ах, ты еще и обзываться смеешь? — возмутился Яреук. Таких слов он не знал, но безошибочно определил, что они ругательные. — Дерзкая девка, а ну брысь из моего дома! На улице постоишь! И я все-о старосте расскажу, пускай тебе всыплют горячих!

Маша возмущенно смотрела на него: вот из-за таких, как он, прихлебателей жирующих капиталистов, до сих пор не победила межмировая общевистская революция! Она хотела было объяснить леснику весь ужас его заблуждений, рассказать, как низко он пал, однако тот вновь повернулся к «господину», не обращая больше на девушку никакого внимания.

Ей ничего не оставалось, как схватить тулуп, заветную книгу, сунуть ноги в валенки и выскочить из дома, громко хлопнув дверью. Далеко она, впрочем, не ушла: собаки лесника не собирались выпускать ее со двора, так что Маша уселась на крылечке и пригорюнилась…

Мало того что она подняла руку на человека, так еще позорно сбежала, даже не попытавшись прояснить ситуацию! И пусть он поганый капиталист (кем он еще может быть, весь в драгоценных камушках; как это она сразу не догадалась, что даже мду не нацепит на себя столько пошлых побрякушек!), но все-таки человек, и его, наверно, можно было переубедить словом… А если начать с рукоприкладства, так уж, конечно, никто не подобреет! И, кстати, нужно было выяснить, откуда взялся ее идейный противник. В окрестностях Верхнешвейска такого оказаться никак не могло! Шпион? Ну, это глупо! Какой шпион станет так привлекать к себе внимание?..

Тут Маша припомнила, что лесник говорил о поселке под названием Перепутинск. Но ведь поселок же, а не какой-нибудь… Где там жили капиталисты? Дворец, вот! Хотя, может, и дворец поблизости отыщется… И что тогда делать?

«Как что? — поразилась Маша своим мыслям. — Конечно, нести просвещение в массы! Никаких господ, таких, как этот… раззолоченный, так просто словом не проймешь! Надо начинать с трудового народа, как делал сам Вождь, а потом уже сплоченные массы сами разрушат дворцы и разделаются с угнетателями!» Тут Маша представила человека, выведшего ее из леса, повешенным или расстрелянным и поежилась — неприятное оказалось зрелище. Одно дело видеть подобное на плакатах и живых картинах — там и кровь ненастоящая и угнетатели выглядят так, как должны, — со злобными глазками, разжиревшие и вообще омерзительные… И совсем другое — воображать, как такое же сделают с живым, хоть и нехорошим человеком. Маше даже жалко его на минутку стало, но она быстро взяла себя в руки. Зло любит прикидываться добреньким и красивеньким, а копни поглубже — испугаешься!

«Ну, можно его посадить в тюрьму, — благородно решила Маша. — Или отправить в трудовую колонию, пусть работает на благо общества!»

Замечтавшись, она представила, как ее спутник в ватнике и сапогах валит лес (хотя это вряд ли, он и топор-то не удержит!) или укладывает кирпичи. Получилось так занятно, что Маша не сразу поняла, кто это толкает ее сзади. Оказалось, она подперла дверь, и лесник не мог выйти…

— Господин, да что же это! Да как же это! — причитал Яреук над Весьямиэлем. Тому казалось, что паника лесника наигранна, да так оно и было на самом деле. Бородач честно исполнял свой номер, только и всего, а дела до разбитой головы мимохожего аристократа ему не было. — Да я вот скажу старосте, так девку эту…

— Оставь, что взять с убогой! — поморщился Весьямиэль и дотронулся до виска.

Девица задела своей книжищей одну из заколок, а та рассадила кожу. Но это ерунда, кровь уже остановилась, даже кружева удалось не заляпать. В целом он не особенно пострадал, больше удивился, когда эта ненормальная на него накинулась. Вот вам, кстати, преимущество пышных причесок, которые так осуждают старики! Огрей его девка по бритому черепу, мало бы не показалось…

Любопытно, кстати, узнать, откуда у нее этот фолиант! Уже две вещи, которые не полагается иметь при себе деревенской девке: брошь (Весьямиэль успел ее разглядеть, вещица выглядела необычно: на ней был выгравирован совершенно незнакомый герб, что-то вроде восходящего солнца в венке из колосьев, а на этом фоне — чей-то суровый профиль) и книга, с которой эта сумасшедшая, похоже, не расставалась ни на минуту. Тяжеленный томище…

Весьямиэль снова потрогал висок и капризно произнес:

— Ну? Долго я буду ждать? Подай умыться!

Пока лесник заполошно метался по дому, соображал, в чем согреть воду (не холодной же господину умываться!), Весьямиэль мог спокойно поразмыслить. Что и говорить, сорвался он на эту блаженную безо всякого повода… если не считать таковым дурное настроение от ночевки на неудобной, слишком мягкой кровати (еще его, кажется, клоп укусил, а может, и блоха…). Толком заснуть ему удалось лишь под утро, и сразу же его разбудил грохот. Ну как тут не вызвериться на дурищу неповоротливую?

«А ведь неплохо вышло, — подумал Весьямиэль, третий раз прогоняя Яреука греть воду (слишком холодная, видите ли!). Вообще-то он и снегом мог умыться, это и для цвета лица полезнее, но выбранное амплуа не позволяло, приходилось чудить. — Спроси кто, этот бородатый расскажет именно то, что мне нужно…»

Наконец он изволил совершить утренний туалет, то бишь умылся, окончательно стерев краску с лица, поправил прическу, пришедшую в плачевное состояние после ночевки и столкновения с книжкой, обулся, накинул шубу и заявил Яреуку, что желает немедленно узнать, что все-таки происходит!

Вообще-то следовало потребовать подать старосту прямо к леснику в дом, но зарываться Весьямиэль не стал. Зато по дороге отыгрался и на Яреуке, и на девке, которая уныло тащилась позади и даже не задавала дурацких вопросов. Она, правда, еще раз попробовала извиниться за свой опрометчивый поступок, но Весьямиэль ее попытку проигнорировал. Зато заметил, что девка этим, похоже, огорчена, и пустил в ход все свое немалое актерское мастерство, симулируя страшнейшую головную боль. По правде сказать, ссадина и не беспокоила ничуть, но Весьямиэль с затаенным злорадством продолжал спектакль… Разумеется, Яреуку тоже перепало, но по другой причине: и лошади у него не имелось для благородного господина, не говоря уж о карете или хотя бы санях, и дорога к поселку не была расчищена, и идти далеко, и еще всякие мелочи!

Под конец путешествия Весьямиэль, правда, унялся — уж больно нехорошим взглядом начал на него посматривать лесник. Должно быть, не попадались ему такие уж капризные господа.

Перепутинск оказался довольно большим поселком, тут были не только избы, но попадались и дома в два этажа!

На явившихся из леса поглядывали без особого любопытства, из чего Весьямиэль сделал вывод: дело нечисто. В любом уважающем себя поселении вокруг незнакомцев мигом собралась бы толпа, а тут даже мальчишки провожали их совсем недолго. Один крикнул: «Дядька Яреук, новенькие, да?» Лесник в ответ состроил грозную физиономию, и мальчонку как ветром сдуло. Весьямиэль запомнил и это…

— Господин, вы обождите маленько, я только старосту упрежу, — скороговоркой выпалил он, когда они подошли к добротному дому, и исчез внутри.

Мужчина огляделся. Да, поселение не бедное, по всему видно…

Девка таращилась по сторонам и вроде бы что-то смекала: хмурилась, будто дома пересчитывала, посматривала на прохожих. Впрочем, Весьямиэлю было не до нее.

— Господин! — На пороге показался Яреук в сопровождении еще одного бородача. Тот был вдвое толще лесника, окладистая борода лежала на животе, как на подносе.

— Прощения просим, господин, что обождать пришлось, — кланяясь, загудел тот басом.

— Пустяки, — самым светским тоном ответил Весьямиэль. — Вот буквально каждый день только тем и занимаюсь, что жду под дверью всяких сиволапых!

Староста — а это, без сомнения, был именно он — поперхнулся заготовленной фразой и живо скатился по ступеням.

— Пойдемте, пойдемте в дом, господин. — На крыльцо он гостя едва ли не внес. — Что зря на морозе стоять!

— И правда! — саркастически произнес тот.

— А я?.. — подала голос девка.

— А ты обожди, — через плечо бросил ей староста. — Авось не залубенеешь. Яреук, пригляди тут…

В доме оказалось просторно и тепло — даже слишком, Весьямиэль не любил такую духоту, но деваться было некуда. Точно, богатый поселок, этакие хоромы отгрохали!

— Меня, стало быть, Ранеком кличут, по прозванию Три Забора, староста я здешний, — басил староста, суетясь: усаживал на лавку, подсовывал подушки, принимал шубу — все самолично!

— Почему Три Забора? — рассеянно спросил мужчина.

— Да то старая история, господину неинтересно будет, — хмыкнул староста. — А можно ли имя господина узнать?

— Тебе на что? — поинтересовался Весьяэмиэль.

— Ну… положено так… — заморгал староста.

— Кем положено? — продолжал допрашивать тот невыносимо надменным тоном.

— Властелином, — сурово ответил староста и бухнул на стол громадную книжищу. Полоумная девка, увидев ее, наверняка удавилась бы от зависти.

Староста, открыв книжищу на середине, долго мусолил палец, переворачивал листы, наконец что-то сообразил, всплеснул руками, этот том убрал и вытащил другой, потоньше, в красном кожаном переплете. Тут исписано было всего несколько страниц. Староста добыл откуда-то чернильницу и перо, обстоятельно изготовился к письму и посмотрел на Весьямиэля.

— Уж извольте имечко, господин, — попросил он. — А то ж мне потом по шапке надают, как от властелина проверка прибудет!

— Ну что ж, пиши, — холодно ответил Весьямиэль, решив, что про властелина староста ему сам все расскажет. — Я граф Весьямиэль-зи-Нас’Туэрже адд’Карнай адд’Шианзу адд’Лианар адд’Вижезен… — Тут он сжалился над Ранеком, прилежно скрипевшим пером, и над собой: во-первых, полное имя со всеми титулами ему пришлось бы выговаривать еще минут пять, а во-вторых, он ужаснулся, представив, как староста мог записать его имя на слух. — Достаточно?

— А граф — это, стало быть, титулование такое? — проявил смекалку староста.

— Верно.

— А это насколько ниже самого главного правителя? — спросил тот.

— На две ступени, — ответил Весьямиэль, решив ничему не удивляться. В самом деле, откуда деревенщине в титулах разбираться! — А теперь, любезный, изволь объяснить, где это я и что произошло! И с какой стати ты моим именем интересуешься?

— Это, господин, разговор долгий… — Староста подул на страницу, убедился, что чернила высохли, и бережно убрал книгу на место.

— Я никуда не тороплюсь. — Мужчина поудобнее устроился на лавке. — Излагай!

Староста прокашлялся и начал повествование. По ходу его Весьямиэль таращил глаза, скептически хмыкал и всячески изображал неверие в происходящее.

А творилось в этих краях вот что… Перепутинск недаром так назвали: он уж подметил — тут и перепутье, и путаница!

С давних времен в этих краях невесть откуда появлялись странные люди (а то и не люди вовсе). Ясное дело, поначалу крестьяне их боялись, бывало, убивали — что еще с чужаками делать? Кое-кто, впрочем, приживался… Но однажды слухи дошли до властелина. Тот немедленно прислал своих людей выяснить — что за незнакомцы, откуда, не шпионы ли? Те долго ломали головы, потом призвали на помощь самых лучших магов из столицы…

— Вы, господин, в магию-то верите? — опасливо спросил староста.

Весьямиэль неопределенно пожал плечами. При императорском дворе крутились маги, но в большинстве своем это были ловкие шарлатаны. Настоящие мастера о своем искусстве предпочитали не распространяться, знания передавались тайно и хранились в строжайшем секрете.

Итак, прибывшие маги сумели разобраться в происходящем: именно здесь, в лесу у Перепутинска (тогда еще Коровьего Брода), есть односторонняя волшебная дверь, через которую сюда попадают люди и нелюди отовсюду — кого с другого края света может занести, а кого и вовсе из иного мира!

Теорию о множественности миров Весьямиэль знал, считал, что она имеет право на существование, а сейчас, послушав, как спокойно говорит об этом полуграмотный бородач, и вовсе в нее уверовал.

— Кого только не бывало! — рассказывал Ранек. — И господа благородные, и дамы всякие, и крестьяне, и вовсе незнамо кто. Раз, при бате моем еще, занесло одного ростом в полберезы, весь в железе, молниями плюется — насилу угомонили!

Дело наладили. В лесу теперь постоянно дежурили лесники: нехорошо, если гость заплутает и пропадет. Всех доставляли в Перепутинск, несколько раз в год сюда прибывали люди от властелина, смотрели, что да как, и решали: оставить ли человека здесь или забрать в столицу. Благородных господ, ясное дело, увозили с собой, а крестьяне всякие неплохо приживались и в Перепутинске.

Последние властелины придумали, как можно использовать пришлецов! Среди них ведь и маги попадались, а незнакомые заклинания — это ж какое подспорье! Бывали и мастеровые, и изобретатели: благодаря им теперь вот прядильни механические построены, а в больших городах, рассказывают, даже самобеглые телеги есть!

— Вот девка ваша, — сказал староста, — крепкая, видать, работящая, может, тут останется! Найдется ей дело. А вы, господин, что умеете?

— Что я умею? — с неподражаемым сарказмом произнес Весьямиэль. — О, я кладезь талантов! Умею ездить верхом и фехтовать. Люблю охотиться — с загонщиками, разумеется. Прекрасно танцую, говорю на восьми языках — правда, боюсь, здесь это умение мне не пригодится. Могу выпить шесть бутылок вина и не захмелеть. Играю в вастрон, кагль и… словом, ты все равно не знаешь, что это. Умею музицировать и слагать стихи…

Староста как-то просветлел лицом: перед ним сидел настоящий благородный господин, теперь он в этом окончательно убедился.

— Так, господин, вам только людей властелина дождаться, вас мигом в столицу отвезут, — сказал он. — А пока уж сделайте милость, побудьте гостем! Для пришлецов у нас вот на постоялом дворе несколько комнат всегда свободны!

— С клопами? — Весьямиэль передернул плечами.

— Что вы, как можно! — оскорбился староста. — Лучшие маги от насекомых заговаривали! Ну, те комнаты, что для господ. Таких-то мало, видели, отдельную книгу для записи завести пришлось, красную, чтоб сразу понятно было! Ее еще прадед мой начал, а исписано всего ничего…

— Ну, выбора у меня нет, как я понимаю, — хмыкнул Весьямиэль. Ему очень хотелось узнать, зачем забирают в столицу благородных господ. Властелин с ними что, тонкости чужеземной политики обсуждает, что ли? Или незнакомые фехтовальные приемы разучивает? Но это можно было выяснить позднее, исподволь. — А что, вернуться назад можно? У меня там, видишь ли, дела имеются!

— Не слыхал я, как это бывает, — осторожно произнес староста. — Тут-то у нас дверь односторонняя, маги сказали, а что уж они сами умеют — то мне неведомо. Уж вы у них лучше спросите, не моего ума это дело.

— Непременно спрошу, — кивнул Весьямиэль. — Значит, комнаты. Сколько платить прикажешь, любезный?

— Что вы, что вы! — замахал руками Ранек. — То за деньги властелина! Что пожелаете, мигом будет! Ну, — добавил он, — если это не какие-нибудь рябчики с ананасьями…

— С чем-чем?..

— Яблоко такое заморское, — пояснил Ранек. — Один пришлец очень хотел попробовать, а откуда ж мы ему возьмем? Или другой еще соловьиных язычков жареных желал… А где мы ему посреди зимы соловьев наловим?

— Ну, я не столь прихотлив, — усмехнулся Весьямиэль и заговорил более развязно: — Но, любезный, мне нужна одежда! Не могу же я ходить в придворном камзоле ближайшую пару месяцев!

— Непременно портного к вам пришлю, и сапожки стачаем, как пожелаете, — кивнул Ранек.

— Тоже за счет властелина? — хмыкнул тот. — Знаешь, любезный, я лучше доплачу, но чтобы все было наилучшего качества!

— Не надо, не надо, узнают проверяющие, головы не сносить! — Ранек попытался отодвинуть золотую монету, но все же не устоял и спрятал ее, сделавшись совсем уж подобострастным. — Ежели что понадобится, господин, только скажите, мигом…

— Исполнишь, — завершил Весьямиэль. — Вот что, я не привык обходиться без слуги. Сыщется у тебя расторопный парень?

— Да вряд ли, — почесал в бороде Ранек. — Все ж работают, а кто не занят — тот обалдуй и лоботряс, а зачем господину бездельник?

— Да уж… — Весьямиэль поджал губы. — И что прикажешь делать? Самому себе постель стелить и рубашки стирать?..

— А вы, господин, девку эту в услужение возьмите! — предложил староста, подумав. — Тут ей дело найдется ли, нет, еще неизвестно, а так… постирать сумеет, прибрать тоже, ну и всяко проче, если… гхм… — Он выразительно закашлялся.

— Избавь! — поморщился Весьямиэль. — На нее взглянуть страшно… Попробуй уговорить кого-нибудь из деревенских, я заплачу. А теперь прикажи проводить меня на этот постоялый двор, после ваших дорог у меня ноги болят!

Весьямиэлю нужен был в слуги местный парень: его легко напоить и выспросить то, о чем умалчивает староста, узнать слухи, сплетни… Словом, Весьямиэлю требовалась цельная картина, а она пока не складывалась. Почему он легко понимает местный язык и язык этой девки, если она тоже, скорее всего, из другого мира? Как здесь работает магия? Зачем властелину нездешние аристократы? Изобретатели, ученые — это понятно, но эти-то на что?

Впрочем, он рассчитывал разобраться во всем этом со временем. А его теперь было предостаточно.

Маша пребывала в полном недоумении: ее странный спутник ушел вместе с местным жителем, оставив девушку на улице с Яреуком.

«Девушек надо вперед пропускать, и, вообще, это не по-товарищески!» — обиженно подумала она, однако тут же вспомнила, что этот «господин» никакой ей не товарищ, а идейный противник!

Так что Маша сполна почувствовала себя представителем угнетаемого класса. Даже в теплом тулупе на улице было холодно, мороз ощутимо хватал за щеки, заставлял приплясывать на месте в тщетных попытках согреться. Ждать пришлось довольно долго, и девушка успела рассмотреть прохожих: женщины, все как одна, щеголяли в длинных юбках (чудно, ведь в брюках намного удобнее, и не поддувает!), мужчины были в разноцветных нарядах самых разных фасонов. Глядеть по сторонам было очень увлекательно, но и это надоело.

Лесник не обращал на нее никакого внимания, то и дело заводя оживленный разговор с кем-то из знакомых, и Маша заскучала. Входить без спросу в дом ей показалось неприличным, хотя все больше хотелось зайти погреться, да и поесть бы не мешало — после долгой прогулки по лесу аппетит разыгрался не на шутку.

Маша не привыкла бездельничать среди дня — ведь каждый должен работать и приносить пользу! — и теперь не знала, чем себя занять.

Вдруг девушка вспомнила, что у нее с собой есть сборник избранных сочинений Вождя, и сразу приободрилась.

Подумать только, Второй секретарь вручил ей этот подарок больше суток назад, а она до сих пор даже не открывала книгу! Маше стало стыдно за свое невольное пренебрежение, она поскорей извлекла драгоценный том из-под тулупа и с радостью погрузилась в чтение.

Да так увлеклась, что едва не пропустила момент, когда «господин» (имени его Маша по-прежнему не знала) наконец вышел из дома в сопровождении бородача. Не обращая внимания на девушку, Весьямиэль поинтересовался у Яреука, как пройти на постоялый двор. Лесник предложил показать дорогу, на что «классовый враг» только кивнул и важно проследовал за Яреуком, даже не взглянув на Машу.

Растерянная девушка вознамерилась было увязаться за ними следом, но ее окликнул староста (он самолично проводил гостя, даже помог спуститься по лестнице), который строго велел следовать за ним. Маша послушалась, хоть и с некоторым сомнением — несмотря на то что «господин» и был ей посторонним, однако расставаться с ним как-то не хотелось. Видимо, потому что остальных она вовсе не знала, а с ним они вроде как товарищи по несчастью.

Едва Маша прошла в дом, как ее сразу окутало блаженное тепло.

Бородач уселся за стол, Маша опустилась на лавку напротив него.

Тот достал откуда-то толстенную книгу (почти такую же внушительную, как избранные сочинения Вождя, чем девушка невольно восхитилась), открыл ее посередине и поднял взгляд на Машу.

— Ты чего это расселась? — неприязненно буркнул он. — Ишь, расположилась, как благородная!

— Но ведь вы сели, не стоять же мне? — удивилась Маша.

— А и постоишь, не переломишься! — возмутился тот для порядка, разглядывая пришелицу. По правде сказать, девка была справная: статная, крепкая, кровь с молоком, хоть и господина графа тоже можно было понять — совсем простая на вид, ничуть не похожая на красавиц-аристократок. Фигуры не разглядеть толком, но на лицо вполне симпатичная, да и видно, что такая не помрет, дитенка рожая, как первая жена старосты.

«А и то, может, себе оставить?» — подумал он, задумчиво разглядывая Машу.

Даже не подозревая о матримориальных планах практичного старосты, та, в свою очередь, рассматривала его. Полный бородач больше всего напоминал откормленного борова, каких она видала в обхозе: вздернутый нос, маленькие глазки, лоснящееся нежно-розовое лицо, лишь борода и одежда являлись доказательством того, что он человек, да голос низкий, а вовсе не визгливый.

У Маши он сразу вызвал неприязнь, хоть это и нехорошо — судить о незнакомце только по внешности. Но она ничего не могла поделать — не располагал он к себе, и все тут!

Закончив играть в гляделки, бородач уткнулся в свою книгу и, видимо, приготовился что-то писать (раньше она видела такие странные письменные принадлежности только на картинках, кажется, они назывались «перья»).

Он больше не настаивал, чтобы Маша разговаривала с ним стоя, да и голос его как-то подобрел:

— Я староста тутошний, Ранеком кличут, по прозванию Три Забора. А ты кем будешь?

— Я Машинно-автоматическая швея номер триста семьдесят два, — послушно представилась девушка. Староста моргнул непонимающе, и она продолжила: — Ну Маша я, в общем.

— А, Маша! — обрадовался он, старательно записывая имя в свой талмуд. — А что ты умеешь делать?

— Я швея, передовик производства, между прочим! — гордо ответила девушка. Жаль, продемонстрировать значок не удалось (он так и остался приколотым к свитеру, а Маша сидела одетой, не рискуя снимать тулуп, хотя уже становилось жарко).

— Швея? — поскучнел тот. — Такого добра и у нас хватает, всякая баба или девка в шитье разумеет. Ну да ладно, определю тебя пока в помощь портному, посмотрим, на что ты годна. Вот тебе еще пять медяков на обзаведение. Ясно тебе?

Маше ничего не было понятно, и, помявшись, она спросила:

— А кто такой портной и что такое медяки?

Староста посмотрел на нее, как на блаженную, но объяснил:

— Портной шьет одежду, а ты, стало быть, помощницей ему будешь. Хорошо работать станешь — он сам решит, сколько тебе платить. А медяк — это деньга такая, значит.

Деньги?! Конечно, Маша читала в учебниках, что это такое, но ведь их давно отменили! Разве возможно, что тут есть господа и еще деньги?

— Куда я попала?! — воскликнула она в отчаянии.

Ранек вздохнул — сколько раз ему уже приходилось рассказывать пришлецам об этом — и в точности пересказал Маше ту же историю, что и всем до нее: про множественность миров и связь между ними.

Маша сидела, совершенно оглушенная свалившейся на нее информацией: им говорили на занятиях по политграмоте о борьбе за права трудящихся в разных мирах, но она даже предположить не могла, что сама очутится в одном из них, да притом в таком, где, по всей видимости, об общевизме даже не слыхали!

— Ну ладно, девка, некогда мне с тобой рассусоливать! — пробасил староста нетерпеливо. Он решил пока оставить Машу — пусть пообвыкнется, придет в себя, а потом, глядишь, и сойдутся поближе. — Ступай себе!

— А куда? — спросила девушка, послушно поднимаясь. — Скажите, где тут у вас общежитие, склад одежды, и еще мне столовая нужна!

Ранек нахмурился — странные вещи говорит эта девка, ну да ладно, пришлецы часто бывают не совсем нормальные, и немудрено.

— Топай в лавку Малуха, там тебе все объяснят! — велел он.

Маша удивленно смотрела на него: какая лавка, куда идти, она ведь на этой лавке сидит! И вообще, она ведь ясно сказала, что голодна, да и переодеться не мешало бы, а никакой одежды с собой у нее конечно же нет! Так что нужно, чтобы ей кто-то показал склад одежды и помог подобрать наряд по размеру (ей, наверное, придется теперь длинные юбки носить). Ну и еще всякие мелочи необходимы, вроде мыла и зубной щетки, где их взять?

В голове у девушки творился полный кавардак, она поняла, что ее занесло невесть куда, а вот что теперь делать — совершенно неясно!

Но отвечать на ее вопросы старосте явно было недосуг, так что он нетерпеливо кликнул мальчишку и, когда тот появился, буркнул:

— Отведи эту девку к портному, скажи, что подспорьем ему будет. Ступайте!

По-прежнему недоумевая, Маша взяла с лавки свою книгу, прижала ее к груди (не прятать же ее при Ранеке под одежду) и собралась уходить, когда староста ее окликнул:

— Эй, девка, ты грамотная будешь, что ль?

Маша ответила, снова изумляясь:

— Конечно!

В школе ведь учат!

— А что это у тебя за книга? — уже уважительнее спросил он. Женщина, умеющая писать и читать, — большая редкость! Такая, глядишь, и приход с расходом свести подмогнет, и в хозяйстве пригодится — по всему видать, работящая. Староста даже размечтался, как будет не сам заносить все в книги, а девке диктовать — он видел, что благородные завсегда так делают.

— Это самая главная книга, — начала Маша тем временем. — В ней записаны слова Вождя и все-все объясняется: как жить нужно и что делать!

Ранек задумался — по всему выходило, что непростая это книга, раз в ней такие серьезные вещи пишут.

— А, так ты клиричка! — озарило его. Видя Машино недоумение, он пояснил: — Ну, по книге этой живешь и других учишь?

— Да! — обрадованно кивнула та.

— А как зовется твоя вера? — уточнил староста подозрительно. В их мире было многобожие, но имелся и список запрещенных культов, которые надлежало искоренять всеми возможными способами.

Маша не сразу поняла, о чем он толкует. Ах, ну да, он интересовался, во что она верит! Девушка гордо ответила:

— Я верю в общевизм и светлое будущее!

Староста облегченно вздохнул — такого верования среди недозволенных не числилось (а то жаль было б девку палачам отдавать, на нее другие планы имеются) — и разрешил:

— Ладно, можешь говорить о своем общевизме! А теперь иди!

Мальчишка нетерпеливо потянул Машу за рукав, и она послушно двинулась за ним, думая лишь о том, что этот странный Ранек, кажется, разрешил ей рассказывать всем об общевизме! Теперь она может провести митинг среди местного угнетенного народа и начать борьбу за права трудящихся! Сложная задача, очень ответственная, и Маша всю дорогу до лавки портного думала лишь о том, как правильно все сделать. Она волновалась, ведь никогда раньше ей не приходилось начинать все с нуля, но была готова защищать рабочий класс со всем пылом!

Призрак бродил по Перепутинску, призрак общевизма…

Глава 4

Новая жизнь

Мальчишка (он назвался Ливеком) привел Машу к двухэтажному дому. Далеко идти не пришлось — лавка (знать бы еще, почему дом называют так же, как мебель!) портного располагалась в центре поселка, в нескольких шагах от дома старосты.

Ливек уверенно распахнул дверь и бросил Маше:

— Ты проходи, только веди себя тихо — Малух дерзких не любит!

Та понятливо кивнула — конечно, она не станет грубить, в конце концов, ее всегда учили уважительно относиться к людям.

Удовлетворившись ее реакцией, мальчишка зашел в дом, а Маша последовала за ним. Перед ней открылась интересная картина: в просторном помещении (должно быть, под него был отведен весь первый этаж) была развешана одежда самых разнообразных фасонов и расцветок, и еще какие-то странные приспособления, назначения которых она даже представить не могла.

«И зачем столько всего? — недоумевала Маша. — Было бы тепло и удобно, а прочее — ненужная роскошь! Разве что на танцы вот приодеться, и довольно!»

Но владелец всех этих тряпок явно придерживался иного мнения, и девушка не стала вслух говорить об этом, чтобы не обидеть незнакомого человека.

Сам Малух обнаружился за прилавком: худой мужчина с темными волосами и глазами, в профиль он был похож на печальную длинноносую птицу, и худые пальцы чем-то напоминали когти. Маша невольно попятилась, сжимая книгу (не так давно она убедилась, что это весьма грозное оружие), а тем временем мальчишка, не замечая ее состояния, приветливо обратился к владельцу лавки:

— Доброго денечка, дядька Малух! Вот, староста тебе помощницу прислал! — Он помолчал и добавил со значением: — Из пришлецов!

Тот только успел набрать воздуха, видимо, как раз собрался поинтересоваться, по какому поводу явились посетители, но, услышав это известие, сразу почему-то заулыбался, внимательно осматривая Машу:

— Ну, проходите, коль так!

Маша, преодолевая неожиданную робость, подошла к Малуху. Странно, она всегда считала себя бойкой девушкой, но в этом непонятном мире отчего-то терялась, не зная, что делать и как себя вести. Маша отнюдь не была дурой, так что сразу уразумела: раз это другой мир, то и правила в нем другие (пока здесь еще не победила общевистская революция, конечно!). Если б она знала, насколько они отличались от законов ее страны!

Например, вскоре выяснилось, что староста и не думал шутить, сказав, что здесь используют деньги. Маше пришлось учиться их считать, хотя Малух и не доверял ей принимать оплату у покупателей, быстро смекнув, — пришелице неоткуда знать здешние цены, а народ в Перепутинске ушлый, мигом сообразит, как обвести ее вокруг пальца!

Да девушке вообще казалось диким, что за одежду нужно платить! Это же глупость, как можно требовать деньги за предметы первой необходимости?!

К тому же оказалось, что Маша мало чем может Малуху помочь — она ведь привыкла шить не вручную, а с помощью машин, и попросту не умела толком пользоваться здешними допотопными приспособлениями! Ну, могла там пуговицу пришить или заплатку поставить, и все. Вот дайте ей любой станок, она вмиг разберется, что да как, а ковырять жесткую ткань иголкой при свете лучины… это же каменный век какой-то! Она поражалась, как у портного выходят такие ровные швы: ну будто на машинке прострочил, до того стежки мелкие и аккуратные, не то что у нее — вкривь да вкось… Она старалась, но выходило все равно скверно, так что доверяли ей только подрубать края да распарывать, если приходилось.

Первое время девушку шпыняли все, начиная от господина Малуха и его дородной жены Валии и заканчивая их служанкой Вартой — рябой девицей примерно одних лет с Машей. Даже дети портного дразнили ее. Маше приходилось делать простую грязную работу, помогать всем одновременно.

Вставали тут до света — ну это еще ладно, у себя дома Маша тоже рано поднималась на работу. Нужно было живо растопить печь, а пока хозяйка готовит завтрак, натаскать воды из колодца (эту почетную обязанность Варта спихнула на чужачку-неумеху), вымести полы (а раз в неделю еще вымыть и выскоблить), перемыть оставленную с вечера посуду, задать корм скотине и птице… Вот к стряпне Машу не подпускали, поняв, что управляться с тяжелыми горшками она не умеет, а обучать показалось накладно — ведь перебьет все, а посуда денег стоит!

И так с утра до вечера, ни присесть, ни отдохнуть — дело всегда находилось, сложа руки никто не сидел!

Пришлось учиться разбираться в достоинствах разных монет, привыкать носить юбки и делать множество других вещей, которые раньше Маше не могли присниться даже в страшном сне. Хорошо, что девушка не была избалованной и привередливой, а то ей тяжело пришлось бы здесь: обитать в тесной каморке, есть простую, хоть и сытную еду, которая полагалась слугам (она каждый раз негодовала, слыша это отвратительное слово), ходить, опустив глаза…

Она научилась всему, твердя про себя каждый раз слова Вождя о том, что «жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». А эта социальная система ей, мягко говоря, не нравилась, но выбирать не приходилось. Пока оставалось только думать о том, как бы изменить ее к лучшему!

Одному Маша так и не научилась — кланяться. За это ее однажды побила хмурая хозяйка, госпожа Валия, — не с той ноги встала, а тут еще служанка королевой ходит, спину лишний раз не согнет! Когда Валия подняла руку (вернее, веник) на Машу, та пришла в ужас: да как можно избивать других людей?! Ведь они такие же, как и ты сам, кто дал тебе право распоряжаться чужой судьбой, кто поставил выше других?! Маша этого не понимала и уже собралась уйти, когда вдруг осознала, что идти ей совершенно некуда. Не в лес же податься, в самом деле!

Пришлось остаться в доме портного, однако и позволить кому-либо бить ее Маша не могла (это означало бы полную потерю самоуважения!), а потому она начала носить с собой книгу Вождя в сумке, которую сама кое-как сшила из ненужных обрезков тканей.

Как-то госпожа Валия, в очередной раз пребывая в дурном настроении, замахнулась на Машу хлыстом (она обожала эту вещь, воображая себя, должно быть, укротительницей диких животных), но девушка поудобнее ухватила увесистый том и предупредила:

— Только попробуйте меня тронуть, я в долгу не останусь!

В голосе ее звучала такая мрачная решимость, что хозяйка отступила, так как уверилась — эта ненормальная не преминет исполнить свою угрозу. Но злобу затаила, да еще какую! Тем более она начала замечать, что драгоценный муженек посматривает на новенькую служанку с неподдельным мужским интересом, так и шарит взглядом по ее прелестям. Для госпожи Валии это было совершенно непереносимо — в прошлом она была красавицей, но успела уже постареть и подурнеть, некогда соблазнительная фигура после родов оплыла и сделалась бесформенной. А тут муж засматривается на служанку, молодую и крепенькую, ну как такое перенести?! Госпожа Валия не упускала ни единой возможности упрекнуть Машу, так что той несладко жилось в доме портного. Девушка совершенно не понимала поведения злющей тетки, ведь Вождь учил, что собственнические отношения между мужчиной и женщиной — пережиток прошлого! Но хозяйка явно не собиралась от него избавляться и еще больше невзлюбила Машу. А когда та попыталась прочесть ей лекцию на эту тему, взяла да и заперла ее в чулане, а еще без ужина оставила! А что? Если битьем служанку не выучишь, то и другие пути найдутся!

Так и тянулись долгие зимние месяцы, и единственной отдушиной для Маши стало чтение сочинений Вождя, единомышленников пока у нее не было. Селяне отмахивались от девушки и считали общевистские идеи бредовыми, а то и вовсе прогоняли, обидно обзывая убогой и полоумной.

Вообще-то девушка всегда думала, что крестьяне и ремесленники при капитализме жили очень плохо и бедно, — так учили на уроках истории, — но это были какие-то другие люди! Здешние обитатели жили неплохо, угнетать их, судя по всему, никто не собирался, да и откровенных бедняков Маша не видела. У кого не было своего хозяйства, тот нанимался к зажиточному соседу. Конечно, все хотели жить лучше, но не желали ради этого чем-то жертвовать. Самый большой риск, на который они соглашались пойти, — так это купить телочку или бычка в чужой деревне! Что до роста благосостояния… Они готовы были вкалывать на своем поле с утра до ночи, по необходимости работали на общинном. Урожая не соберешь — нечем будет подати платить, тогда придется с себя портки снимать! Но вот делиться с бедными не желали совершенно. Что больше всего поражало Машу: даже те, кто выбился в середнячки из самых низов, кто еще не забыл, каково это — быть бедным, отказывались проявлять трудовую солидарность наотрез. Мы своим горбом себе все заработали, говорили они, а эти на готовенькое хотят? Нет уж, пускай трудятся до седьмого пота, а там видно будет, гожие это люди или нет!

Маша утешала себя тем, что сразу революции не делаются, нужна подготовка, и в редкие свободные часы проводила уроки политграмоты. На них, правда, приходило совсем мало народу, и то, как подозревала Маша, от скуки — долгими зимними вечерами заняться было особенно нечем, молодежь на посиделки собиралась, а кто постарше, особенно одинокие, не знали, куда себя деть. А тут и с соседями встретишься, и рукоделием каким-нибудь можно заняться в компании, пока рыжая девица бубнит что-то непонятное.

Несколько раз заглядывал староста, чтобы узнать, как идут у нее дела. А что она могла на это ответить? Конечно, будущее виделось ей не в самом радужном свете, в чем она честно призналась. Ранек покивал (почему-то с довольным видом) и туманно намекнул, что все может измениться, стоит ей только захотеть. Не пожелав сообщить подробности, он лишь загадочно усмехнулся и велел ей непременно быть на празднике начала лета.

Тут еще одна проблема прибавилась: на исходе зимы хозяин перешел от пассивного любования к активным действиям. Для начала он позвал Машу и непререкаемо велел:

— Ну-ка, надень вот это!

Девушка взяла предложенную вещь и удивилась — она нисколько не походила на практичные коричневые и серые платья, которые ей приходилось здесь носить! Яркая голубая ткань, пусть и совсем простенькая, казалась осколком летнего неба среди хмурых туч и влекла к себе неодолимо, настолько, что у Маши не нашлось сил, чтобы отказаться примерить платье.

Выяснилось, что наряд очень к лицу девушке, вот только был он по здешним меркам бесстыдным — платье плотно облегало фигуру, да еще этот глубокий вырез на груди… Ужасное мещанство и вообще пошлость, Маша не ожидала от себя такого, но после долгой унылой зимы, после этих бесформенных платьев так хотелось надеть что-нибудь красивое! Еще бы на танцы пойти в Дом Культуры…

При виде Маши в обновке взгляд у Малуха сделался масленым, и девушка быстро смекнула, что к чему. К тому времени она уже пообвыкла и перестала бояться портного, хоть и не испытывала к нему особенно нежных чувств. Однако, как говорится, что естественно, то не безобразно, тем более уроки полового воспитания в школе проводили, да и кое-какой вполне приятный опыт у Маши имелся. Девушка невольно призадумалась: здесь у нее и возможности не было для удовлетворения естественных потребностей. Никаких особенных развлечений для молодежи, а тем более для слуг, в Перепутинске не предусматривалось, не считая вечерних посиделок. Были, конечно, праздничные дни, в которые устраивали гулянья, но до них было еще далеко. Так как же быть?

Госпожа Валия тоже мгновенно догадалась, к чему идет дело, обозвала Машу гулящей девкой (а та уже знала — здесь это означает то же, что и жду в родном мире, так что ничуть не обиделась), а потом устроила мужу грандиозный скандал с битьем тарелок и горшков.

Спустя пару дней супруги помирились, но Малух так и не оставил своих поползновений, хотя теперь уже старался делать это незаметно. Проще говоря, щипал Машу за бока в сенях и норовил прижать под лестницей.

Вот так и жила Маша, все лучше понимая, как прав был Вождь, повествуя о горькой судьбе рабочего класса!

Третий месяц… Третий месяц вынужденного безделья и затворничества — деваться в этой глухомани некуда. Кажется, хозяйка постоялого двора и прислуга терпели гостя с большим трудом: Весьямиэлю даже особенно притворяться не приходилось, злость он срывал на ни в чем не повинных людях.

Кое-что, впрочем, удалось разузнать и не выходя за пределы поселка: пару раз он удачно подпоил старосту. Сначала тот рассказал Весьямиэлю, как в этих краях принято титуловать знатных особ. Никаких графов и герцогов, конечно. Верховный правитель именовался Властелином мира. За ним следовали властители вершин, холмов и равнин. Особняком стояли властители недр и морей — с ними дело обстояло сложно, староста, правда, не смог объяснить, чем они отличаются от остальных. Весьямиэль прикинул, что его титул соответствует званию властителя холмов, и только хмыкнул — где они, те холмы!

В другой раз Весьямиэль наведался к старосте в гости (тот едва не окочурился на месте от оказанной чести), напоил его вовсе до поросячьего визга и бесцеремонно заглянул в те книги, в которых Ранек вел учет прибывших из других миров. Разумеется, прежде всего Весьямиэля интересовала книга в красном переплете. Пролистав ее, он узнал, что за последние лет двести в этих краях оказались минимум двое его соотечественников — это если судить по именам. Наверняка были и другие, из простолюдинов, но этих он бы не взялся вычислять. Первый из путешественников был в Перепутинске лет этак сто назад, а второй появился лет на десять позже. Вряд ли удастся отыскать их следы, но Весьямиэль все же запомнил имена — чего не бывает!

Потом он взялся за общий список и почерпнул из него немало интересного. Тут на полях кое-где имелись приписки — отец Ранека оказался любопытен и выспрашивал пришлецов подробно. Так и выяснилось, что через два года после некоего Итира Пуганого в Перепутинск явился Инор Пуганый, приходившийся тому внуком. Вот только, по словам Итира, когда тот исчез, внук еще и головку деражать не начал, а в Перепутинске появился парень лет двадцати! Однако ж сомнения в их родстве не возникло, так и записал почтенный отец Ранека.

Ситуация нравилась Весьямиэлю все меньше и меньше. Получается, в разных мирах и время может идти по-разному? Здесь минуло два года, где-то еще — двадцать лет?

Думать о возвращении было неприятно. В то, что какой-нибудь маг сумеет отправить его точно в то место и время, откуда Весьямиэль попал сюда, он не верил, хотя и надеялся. А значит… Значит, появляться в родных краях ему просто опасно: он проигнорировал приглашение императрицы, а это, мягко говоря, не приветствовалось. Навряд ли удастся объяснить свое исчезновение, никто не поверит в путешествие в иной мир! Хорошо, что Весьямиэль заранее уладил кое-какие дела, приняв на себя обязанности, прежде выполняемые его дедом. Он по-прежнему имел право носить эту фамилию, но к роду уже не принадлежал. А стало быть, гнев императрицы должен был обрушиться на него одного, не затронув семейства. Впрочем, родные могли и постоять за себя…

Но чем гадать, что будет по возвращении, сперва нужно было это возвращение устроить, и Весьямиэль над этим работал.

По всему выходило, что нужно отправляться в столицу, в этой глуши он ничего не сможет сделать. Кое-какой информацией разжиться удалось, и на том спасибо.

Однако ехать в неизвестность ему вовсе не хотелось, поэтому Весьямиэль ломал голову над тем, для чего же властелину нужны такие, как он! Тот же пьяненький староста проговорился, что пришлецы одинаково хорошо понимают все местные языки, хоть здешний, хоть заморский, и говорить тоже могут, и читать. Вот с письмом возникают проблемы, а так, считай, любой пришлец — состоявшийся толмач с любого на любой язык. Другое дело, что он не знает обычаев, каких-то оборотов речи, но этому можно обучиться, и наверняка быстрее, чем выучить язык с нуля!

Так, может, властелину нужны толмачи? Причем хорошо понимающие, что именно и как они говорят? Приятно предполагать, что благородных людей из иных миров властелин приближает к себе или использует в качестве послов в других державах! С другой стороны, идея не самая глупая: здесь у них никого нет, они не связаны родством, дружбой, враждой, обещаниями и клятвами. Как знать, как знать… Это Весьямиэль рассчитывал прояснить на месте.

Пока же оставалось только так и этак перебирать попавшие ему в руки осколки мозаики — какова цельная картина, он даже вообразить не мог! Ну и заодно узнавать здешние обычаи, подсматривать, кто как себя ведет и почему.

В дверь постучали.

— Кого еще принесло? — недовольно спросил Весьямиэль. Ничем важным он не занимался, лежал по обыкновению на кровати и размышлял, но…

— Это Малух, господин, — угодливо произнесли из-за двери. — Портной… Вот, обновки ваши принес…

— Заходи, — разрешил тот.

За эти несколько недель Весьямиэль успел довести многих, но с портным это не срабатывало. Весьямиэль пообещал ему приплату сверх положенного от властелина, если он будет работать быстро и делать то, что скажет господин, а Малух настолько любил деньги, что готов был стерпеть любое унижение. Выносить его подобострастие оказалось тяжело, но одного у портного было не отнять — работал он хорошо, шил именно то, что требовал Весьямиэль, любой придворный щеголь бы позавидовал!

Конечно, пришлось обходиться без кружев и драгоценной отделки — к чему они в захолустье? Да и в дороге нужно что попроще.

Зная, что властелин не скупится, Весьямиэль уже обзавелся несколькими комплектами одежды, парой дюжин сорочек, а теперь вот портной принес на примерку очередной камзол, пошитый по местной моде (Весьямиэль подозревал, что моде этой не один год, но откуда Малуху было знать, как нынче одеваются в столице?).

На сей раз портной приволок с собой подручную, долговязую девицу в унылом сером платье — она тащила вещи (кроме камзола там еще кое-что имелось). Видно, прислуга, вон, глаз не поднимает, как в пол уставилась, так и стоит, молчит себе. Но это-то ерунда: наметанным взглядом Весьямиэль легко оценил, какие формы скрываются под этой кошмарной одеждой — талия тонкая, грудь высокая и аппетитная, причем все свое, это ж не придворная модница в корсете! Жаль, под дурацким чепцом не разглядеть толком лица, а то, может, девица страшна, как злой демон…

Мысли явно свернули куда-то не туда: давало о себе знать длительное воздержание, естество брало свое. Увы, Весьямиэль был слишком брезглив, чтобы польститься на местных служанок, хотя те так и стреляли глазками. Очень может быть, еще немного, и он позвал бы какую-нибудь из них, что почище, к себе в комнату…

Малух вертелся, подкалывал полы камзола тут, отпускал там и говорил без умолку. Девица помогала (по счастью, только что-нибудь держала и подавала за спиной у господина). Весьямиэль не любил болтунов, но портного терпел — тот порой выдавал что-нибудь любопытное. На этот раз, правда, не повезло — Малух говорил исключительно о наступающем празднике начала лета. Может, и стоит туда наведаться, решил Весьямиэль. Он бывал на подобных гуляньях в родных краях и знал, что в этакие дни (и особенно ночи) все забывают об условностях и веселятся напропалую. Глядишь, удастся подцепить хорошенькую селяночку из тех, кого он еще не видал!

Наконец портной удалился, довольный донельзя — ему перепала еще одна монета. Наверно, он мысленно подсчитывал, сколько еще денег осталось у господина, но, конечно, правды не знал. Весьямиэль невольно усмехнулся: свой кошель он не трогал с момента прибытия сюда, с тех пор, как дал монету леснику. Он нашел источник дохода и беззастенчиво им пользовался… А что такого? Деньги понадобятся в столице!

Маше стоило большого труда хранить молчание. Она не сразу поняла, куда повел ее хозяин, нагрузив охапкой одежды, — самому тащить зазорно показалось! Потом по обрывкам фраз догадалась — это постоялый двор, слышала о нем. Зимой тут было не особенно многолюдно, обозы идут по осени, но здесь собирались местные жители: посидеть за кружечкой пива, поговорить о том о сем… Пьянство Маша решительно осуждала, ну а разговоры… Вот бы ей сюда наведаться вечерком да провести среди этих бездельников разъяснительную работу! Глядишь, толк выйдет. Она уже начала подумывать о том, что надо уйти от хозяина и наняться сюда хотя бы посудомойкой (вот как быстро она приучилась думать навроде местных!), как почувствовала щипок.

— Ты языком не мели! — прошипел Малух. — Веди себя пристойно, не то…

Он замахнулся, а Маша только вздохнула: Малух был ростом ей по ухо и куда мельче собственной жены, а Маша и ее не особенно боялась. И вообще, при ней была верная книга в холщовой сумке на поясе. Тяжело и не очень удобно, но Маша привыкла. Думала сперва соорудить заплечный мешок, но как из него быстро выхватить тяжелый том, если прижмут спиной к стене?

— Опозоришь меня — жрать не дам, — нашел новый аргумент Малух.

Маша погрустнела: она привыкла есть досыта, а тут и так прислугу кормили не очень хорошо, если же еще остаться без ужина… Варта вон под тюфяком сухари на такой случай прятала и сокрушалась, если до них добирались мыши, а Маша считала, что нехорошо держать еду в постели. Так и голодала, когда ее наказывали.

Она понятия не имела, к кому идет Малух, но, должно быть, к какой-то важной персоне: перед поселковыми он так не трепетал. Интересно, кто там?

— Заходи, — разрешил мужской голос, и портной просочился в едва приоткрытую дверь.

Маша бы в такую щель не протиснулась, поэтому толкнула дверь крутым бедром, — руки были заняты, — вошла следом и встала у порога, как было велено.

Смотреть вокруг не хотелось, опять же Малух сказал ей не таращиться по сторонам и вести себя прилично, так что Маша сосредоточилась на своей ноше: целой горе сорочек, и белых, и цветных (портной ахал и вздыхал, пока шил, тут такого не носили!), прочих тряпок… Малух суетился вокруг, выхватывал то одну вещь, то другую, а заказчик только отдавал команды тягучим неприятным голосом. Маше показалось, будто она уже его слыхала и, улучив момент, когда Малух отошел, она поглядела на заказчика.

Тот стоял спиной, но не признать его было нельзя — по гриве завитых золотых волос, спадающих до самого пояса! Значит, ее случайный попутчик тоже остался в Перепутинске? Но только Маша возит грязь и выслушивает брань хозяев, а перед этим вот… как его назвать-то? (Маша уже узнала много непристойных ругательств, но не пускала их в ход, считала, что это недопустимо.) В общем, перед этим белобрысым Малух только что не стелился, крутился вокруг и повизгивал по-собачьи, а хвостом не вертел исключительно по причине отсутствия оного!

От несправедливости у Маши даже слезы на глаза навернулись. Вот вам классовое общество во всей красе! Она, работящая девушка, передовик производства, подвергается унижениям и оскорблениям, а этот вот… праздный элемент живет на всем готовеньком, одежду ему шьют, угождают… Отвратительно! И как все окружающие не видят, что это неправильно? Почему ее не слушают?!

Тут еще хозяин велел помогать — то булавки ему подавай, то тесьму, то еще что, а потом пришлось придержать волосы господина, чтобы не мешали. (Хорошо, что тот спиной стоял, а то Маша бы не удержалась и высказала ему в лицо все, что думала!) Делать это было неприятно — волосы оказались тяжелые, скользкие, будто живые, Маша даже руку украдкой о подол вытерла, когда ей велели отойти.

Теперь-то она поняла, о ком поговаривали в Перепутинске! А слухи ходили такие: на постоялом дворе поселился какой-то заезжий господин, скучает сильно, а потому кутит. Компании подходящей у него нет, вот он и привечает всех подряд. Научил местных мужиков играть в какую-то заморскую игру на деньги, те и просиживают там все вечера напролет! А господин, ясное дело, выигрывает, потому что игру эту знает как свои пять пальцев, а мужики только-только правила выучили! Конечно, обдирает их как липку, а на вырученные медяки их же и поит. Правда, все сходились на том, что эти пьянчужки так и так бы свои денежки потратили, но Маша считала такое поведение предосудительным. Алкоголизм — болезнь, но азартные игры — это настоящий бич! Почему староста не запретит подобное, не выгонит приезжего из Перепутинска?..

Вот, значит, почему! Потому что это… важный господин, которого должны отправить в столицу, а до тех пор ему все позволено!

Маша кипела, как котелок с супом на огне, и сдерживалась из последних сил. Едва дождалась, пока Малух распрощается с заказчиком, и вперед хозяина выскочила за дверь.

— Ты чего красная такая? — спросил тот, подозрительно глядя на нее снизу вверх, и больно ущипнул за руку. — На господина загляделась, поди? И-и, девка, не про твою он честь! Знай свое место! Что, угадал я?

— Нет… — выдавила Маша. Не правду же ему говорить! — Мне… до ветру надо!

— Тьфу ты! — плюнул Малух. — Все у тебя не как у людей! Иди уж…

Маша скрылась с хозяйских глаз и вздохнула с облегчением. Эх, вот кем бы надо заняться в первую очередь — господами этими! Но разве в одиночку что получится? А боевых товарищей, с которыми и в разведку можно пойти, и революцию устроить, у нее, как ни горько было признаться самой себе, так и не завелось. Варта — та думала только о парнях да нарядах и слышать не желала о всякой зауми. С другими слугами Маша общалась мало — у всех было полно работы, не до праздных разговоров. По вечерам они, бывало, собирались где-то на посиделки, но Машу не звали. Она пробовала разок напроситься, но ничего хорошего не вышло: сидели в конюшне, почти в темноте, парни постоянно тискали девчонок, те визжали и вырывались, но для виду, не всерьез. Парни гоготали и выламывались, отпускали непристойные шуточки, девчонки хохотали, и все без исключения выпивали. Маше тоже поднесли стаканчик, она думала — вода, глотнула и чуть не задохнулась! Все потешались, а она едва до дома доплелась — голова пошла кругом. Так она больше и не ходила на посиделки, не до политических бесед там было…

Оставалась одна надежда: скоро лето, вечера станут светлые и теплые, люди не будут прятаться по домам. Маша слышала, летом молодежь гуляет за околицей, костры жгут, песни поют, ну, почти как у них было! Вот там-то, может, что и получится.

А еще приедут ведь люди местного правителя! Маша пока не знала, надо ли ей в столицу: революции ведь не в верхах творятся, начинать надо с рабочего люда. С другой стороны, оставаться в Перепутинске она тоже не желала. Нужно попасть в город, решила она. Люди там наверняка образованнее. Здешние в большинстве своем и читать не умеют! Машу удивляло и даже пугало: как так можно, ведь без грамоты нет жизни! Но вот жили, и неплохо.

«Дождусь лета, — решила она. — Там будет видно…»

Глава 5

Выбор женщины

Лето, по местным понятиям, следовало непременно встречать весело и шумно — потом времени на гулянки и танцы попросту не останется, так что нужно было воспользоваться случаем и повеселиться как следует. И природа тогда не останется в долгу, отблагодарит хорошей погодой и прекрасным урожаем.

Маша считала это все глупыми предрассудками, ведь нет на свете никаких богов, однако жители Перепутинска не стали бы слушать ее доводов. Здесь все просто: есть боги, созданный ими мир и люди, населяющие его, и со всеми нужно как-то уживаться. Вот и старались местные ладить и с землей, и с водой, и с воздухом, и с огнем, а уж тем более с могущественными богами, благо почитание их не требовало особенных усилий или чрезмерных затрат. Есть четыре времени года, и каждое принадлежит своему богу: Вилайя, вечно юная богиня весны с фиалковыми глазами и нежной улыбкой; Карейн, лукавый владыка лета, которого любят изображать с венком из колосьев и голубыми-голубыми, как июльское небо, глазами; Тарейна, богиня благодатной осени, в чьих рыжих косах чудятся отблески оранжевых листьев, а глаза цвета спелых лесных орехов; Ирвейн, властный господин зимы, седой и сероглазый, — вот и все здешние боги. С приходом каждого сезона требовалось выказать уважение его божеству — что тут непонятного? Им не нужны ни храмы, ни богослужения, как учили Машу в школе, а всего лишь торжественное чествование раз в году для каждого бога — совсем немного, по мнению местных, за божественную помощь.

Вот и праздновали в Перепутинске, как заповедали предки, четыре великих праздника в году.

Во время весеннего праздника Маша была наказана за какую-то провинность (и не упомнишь, сколько она их совершила поначалу). Быть может, и сейчас девушка не решилась бы пойти на гулянье по случаю летнего праздника (не до веселья ей было, если уж честно), но староста велел непременно быть, так что Маша скрепя сердце принялась собираться.

Все местные девицы старались приодеться получше, так что работы у портного перед торжеством оказалось по горло. Маша уже немного освоилась и теперь нередко помогала Малуху по мелочам в шитье, хотя доверяли ей по-прежнему лишь самое простое. Но все равно она уморилась до изнеможения, хорошо хоть накануне праздника полагалось пораньше улечься спать, так что девушка успела немного отдохнуть.

Особенно нарядной одежды у Маши не водилось (да и откуда ей взяться?), разве что единственное яркое платье, подарок портного.

Боги велят в светлый день не ругаться и не сквернословить, радоваться жизни и быть милосердным к другим, так что даже хозяйка, вопреки обыкновению, вела себя почти по-доброму и отпустила Машу пораньше. Вот только господин Малух и его семейство на празднование не пошли: в общем-то вовсе и не обязательно идти на общую гулянку, хоть и мало кто оставался дома. Но девушке от этого только спокойнее стало, так что она лишь молча порадовалась упорному нежеланию госпожи Валии отпускать мужа одного — уж больно навязчиво сладострастен был последнее время портной.

Но думать об этом в такой день не хотелось, так что Маша выбросила из головы господина Малуха и его жену, твердо решив хоть один-единственный вечерок посвятить беззаботному веселью.

Остальные жители Перепутинска тоже были не прочь повеселиться, и праздник постепенно набирал обороты.

Для всяких торжеств, как дней богов, так и прочих, вроде свадеб, на околице поселка отвели специальную площадку, где врыли деревянные лавки и столы, нынче покрытые небеленым полотном. Чуть в стороне имелась небольшая рощица, если это можно так назвать, поскольку растений было всего четыре, да еще и посажены они на некотором расстоянии друг от друга: березка, сосна, яблоня и рябина. Варта объяснила как-то Маше, что эти деревья — священные символы времен года: приход весны отмечают, когда под корой березы побежит сок; летом, как сейчас, украшают яблоню; осенью наступает черед рябины, которая поспевает этой хмурой порой; ну а сосна — дерево зимы.

Сначала, как положено, с прибаутками украсили яркими разноцветными ленточками красавицу-яблоньку, сплошь покрытую нежно-розовым цветом, а потом сели за столы, уставленные разной снедью. Здесь принято было всем поселком скидываться на угощение (госпожа Валия еще, помнится, ворчала, что на праздник они, дескать, не пойдут, а деньгу все равно плати), и не было разных столов для богатых и бедных, в такой день все сидели вперемешку.

Пиво и напитки покрепче лились рекой, и вскоре народ потянуло танцевать.

По обычаю, молодежь должна водить хороводы вокруг украшенной яблоньки, славословить лето, а потом, ночью, прыгать через пламя костра — на счастье. Маша посчитала этот обычай очень опасным, но ничего не сказала — вряд ли бы ее тут кто понял правильно.

Веселье бушевало вовсю, Маша сразу же раскраснелась, частью от танцев, а частью от пива — она и рада была бы пить что другое, да вот беда, здесь не подавали ничего безалкогольного. Девушка вместе со всеми повторяла нехитрые движения танца и подпевала (а голос у нее был красивый, да и раньше она любила петь с подругами).

Постепенно и люди постарше присоединились к разудалым пляскам.

Маша была совершенно счастлива, улыбаясь всем окружающим. От танцев и выпитого немного кружилась голова, и девушка готова была обнять весь мир, ей казалось, что все чудесно, будто она вернулась домой, в родной Верхнешвейск: вкусная еда, танцы до упаду, веселые, добрые и милые люди…

И вдруг она почувствовала, как чья-то рука игриво ущипнула ее за мягкое место.

Даже легкий хмель не помешал Маше возмутиться:

— Да как вы смеете!

Она стремительно обернулась и узрела нахала, который посмел так бесстыже ее коснуться.

— Не ломайся, красавица, не обижу! — усмехнулся мужчина фривольно. — Пойдем-ка…

Он запнулся, видно, только сейчас разглядев, кто перед ним. Ошеломленная Маша поняла, что к ней приставал ее давний знакомец, «благородный господин», с которым она столкнулась в лесу сразу по прибытии в этот мир.

«Наверняка он просто не узнал меня в этом платье!» — поняла Маша.

— Это ты?.. — процедил мужчина, окидывая ее с ног до головы откровенным взглядом. — А ты здесь неплохо устроилась, приоделась, вижу…

Он гнусно ухмыльнулся, и Маша поняла, что он имел в виду. Она уже знала, что здесь профессия жду считается унизительной, и нетрудно было догадаться, что «благородный господин» намеренно ее оскорбляет.

— Это не ваше дело, как и где я живу! — выпалила она негодующе, от обиды забывая, что все здесь обстоит не так, как в ее родном мире, и за дерзость дворянину ее по голове не погладят.

К счастью, тот и не подумал применить силу.

— Это уж точно меня не касается, — бросил он надменно и усмехнулся как-то очень обидно. — Я объедками не интересуюсь.

Развернулся и ушел, оставив Машу в одиночестве. И неважно, что вокруг веселились люди, она вдруг почувствовала себя так плохо, что ей захотелось плакать.

Настроение было испорчено окончательно и бесповоротно. А она так радовалась теплому дню, тому, что можно наконец красоваться в лазоревом платье! И даже ненавистный чепец тоже можно снять, потому что праздник, все девушки распустили волосы, только замужние их прячут. Волосы у Маши успели немного отрасти, красиво лежали на плечах. Понятно, нефункционально, неудобно, у них на фабрике многие девушки стриглись совсем коротко или даже брили головы, но… Снова откуда-то появилось в Маше это пошлое, мещанское — приятно было сознавать, что она не хуже прочих! Правда, вот с той блондинкой ей не сравниться, у нее косы до пояса. Ну и ладно, у многих других волосенки вовсе жиденькие, а у нее пусть жесткие, зато красивые! А если надеть венок из синих первоцветов, так и вовсе здорово получится!

Но это все чушь, главное, было весело впервые за долгое время и Машу не гнали, принимали в круг, и даже симпатичные парни с ней плясали… Танцы тут были незамысловатые: два прихлопа, три притопа, игры — тоже простые, Маша мигом выучилась, и ей это даже понравилось, наверно, ее подружкам с фабрики тоже пришлось бы по душе… И надо ж было подкрасться этому… озабоченному! Правда, грело душу осознание того, что и у белобрысого настроение испортилось — его аж перекосило, когда Маша обернулась, и он ее узнал. Наверно, рассчитывал поразвлечься, а не вышло, вот и взбесился. Правильно, какая же нормальная девушка с таким пойдет? Только жду, а тут таких совсем мало.

Погруженная в такие мысли, Маша понуро стояла под березой (дома росли почти такие же, только у здешних кора была белоснежная, а у нее на родине — желтоватая), вертела в руках букетик весенних цветов. Хотела сплести венок, да не стала, настроения не было.

— Маша? — ласково пробасил кто-то у нее над ухом.

Повернувшись, девушка увидела старосту. Тот по случаю праздника принарядился, щеголял в красной рубахе, поверх красовался богато вышитый кафтан до пят, на ногах — сапоги из хорошей кожи, со скрипом, полосатые штаны заправлены в них шикарно, с напуском. Борода расчесана на две стороны, маленькие свинячьи глазки смотрят хитро, с намеком.

— Господин Ранек, — кивнула она. Уже усвоила, кого надо называть господином!

— Веселишься, Маша? — спросил он. Дождался утвердительного кивка и продолжил: — А мне вот грустно!

— Отчего это? — наивно спросила она.

— Никто меня не любит, — вздохнул староста. — Жена померла, дети из гнезда разлетелись. Один я на белом свете!

Маша пожалела беднягу: в такой хороший день думать о печальном не дело!

— Неужели не найдется хорошей женщины, которая согласилась бы быть вам… женой? — Она вовремя заменила слово «партнер» на более привычное в этих краях.

— Вот и я думаю, — подхватил Ранек. Глупая девка сама шла в его руки! Ба, да так уж ли она глупа? Играет просто, выкобенивается! Это было ему по нраву, и староста продолжил: — Наверняка найдется!

— Я тоже так думаю, — вежливо сказала Маша. — У вас все будет хорошо!

— Добрая ты девка, Маша, — произнес Ранек и что-то вынул из кармана. — Вот тебе за ласку, носи на здоровье!

— Что это? — Девушка с любопытством посмотрела на то, что староста положил ей в ладонь. Проволочка, на ней бусинка, ярко-голубая, в цвет платья. Да это же сережки! Девчата у них на фабрике, бывало, прокалывали уши, вдевали стальные колечки — это считалось ужасно модным и даже вызывающим, за это ругали на собраниях трудового коллектива. А тут серьги все девушки носят, и никого это не удивляет. Как интересно! — Ой, спасибо, только у меня даже уши не проколоты…

— Это не беда, — еще более ласково произнес Ранек. — Проткнешь. Иголку вон на огне прокали — только и всего. А тебе они пойдут, Маша, специально к твоим глазам подбирал, синенькие!

— Спасибо, — повторила она, смущаясь. — Так неожиданно и вообще… не привыкла я…

— Неужто такой красивой девке никто подарков не дарил? — поразился староста. — Ну! Молодежь пошла — ничего не смыслят! Ты тех, кто постарше, держись, они-то знают, как бабам потрафить, поняла? — Тут Ранек взял Машу за руку и пожал со значением. Он понизил голос: — Приходи вечером ко мне, поняла?

— Зачем? — удивилась девушка, но тут же сообразила. Вспомнила взгляды, которыми окидывал ее староста при встрече, вспомнила, как смотрел он на нее сегодня… Дареные сережки обжигали ладонь. — Я… нет, извините, я не приду.

— Чего ломаться вздумала? — Тон старосты разом сменился с ласкового на суровый, он стиснул Машину руку до боли: — Не дури, девка, ты тут никто! А моей будешь — одену краше благородной, а то и женюсь! Ну?

— Я должна попасть в город, — четко ответила Маша, рывком высвобождая руку. Как нарочно, книгу сегодня оставила дома, не подходила сумка к платью! — Как только приедут люди этого вашего властелина, я с ними отправлюсь!

— А кто тебе позволит? — нахмурился Ранек. — Скажу, что ты местная, только умом тронулась, все подтвердят. Больно надо кому разбираться! — Он снова подобрел. — А уважишь меня, миром отпущу… коли сама захочешь! Думай до завтра… Маша, — добавил он, видя, что их беседа привлекает внимание. — Сегодня уж веселись, так и быть, а завтра чтоб явилась, не то худо будет!

Он отошел, а Маша в изнеможении прислонилась спиной к березе. Да что ж это такое, с ума они все посходили, что ли?! Или слишком много выпили? Вот уж точно, алкоголь — зло!

Она посмотрела на зажатые в руке сережки. Хотела бросить их наземь, но передумала — нужно вернуть дарителю, и вообще, нехорошо, кто-то их делал, старался, а она под ноги кинет! Неуважение к мастеру получается… Да и жалко — красивые все-таки.

Оставаться на празднике настроения больше не было. Так и не дождавшись больших костров и хороводов, Маша поплелась домой. И дома-то своего у нее не было, каморка в доме портного, и только! А если староста прикажет, тот ее на улицу выгонит, очень даже просто, и что тогда делать? Под забором ночевать? Но согласиться на предложение Ранека — себя не уважать! Настоящая общевистка не боится трудностей, припомнила Маша. Уж лучше ночевать на улице, чем служить игрушкой развратного мужика!

Приободрившись, она прибавила шаг и налетела на хозяина. Хотела было пробраться к себе, но не тут-то было!

— Ты чего не на гуляньях? — спросил Малух подозрительно.

— А вы? — ляпнула Маша, не подумав. Ведь слышала, что портного не пустила жена, чтоб на девок не засматривался, надо ж было сболтнуть! Конечно, он теперь рассердится…

Но, против ожиданий, Малух не осерчал, а взял Машу под локоть и отвел в сторонку.

— Вы чего? — удивилась она.

— Послушай-ка, — тихо-тихо сказал портной. — Ты, Маша, девка справная, а я мужик еще молодой… Жена у меня сама видишь какая, ну тут уж ничего не поделать, помирать вместе будем, дети опять же… Но до чего другого — тут я охотник большой, а ей-то уж оно ни к чему! Вот я и подумал — ты ж тоже одна, парня у тебя нет, я бы знал, так чего ж мы время даром теряем?

Маша остолбенела, слушая такие речи. И этот туда же! Сговорились, что ли?!

— В общем, приходи ночью на сеновал, — распорядился Малух. — Варту выгоню, дура она, одну тебя оставлю…

«Значит, днем он будет меня эксплуатировать в мастерской — работать буду за двоих, потому что Варты не будет, а ночью — на сеновале?!» — мелькнуло в голове у Маши, и она снова пожалела, что оставила книгу под подушкой.

— Ну? — поторопил портной.

— Не приду! — отчеканила Маша. Дороги обратно не было, но она больше не могла выносить издевательств. Теперь-то она хорошо понимала, что чувствовали те, кто поднимался против тиранов и угнетателей! Они еще долго терпели! — И вообще, я расчет у вас беру!

— Чего-о? — вытаращился на нее Малух. — Ты чего несешь такое?

— А то, что ухожу я от вас, — ответила она. «Сказать про старосту или не сказать?» Подумав, Маша решила, что не стоит. — Не хочу на вас работать!

— Тю! — рассмеялся Малух. — Да кто ж тебя отпустит!

— Я имею право уволиться! — нахмурилась девушка.

— Да, только сперва расплатись за все, что съела и выпила в моем доме! — Взгляд Малуха сделался недобрым. — Это вот платье, что на тебе надето, я шил! Сказать, сколько стоит? И прочее, что ты сносила? Да на тебе нитки своей нету, все мое! А посуды ты сколько перебила? А ниток испортила? А иголок потеряла? За все ведь деньги плачены!

Маша онемела от такого… такого… слова-то не подобрать! Конечно, первым ее порывом было сказать, что она все вернет, но девушка вовремя спохватилась. Как же! Поработаешь еще годик бесплатно, тебе счет вдвое длиннее выставят! Вовсе уж наивной Маша не была и такие вещи понимала. Но как же быть?

— А я господину Ранеку пожалуюсь, — сказала она, решив пустить в ход последний аргумент. Противно, а что делать? — Он мне сережки сегодня подарил!

— С Ранеком я уж потолкую, — хмыкнул портной. — Сторгуемся! Он мне твои долги, я ему — тебя на пару ночек! Первый раз, что ли?

Маша онемела. Вот так дела! Да у них тут… рабство какое-то!

— Иди думай. — Малух толкнул ее к дому. — Завтра скажешь, что решила. Моя будешь… или общая. Общая-то выгоднее, да Ранек, такой паскудник, вечно обмануть норовит…

Девушка поплелась к дому, едва передвигая ноги. Похоже, она угодила в совершенно безвыходную ситуацию! И, главное, не к кому обратиться за помощью. Сказать хозяйке, что ее муж к Маше пристает? Так ее же и обвинят. И выгонят. От портного она избавится, а от старосты — нет. Самой уйти? А куда? Староста сказал — объявит умалишенной, и дело с концом. Тут таких не жаловали, Маша навидалась, их за людей вовсе не считали! И не сбежишь…

Хозяйка встретила ее бранью, сказала, что Машу, должно быть, на гуляньях и не заметили, вот она и явилась домой так рано. Девушка только мрачно усмехнулась — заметили, да еще как! Хоть бы вовсе туда не ходила.

Полночи она проворочалась без сна, прикидывая так и этак, что же делать дальше. Избавиться сразу от обоих почитателей ее… хм… красоты возможности не было. Если портного можно как-то окоротить, то от старосты не отделаешься, у него власть есть! Теперь Маша понимала, насколько мудро устроено управление в ее мире: ни у кого нет единоличного права распоряжаться другими! И правильно, а то вот к каким последствиям это приводит.

Она уже поняла: в этом мире боятся тех, кто сильнее. Необязательно физически, кстати. Вот Варта боится портного, а портной опасается жены (та может прибить, правда) и старосты (этот легко напакостит, и его все поддержат). А староста никого не боится, нет на него управы! Разве что мифический властелин, но где он? Где его люди, когда приедут? И поверят ли, что эта вот замарашка — настоящая общевистка из доброго и светлого мира?.. Ой, вряд ли!

«Староста заискивает перед благородными, — сообразила вдруг Маша. Она давно уже отодвинула подушку и положила голову на книгу Вождя. Наверно, это его мудрость коснулась разума бедной девушки! — Я слышала, боится он этих вот приезжих от властелина… Вообще высокопоставленных! Знать бы, где здешний… кто тут, барон какой-нибудь, наверно? Где он живет, интересно? Я бы пошла и пожаловалась на самоуправство!»

Тут Маша поняла, что ее и на порог дома барона вряд ли пустят, и снова приуныла. Не было тут благородных господ, которые могли бы приструнить старосту, а и оказались бы — вряд ли бы им нашлось дело до Маши!

«Господ?.. — снова осенило ее. Нет, мудрость Вождя действительно была с нею! — Но есть ведь один господин!»

Да, «господин» имелся в наличии, и староста не осмеливался перечить ему, когда тот пьянствовал и учил деревенских азартным играм. Вот только захочет ли он помочь?..

Но выбора не было. Промучившись до рассвета, Маша решилась. Уходить надо было тихо, поэтому она взяла с собой только самое ценное и необходимое: книгу, смену белья, кое-что из старой своей одежды да голубое платье (не смогла с ним расстаться!). Жаль было оставлять тулуп и валенки, но унести их Маша не могла — узел получился бы слишком уж заметным. Сразу же к старому своему знакомцу она не пошла, знала уже понаслышке, что благородные господа с рассветом не поднимаются. Однако долго тянуть тоже было нельзя, скоро портной ее хватится.

Удивительно, ее никто не остановил. Дорогу она хорошо запомнила с того раза, как была тут с хозяином. Бывшим хозяином, подлым сатрапом и эксплуататором!

Вот, наконец, дверь… Маша постояла, собираясь с духом, потом подняла руку и постучала.

— Кого еще принесло? — раздался капризный голос.

— Я… — У девушки пересохло в горле.

— Ну, входи, кто там? — нелюбезно пригласил хозяин комнаты, и Маша вошла и застыла на пороге.

Окна в комнате были распахнуты настежь — девушка уж позабыла, что такое бывает, тут боялись сквозняков и затыкали все щели, жили в духоте. Белобрысый сидел на кровати в одних штанах и рубашке и сушил распущенные волосы — они укрывали его, как плащом, влажные пряди змеились, обвивали запястья… Маша припомнила, каково держать их в руках, и невольно передернулась. Мужчина же обращался со своими волосами, как с живым существом: гладил, перебирал пряди, расчесывал… Драгоценные заколки сверкающей горкой лежали на столике.

— Ничего себе! — хмыкнул он, разглядев, кто пожаловал. — Ты что ж это, передумала?

— Передумала, — кивнула Маша. Пускай шутит, он ее последняя надежда!

— Я тоже передумал, — холодно ответил мужчина. Повернул голову — волосы вспыхнули золотом. — Так что проваливай.

Маша посмотрела на него внимательнее. При первой встрече он показался ей сказочно красивым, ну да тогда она не знала о его гнилой сути! Теперь она могла как следует рассмотреть его при свете дня, безо всяких украшений… И его-то она сочла красивым?! Лицо узкое, только скулы выдаются, напоминает морду хорька, такое же хищное. Подбородок острый, нос длинный, глаза раскосые, недобрые, губы сжаты в тонкую линию. А ресницы и брови — теперь ясно видно — не такие уж темные, он их точно подкрашивал! И бледный-бледный, ни следа румянца на щеках! «Это, должно быть, оттого, что он предается разврату и порокам», — решила Маша. Она не очень хорошо представляла себе, что входит в эти понятия, но так писали в книгах, а печатному слову она привыкла верить.

И теперь она поняла, почему про всяких там аристократов говорили «голубая кровь»: у белобрысого на руках вены просвечивали сквозь кожу, голубые такие… У нее-то самой руки сильные, обветренные, загорелые, — все время на открытом воздухе! Да она его за руку возьмет — переломит!

— Я что, непонятно выразился? — подал голос белобрысый. — Я велел тебе убраться с глаз моих!

— Можно я останусь? — попросила Маша. Ужасно унизительно было умолять этого недобитого капиталиста, но другого выхода она не видела! — Пожалуйста, я очень вас прошу…

Белобрысый аж расческу выронил от удивления. Вытаращился на Машу, понял, что она не шутит, и спросил:

— Это с чего ты вдруг? Случилось что?

— Случилось, — кивнула Маша.

— Вчера на празднике ты была вполне довольна жизнью, — раздумчиво произнес белобрысый. — Значит, это что-то случилось уже после того, как мы с тобой… хм… расстались. Так в чем дело?

— Они… — Маша шмыгнула носом. — Они все меня хотят!

— Кто — все? — уточнил белобрысый.

— Хозяин мой, Малух, — ответила девушка, — и староста!

— Двое — это еще не все, — сообщил белобрысый без тени улыбки. — «Все хотят» — это означает, что любая особь мужского пола испытывает по отношению к тебе определенные желания. Так вот, заявлять подобное по меньшей мере самонадеянно, потому что я, к примеру, тебя вовсе не хочу!

«Издевается!» — поняла Маша, стиснула зубы и сказала:

— Я поэтому к вам и пришла!

— Еще раз и с самого начала. — Белобрысый уперся локтями в колени, посмотрел на Машу с насмешкой: — Ты пришла ко мне, потому что я тебя не хочу? У тебя такие проблемы с мужчинами?

— Я не желаю, чтобы мной командовали староста и Малух! — почти закричала Маша.

— Ясно, ты желаешь молодого и красивого, — кивнул белобрысый, откровенно забавляясь. — Понять тебя я могу, но при чем здесь я?

— Вас староста боится, — ответила Маша и изложила ему свои соображения касаемо расстановки сил в Перепутинске.

— А ты вовсе не дура, — не без удивления отметил белобрысый, когда она закончила говорить. — Кое-какой умишко имеется.

— Я школу закончила и три класса трудового училища, — с достоинством ответила Маша, но это не произвело желаемого впечатления.

Белобрысый надолго задумался, но даже не предложил Маше сесть. Впрочем, она уже привыкла к такому обхождению и не возмущалась, тем более от этого мужчины зависела ее судьба! Можно было и потерпеть неудобства…

— Ладно, — сказал наконец мужчина. — Оставайся. Жилье тебе найдется. Но учти — я хозяин требовательный. Слушаться не будешь — вылетишь на улицу. А там уж и староста подоспеет!

Маша недоуменно взглянула на него.

— Слуга мне нужен, — пояснил тот. — Надоели здешние девки, вместо того чтобы белье в стирку забрать или там пол подмести, так и норовят прижаться. Слуги нет, но и ты сгодишься. Платить не буду, учти.

Маша кивнула, умолчав о том, что и портной ей не платил.

— А староста… — заикнулась она.

Белобрысый пожал плечами и неопределенно усмехнулся. Ясно было, что Ранека в качестве соперника он не рассматривает.

— Два правила, — сказал он. — Ты мне не прекословишь — это первое. Второе — ты не лезешь ко мне в постель. Ясно?

— Да я никогда… — возмутилась Маша, но мужчина перебил:

— Ясно или нет?

— Ясно…

— Поди вниз, скажи хозяйке, что я тебя нанял, — велел он. — Пусть найдет тебе каморку какую-нибудь. И переоденься!

— Во что? — удивилась Маша.

— В то, голубое, — ответил белобрысый. — Девка в таком убожестве рядом со мной находиться не будет!

— Но я…

— Ты его захватила, вон, из узелка краешек видно, — отрезал мужчина. — Иди!

Маша вышла, прихватив узелок, оставленный на входе. Ох, не сваляла ли она дурака? Этот человек не простой и понятный портной и даже не староста! Что на уме у того, кто веками эксплуатировал трудовой народ и привык к беспрекословному подчинению? Это сейчас он говорит, что Маша его не интересует, а там как знать… И уж на него-то управы не сыщется! Только властелин, но он далеко! Дотянуть бы до приезда его посланников…

Маша предпочла бы остаться в скромном сером платьишке, но новый хозяин (знать бы, как его зовут!) настоял, и она переоделась. Красиво, да, только как в таком полы мыть или стирать? Замызгается вмиг!

Освоившись в маленькой комнатке (по сравнению с каморкой у портного это были настоящие хоромы!), Маша задумалась. Вообще-то надо было идти к белобрысому и спрашивать, не желает ли он чего, угождать, одним словом, но не хотелось. Может, он и не позовет?

Но надежды ее не оправдались: очень скоро в дверь стукнул мальчишка и велел «скоренько идти до господина, сердиты и просют!».

На что мог сердиться белобрысый, Маша даже предположить не могла, а потому приняла насколько могла скромный вид и поднялась наверх.

Признаться, открыв дверь, она была готова подобрать подол и бежать как можно дальше и как можно быстрее, потому что в комнате обнаружился Малух собственной персоной, очень расстроенный, злой даже.

Белобрысый сидел на подоконнике, качал ногой и не обращал на портного никакого внимания. Волосы его, отметила Маша, высохли и сами собой завились в крупные локоны. А она-то думала, он на бумажки их накручивает, модницы в общежитии так делали.

— Ты вот про эту девку, любезный? — поинтересовался он, повернув голову на скрип двери.

— Про нее самую! — закивал портной, зло глядя на Машу. — Сбежала, оторва, поутру, я искать, а мальчишка соседский говорит, видел, как сюда побегла…

— Ну да, — кивнул мужчина. — Ты про нее забудь, любезный. Она теперь у меня служит.

— Но… — Малух лишился дара речи, а Маша чуть не расплакалась от облегчения. Ведь белобрысый мог отдать ее хозяину! — А как же… Да она же!.. Она мне должна!

— Много? — вскинул бровь мужчина.

— Много! — нахмурился портной и начал загибать пальцы: — Одежда, вот что на ней, да еще два платья, попроще. Кормил я ее сколько! А сколько она перепортила по недоумию?.. И вообще…

— Вообще… — задумчиво произнес белобрысый, — ты мне надоел.

Он поднял руку, откинул прядь с виска, вынул из уха серьгу (Маша уставилась во все глаза, она и не рассмотрела прежде, что у него не только мочки проколоты, а и все ухо доверху в сережках!), бросил портному:

— Хватит с тебя?

Маша разглядела — серьга была небольшая, из желтого металла, с зеленым камушком, маленьким, но ярким. Вот бы ей такие же, только с синими вставочками…

— Хватит, господин, хватит! — Портной, разглядев, что попало ему в руки, принялся кланяться, да так истово, что Маша испугалась — не переломился бы.

— А на это, — белобрысый бросил Малуху парную серьгу, — справь ей еще пяток платьев получше. Ткань чтоб хорошая, ну, сам разберешься. И еще пару мужских костюмов и дюжину сорочек. И прочее, что девке нужно. Ясно?

— Но…

— Ясно? — повторил мужчина, и в голосе его зазвенел такой металл, что портной попятился. — Не наглей, любезный, на это троих человек с ног до головы одеть можно, а тут всего одна девка. Проваливай и не являйся, пока готово не будет. Мерки ее у тебя наверняка есть, это-то платье ладно сидит, ты, видно, ее не только обмерил, но и ощупал…

Малух мерзко ухмыльнулся, смерил Машу взглядом и задом выбрался за дверь, не переставая кланяться.

— Какая гадость, — устало произнес белобрысый и запустил пальцы в волосы. — Я вынужден заниматься такой ерундой…

— Спасибо, — сказала Маша искренне. Как бы плох ни был этот человек, он все же ей помог, и пока она не хотела думать о том, что он потребует за эту свою помощь! — Я…

— Ты все-таки дура, — спокойно продолжил тот. — По закону за пришлецов платит властелин. За еду, жилье, одежду. Скромно, но хватает.

— Так зачем же вы… — опешила Маша.

— Затем, что мне проще заплатить, чем препираться с этим уродом, — скривился мужчина. — Опять же должен будет, это полезно.

— А староста? — уныло спросила Маша. — В него вы кольцом кинете?

— Обойдется, — хмыкнул он. — А ты что встала?

— А что мне делать?

— Хм… — задумался мужчина. — Давно у меня не было слуг, отвык уже… А, вот что! Поди-ка ты к кузнецу и попроси сделать такую штуку…

— Какую?

— Видела когда-нибудь инструмент, которым на металле заусеницы подпиливают? Вроде терки?

— Напильник? — обрадовалась Маша. — Рашпиль?

— Ну… наверно, — кивнул мужчина. — Пускай сделает… напильник. Только маленький, вот такой длины, — он расставил пальцы, — и насечки как можно мельче!

— А… вам зачем? — осторожно спросила Маша.

— Я здесь совершенно запаршивел, — сообщил тот. — Ногти подпиливать, зачем же еще!

Маша пригляделась и ужаснулась: у белобрысого оказались длинные ногти. Выглядело это… кошмарно! Она даже у женщин не видала таких! Сама Маша ногти стригла очень коротко, а здесь, за неимением маленьких ножничек, вовсе срезала под корень. А тут такое!

— Почему ты еще тут? — поинтересовался мужчина, и Маша выскочила за дверь.

Ох, похоже, она влипла еще сильнее, чем прежде! Кто он вообще такой, почему так себя ведет? Напильник ему еще понадобился!

«Рабочий! Человек дельный, полезный! Не забывай о чистоте телесной! — вспомнила Маша стихи знаменитого поэта. — Ногти обрежь, руки мой с мылом — и за работу с новою силой!»

Маша вздохнула, покачала головой и отправилась по поручению…

Глава 6

В людях

По правде сказать, меньше всего Весьямиэль желал видеть рядом с собой эту девицу: настырную, грубую, не имеющую никакого представления о том, как надлежит себя вести с благородными особами! К сожалению, выбирать было не из чего. По вечерам он, преодолевая брезгливость, играл в самые простые из известных ему азартных игр с местными мужиками, но что толку? Кое-какие сплетни они рассказали, но новостями, похоже, не интересовались вовсе, а уж что происходило за пределами родного Перепутинска, их нисколько не трогало. Не подняли бы налоги, не было бы войны — вот и все! Чем живет страна, какую политику проводит властелин, что задумывают соседи, они знать не желали. Что взять с сиволапых?

Надо, конечно, учесть, что поиграть приходили самые негодящие мужики, оторви и выбрось, у этих на уме только выпивка да женщины. Неплохо было бы потолковать с людьми обстоятельными, мастеровыми, к примеру — эти ведь товар продают, с купцами общаются, да и порядок цен им нужно знать, а также учитывать, что везут из-за границы, будет ли спрос на их поделки! Вот только одна беда: благородному господину неприлично идти в поселок и шататься по улицам, приставая к прохожим!

Весьямиэль пробовал поговорить с одним мастеровым на празднике и даже кое-что успел узнать до того, как все перепились до поросячьего визга, но этого было мало. Может быть, зря он с самого начала повел себя так заносчиво, теперь, измени он поведение, это вызовет подозрения. Да и после того, как он привечал пьянь кабацкую, приличные люди говорят с ним неохотно.

Собственно, затем ему и нужен был слуга. Отлынивая от работы, он может почесать языком с другой прислугой, задать наводящие вопросы, которым научит его хозяин. Так можно выудить кое-что ценное.

Но, увы, в поселке не нашлось смышленого парня, который мог бы стать Весьямиэлю верным помощником. Видно, хороших работников к незнакомому господину не пустили, а других он сам выгонял — слишком глупы оказались! Можно было использовать тех служанок, которые так и липли к нему, но… у них языки длинные, непременно проболтаются, что это господин их подучил спрашивать о том и о сем. Зачем такие сложности?

И тут подвернулась эта вот… как там ее? Весьямиэль соображал очень быстро: у девицы никого нет в Перепутинске, иначе бы она не явилась к нему за помощью, это раз. Два: она не так глупа, как те парни, которых он забраковал, но не настолько хитра, чтобы обмануть его самого. Да она вообще, кажется, врать не привыкла, лепит, что думает! И, похоже, данное слово для нее не пустой звук: в этом Весьямиэль очень скоро убедился, послав девицу (Маша, вот как ее звали, дурацкое имя!) с пробным поручением. Все нужные вопросы она задала, ответы выслушала, запомнила и пересказала ему. Правда, смотрела непонимающе и очень хотела попросить объяснений, но так и не решилась.

Единственное, что Весьямиэля не устраивало категорически, так это манера Маши во всем ему перечить. По ее лицу прекрасно читалось, какого она мнения об очередном его приказе! Впрочем, случалось, девушка и вслух высказывалась, а он, если очень скучно было, мог вступить с ней в разговор — это иногда забавляло. Похоже, Маша явилась сюда из мира с каким-то совершенно диким общественным устройством: Весьямиэль никак не мог взять в толк, каким образом люди умудряются обходиться вовсе без денег. И как, спрашивается, обращаться друг к другу, если все равны? Подумать — и то волосы дыбом встанут! Чем же отличается правитель (а он у этих странных людей есть, Маша благоговейно называла его Вождем) от всех остальных, если, как утверждала девушка, все делят всё поровну, никто ни в чем не знает недостатка? И как, интересно, развивается такое общество, если всем всего хватает?

Очевидно, Маша либо чего-то недоговаривала, либо просто не знала. Весьямиэль небеспричинно полагал, что далеко не все так радужно на ее родине, как вдалбливают простонародью. А что там наверняка есть деление на простых работников и правящую элиту, он даже не сомневался. Смешно сказать, они считают себя равными и совершенно свободными, все до одного! Более того, эта оглашенная твердила, что, дескать, любая стряпуха может управлять страной, а большей нелепости он в жизни не слыхал!

Так или иначе, но слушать ее временами было забавно, особенно когда Маша входила в раж и принималась проповедовать учение своего Вождя. И очень, кстати, обижалась, когда Весьямиэль начинал хохотать! А посмеяться было над чем. Намедни она, к примеру, пришла мыть полы. (Зрелище Весьямиэлю понравилось: юбка подоткнута выше колен — а ноги у Маши оказались вовсе не тумбообразными, да и сама она, слегка похудев, сделалась попригляднее; в вырезе платья виднеется соблазнительная грудь и этак заманчиво колышется, когда Маша яростно орудует тряпкой внаклонку.) Пришла, значит, а за работой разговорилась. Вернее, это Весьямиэль ее разговорил — окончательно одурел от скуки. Выслушал результаты очередного «задания», — слава всем богам, у Маши хватило ума, чтобы ничего не переврать! — да и спросил, чем она намерена заняться, если окажется, что назад дороги нет и придется жить в этом мире?

Девица долго молчала, сопела, а потом выдала.

— Раз я одна тут знаю заветы Вождя, — сказал она серьезно-серьезно и сурово сдвинула рыжеватые брови, — значит, мне и нести их людям! Меня пока никто не слушает, но, если действовать разумно и терпеливо, можно разбудить трудовой народ!

— Зачем его будить? — поинтересовался Весьямиэль, сдерживая смех. Если засмеяться, Маша обидится и больше ничего не скажет, а ему доставляло удовольствие ее дразнить, как кошку длинной травинкой! — По-моему, он так сладко спит…

— Неправда! — Маша гордо выпрямилась, не обращая внимания на зажатую в кулаке мокрую тряпку. — Народ стонет под пятой угнетателя!

— Если он и стонет, — заметил он, — то разве что как девка под парнем на сеновале! Да еще и подмахивает со всем прилежанием.

Маша открыла рот, чтобы возразить, не нашлась с ходу, залилась гневным румянцем, швырнула тряпку в ведро и вышла, шлепая босыми ногами. Она гордо молчала, когда обижалась, но долго выдержать не могла, это Весьямиэль уже заметил. Идеи Вождя, очевидно, следовало выпускать на свободу, чтоб не разорвали ее умишко… Любопытно, она в самом деле верит в то, что несет, или затвердила эти, с позволения сказать, истины и повторяет, как говорящая птица, не понимая толком?..

Служить у белобрысого оказалось, с одной стороны, намного легче и приятнее, чем у портного: дел было всего ничего — разве ж считать за работу уборку в комнате да стирку одежды? (Машину стряпню новый хозяин даже пробовать не стал, к слову сказать.) Вдобавок он к Маше не приставал, хотя ни разу не отказался заглянуть ей за корсаж, если представлялся такой случай.

Работы было так мало, что Маша, не привыкшая к безделью, взялась помогать хозяйке постоялого двора, просто так, конечно, безо всякой оплаты. Та сперва посматривала с подозрением, а потом подобрела, стала даже подсовывать Маше лакомые куски: а что, девка работящая, смирная, не то что остальные служанки — только и думают, как бы сбежать на улицу, проходящим парням глазки строить да лясы точить!

Но с другой стороны, вел хозяин себя просто отвратительно. Требовал обязательно называть себя господином, а имя — он его один раз назвал — Маша просто не могла выговорить. Когда попробовала (вышло у нее нечто вроде «весь в ямах, ель на стороже»), белобрысый сперва онемел, потом смеялся, да что там, ржал, как жеребец, до слез и остановки дыхания, а затем велел Маше называть его только господином и не коверкать его благородное имя!

Еще он зачем-то приказывал Маше переодеваться чуть не каждый день в другое платье (Малух пошил шесть штук) и идти гулять. И велел делать вид, будто ей скучно, задавать всякие вопросы разным людям, а ответы запоминать и пересказывать ему. На память Маша не жаловалась, скуку от безделья даже изображать не надо было. Впрочем, смысл кое-каких туманных вопросов она понимала хорошо: белобрысый пытался потихоньку выяснить, что творится вне тесного мирка Перепутинска. Об этом порой рассказывали заезжие торговцы, а также те, кто возил всякие товары на ярмарки в соседние поселки и деревни. Еще его интересовала экономика (тут Маша помнила только, что она должна быть экономной, а глубже вникнуть у девушки не получалось, потому что здешние производственные отношения казались ей дикостью), политика и всякие другие странные вещи. Маше казалось, что она мало что узнает, но белобрысого вроде радовали и такие мелочи: получив очередную порцию информации к размышлению, он долго валялся на кровати, глядя в потолок, потом веселел и приказывал подать ужин, либо, наоборот, мрачнел и впадал в меланхолию.

Маше очень не нравилось притворяться перед простыми людьми, такими же, как она сама, и еще совсем не хотелось изображать жду! А именно так и выходило: уже весь Перепутинск считал пришелицу гулящей и знал, что она прилепилась к такому же, как она, чужаку и живет при нем, благородном господине! «Хорошо устроилась!» — говорили ей вслед. Женщины в глаза улыбались, а за спиной шептали гадости, а мужчины разговаривали охотно, сами то и дело отпускали сальные шуточки и делали недвусмысленные намеки: всем было интересно, что ж такого нашел господин в этой девке! Служанки с постоялого двора, правда, божились, что господин с Машей не сожительствует, но им не верили — ясное дело, врут от зависти, что не их выбрали!..

Особенно укрепились поселковые в этой мысли после того, как белобрысый снял с себя одну из цепочек, что попроще (Маше смутно помнилось, что раньше она висела у него на поясе, на том самом первом костюме, в котором он сюда попал), и велел надеть на шею. Мол, так отблагодарил за службу.

Цепочка красиво блестела и привлекала взгляды. Люди перешептывались и показывали пальцами, а Маша чувствовала себя совершенно несчастной. Конечно, в ремесле жду нет ничего постыдного, но… это если сама его выбрала! А так выходит, что ее оболгали. А еще обиднее было то, что Маша, девушка молодая и здоровая, не отказалась бы встречаться с кем-нибудь из местных ребят, да только они от нее хотели только одного. Она бы опять-таки и не прочь, но что ж это получится? Ни поговорить, ни дела обсудить, никакой дружбы, никакой взаимопомощи, одно удовлетворение инстинктов! На такое она соглашаться не желала!

Обо всем этом она и собиралась сказать белобрысому, выслушав очередную порцию намеков от кузнеца — ему она особенно приглянулась. Накипело, вот что!

Постучав, Маша сразу вошла в хозяйскую комнату. За это белобрысый постоянно ее ругал, а она не могла взять в толк, что ему скрывать-то? Тут вообще все запирались на замки, прятались… Этого Маша не понимала.

Стоило ей открыть дверь, как мимо нее прошмыгнула Рала, новенькая служанка — ее только-только прислала родня хозяйки постоялого двора из какой-то дальней глухой деревни. Девушке было лет пятнадцать, не больше, и она многим приглянулась: хорошенькая, белокурая, сероглазая. Однако воспитана она оказалась строго и парочку охальников уже огрела ухватом, когда те попытались задрать ей юбки. И вот эта-то самая Рала и выбежала сейчас из комнаты белобрысого, придерживая расстегнутое на груди платье и одергивая передник!

— Ну что ж ты всегда так не вовремя? — досадливо спросил хозяин, раскинувшийся на кровати.

Сорочка на нем была распахнута до пупа, виднелась безволосая грудь — Машу это удивило: не мальчишка ведь уже! Белобрысый только казался подростком, а на деле, она уж поняла, был изрядно старше ее самой. В общем, не самое приятное зрелище. Она предпочитала мужчин с явно выраженными признаками… хм… мужественности, как бы странно это ни звучало.

Еще ей удалось разглядеть какой-то рисунок с левой стороны, повыше сердца. Тоже удивительно: Маше приходилось читать в книгах, что в древности людей клеймили за разные преступления или просто так — рабов, к примеру. Оставались шрамы в виде разных символов, букв там или целых слов, рисунков. Но у белобрысого-то такой откуда, если он благородный?

— Чего ты ввалилась? — спросил хозяин, перебив ее мысли. Сел, пригладил волосы, застегнулся. — Ну что стоило подождать полчаса, а? Только девке юбку задрал, а тут ты…

— Так вы с Ралой… — Маша смутилась. — Извините, я думала, она ни с кем…

— Конечно, ни с кем! — хмыкнул белобрысый. — Она девка разборчивая, даром что из глухомани! Цену себе знает, насилу сторговался! Но оно и хорошо, не всякому по карману, меньше риск подцепить что-нибудь…

Маша помотала головой, пытаясь осмыслить сказанное. Так что ж выходит, скромница Рала, которая смущается всякий раз, как слышит крепкое словцо, на самом деле… Собой торгует?

— А чего ты удивляешься? — спросил хозяин. Видимо, последний вопрос она задала вслух. — Ей замуж идти, а приданого нет. Тут кое-что заработает, ну еще проезжающие приплатят. Эта не пропадет!

— А муж? Ну, за которого она замуж пойдет? — изумилась Маша. Она уж слышала, что тут большое значение придают «чистоте» невесты. Глупость ужасная, ведь прежде чем связывать жизнь с кем-то, надо узнать, подходите ли вы друг другу! Бывало, хорошие пары только по причине физической несовместимости не оставались вместе, Маша помнила такие случаи. Тут дело обстояло иначе. — Если он узнает?

— Если она в дом хорошую корову приведет да еще денег в приданое принесет, плевать ему будет, под скольких она ложилась, — цинично ответил мужчина. — Ты что, разговоры разговаривать пришла? Выкладывай, что узнала?

Маша вздохнула и начала излагать. Выслушав, белобрысый одобрительно кивнул, улыбнулся даже.

— А скажи-ка, — начал он, но тут Маша кашлянула.

Хозяин отпрянул, поморщился.

— Ты что, заразу какую-нибудь подцепила? — спросил он брезгливо. — Или простыла?

— Ничего подобного! — возмутилась девушка. — Это вы просто слишком сильно душитесь!

Что правда, то правда — за белобрысым всегда стелился шлейф аромата. Маша поражалась: даже если у него с собой был флакон духов, они должны бы уже закончиться, ведь мужчина ими с ног до головы поливался, судя по всему! Ан нет, еще и запахи менялись… То это был сладкий цветочный аромат, то терпкий и горький, но неизменно очень сильный.

— Тогда б ты чихала, — парировал мужчина. — Да и вообще, ты привыкла уже.

— Все равно сильно пахнет! — пошла Маша в наступление. — Просто как от клумбы!

— Конечно, запах трудового пота предпочтительнее, я и забыл, — саркастически заметил он.

Маша насупилась. В этом плане хозяин был до ужаса придирчив: требовал, чтоб она мылась и меняла белье хотя бы через день (помнится, она еще ужасно оконфузилась, спросив, когда в здешней бане «женский день»), а сам так и вовсе заставлял таскать ему горячую воду из кухни ежедневно. Ну что так намываться, ведь не шахтер же он, не из забоя вернулся после смены!.. Этого Маша решительно не понимала.

— У вас обоняние хорошее, а так вот вы его себе испортите! — нашла она аргумент.

— Лучше пусть мне мои духи чутье отобьют, чем чужая вонь, — ответил белобрысый и усмехнулся: — Ты мне зубы не заговаривай. Где была, с кем целовалась, что подхватила?

— Не целовалась я ни с кем! — оскорбилась Маша и снова кашлянула в кулак. Что это он ее допрашивает? — И не была я нигде. Вот только на прядильню здешнюю зашла. Знаете, как здорово? — Она воодушевилась, придумав, как отвлечь внимание. — В одном помещении шерсть очищают, разбирают, в другом прядут. И главное, пыль совсем не летит, сказали, это так заколдовали специально. Я в колдовство не верю, — добавила она поспешно, потому что Вождь решительно осуждал всякое мракобесие, — но пыли нету. Даже у нас на фабрике была, а ведь мы не с шерстью работали…

— Пыль, говоришь, на фабрике, — задумчиво произнес мужчина. — И сколько ты там проработала?

— Ну, ученицей пошла… потом в цеху… Всего три года выходит, — подсчитала Маша. — Полные смены работала, восьмичасовые!

— Поди-ка сюда, — поманил ее белобрысый. Указал на место рядом с собой. — Сядь. Спиной повернись.

— Зачем? — удивилась Маша, но послушалась.

— Платье с плеч спусти, — велел он.

— Что-о?! — Маша подскочила. — Вы же сказали, что я вам… что я вас не интересую как женщина!..

— Да не ори ты! — нахмурился мужчина. — Нужны мне твои титьки, я и краше видел. Делай, как я сказал!

Было что-то такое в его взгляде, из-за чего Маша не посмела ослушаться. Расстегнула платье и спустила с плеч, радуясь, что нижнюю сорочку он задрать не велел. Грудь, правда, она прикрыла руками, готовая в любой момент развернуться и врезать охальнику промеж глаз.

— Дыши поглубже, — велел ей белобрысый, и Маша с удивлением почувствовала, как он прижался ухом к ее спине. Сквозь тонкую ткань сорочки отлично чувствовалось тепло кожи и холодок от его длинных волос. А вот щетина не кололась, она у хозяина вроде и вовсе не росла! — Кому сказал?!

Маша послушно запыхтела.

— Пыль, значит, — задумчиво произнес мужчина, отстраняясь. — Три года… Ну да, похоже…

— На что похоже? — испуганно спросила девушка.

— Одевайся, — велел он ей. — Поди к лекарю здешнему, скажи, чтоб травок от кашля тебе дал. И расскажи… про эту твою пыльную фабрику. Ясно тебе?

— Ясно… — удивленно ответила Маша.

Спорить она не стала, к лекарю сходила. Сухонький старичок, на вид сущая музейная древность, оказался на поверку очень бодрым. Стоило Маше пожаловаться (да какие там жалобы, ну покашляла немного, видать, простыла), как он засыпал ее вопросами, почище белобрысого, ощупал, в глаза поглядел, пульс посчитал и действительно дал травок. Велел заваривать в горячем молоке и пить.

Маша послушалась, и, правда, — через две недели кашель совсем прошел. Вот только вкус у деревенского снадобья оказался премерзкий! Не могли таблетки придумать, что ли? Дикость какая — травки запаривать…

Ну да ладно, в этом мире все было иначе, совсем не так, как привычно Маше, и девушка постепенно свыклась с этим. Конечно, ей очень хотелось домой, в Верхнешвейск, и иногда она плакала ночью от тоски по родному городу, где все такое милое и знакомое, не то что здесь. Раньше у Маши попросту не было времени, чтобы всерьез подумать о возвращении, — в доме портного она уставала так, что падала на кровать и сразу засыпала! В услужении же у нового господина свободного времени оказалось предостаточно, и девушка не раз размышляла, как бы вернуться домой. Вот только как именно это можно сделать, ей никак не приходило в голову. В магию Маша не верила, но и сложно предположить, что это просто такая техника, которая между мирами кого попало перебрасывает. «Надо будет спросить у этого!..» — решила она, уже почти засыпая (мысленно звать его хозяином она не хотела, а имя так и не запомнила). И то дело: он странный, но очень умный, может, что и придумает.

Однако в этом Маше не повезло, поскольку на прямой вопрос: «Как можно вернуться домой?» — белобрысый почему-то нахмурился и сердито сказал, что он не маг и не разбирается во всех этих колдовских штучках. Да и вообще, шла бы она стирать, вместо того чтоб отвлекать господина от серьезных дел!

Маша послушно вышла из комнаты, недоумевая, чем он там таким занимался (вроде бы просто на постели валялся, бездельничал!) и что может быть важнее возвращения домой! И только потом, когда она уже принялась полоскать белье, Машу осенило: да он сам по дому тоскует, потому и был так резок! Поняв это, она тут же простила мужчину за строгость, но уверилась, что не такая уж это простая задача — разузнать, как вернуться в родные места.

Маша была девушкой простой, хоть и передовиком производства, во всяких премудростях не разбиралась, а в колдовство, как уже говорилось, не верила и решительно осуждала суеверия, пусть даже здесь на магию полагались всецело. Значит, судьба недаром привела ее сюда, она должна устроить общевистскую революцию и освободить угнетенных трудящихся и крестьян этого мира! И ничего, что они пока не понимают необходимости преобразований, со временем все придет!

«Нужно верить в свои собственные силы!» — вспомнила Маша наставление Вождя, и у нее сразу потеплело на сердце от знакомой, такой родной фразы.

Будто Вождь лично одобрил ее стремление!

Глава 7

Птица счастья

Маша искренне жалела, что на дворе лето. И ничего удивительного, ведь в эту пору местным не до обсуждения политических реформ — летом здесь кипит работа, да так, что некогда даже поспать толком, не говоря уже о гуляньях и прочих увеселениях. Посадка, прополка, полив, да с вредителями бороться надо, следить, чтобы скотина посевы не потравила, а потом еще урожай убирать. И это только часть, ведь и сено заготовить нужно, и за скотиной ухаживать, и заборы подлатать — да мало ли дел по хозяйству?

Конечно, самой Маши это особенно не касалось, но все же общевистскую пропаганду пришлось свернуть — почти никто не приходил на собрания партячейки. Да и те, кто там бывал, нередко втихомолку тыкали в девушку пальцами и перешептывались об отношениях Маши с Весем (так она начала про себя именовать хозяина). Мол, о революции толкует, а сама шуры-муры крутит с благородным!

Маша обижалась до слез, однако же доказать им что-либо было невозможно, все равно никто не поверит, будто мужчина ее только раз и коснулся с подобными мыслями, да и то на празднике, когда не узнал. Ну почему если женщина свободная и борется за революцию, то ее непременно подозревают во всех грехах и практически в глаза называют жду?

Да еще Весь стал ее изводить — плохое настроение у него было, видите ли! Девушка как-то не выдержала да и спросила: в чем дело, с какой стати он вторую неделю кряду на людей бросается? Тот что-то буркнул насчет того, что она лезет не в свое дело, но ответить все же соизволил. Оказывается, его беспокоило, что слишком долго нет людей властелина, которые должны сопроводить его в столицу.

Маша всерьез задумалась: с одной стороны, оставаться в Перепутинске, да еще без защиты белобрысого, ей теперь было совершенно невозможно — на работу ее не примут, да и староста с портным отыграются, одна дорога останется — податься в жду; а с другой, ехать в эту самую столицу тоже не особенно хотелось. Революции делаются снизу, это Маша помнила точно. Одно дело — небольшой городок, она ведь хотела попасть куда-нибудь, где люди образованнее, чем в поселке, и совсем другое — столица! Там наверняка полно прихлебателей власти, доносчиков и соглядатаев, ее мигом вычислят!

Да и вдруг этот властелин окажется толковым и проницательным или же белобрысый ему обо всем растреплет (она сильно сомневалась, что Весь и дальше станет ее защищать), и тогда ее как политического врага расстреляют или отправят на здешние рудники… Маша хорошо помнила, чему ее учили: империалисты не остановятся ни перед чем, чтобы удержать власть над народом в своих руках!

Но выбора у нее особенного не было, оставалось лишь ждать прибытия людей властелина и каждый вечер втихомолку радоваться, что сегодня пронесло.

Однако, как бы Маше ни хотелось, долго это продолжаться не могло.

Однажды вечером ее позвала хозяйка постоялого двора, попросила:

— Помоги мне быстренько. В комнате прибраться надо да постель свежую постелить!

— А что случилось? — полюбопытствовала Маша, принимая стопку чистого белья (снежно-белого, хрусткого от крахмала — роскошь просто, такого даже касаться приятно!).

— Да посланник властелина прибыл! — ответствовала хозяйка. — А ночевать-то ему и негде, окромя как у меня. Ну, у старосты еще можно, но у него условия не те!

Она так искренне гордилась своей гостиницей (так Маша по привычке называла постоялый двор), что у девушки не хватило духу сказать, что дома (пусть и у противного старосты) все равно лучше, чем здесь.

Вскоре лихорадочными усилиями одна из лучших комнат была приведена в безупречное состояние, и у Маши выдалась свободная минутка (хозяин как раз ужинал, и ему ничего не требовалось). Как бы она хотела, чтоб не было никакого гонца от властелина! Одни проблемы от него!

Пригорюнившись, Маша тихонько сидела внизу, в общем зале. Посетителей не было (да и мало их летом, ярмарки пока не начались, а местные все в поле, даже пьянчужки — и те делом занялись), хозяйка на заднем дворе распекала нерадивого конюха, так что ей никто не мешал размышлять.

Девушка так увлеклась невеселыми думами, что даже не заметила посетителя.

— Привет, а ты кто? — поинтересовался кто-то совсем рядом.

— Ой! — От неожиданности Маша подскочила.

Перед ней стояло настолько невероятное существо, что она не смогла сказать ничего внятного.

Мужчина оказался высок, светловолос, с приятным кругловатым лицом и мягкой улыбкой. Но удивительно было вовсе не это, а то, что за его спиной Маша увидела крылья! Самые настоящие крылья! Сейчас они были сложены, но вовсе не походили на карнавальный наряд — они слегка шевелились, выдавая нетерпение своего обладателя. Топорщились светло-серые перышки, так что их очень хотелось пригладить рукой.

Из ступора Машу вывел нетерпеливый голос посетителя:

— А где хозяйка?

— На заднем дворе, но она скоро будет, — пролепетала Маша, во все глаза глядя на крылатого.

— Ну ладно, тогда я подожду! — пожал тот плечами, отчего крылья пришли в движение, и присел напротив девушки. Наверно, ему было не очень удобно: длинные крылья волочились по полу, а он, несмотря на все усилия прислуги, особенно чистым не выглядел.

— Ой, может, вам подать чего-нибудь? — спохватилась она, торопливо вскакивая.

Но крылатый лишь покачал головой и взял Машу за руку:

— Присядь, красавица! Вот тут, рядом со мной.

Девушка послушно опустилась на лавку, отчего-то краснея.

— Расскажи мне о себе, — нежно проворковал мужчина.

Да что рассказывать?! Но отказать она не смогла. Повествование Маши заняло не так уж мало времени: она поведала, что родилась и выросла в другом мире, рассказала, как оказалась здесь и как тяжко ей в Перепутинске, описала, как несправедливо устроено здешнее общество и как хорошо живется в ее родном мире, где все следуют заветам Вождя! О них она тоже рассказала: крылатый оказался отличным слушателем, хотелось говорить и говорить! Но наконец Маша выдохлась…

— Бедняжка, — сочувственно сказал крылатый, когда она замолчала. — Нелегко тебе пришлось!

Маша только кивнула и вновь зарделась — мужчина так и не выпустил ее руку и во время рассказа нежно поглаживал ладонь.

— Я понимаю, каково тебе, — ласково нашептывал ей крылатый (он назвался Реталем). — Я ведь тоже из другого мира!

Маша удивленно вскинула глаза. Как, выходит их, пришлых, немало? Ах да, староста ведь говорил, что чужаки появляются не так уж редко!

— Да-да, — подтвердил Реталь. — Меня занесло сюда больше года назад.

— И ты до сих пор не нашел способа вернуться? — ужаснулась Маша. Ей даже думать не хотелось, что она может остаться навсегда в этом неприветливом мире.

— Нет, — печально покачал головой он, а потом продолжил: — Хорошо, что властелин принял меня на службу, иначе не знаю, как бы я выжил! Сама видишь, в крестьяне я не гожусь. Был бы забавой для богача какого-нибудь…

Только теперь до девушки дошло, что это и есть тот самый посланник, которого она так мечтала никогда не увидеть! А он симпатичный, и вообще Маше очень понравился: говорит с ней по-человечески, милый и не заносчивый, как Весь.

А Реталь тем временем приобнял ее за плечи и вдруг предложил:

— Хочешь, я расскажу тебе, откуда берутся крылатые?

Маша завороженно кивнула, и он напевно начал (судя по всему, историю эту он рассказывал не в первый раз и успел хорошо ее отрепетировать):

— В моем мире обитают самые обычные люди, не лучше и не хуже, чем в остальных. Рождаются, живут, влюбляются, женятся, умирают — все, как у всех. Но изредка бывает, что человек вдруг принимается мечтать: думать о небе, представлять, как выглядит земля с высоты птичьего полета, с тоской провожать глазами птиц, летящих на юг осенью! И может так случиться, что не мила ему станет человеческая жизнь, настолько опротивеет, что он готов будет умереть. Тогда ему одна дорога — в горы, на Скалу птиц. Он должен явиться туда и броситься вниз головой!

Маша невольно вскрикнула, представляя, как это, должно быть, страшно!

Реталь слегка улыбнулся ее переживаниям и продолжил:

— Вокруг той скалы всегда кружит множество птиц. Если они примут в свою семью такого человека, то непременно его спасут, и с этого мгновения он обретет крылья!

— А если нет? — испуганно спросила она.

— Тогда он разобьется, — спокойно пожал плечами Реталь. — Но уж если выживет, то станет наполовину птицей.

— И ты прыгал?! — ужаснулась Маша. Это же надо быть таким отчаянно храбрым!

— Конечно, — улыбаясь, подтвердил крылатый.

— А ты… какая птица? — с наивным любопытством спросила Маша.

— Голубь… — почему-то смущенно зарозовев, сообщил Реталь.

Девушка смотрела на него с искренним восхищением: сильный, смелый, такой необыкновенный! Да и он взирал на Машу с явной заинтересованностью.

Но тут идиллию разрушил голос хозяина:

— А ну поди сюда! Долго я буду ждать, пока ты грязную посуду уберешь?!

Маша поспешно вскочила — Весь терпеть не мог, когда она задерживалась, и всегда бранил ее за промедление.

— Постой! — взял ее за руку крылатый. — Я буду ждать тебя!

Маша только кивнула и поспешно поднялась на второй этаж, к хозяину. На сердце у нее было так легко, что, казалось, она может летать не хуже Реталя!

Белобрысый с подозрением посмотрел на раскрасневшуюся Машу, но ничего не сказал. Она суетливо занялась уборкой, надеясь, что он ничего не заподозрит — почему-то ей вовсе не хотелось признаваться в симпатии к крылатому, будто это была ее маленькая тайна, секрет ото всех.

Когда Маша закончила прислуживать белобрысому и вернулась в общий зал, за окнами уже начало смеркаться.

Реталь с аппетитом уминал ужин, который ему подала самолично хозяйка, но сразу же заметил Машу, застывшую на пороге, и позвал:

— Иди ко мне!

Маша неуверенно оглянулась на женщину, но та только кивнула нетерпеливо, мол, иди скорее, раз зовут!

Девушка послушно присела напротив Реталя.

— Подай-ка еще тарелку, — велел он хозяйке, и та кинулась исполнять приказ (видно, посланник властелина был важной персоной, птицей высокого полета, как бы забавно это ни звучало применительно к Реталю).

— Не надо! — тихонько возразила Маша.

— Отчего же? — улыбнулся он. — Могу я поужинать с прекрасной дамой?

Маша застеснялась — странно он на нее действовал, этот крылатый! Она как-то сразу вдруг вспомнила, что давным-давно не была близка с мужчиной.

Она даже не заметила, что пьет вино (дорогое, видно, хозяйка держала для особых случаев), и спохватилась, лишь когда в голове приятно зашумело. Ужасно! Что там Вождь говорил о пьянстве, особенно женском? Но на ум, как нарочно, ничего не шло…

Реталь тем временем оказался почему-то совсем рядом и принялся шептать ей на ушко всякие милые глупости. Маша даже позабыла, сколько любопытных глаз наблюдает за ними, не думала, что завтра же сплетни разнесутся по всему Перепутинску. Она просто наслаждалась…

— Маша, ты такая милая! — ворковал крылатый. — Не то что моя жена — как есть курица!

Маша отшатнулась, — неужто у него есть супруга? — но Реталь поспешил ее успокоить:

— Да она в другом мире осталась! Она совсем не похожа на тебя — квочка ощипанная. И вообще, всем известно, что курица — это не птица!

Маша не посмела спросить, чего ж тогда Реталь на ней женился, да и не до того было — мужчина обнял ее за талию и снова принялся шептать комплименты. Маша млела…

Наконец ужин был съеден, а за окном окончательно стемнело.

— Ты мне нравишься! — шепнул Маше крылатый. — Полетаем вместе?

Та только завороженно кивнула, Реталь поднялся из-за стола и помог встать ей. Он взял Машу за руку, как маленькую, и повел за собой (почему-то они направились на второй этаж, наверно, оттуда взлетать было удобнее).

Только когда они пришли в ту самую комнату, которую девушка недавно помогала готовить для гостя, он прикрыл за собой дверь и принялся целовать Машу, она поняла, что «полетаем вместе» — это лишь иносказание для обозначения совсем другого занятия. Впрочем, она была совсем не против и охотно ответила на поцелуй…

Вот только, к сожалению, возникли технические сложности. Спрашивается, какие неожиданности могут подстерегать в деле, которым человечество занимается многие тысячелетия?! Да вот хотя бы то, что один из этой пары вполне человеком не был, и его крылья создавали уйму проблем. Лежать на них невозможно, разве что в стороны растопырить, но места в комнате не хватало! А, оказавшись сверху, Реталь попросту взлетал.

— Они сами начинают махать, инстинктивно! — виновато объяснил он раздосадованной Маше, собирая с пола черепки — разбил кувшин взмахом крыла. — Мы, крылатые, в воздухе это делаем!

Реталь пытался уцепиться за Машу, но и это не помогало, потому что тогда он взлетал частично (как будто его, как котенка, поднимали за шкирку). Смешное, должно быть, зрелище они представляли со стороны! Только вот Маше было совсем не до смеха…

В полете тоже не получилось — крылатые, все как на подбор, тонкокостные, легкие, иначе им не взлететь, а потому Реталь попросту не мог удержать Машу — та была девушкой крепкой, увесистой — и пару раз уронил ее мимо кровати (она ушиблась, между прочим!).

Предложение крылатого, чтоб Маша повисла, держась за крюк для лампы, а он будет парить рядом, ее тоже почему-то не обрадовало…

К тому же после очередного бесславного падения с вершины страсти в соседней комнате разорался Машин хозяин: мол, спать ему не дают и вообще, что это за наглость, так буйно себя вести в приличном месте! От его голоса Маша вся сжалась, — не хватало еще, чтобы он заявился в самый неудачный момент и застал ее с Реталем! — и настроение у нее резко ухудшилось. Тут уж не до любовных приключений!

Реталь было заикнулся, что можно попробовать обосноваться на дереве (так, по его словам, делали парочки, которые по каким-то причинам временно не могли летать, или вот они с женой — курица же в полете долго не продержится). Он уверял, будто там можно очень удобно устроиться, но Маша возмутилась: не хватало еще любиться на глазах у всех!

В общем, никакого удовольствия несчастной девушке не досталось!

Больше того, у нее почему-то начал сильно чесаться нос, а потом она принялась безостановочно чихать.

— Да у тебя же аллергия на перья! — ужаснулся крылатый.

Но Маше было совершенно не до него — в горле першило, глаза слезились, а дышать стало очень сложно.

Реталь посмотрел на несчастную девушку и горестно поник — видимо, не судьба! За весь последний год он так ни разу и не нашел девушку, которая не побоялась бы быть с ним (они все опасались, что понесут такого же крылатого малыша, а кому нужно такое счастье?). Наконец такая смелая нашлась, и вот — сначала ничего не вышло по техническим причинам, а теперь еще и аллергия открылась…

Что тут можно сказать?! Разве что нецензурно помянуть богов, отправивших его в этот ненормальный мир.

Ну а Маша, прочихавшись и подышав на дворе свежим воздухом, с тоской подумала о том, что завтра поутру ей придется выгребать из комнаты Реталя пух и перья (из его крыльев они сыпались, как из перины!). Это, конечно, и другая служанка может сделать, но что, если они догадаются, чем это крылатый там с ней занимался?

«Человек создан для счастья, как птица для полета, — припомнила Маша и горько вздохнула. — Оно, конечно, так, только вот со счастьем не заладилось!»

Глава 8

Летите, голуби!

В последнее время Весьямиэлю казалось, будто уши у него удлинились и заострились, как у дикого зверя, — так напряженно он прислушивался ко всем слухам, сплетням, шепоткам. Истории о связи с Машей его не интересовали, — селяне всегда выдумывают всяческие глупости, слушать смешно, — но вот иные сведения заставили его призадуматься.

Что-что, а сопоставлять факты и делать правильные выводы Весьямиэль умел, и преотлично: без такого умения нечего делать при императорском дворе, мгновенно сожрут! Весьямиэль пребывал там с самого нежного возраста и уже тогда не давал себя в обиду и не попадался на уловки противников (бывали, конечно, досадные промахи, но побеждает тот, кто выигрывает войну, а не одно сражение!). Ему удалось ничем не запятнать честь рода, не вляпаться ни в какой заговор, не дать никому в руки компрометирующих сведений о себе, и все благодаря наблюдательности и чутью на неприятности. Неприятности он чуял и теперь, и чем дальше, тем острее, но увы, — дома все было знакомо, а здесь он мог только гадать, во что выльется тот или иной его поступок. Отвратительное ощущение — будто идешь по болоту, под ногами зыбкая почва, и не знаешь, выдержит она твой вес или со следующим шагом ты ухнешь в бездну!

Еще недавно он ждал прибытия людей властелина с большим нетерпением. Теперь чувствовал, что желает оттянуть момент встречи с ними. Имелись на то причины, и довольно веские: он пришел к определенным выводам, основываясь на крупицах информации, собранных за последнее время (не без помощи девицы). Последние сведения поступили, правда, из иного источника, а проще говоря — от неуемного портного (а уж где тот подцепил этот слух, неизвестно). Тот с большим удовольствием поведал Весьямиэлю одну историю, явно ожидая: тот раскается, что связался с Машей!

Признаться, было о чем пожалеть, но что теперь толку? Нужно было как-то исправлять положение, и Весьямиэль несколько дней строил планы. Кое-что получалось, но не хватало, во-первых, уверенности в том, что портной не приврал, а во-вторых, что представленные Весьямиэлем последствия не преувеличены.

Но тут к старосте явился посланник от властелина, сообщил, что гонцы скоро будут, передал еще кое-что, и Весьямиэль окончательно убедился — он не напрасно беспокоился. Ну а уж после вчерашнего…

Он невольно поморщился: ну надо же так оплошать! Но кто мог предположить, что это чудо в перьях и есть посланник властелина? Кому в здравом уме такое пришло бы в голову?!

Но увы, он услыхал об этом слишком поздно — между прочим, от хорошенькой Ралы, сделавшейся на диво словоохотливой, как только они с Весьямиэлем уговорились об оплате ее услуг. Раньше бы ей тут оказаться, не пришлось бы связываться с придурочной Машей!

Этакая пронырливая девка мигом выведала бы все, что нужно, у нее просто дар был оказываться в нужном месте в нужное время. Она-то и рассказала, что это за важный гость, что он передал старосте, о чем говорил с Машей… дальше и так ясно было. Весьямиэль долго не мог унять смех, представляя, каково было девке! Теперь ясно, что за звуки такие раздавались за стеной и не давали ему сосредоточиться! Правда, потом все равно стало не до раздумий — Рала, несмотря на юный возраст, дело свое знала.

А вот та новость, которую жадная до денег девчонка принесла поутру, Весьямиэлю не понравилась совершенно. Ему стало ясно: надо действовать без промедления, иначе велика вероятность отправиться в столицу не в качестве почетного гостя, а… Дальше воображать не хотелось.

Первым делом он выставил Ралу, удостоверился, что крылатый гость все еще сладко почивает — утомился, видимо, от ночных забав — и только потом позвал Машу.

Девица явилась на зов, как обычно, упрямо не пожелала поклониться (Весьямиэлю уже надоело с ней биться, и он махнул рукой на ее дремучее невежество) и мрачно уставилась в пол. Настроение у нее, судя по всему, было паршивее некуда.

— Бурная ночь? — поинтересовался Весьямиэль, нетерпеливо расхаживая по комнате. — Не выспалась?

— Не ваше дело, — буркнула Маша. Сегодня она даже не пыталась процитировать ему что-нибудь подходящее случаю, и это удивляло: у нее буквально на каждый чих находились изречения этого их Вождя!

— Не мое так не мое. — Весьямиэль остановился рядом с ней, протянул руку и вытащил из Машиных волос сизое перышко. — Хм… это по чьим же ты перинам валялась?

— Это не из перины! — возмущенно взвилась Маша, чем выдала себя с головой.

— Сам вижу, — хмыкнул он, сдул перышко с ладони, и оно плавно поплыло к полу. — А что, хорош оказался этот, как его?

— Реталь, — мрачно ответила Маша.

— Реталь… — Весьямиэль прислушался к звучанию имени, усмехнулся. — Вижу, роман твой не сложился…

— Не суйте свой длинный нос в мои личные дела! — оскорбилась Маша.

— Не длинный, а аристократичный, — наставительно ответил он, даже не обидевшись, — не хватало еще обращать внимание на слова какой-то дурынды! — Понимала бы ты что… Одним словом, путь свободен?

— Какой путь? — вытаращила девушка глаза.

— Мог бы сказать — к сердцу твоего пернатого возлюбленного, только сердце его мне ни за каким демоном не сдалось, — сказал Весьямиэль. — Потому спрашиваю проще: путь в его постель свободен?

Девица воззрилась на него так, что он заподозрил: она в жизни не слышала ничего подобного. Следующие ее слова только убедили Весьямиэля в верности догадки.

— Вы что такое говорите? — изумленно спросила она. — Вы…

— Объясняю, — произнес он. — Меня заинтересовал этот… Реталь. Что непонятного?

— То есть как — заинтересовал? — Маша растерянно моргала.

— Ты прикидываешься или правда не доходит? — нахмурился Весьямиэль. — Разнообразия мне захотелось! Рала девка симпатичная, но… — он делано вздохнул, — больно проста. А этот крылатый — интересная штучка!

— Вы что… вы что, хотите сказать… — Девушка вдруг неудержимо покраснела, и он уверился — она правда представления не имела о подобных вещах. — Вы с ним… да как это?!

— Тебе подробно описать или, может, посмотреть хочешь? — вскинул брови Весьямиэль.

— Нет! — выпалила та, глядя на него, как на диковину. — Это… это…

— Необычно, — согласился он. — Особенно для здешних мохнорылых, так что языком не мели, ясно?

Девушка несколько раз кивнула, не сводя с него глаз.

— А лучше посиди-ка пока тут, — решил Весьямиэль будто бы внезапно. — Так надежнее будет! Ты ведь у этого своего портного научилась чему-то?

— Он не мой, — хмуро ответила Маша.

— Научилась или нет?

— Немножко, — призналась она. — А…

— Отлично! — Весьямиэль бросил на кровать ворох одежды. — Возьми-ка вот эту рубашку, рукава отпори и пришей другие, от этой. И наоборот. Справишься?

— Но… — девушка смотрела с недоумением, — они же разные!

— Окажись они одинаковые, не было бы нужды это делать, — ответил он.

— Но эта красная, а та зеленая! — продолжала недоумевать Маша. — Или вы не различаете? У нас в Верхнешвейске есть такой парень, он вообще не разбирает цвета, болезнь такая. Ему, правда, не надо, он в слесарной мастерской работает.

— Маша, — прервал Весьямиэль ее воспоминания, — делай, что сказано.

— У меня так хорошо не выйдет, — вздохнула она, оглядывая шов.

— Постараешься — выйдет. Лишь бы на мне не разлезлось! — хмыкнул мужчина. — Потом еще тесьмой обшей, держи.

Он бросил ей моток тесьмы — Рала купила по его поручению. Тесьма была богатая, вся в сусальном золоте, разноцветная.

— Зачем?..

— Не твое дело, — ответил Весьямиэль, взглянул на себя в зеркало, поправил прическу, остался доволен и вышел, заперев дверь и оставив Машу удивляться.

Рассчитал он хорошо — как уже упоминалось, слух у него был более чем тонким, поэтому шорохи в соседней комнате он различал превосходно и в коридоре оказался точно в тот момент, когда крылатый Реталь, позевывая, открыл свою дверь. Ну и, конечно, Весьямиэль не преминул столкнуться с ним — коридор был тесный, а крылья Реталя занимали немало места.

— О, прошу прощения! — с придыханием произнес Весьямиэль, глядя на Реталя снизу вверх — летун оказался немного выше его ростом. — Право, мне так неловко…

— Что вы, это я спросонок не гляжу по сторонам! — предсказуемо отреагировал тот, с удивлением глядя на попавшееся ему на пути золотоволосое чудо.

Чудо было невелико ростом и очень изящно. С узкого бледного лица на Реталя взирали огромные зеленые глаза в длинных темных ресницах, губы неуверенно улыбались, а в длинных волосах сверкали и переливались драгоценные камни. Чудо подняло руку, чтобы поправить выбившуюся из прически прядь, и Реталя окутал чудесный аромат духов — нежный, сладкий, дурманящий…

Кто это такой, откуда? Крылатый быстро сообразил — да это ведь тот самый аристократ, о котором говорил староста! Вот, значит, какой он: такой… такой…

Весьямиэль наблюдал за Реталем с холодным любопытством. Мысли летуна прекрасно читались по его лицу, и видно было, что он заинтересован. Похоже, он не был так уж опытен, раз принял игру Весьямиэля за чистую монету! Но это оказалось очень на руку: хоть нравы при императорском дворе царили более чем вольные и насмотрелся Весьямиэль всякого, сам он всегда предпочитал женщин и только женщин, а потому не был уверен, что его уловки сработают — все-таки дам нужно очаровывать совсем иначе.

Решив идти в наступление, иначе этот пернатый так и будет стоять столбом, он произнес все тем же сюсюкающим тоном:

— Вы прекрасны!

— Что? — опешил летун.

— Вы великолепны! — сказал Весьямиэль. — Никогда в жизни я не видел столь совершенного создания!

Говоря так, он изрядно кривил душой: более совершенное создание он ежедневно созерцал в зеркале, но упоминать об этом не стоило.

— Благодарю! — смутился Реталь. — Но…

— Вы поразили меня в самое сердце! — выудил Весьямиэль еще одну пошлую банальность из глубин памяти. — Право, я видел вас лишь издали, но вблизи вы еще прекраснее! Поверите ли, всю ночь я не мог уснуть, думая о вас!

Вот это было чистой правдой: из-за учиненного Реталем с Машей грохота спать он действительно не мог.

— Это… неожиданно… — признался крылатый, но во взгляде его появился интерес. Ага, отлично, не шарахается, значит, не такой неискушенный, как Маша! — Но приятно!

— Не сочтите за дерзость… — Весьямиэль почти шептал, и Реталю пришлось склониться к нему. — Мне кажется, это украшение дивно подойдет к вашим глазам…

Крылатый отпрянул и с удивлением уставился на драгоценную подвеску, которую странный аристократ ловко укрепил в его волосах. Та так заманчиво переливалась, что его тянуло снять безделушку и рассмотреть получше. Стоящий напротив мужчина завладел его рукой и поглаживал запястье.

— С их блеском ничто не сравнится! — прошептал Весьямиэль. Ему очень хотелось отойти за угол и посмеяться от души, но, увы, приходилось сдерживаться. — И как бы я хотел увидеть воочию ваши раскинутые крылья, как ветер поднимает вас в небо… И как я мечтаю взглянуть на землю с высоты полета!

«Дойдет до тебя наконец или нет?» — уныло подумал он.

Судя по глазам Реталя, он все-таки сообразил, чего хочет этот господин. Мгновение на лице его отображалась внутренняя борьба, а потом он сдался. Со вчерашней девицей не повезло, как ни жаль, другие от него шарахаются, а тут… Крылатый окинул аристократа взглядом. Худенький, наверняка легкий. Глядишь, что и выйдет! Ну а прочее… так он на девицу похож: ишь, какие глаза да кудри! Когда год ни с кем не был, поневоле отбросишь разборчивость… Опять же, вон какую он цацку просто так подарил, а вдруг еще отсыплет? Сам-то украшен!.. А может, ему ничего такого и не надо, просто полетать захотелось!

— Так это можно устроить, — сказал Реталь. Аристократ в ответ томно улыбнулся. — Очень даже просто!

— Я надеялся, что вы поймете меня, — прошептал Весьямиэль. Ну наконец-то, дурень! — Ждите меня в роще за поселком. Лучше, чтобы нас не видели вместе, эти сиволапые не поймут…

— Конечно, конечно, — закивал Реталь. Еще бы! Портить репутацию, свою или этого господина, он вовсе не желал, кто знает, как потом аукнется! Лучше поосторожнее… — Я полечу туда прямо сейчас и буду ждать!

— Прекрасно! — искренне ответил Весьямиэль и довольно улыбнулся.

Маша совершенно извелась взаперти. Работа занимала ее какое-то время, но постепенно она начала отвлекаться на раздумья: зачем бы Весю понадобилось уродовать одежду? Если хотел такой попугайский наряд, почему не заказал Малуху? Постеснялся? Да как же! Этот постесняется, пожалуй!

Девушка припомнила его бесстыдные слова и почувствовала, что снова краснеет. Это… это… Она даже не знала, как и назвать-то подобные вещи! Чтобы мужчины… Брр! Ее передернуло. Неужели такое правда бывает? Маша не могла вообразить, чтобы это могло произойти с кем-то из ее товарищей! Это неправильно, против законов природы и вообще… отвратительно! С другой стороны, а если люди друг друга полюбят? Нет, нет, тогда они должны оставаться друзьями, товарищами, никто их не осудит, но зачем же все опошлять?!

Время шло, а белобрысый развратник так и не появлялся. Маше очень хотелось есть — давно прошел обед. Вода в кувшине нашлась, и на том спасибо! Ну и еще кое-что требовалось сделать. Под кроватью, правда, имелся ночной горшок, как во всех комнатах для важных гостей (не бежать же им среди ночи на задний двор, если вдруг приспичит!), но Маша подумать не могла о том, чтобы им воспользоваться. Хотя чувствовала, что вскоре ей придется пересмотреть свои убеждения.

Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появился хозяин. Вид у него был довольный, как у кота, вволю налопавшегося сметаны. Маша посмотрела на него осуждающе, но промолчала. Не хотела говорить с таким глубоко испорченным человеком.

— Ну, что ты тут нашила? — весело поинтересовался тот, взял одну из рубашек, рассмотрел. — Н-да, портниха из тебя та еще… Вкривь, вкось… но сойдет для сельской местности! Продолжай в том же духе.

— А поесть мне можно? — спросила Маша. — Обед давно прошел!

— А, конечно, — он словно только что заметил, который час, — иди.

Маша направилась было к двери, потом остановилась.

— Ну, что встала?

— А что с Реталем? — спросила она неуклюже, не смогла удержаться. Несмотря на неудачу, она хорошо относилась к крылатому, и ей очень хотелось, чтобы он отправил белобрысого… куда подальше!

— О, тебя все-таки интересуют эти «ужасные» вещи? — Хозяин привычно расположился на кровати и начал вынимать заколки из волос. — Ну, наш пернатый друг оказался слаб на передок… Можно так о мужчине сказать? Вернее, слаб он оказался совсем на другое… — Он покачал на ладони горстку драгоценностей. — За это некоторые матушку родную продадут, не то что…

— Неправда, — нахмурилась Маша. — Я бы никогда…

— Да о тебе речи нет, — отмахнулся Весь. — Ты вообще сама невинность.

— У нас все такие, — с достоинством ответила девушка.

— Темные? — хмыкнул мужчина. — Нашла чем хвастаться!

Он привстал, скинул камзол — даже по жаре ходил в этой штуковине, разделся бы до пояса, как все здешние! Но нет, он явно не хотел испортить аристократическую бледность плебейским загаром… Хотя и рубашки бы достало от солнца прикрыться, право слово!

Правда, на этот раз, как выяснилось, камзол понадобился белобрысому не только для защиты от солнца: он скрывал то, что мужчина заткнул за пояс, предусмотрительно обмотав какой-то тряпицей. Оказалось — это самый обыкновенный серп.

Маша уставилась на него с недоумением: зачем бы хозяину потребовался обычный сельскохозяйственный инструмент? Да еще не новый? Когда тот развернул тряпицу и начал зачем-то протирать серп, стало видно, что тот хорошо послужил на своем веку. А вот кромка лезвия оказалась чистой, блестящей, будто серп недавно наточили.

И тут Маша заметила, что к обшлагу рукава камзола прицепилось перышко. Точно такое, какое Весь вытащил сегодня из ее волос.

— Где Реталь? — сурово спросила Маша, вспомнив, с чего началась беседа. — Вы с ним все-таки…

— Мы с ним мило прогулялись по лесу, — ухмыльнулся мужчина и, прищурившись, посмотрел на серп, будто оценивал качество заточки. — Если тебя это так волнует, то честь его осталась незапятнанной. Я внезапно решил, что спать с полуптицей — это уже смахивает на извращение.

— А если с мужчиной, значит, не смахивает? — возмутилась Маша.

— Нет, — лаконично ответил он. — Еще вопросы?

— Где вы это взяли? — Маша указала на серп.

— Ты меня допрашиваешь? — удивился Весь. Судя по всему, настроение у него было отличное. — Так и быть, скажу… Позаимствовал в сарае у нашей гостеприимной хозяюшки.

— То есть… украли? — Маша не поверила своим ушам. Сквернослов, капиталист, угнетатель, извращенец да еще и вор? Это уж слишком!

— Позаимствовал, — повторил мужчина. — Все равно до осени его не хватятся. А если тебя так волнует моральная сторона вопроса, то я обеспечил хозяюшке такой доход, что она себе десяток новых купит.

— А что ж вы сами новый не купили? — возмутилась девушка.

— Не хотел привлекать внимания, — спокойно ответил Весь. — Что ты расшумелась-то?

— Но зачем он вам? — не отставала Маша. Творилось что-то странное, она это чувствовала.

— Не люблю быть безоружным. — Выражение его лица изменилось, исчезла развязность и томность, теперь он смотрел очень холодно и… неприятно. — А шпаг тут нет. И кузнец их ковать не умеет. А и умел бы — не положено пришлецам ходить с оружием.

— Даже с ножом? — удивилась Маша. Она видела, тут и мальчишки голопузые с настоящими ножиками бегали.

— Даже с ножом, — кивнул тот. — Да и какие тут ножи? Охотничьи, разделочные, но не боевые. Я с ними управляться не умею.

— А с серпом, значит, умеете? — усмехнулась Маша, представив Веся в поле, на жатве. Уморительное зрелище!

Вместо ответа мужчина как-то хитро крутанул серп, так что полумесяц лезвия размазался в блестящую полосу, что-то вжикнуло у Маши над ухом и с треском врезалось в дверь. Оглянувшись, она увидела прочно засевший в твердом дереве серп. Это с какой же силой надо было его бросить, чтобы он острым концом воткнулся в доски?! А если б Весь промахнулся и в нее попал?!

— Вы с ума сошли?! — запоздало перепугалась девушка. — Вы что делаете?..

— Вытащи и принеси обратно, — приказал мужчина.

Пришлось послушаться, а выдернуть серп из двери оказалось не так-то просто.

Как странно! Откуда бы этому… белоручке научиться обращаться с такой вещью? Правда, сейчас Машу занимал немного иной вопрос.

— А зачем вы брали его с собой? — спросила она, возвращая белобрысому серп.

— Я ведь сказал, мы прогуливались с Реталем по лесу, — ответил тот. Он сегодня был на диво словоохотлив, и Маша решила этим пользоваться, пока можно. — Вот и пригодился…

Девушка разинула рот. В голове роились догадки одна страшнее другой. Она не слышала, чтобы внизу суетилась хозяйка, подавая обед важному гостю, не слышала, чтобы Реталь прошел в свою комнату… Может, он еще не вернулся? Или…

— На некоторое время мы избавлены от общества пернатого красавчика, — озвучил ее мысли Весь.

— Что вы с ним сделали?! — Маша шагнула вперед, засучивая рукава в праведном гневе. Право, она готова была прибить белобрысого собственными руками, даже не прибегая к верной книге! — Где он?!

— Там, где и надлежит быть чересчур осведомленным людям… и нелюдям. — Весь снова крутанул серп, и Маша невольно остановилась. Да он ненормальный! — А вот что делать со слишком болтливыми девками…

Он смерил Машу нехорошим взглядом.

— …об этом стоит поразмыслить, — сказал он, поднимаясь и запирая дверь…

Глава 9

Расплата

— Что вы… что вы собираетесь делать? — спросила Маша испуганно. И было, чего испугаться: не всякий день оказываешься в запертой комнате с вооруженным мужчиной, у которого к тому же явно что-то не в порядке с головой!

Она прекрасно понимала, что ее не спасет даже книга. Если только заслониться, чтобы серп завяз в переплете, а потом… Так-то Маша наверняка одолеет Веся, хотя, говорят, сумасшедшие бывают очень сильными!

А еще ужасно было думать о том, что он мог сделать с бедным Реталем! Маша понимала, конечно, что в мире этого ненормального наверняка даже… даже преступления благородным прощаются, но принять этого не могла!

— Надо бы тебе язык укоротить, — спокойно сказал Весь, и девушка невольно отшатнулась. — Но уже поздно. Сядь и слушай меня.

— Но…

— Сядь, — он произнес это негромко, но таким тоном, что Маша не посмела ослушаться, бочком, по стеночке обогнула мужчину и села на подоконник. Выпрыгнуть, что ли? Высоко, второй этаж, ноги переломать можно! А медицина тут… средневековая, одним словом. — Вот что, милая…

Маша аж вздрогнула: прежде он никогда ее так не называл. И, кажется, сейчас он даже не пытался быть ласковым…

— У меня был шанс попасть в столицу, как подобает человеку моего происхождения, — холодно и спокойно заговорил белобрысый. — Теперь, благодаря тебе, я поеду туда не с почетным сопровождением, а под конвоем. Ты тоже так поедешь, но меня это отчего-то не утешает.

— Почему… под конвоем? — удивилась Маша.

— А не ты ли проповедовала эту вот свою ересь? — Весь кивнул на сумку с книгой у нее на боку. — Не ты ли вещала, что нужно свергнуть властелина и установить власть рабочих и крестьян?

— Но… староста сказал, что я могу об этом говорить, — обескураженно ответила девушка.

— Говорить. А не призывать к мятежам и бунтам, — по-прежнему спокойно произнес тот. — Разницу улавливаешь?

— Но я просто хотела, чтобы в сознании простых людей…

— Неважно, чего ты хотела, — перебил мужчина. — Важно, что вышло в итоге. Я вот слыхал, намедни несколько недоумков из соседней деревни купца ограбили. Когда их поймали, сказали, что это учение такое новое. «Каждому по потребностям» называется. Вот они и взяли, что им потребовалось. Узнаешь, а?

— Но это же неправильно! — возмутилась Маша. — Там же дальше…

— Неважно, — повторил Весь. — Пошли слухи. А поскольку ты служишь у меня, то все уверены, что это я тебя обучил. Не сама же ты такое выдумала!

Маша смотрела на него во все глаза. Да как такое может быть?! Что он говорит?..

— А раз так, то я опасный смутьян, — довершил мысль мужчина. — А вчера ты растрепала все эти общевистские идеи нашему пернатому приятелю. Он ведь сюда не просто письма принес, он вынюхивать прилетел, крыса крылатая! И донес бы куда следует, что все правда, — я подстрекаю люд к мятежу. Тебя вот подучил…

— Донес бы? — переспросила Маша, холодея.

У нее язык не поворачивался озвучить ужасное предположение. Весь заманил Реталя в лес, у него было с собой оружие… Что же это?!

— Он ничего не расскажет, — кивнул Весь. — В ближайшее время.

Он посмотрел на девушку и, видимо, понял, о чем та думает.

— Ты что, решила, я его прикончил? — спросил он весело. — Охота была мараться! Да и за убийство посланника властелина по головке не погладят…

— Тогда что же вы…

— Завел подальше в лес и перья маховые ему обрезал, — сообщил мужчина. — Взлететь не сможет, а пешком из леса выбираться до-олго будет! Когда отвяжется от дерева, конечно, кляп вытащит и спустится. Лучше было бы крылья подрезать, но это уже увечье, а перья отрастут…

Маша потрясла головой, пытаясь понять, как же это такой хрупкий Весь справился с Реталем? Наверно, пригрозил серпом!.. Бедный крылатый! На дереве… Понятно, как они с Весем туда попали!

— А вдруг его найдут? — с надеждой спросила она.

— Вряд ли, — спустил ее с небес на землю мужчина. — Никто не видел, куда мы пошли. В это время как раз самая жара, все отдыхали после обеда. Так что не найдут, не надейся. Но ты не бойся, я же не вовсе изверг, привязал так, что освободиться он сможет… денька через три. Ничего, ночи теплые, волки по деревьям не лазают. Переживет.

— Но дальше-то что?! — вскричала Маша, уже ничего не понимая.

— А дальше… надо живо убираться отсюда, — произнес Весь. — Я не желаю ехать в столицу в цепях.

— А… куда же?.. — попыталась девушка сформулировать вопрос.

— Самому интересно. — Мужчина усмехнулся. — Подальше отсюда. Там видно будет. А ты мне поможешь. Поможешь, поможешь, не крути носом! У тебя выхода другого нет. Если останешься — тоже за решетку угодишь. Охота тебе?

— Нет, — призналась Маша. Пострадать за преступление, которого не совершала, — это ли не несчастье? Слыхала она о таком и в своем мире: это часто случалось до того, как воцарился общевизм!

— Тогда давай соображай, — велел белобрысый. — Ты поселок лучше моего знаешь. Прикинь, у кого можно лошадей увести.

— Увести?! — ужаснулась Маша. — Украсть то есть?!

— Ты погромче еще поори при открытом окне, — нахмурился тот.

— Зачем лошади-то? — Девушка понизила голос.

— А ты хочешь вещи на себе нести? Припасы там, одежду? Нет проблем, ты и потащишь! — усмехнулся Весь. — Вон кобыла какая вымахала! А теперь иди-ка, принеси мне поесть!

Маша горестно уставилась в пол. Кажется, с самого начала что-то пошло не так, и как теперь это исправлять, она не знала…

Подавая обед Весю, а потом машинально убирая грязную посуду, Маша все думала о том, что он рассказал. Неужели нашлись негодяи, которые прикрылись светлым учением Вождя, чтобы грабить и убивать?! Но ведь это совершенно не по-общевистски! Маше было до слез обидно, что ее слова неправильно поняли или, хуже того, намеренно извратили! Или это попросту она не смогла точно объяснить, подвела Вождя?! А что, если все те, кто бывал на политучебе, постигли общевизм в меру своего разумения и принялись разбойничать?!

Нет, Маша никак не могла поверить в это, но у нее не было причин сомневаться в словах Веся. И девушке пришлось признать, что она не оправдала надежд Вождя и не смогла принести в этот мир общевизм.

Кажется, Веся больше всего волновала собственная участь. Нельзя сказать, чтоб Маша горела желанием поплатиться за свои рассказы, однако гораздо важнее было не допустить, чтоб здесь порочили незапятнанное имя Вождя!

Маша помнила, что когда-то в ее мире существовали религии (глупость, конечно, но ведь тогда еще не появился общевизм, а людям надо было во что-то верить!), и от них отделялось множество сект, которые извращали самые основы веры. Выходит, здесь появилась ересь, исказившая учение Вождя, и, на взгляд Маши, такое преступление заслуживало самого сурового наказания! Это же враги народа, стоящие на пути общевистской революции! Гонения на революционеров страшны сами по себе, но приравнивать общевистов к ворам и убийцам просто ужасно!

Нет, она должна обязательно добраться до властелина и объяснить, что ее просто неправильно поняли! Пусть даже ей придется поплатиться жизнью или свободой — она обязана привести этот мир к справедливому устройству и власти трудящихся!

А еще Маше было больно и очень обидно: ведь выходит, что она не просто понравилась Реталю, ему нужно было все выведать! И это показалось девушке особенно оскорбительным.

Впрочем, особенно переживать не было времени: Весь велел поразмыслить, каким образом выбраться из Перепутинска, и Маша послушно думала.

В том, что в дорогу придется отправляться вместе с Весем, она не увидела ничего страшного. Ну и что, что он — недобитый империалист? Маша хорошо помнила слова из книги Вождя: «В политике можно объединяться ради известной цели даже с самим аристократом, — нужно только быть уверенным, что ты проведешь аристократа, а не он тебя».

Решив так, Маша охотно включилась в подготовку побега. Конечно, то, что предлагал делать Весь, — некрасиво и недостойно общевистки, но он иронически заявил, что охотно выслушает ее предложения, и тут девушка умолкла: других вариантов она не могла придумать, как ни старалась.

В итоге они договорились, что Весь самолично соберет свои вещи, пока девушка разузнает кое-что (хотя его лицо приняло такое выражение, что Маша едва не кинулась ему помогать, но тут же себя одернула: хватит прислуживать, не переломится, если сам что-то сделает!)

Девушка отправилась вниз с поручением вызнать, какие лошади есть на конюшне, а также выведать, когда хозяйки постоялого двора не будет на месте.

Казалось, сама судьба благоприятствовала беглецам: постоялый двор оказался набит битком, поскольку на следующий день была назначена свадьба племянницы старосты. Здесь свадьбы обычно играли осенью, но прислуга шепталась, дескать, невеста на сносях, так что до осени тянуть чревато, позора не оберешься. К тому же поговаривали, что жених не горит желанием связывать себя священными узами брака (невеста, прямо скажем, не красавица, переспал он с ней по пьяни!), но староста Перепутинска вместе с родителями будущего мужа надавили на несчастного паренька, и он вынужденно согласился. Но мало ли, вдруг передумает, если дать долгий срок!

Маша совершенно не понимала, что такого страшного, если малыш родится у неженатых родителей, главное, чтоб они его любили, но здешние кумушки явно не разделяли ее воззрений.

На радостях, что таки выдает замуж родственницу, староста решил закатить пир горой, так что пригласили практически весь поселок, да еще и половину соседнего села (жених был родом оттуда).

Так собралось множество народу, в доме старосты все не поместились, кто-то устроился под открытым небом, а у кого деньги имелись, те остановились на постоялом дворе, поэтому лошадей на конюшне было более чем достаточно. Хозяйка гостиницы вместе с работниками тоже собирались завтра отправиться на свадьбу, так что, выходило, на постоялом дворе почти никого не останется.

Когда Маша принесла эти известия Весю, тот просто просиял, отвлекаясь от попытки утрамбовать в сундук свои вещи, которые беспорядочно громоздились на постели.

— Ты понимаешь, что это означает? — спросил он, довольно улыбаясь. — Мы не только получим лошадей, но и можем убраться из поселка без особого шума! А я-то голову ломал, как улизнуть, — староста наверняка велел присматривать за нами, но завтра все перепьются, и им будет не до нас. Соображаешь?

Маша согласно кивнула (еще бы она не понимала!), вздохнула и принялась помогать безрукому хозяину.

К тому же он норовил сложить все вещи, а ведь сам сказал, что часть придется бросить! Если бы одежды было поменьше, можно было все в узел увязать, но Весь заупрямился и не захотел расставаться со своими нарядами, поэтому пришлось брать сундук.

Закончив собирать хозяйский гардероб, Маша отправилась укладывать свои немудреные пожитки. Весь велел взять только пару самых дорогих платьев, ну, еще кое-что на смену, а одеться во что-нибудь простенькое.

Всю ночь Маша ворочалась в постели, несмотря на приказ хозяина хорошенько отдохнуть. Ей никак не удавалось выбросить из головы тяжелые мысли, и лишь под утро она забылась сном.

Но с рассветом, несмотря на недолгий отдых, девушку одолел припадок кипучей деятельности. Чтоб не привлекать внимания и заодно дать выход этой нервной энергии, Маша принялась помогать хозяйке гостиницы, поскольку хлопот с таким наплывом постояльцев было предостаточно.

Госпожа Лария (так звали хозяйку) с явным одобрением наблюдала за трудолюбивой девушкой и будто размышляла о чем-то. В конце концов, на что-то решившись, она поманила к себе Машу. Девушка послушно приблизилась, недоумевая, что понадобилось от нее владелице постоялого двора, если об этом нельзя сообщить вслух.

Та, понизив голос почти до шепота, так, чтоб слышала одна Маша, кратко предупредила:

— Ты, девка, поосторожнее будь.

— О чем вы? — удивилась Маша, решив, что та хочет предостеречь ее от понаехавших мужиков: перепьются ведь, мало ли!

— Языком поменьше мели, — совсем уж тихо сказала женщина. — А то уж слухи пошли всякие разные… Ты нездешняя, знать тебе неоткуда, ну вот я тебе скажу: очень у нас не любят, если кто плохо о властелине говорит, не то что… — Она сделала паузу. — Ясно, тебя твой хозяин учит, да только ему-то, может, ничего и не будет, он благородный, а тебе достанется, и не послушают, что ты по недомыслию его слова повторяла! — Помолчав, она добавила погромче: — А теперь ступай, поешь чего-нибудь, а то, я гляжу, с ног уже сбилась! Там вон на кухне пирог остался…

Маша сперва оторопела, а потом с благодарностью посмотрела на Ларию. Она сразу поняла, о чем та ее предостерегала, и преисполнилась признательности, ведь хозяйке ничего не стоило промолчать! И это частный собственник, на которого трудятся люди, одна из тех, с кем Вождь велел бороться! Нет, все же не такие плохие эти буржуи и аристократы, среди них тоже порядочные встречаются — вот Весь тоже ничего дурного ей не сделал, разве что вел себя безобразно. А теперь еще и хозяйка гостиницы! Эксплуататоры трудящихся, конечно, но все же…

Раздумывая об этом, она торопливо перекусила и отнесла завтрак хозяину. Весь был хмур, наверно, тоже нервничал. Видимо, от этого он постоянно донимал Машу (совершенно без причины!), так что к обеду она тоже оказалась на взводе.

Свадебный обряд начали в три часа пополудни (обычно свадьбы играют с самого утра, но то осенью, а летом каждый светлый час в поле на вес золота), и времени у беглецов оставалось не слишком много. Чтоб не привлекать внимания, Весь и Маша решили посетить празднество и хоть немного помелькать там: пусть соглядатаи уверятся, что они веселятся вместе со всеми. А уж потом, когда все перепьются, можно и бежать (а так случится непременно, на то и свадьба!).

Сказано — сделано, и вскоре девушка уже с интересом смотрела по сторонам.

Брачный обряд по местной традиции проводили на уже знакомой Маше поляне, пред ликом священных деревьев, как важно провозгласил староста (он и вел обряд, как представитель властелина и богов).

Люди выстроились полукругом, все уже было готово для церемонии. Староста приготовился провести племянницу по расстеленному на траве полотну. Жениха родители чуть ли не держали под руки: то ли чтобы не упал в обморок, то ли чтобы не удрал.

Тут Маша почувствовала чье-то касание и недоуменно повернула голову — это белобрысый по-хозяйски облапил девушку за талию.

— Улыбайся! — прошипел он ей и сам старательно оскалился. — Можешь смущаться.

Маша покраснела от возмущения и хотела сбросить его руку, но не тут-то было: Весь оказался цепким, а не драться же с ним при всем честном народе!

— Вы что себе позволяете? — прошелестела девушка, уже чувствуя на себе взгляды любопытных кумушек. — Прекратите!

— Потерпишь, — обрезал Весь и еще крепче прижал Машу к себе, да еще погладил по боку. Девушка невольно хихикнула — она боялась щекотки. Вышло глупее некуда, кумушки заинтересовались еще сильнее, но белобрысый, кажется, остался доволен. — Утешай себя тем, что это надо для дела.

Маша хотела спросить, для какого такого дела ему потребовалось щупать ее за бока, но не успела: начался свадебный обряд.

В родном мире Маши все было просто: тетенька в ЗаБРАКе[1] под торжественный марш именем государства называет пару мужем и женой, а потом товарищи их поздравляют. Песни, танцы, праздничный ужин в столовой — вот и вся свадьба, но ведь как весело и искренне получалось!

А здесь женитьбу сопровождало множество каких-то странных обрядов (Маша про себя возмутилась: дикость какая!), примет вроде той, кто первый ступит на рушник и откусит больший ломоть хлеба, будет хозяином. Будто это в самом деле могло повлиять на супружескую жизнь!

Невеста и вправду оказалась беременной и страшненькой, не соврали в кои-то веки местные сплетницы. Лицом она походила на старосту, а фигурой напоминала свинью к концу лета, когда та уже нагуляла жирок, — платье на ней собиралось складочками, несколько подбородков улеглись на вышитом воротнике, — в общем, племянница старосты явно не утруждала себя низменным трудом, предпочитая целыми днями валяться на перинах. Маше даже немного жалко стало ее новоиспеченного мужа, худенького и бледного парнишку лет восемнадцати. Хотя, с другой стороны, ребенка он невесте сделать как-то ухитрился, так что нечего теперь плакаться! Впрочем, ходил и другой слух: на девицу никто смотреть не хотел, не прельщало даже богатое приданое, так она подпоила бедолагу на весеннем празднике да и того… использовала по назначению.

Машу раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, она сочувствовала жениху, а с другой — из чувства женской солидарности поддерживала невесту.

«Вот бедняжка!» — услышала девушка где-то рядом, когда жених приносил клятву верности и любви своей нежеланной невесте. Видно, не одна Маша жалела несчастного паренька!

Невеста в алом платье, жених в белом одеянии, нарядные селяне, щедро накрытые столы — перед глазами у Маши рябило от ярких красок. Да и солнце припекало, видимо, поэтому обряд сократили. После все приглашенные вручили подарки молодым (самые разные, начиная от упитанной свиньи, подаренной родителями жениха, и заканчивая какой-то драгоценной безделушкой, которую презентовал Весь), и гостей пригласили к столу.

В общем, увлекшись размышлениями о свадьбе и молодой супружеской паре, Маша несколько отвлеклась от мыслей о предстоящем побеге. Если бы еще не Весь, который не отпускал ее ни на шаг и так и норовил то ущипнуть, то погладить! Да еще ухмылялся, выслушивая сальные шуточки подвыпивших селян.

Сам он почти не пил, только делал вид, это Маша заметила, и, похоже, точно уловил момент, когда можно было покинуть празднество, не привлекая особого внимания. Все, кажется, остались в полной уверенности, что Весь увел свою девицу развлекаться на сеновале или где там у благородных принято заниматься такими вещами, и, судя по довольной физиономии белобрысого, именно этого он и добивался.

— Вы… вы… отвратительный развратный тип! — заявила Маша, когда они скрылись с глаз веселящихся селян и Весь ее отпустил.

— Ничего себе у тебя понятия о разврате! — присвистнул тот. — Скажи спасибо, я тебе птичий поцелуй не продемонстрировал! Правда, тогда бы этих милых крестьян тоже удар хватил…

Маша почувствовала, что краснеет: он явно намекал на историю с Реталем! Ну, наглец!

— Почему… птичий? — спросила она сквозь зубы.

— А видела когда-нибудь, как птицы птенцов кормят? — поинтересовался Весь. — Птенец, бывает, клюв родительнице в самый зоб засовывает. Ну и тут так же. Только с языком. Не знала?

Маша предпочла не отвечать. Нет, этот человек однозначно вырос в каком-то гнезде порока!..

Глава 10

Побег

В поселке было непривычно тихо и пусто, казалось, что даже дворовые собаки убежали в священную рощу на праздник. Конечно, некоторые жители остались дома, но большинство все-таки не могло пропустить такое событие: как же не выпить и не закусить за счет старосты!

Машу очень волновал один вопрос: каким образом Весь намерен незаметно скрыться с постоялого двора, да еще с вещами, если там остался сторож? Она точно помнила, как Лария строго наказывала тому, суровому немолодому мужику, чтобы не смел отлучаться и приглядывал за хозяйством. А то кто-нибудь комнаты постояльцев-то ограбит, не расплатишься потом!

Они уже входили в ворота, когда Маша все-таки решила прервать гордое молчание и спросить, что думает предпринять Весь, но тут же поняла — беглецам никто не угрожает. Сторож прикорнул на завалинке, надвинув на нос шапку, и его могучий храп сотрясал выставленные на просушку горшки и ведра. От него так разило крепкой брагой, что сразу было понятно: мужчина пьян в лоскуты!

Судя по тому, как довольно ухмыльнулся Весь, это было его рук дело. Маша уже достаточно долго общалась с белобрысым буржуем, чтобы понимать, как он провернул такое: небось перед уходом сунул сторожу монетку да и велел выпить за здоровье молодоженов! А поскольку Весь наверняка не поскупился, то сторож и исполнил приказ со всем прилежанием. А что? Все отмечают, а ему нельзя? Маша даже знала, где он разжился выпивкой: на соседней улице одна старуха торговала брагой, брала дорого, зато зелье ее отличалось отменной крепостью.

— Что встала? — окликнул Весь. — Пошли, времени не так много!

Хорошо, что собрались они заранее. Стаскивать вниз сундук Маше пришлось в одиночку. Тот был не слишком тяжелым, но очень неудобным, и она предпочла бы, чтобы Весь ей помог, но на узкой лестнице вдвоем было не развернуться.

Пока Маша воевала с пожитками, белобрысый развил бурную деятельность: к сундуку присоединилась пара хороших одеял (это Маша одобрила, ведь ночевать придется под открытым небом), плащи (тоже отличные вещи), но вот когда Весь ничтоже сумняшеся отправился громить кладовую, Маша внезапно опомнилась.

— Погодите! — окликнула она.

— Чего еще? — Весь недовольно оглянулся.

— Но не можем же мы взять эти вещи просто так! — сказала девушка растерянно. — Это же… это воровство получается!

— Считай, что мы действуем по законам военного времени, а это — трофеи. — Весь пристроил на крышку сундука здоровенный копченый окорок. — Ты чем питаться в пути собралась? На лужке попасешься? Первая же жрать запросишь!

— Но ведь… — Маша нахмурилась. — Все равно это недопустимо! Вы ведь богатый, вы можете расплатиться за то, что взяли!

Белобрысый закатил глаза, потом тяжко вздохнул, решив, видимо, не спорить с девушкой, порылся в кошеле и протянул ей серебряную монету.

— Где хозяйка выручку прячет, знаешь?

Маша помотала головой. Откуда же?

— Ну, поди в ее комнату, сунь под подушку, что ли, — досадливо произнес Весь. — Еще б сдачу взять, мы и на половину этой суммы не набрали…

Маша не стала слушать, побежала скорее в дом, радуясь, что хоть этой вины на ней не будет! А Весь, кажется, поддается перевоспитанию… Как знать, если с ним подольше пообщаться, может, он исправится хоть чуть-чуть?

Но думать об этом было некогда: предстояла самая ответственная часть операции…

Когда Маша спустилась во двор, Весь, успевший распахнуть ворота конюшни, придирчиво рассматривал лошадей. Те вовсе не обращали внимания на незнакомца, мирно фыркали и, похоже, наслаждались отдыхом.

— Вон та подойдет, — кивнул мужчина на одну лошадь. — Выводи давай.

— Я?! — испугалась Маша. — Почему я?

— А что, по-твоему, я буду ее запрягать? — нахмурился Весь. — Вон телеги стоят, давай действуй!

— Я думала, вы умеете, — удрученно произнесла девушка. Она уже видела, как обращаются с лошадьми, и была уверена, что ей попросту не справиться, — это же целая наука!

— Я могу оседлать лошадь, — произнес он. — Верховую. Но в телегу их запрягать, увы, не обучен. Ну так что?

— А что? — Маша вздохнула. — Я тоже не умею.

Воцарилась тишина, нарушаемая только могучим храпом сторожа.

— Так. — Весь помрачнел. — Кажется, планы придется менять.

Маше сразу стало ясно, что он имеет в виду: придется уходить пешком, а значит, большую часть вещей надо оставить, потому что на себе столько не унесешь!

— А может… может, найти кого-нибудь и попросить запрячь? — предложила она неуверенно.

— Кого ты найдешь? — скривился Весь. — Все пьяные давно… Да даже если кто и запряжет, так, думаешь, потом не вспомнит, кто его об этом просил?

Маша понурилась: ясно было, что мужчина прав.

— А если его потом… — Она запнулась. — Ну, как Реталя?

— Хм… — Белобрысый задумался. — А что, мне нравится. Запереть в погребе, сразу не найдут! Хотя лучше… Вот что, сбегай-ка в кладовую, принеси бутыль наливки покрепче, а лучше две! Давай, живо!

Маша, недоумевая, отправилась по поручению, а когда вернулась, ее ждало удивительное зрелище: Весь, злой и взъерошенный, стоял над сторожем с ведром в руках, а тот храпел себе, мокрый с ног до головы.

— Бесполезно! — Мужчина отбросил ведро. — Его теперь до утра не разбудишь!

Видно было, что он взбешен — как же, его такой стройный план отправился псу под хвост, и из-за чего? Из-за того, что некому лошадь в телегу запрячь?!

Девушка решила, что нужно брать дело в свои руки, пока не поздно. Мужчины все такие: норовят решить проблему с рывка, с тычка, а когда не выходит, начинают злиться. А вот если по-другому попробовать…

— Дядька Рунь! — Маша присела рядом со сторожем, потеребила его за рукав. — Дядька Рунь, просыпайся!

— Да говорю, бесполезно! — нервно произнес у нее за спиной хозяин.

— Дя-адька Рунь! — прокричала девушка почти в ухо сторожу. — Хозяйка велит скорее запрягать, у ней в соседней деревне дочка родит! Скоренько давай! Если все благополучно обойдется, она всем обещала выпивку поставить!

(Про дочку Ларии Маша не соврала: вся деревня знала, что той подходит срок рожать.)

Сторож выдал особенно замысловатую руладу и приоткрыл один глаз, потом второй. Сфокусировал мутный взгляд на Маше, и та показала ему бутылку наливки. Глаза сторожа приобрели более-менее осмысленное выражение, он сделал попытку приподняться.

Маша продолжала уговаривать его: за время работы на постоялом дворе успела запомнить, как обращаться с пьяными. Они ж человеческую речь почти не воспринимают, только самые простые слова и несложные фразы, и повторять им одно и то же надо по многу раз, и ни в коем случае не агрессивно.

Наконец ей удалось поднять сторожа и направить в сторону конюшни. Тот шел по сложной траектории и не с первого раза вписался в ворота, но на ногах каким-то образом все же держался.

— Хозяйскую лошадь не бери, — подал голос Весь, с интересом наблюдавший за представлением. — Чужую какую-нибудь.

— Почему? — поглядела Маша через плечо. — Здешняя меня знает, а чужие…

— А чужих пока разберут, пока поймут, что одна пропала, решат, кто увел, времени больше пройдет, — пояснил Весь.

Выводить лошадь пришлось Маше: сторож норовил повиснуть на недоуздке и уснуть, а коняге такое обращение вовсе не нравилось.

«Снова воровство! — горько подумала девушка, осторожно шагая рядом с огромным животным. — Весь выбрал лошадь не чета здешней! Жутковато становилось, когда рядом двигалась этакая махина, шумно вздыхала и удивленно косила темным глазом. А копыта-то — что твои тарелки, даже если не лягнет, а просто на ногу наступит, мало не покажется. — Как говорил Вождь, наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата. Но только до классовой борьбы еще далеко!»

Стыдно ей было невыносимо, она слышала, что лошадей берегут, для крестьян это верные помощники, купить новую не так-то просто!

— За лошадь тоже заплатить надо, — сказала она Весю негромко, пока сторож надевал на лошадь сбрую. По счастью, кобыла попалась смирная и спокойная, она не слишком возмущалась, даже когда пьянчужка хватался за ее хвост, чтобы не упасть. — И за телегу. А то это грабеж!

— Кому заплатить? — вяло огрызнулся мужчина. — Иди ищи хозяина!

— Можно оставить деньги в конюшне, — неуверенно ответила Маша.

— Ну и найдет их кто-нибудь другой, — хмыкнул Весь. — Кончай языком молоть, грузи вещи! Да переоденься пойди, предупреждал же…

Ни о чем он ее не предупреждал, но возражать девушка не стала: заметно было, что настроение у белобрысого испортилось. Пока сторож возился с лошадью, девушка успела переодеться в мужской костюм. Приятно было снова влезть в брюки после широченных юбок! И даже как-то… необычно, что ли. Маша потуже подтянула пояс на безрукавке, заплела волосы в косу (совсем коротенькую, но зато толстую) и снова вышла на двор.

Сторож снова пристроился на завалинке, рядом с ним лежала пустая бутыль из-под наливки, а вторую, еще наполовину полную, он надежно сжимал в объятиях. И храпел пуще прежнего! «Ох и влетит ему от хозяйки!» — невольно пожалела Маша беднягу.

— Думаю, он ничего не вспомнит, когда проспится, — сказал Весь. Он поглаживал лошадь по умной морде. — Давай-ка, возьми мешок овса из конюшни и поехали, и так сколько времени потеряли!

По Машиным ощущениям, потеряли они около получаса, не больше, но спорить с белобрысым было бесполезно.

— А зачем овес? — спросила она.

— А чем ты лошадь кормить будешь? — нахмурился тот. — Некогда ее днем на выпас пускать!

Вздохнув, Маша послушалась. Беглецы взобрались на облучок, переглянулись. Весь взял в руки вожжи, неуверенно хлопнул ими по крупу лошади. Та осталась неподвижна. Тогда он ударил сильнее. Кобыла повернула голову, насколько позволяла упряжь, и недоуменно посмотрела на седока. Морда ее выражала глубочайшее презрение.

— Давайте я лучше! — предложила Маша.

— А ты умеешь? — удивился тот.

— Ну, когда мы в обхоз ездили на картошку, то возили ее на телегах, когда горючки не хватало, и мне два раза давали править, — похвасталась Маша. — Значит, умею!

— Это значит, что тебе два раза позволили подержаться за вожжи, не более того, — хмуро ответил белобрысый и, соскочив наземь, взял лошадь под уздцы. — Ладно, из деревни выберемся, а там видно будет…

Кобыла послушно зашагала вперед, заскрипела телега, остался позади постоялый двор с оглушительно храпящим сторожем. Маша смотрела по сторонам: ей внезапно жаль стало покидать Перепутинск, хоть поначалу ей и невесело тут жилось. Но были и хорошие минуты, и теперь девушка старалась напоследок наглядеться на добротные бревенчатые дома с резными наличниками, на знакомые улицы; даже развалившаяся в луже свинья и копошащиеся под забором куры вдруг показались родными!

Вот Веся, кажется, никакие сентиментальные мысли не одолевали, шел себе вперед, хмурился, похлопывал по бедру сорванной где-то веткой.

— Ну-ка, — он придержал кобылу, — пойди, загляни в кузню. Прихвати там что-нибудь.

— Еще и там? — изумилась Маша. Видимо, Весь вошел в раж и решил напоследок ограбить всю деревню. — Зачем? И что?

— Потяжелее что-нибудь, — пояснил мужчина. — Ты девка здоровая, так хоть прут железный найди. Мало ли что в дороге бывает. Давай рысью, потом нагонишь!

Маша вздохнула и спрыгнула с телеги. Ну что вот он опять придумал?

— Наковальню только не бери, — напутствовал ее белобрысый. — Быстро хватятся!

Девушка удержала при себе нелестное высказывание по поводу чувства юмора Веся и отправилась за требуемым. Она очень опасалась, что в кузне остался кто-нибудь, но нет — ее встретил только хозяйский пес, который Машу хорошо знал и легко пропустил.

Она быстро огляделась. Прут, значит, железный? Ничего похожего на глаза не попадалось, у кузнеца вообще царил порядок, все лежало на своих местах. Если взять какой-нибудь инструмент, вон хоть те здоровенные клещи, пропажу мигом заметят! Да и вообще… Он этими вещами себе на хлеб зарабатывает, как можно украсть? Маша посмотрела под лавками, заглянула в сарай — там обычно складывали всякий хлам, споткнулась обо что-то, ушибив палец на ноге. Оказалось — небольшой молот, старый, выщербленный, им подпирали ворота, чтоб не захлопывались. Но рукоять была еще цела, а если укрепить молот как следует, то получится очень даже грозное оружие! Маша взмахнула им в воздухе разок-другой, почувствовав себя фигурой со знаменитого символа общевизма. Там, правда, молот держал мужчина, но что тут поделаешь… «А у Веся серп! — сообразила она. — Будто поменялись!.. Ну, похоже, это знак!»

На этот раз совесть ее не мучила: вряд ли кто хватится старого молота, разве что когда ворота нечем подпереть будет! Ну да камень какой-нибудь найдут…

Веся она нагнала уже за околицей. Тот, похоже, разобрался с вожжами, и кобыла резво шагала по дороге.

— Как ее назовем? — спросила она, не без труда залезая на телегу — мужчина и не подумал придержать лошадь.

— Мне какая разница? — покосился на нее Весь.

— Зорькой, — решила Маша. — Она рыженькая и вон звездочка белая на лбу. В обхозе таких почти всегда Зорьками называют!

— Она гнедая, а не рыжая, — фыркнул белобрысый, и дальше ехали молча…

Так называемый побег не задался с самого начала. Слишком долго задержались на свадьбе, потом началась суета со сборами, затем еще эта нелепая история с лошадью… Весьямиэль невольно поморщился: ну как же это он не сообразил, что возникнут проблемы? Нет, втемяшил почему-то себе в голову: раз Маша из простых работниц, то должна уметь управляться со скотиной. А у них там, оказывается, тоже самобеглые повозки имеются, а лошадей держат только в этих… как их… обхозах! Что за дурацкое название!

Хорошо, кобыла попалась смирная. Весьямиэль окинул лошадь взглядом. Обычная крестьянская коняга. Он невольно вспомнил лучшего жеребца из своей конюшни: легкого, тонконогого — рядом с этой рабочей скотиной он показался бы миниатюрным. Но как он был быстр и вынослив! Второго такого коня не найти во всей империи, ему не раз предлагали за него бешеные деньги, но Весьямиэль отказывался расстаться с ним. Теперь, должно быть, вороного продадут: к нему мало кто осмеливался подступиться, кроме хозяина. Разве только кто из братьев попробует приучить жеребца к себе, но надежда на это небольшая.

Настроение у него медленно, но верно портилось. Хорошо еще, Маша с ним больше не спорила, сидела себе молча… Ан нет, сглазил!

— А куда мы едем?

— Подальше отсюда, — ответил он.

— Нас ведь искать будут, — озвучила девица очевидное.

— И как только ты догадалась! — хмыкнул Весьямиэль. — Конечно, будут! Скажи спасибо, что твой крылатый друг в ближайшее время в воздух не поднимется, иначе обнаружили бы нас мгновенно.

— А если на службе у властелина есть другие такие? — предположила Маша.

— Нет, — отрезал он. — Он единственный в своем роде и страшно этим гордится. На этот счет можно не беспокоиться. А вот обычные люди…

Он задумался.

— Они, скорее всего, решат, что мы двинулись прочь от столицы, — сказал он. — Так поступил бы любой. А мы сделаем наоборот.

— То есть в столицу поедем? — удивилась девушка. — Но зачем?!

— Затем, что я хочу добраться до этого властелина и объяснить, чья во всем вина, — сказал Весьямиэль, оценил выражение лица Маши и добавил великодушно: — Ладно, не вина. Дурость. А если я туда приеду в цепях и с кляпом во рту, объясняться будет затруднительно.

— А кляп вам наверняка вставят, потому что язык у вас поганый, — не осталась в долгу девица. Ишь, осмелела! — А что, если нас по дороге кто заметит и сообщит куда надо?

— Заметить нас обязательно заметят, — хмыкнул мужчина. — Поэтому постараемся в крупные поселки не заезжать, чтобы не нарваться на соглядатаев, а так…

— А если собак по следу пустят? — предположила Маша.

— Опомнись! — рассмеялся Весьямиэль. Его дурное настроение начало исправляться. — К тому времени, как нас хватятся, мы будем далеко, а все следы затопчут так, что никакая собака их не возьмет! От околицы мы вовсе на телеге ехали, к слову сказать…

— Да вас и без собак любой по запаху найдет. — Девица недовольно сморщила нос. — Такой от вас… аромат!

— Ничего, разберемся… — отмахнулся он.

— Все равно у нас приметы яркие, — сказала девушка. — Особенно у вас. Я-то если платье надену, от обычной крестьянки не отличить будет, а вы… Нет, видно, что вы благородный, только разве господа на телегах путешествуют? Надо как-то замаскироваться!

Весьямиэль только хмыкнул. Иногда Маша его удивляла полнейшей своей наивностью, а иногда поражала способностью делать какие-никакие логические выводы.

— Приметы яркие, это верно, — сказал он. — Только маскироваться смысла нет. Наоборот, нужно подчеркнуть их.

— Как это? — удивилась Маша.

— Хм… — Он покосился на нее. — Сейчас покажу. Держи вожжи, да не дергай, кобыла смирная, сама идет куда надо.

Маша недоуменно следила за белобрысым — тот, передав ей вожжи, зачем-то полез в свой сундук. Ей приходилось выворачивать шею, сидеть так было неудобно, но девушка не сдавалась.

Весь вел себя странно: вытащил ту самую зеленую рубашку с красными рукавами, щедро украшенную золоченой тесьмой, и облачился в нее. (Хоть Маша и отвернулась деликатно, но на этот раз ясно увидела — какой-то рисунок на груди и даже на руке у мужчины есть, вот только что он собой представляет, она рассмотреть не смогла.) Поверх напялил камзол без рукавов (да как же он называется, ведь говорил ей Малух!), оставил нараспашку, подпоясался широкой полосой материи какого-то невообразимого изумрудного цвета (должно быть, это Рала купила, как и тесьму, сообразила Маша). Наряд вышел кричащим донельзя!

Затем Весь вытащил из волос свои драгоценные заколки и принялся ловко заплетать косу. Она вышла любой девке на зависть: до пояса, толщиной в руку! Маша только вздохнула — ее коса больше напоминала толстенькую сардельку, мотающуюся на затылке. Ну да ничего, отрастет! Правда, на погляд Весь эту красоту не оставил, ловко свернул косу на затылке, заколол парой шпилек и туго повязал голову ярко-красной косынкой.

— Ну как? — спросил он весело.

Маша взглянула на него и ахнула — ну совершенно другое лицо! Даже на мужчину стал похож, пусть и выряженного в чересчур яркие тряпки, а не на томную девицу. И — она потянула носом — запах духов куда-то делся. Выветрился, что ли? Как она ни принюхивалась, чувствовала только аромат разогретых солнцем полевых трав, свежескошенного сена, еще чего-то… Словом, летом пахло, и только!

— Держи. — Он протянул ей такую же красную косынку. — Красное на рыжих волосах — ужас кромешный, но так принято.

— Где принято? — удивилась Маша, зажала вожжи между коленями, чтобы не упустить, и повязала голову. Сразу почувствовала себя как на фабрике — там тоже девчонки, у кого волосы подлиннее, носили косынки.

— Не где, а у кого, — загадочно ответил Весь, перебираясь на облучок. Свои сверкающие цацки он куда-то спрятал, на виду остались только серьги, пара колец из самых аляповатых и цепочка на шее. — Ты, Маша, что делать умеешь? Кроме как скверно шить, еще более скверно готовить и сносно прибираться?

— В смысле? — не поняла она. — Вы о чем? И про кого вы говорили сейчас?

— Про бродячих артистов, — выдал тайну Весь. По лицу его было видно, что затея доставляет ему большое удовольствие.

— Вы собираетесь выдавать себя за циркача? — поразилась Маша.

— Не себя, а нас, — поправил он. — Поэтому спрашиваю: что ты умеешь делать? Нет, конечно, можно выступать с номером «Самая сильная женщина в мире», но, боюсь, какая-нибудь деревенская баба испортит нам выступление.

Девушка призадумалась. Выходило, что Весь не так уж неправ. Не надо пытаться отвлечь от себя внимание, лучше, наоборот, привлекать его, но так, чтобы люди запомнили кричащую одежду и разные трюки, а не лица. Вряд ли придется давать концерты, но если вдруг…

— Я в художественной самодеятельности выступала, — сообщила Маша, радуясь, что ее таланты могут пригодиться. — Играла в пьесе!

— Пьесы мы разыгрывать не станем, — поморщился Весь. — Еще что?

— Ну, стихи могу читать, — призадумалась девушка.

— Обойдемся без декламаций, — передернулся мужчина. — Особенно если стихи вроде тех, что ты себе под нос бормочешь, когда полы моешь.

Маша покраснела: чтобы водить тряпкой ритмичней, она читала стихи великого революционного поэта Фонарщикова, и это помогало!

— Петь умею, — обиженно сказала она.

— Да ну? — удивился тот. — А ну спой что-нибудь!

Маша прокашлялась, подумала и завела негромко, зловеще, как полагалось начинать эту песню:

— Вперед, навстречу солнцу, товарищи в борьбе! Мы трудовой рукою проложим путь себе! Пусть сгинет угнетатель рабочих и крестьян…

— Глядите: эти двое — смутьянка и смутьян, — закончил Весь. — Ты в своем уме? Мы из-за чего вынуждены бежать, а? И ты намерена такими песенками народ развлекать?..

Девушка пристыженно умолкла.

— Давай что-нибудь про любовь, — велел он. — Знаешь ты песни про любовь?

Маша насупилась: они с девчонками певали по вечерам старинные песни, очень уж здорово звучала многоголосица, но вообще-то это не поощрялось — в таких песнях речь шла обычно о муках, страданиях, прочих мещанских пережитках прошлого и всяких предрассудках.

— Давай, давай, — подбодрил Весь. — Вижу, знаешь. Пой!

Тяжко вздохнув, девушка припомнила начало и запела:

— Ой, береза белая, что же я наделала? Ой, гуляла с милым я, доля моя девичья…

Песня была длинной, некоторые куплеты Маша не помнила толком, но от этого ничего особенно не менялось. Постепенно девушка увлеклась, голос ее раскрылся в полную мощь, а был он у Маши красивый, глубокий (слишком низкий, считали подруги), и под открытым небом звучал как-то особенно проникновенно. Может, потому, что раньше ей не приходилось петь такие песни в полный голос…

— Пойдет, — кивнул Весь, когда закончились слова последнего припева. — Еще похожие знаешь?

— Ага… — Маша украдкой вытерла нос рукавом — песня была жалостливая. Но стыдно разнюниваться из-за выдуманных историй! Чтобы отвлечься, девушка спросила: — А вы что будете делать?

Весь хмыкнул и неуловимым движением вытащил откуда-то несколько монет. Те, сверкнув на солнце, взлетели в воздух и заплясали в проворных пальцах.

— Ух ты! — непритворно восхитилась Маша. — Откуда вы такое умеете?

— Вообще-то вместо монет должны быть стилеты или кинжалы, — хмыкнул мужчина, взглянув на нее. Монеты продолжали мелькать в воздухе. — Прекрасно развивает ловкость. Но увы, кинжалов я не достал. Пришлось переучиваться.

Да, несмотря на несерьезный внешний вид, Весь оказался человеком предусмотрительным, запасливым и… опасным, пожалуй! Но она понимала, что этот мужчина вырос в мире, где каждый сам за себя, где всем надо иметь при себе оружие, чтобы защититься в случае чего… Ужасно! Как жить, если любой незнакомец может тебя ударить, ограбить? Если опасно обратиться к встречному с вопросом?..

— Где вы научились так вот… жонглировать? — полюбопытствовала Маша, отогнав неприятные мысли.

— Не твое дело, — ответил мужчина невежливо.

— А вы только это умеете или еще что-нибудь? — поинтересовалась она. — Хотите, тоже петь будете? Может красиво выйти!

— Боги голосом обделили, — усмехнулся Весь. — Петь будешь ты, а я подыграю, если что.

— Подыграете? — изумилась Маша, а он, небрежно ссыпав монеты в кошель, вынул что-то из-за пазухи, поднес к губам.

Это оказалась флейта или что-то вроде нее, белая, резная, то ли из кости, то ли из какого-то странного дерева, но это девушка разглядела уже после. Сейчас она могла только слушать: флейта плакала человеческим голосом, жаловалась, негодовала, умирала в муках неразделенной любви…

— Н-да, это, пожалуй, сложновато для крестьян, — задумчиво произнес Весь, когда флейта умолкла. — Напоешь мне потом свои песенки, подберу мелодию.

Маша поймала себя на том, что сидит с разинутым ртом, а поводья вот-вот вывалятся у нее из рук.

— Что? — удивился мужчина, взглянув на девушку. Видимо, на лице ее было написано слишком явное удивление, и он снизошел до объяснений: — Любой благородный человек должен уметь музицировать и петь. Голос у меня, как я уже сказал, преотвратный, но хоть слух есть. Так что я выбрал такой инструмент, чтобы удобно было всегда носить с собой и при случае поражать прекрасных дам. С клавесином такие штуки не пройдут.

— А-а… — протянула Маша. В ушах все еще раздавался плач флейты, а перед внутренним взором вставало лицо Веся, каким оно было в тот момент: сосредоточенное, одухотворенное даже… ни следа злой иронии, которую девушка привыкла видеть.

— Ну что, — произнес Весь и взглянул на небо, — сворачивай-ка во-он туда, в лесок. Надо с большой дороги убираться. Ну что ты делаешь? Тяни за вожжу!

— Я трактором умею управлять, — с достоинством произнесла Маша. — А лошадьми, извиняюсь, не доводилось!

— Ты же говорила, что целых два раза правила? — фыркнул Весь, легко соскочил с телеги и помог направить кобылу на верный путь.

— А вы сказали, это не считается, — парировала Маша. — И вообще… все равно мы на бродячих артистов не очень похожи.

— Почему это?

— А я читала, — девушка припомнила старые библиотечные книжки, — у них были фургоны, они там жили и целый год по дорогам колесили. А на телеге зимой жить не получится! Да и вещей у нас мало…

— Хм… — Весь не торопился забираться обратно на телегу. Ее немилосердно трясло, и, видно, это пришлось мужчине не по вкусу. — А, ерунда. Спросят — скажем, что отстали от своих, в столице встретиться должны.

Маша подумала и согласилась, что это похоже на правду.

Ехали почти до темноты, потом мужчина решил, что пора останавливаться на ночлег. Они выбрали местечко посимпатичнее чуть в стороне от дороги — тут лес немного отступал, виднелось старое костровище, вероятно, не они первые облюбовали эту прогалину. Маше доводилось бывать в походах, так что она живо набрала хвороста, развела костер: уже научилась обращаться с огнивом, а запасливый Весь не забыл его захватить. Ужинать предстояло всухомятку, но что уж теперь…

Пока девушка возилась с костром, мужчина о чем-то размышлял, поглаживая лошадь. Потом заявил безапелляционно:

— Ее надо распрячь!

— А запрячь мы потом сумеем? — задала Маша резонный вопрос. Она в этом сильно сомневалась.

— Сумеем, — решительно ответил Весь. — Запоминай, в каком порядке снимала сбрую, надевать будешь в обратном. Ничего сложного.

Девушка только вздохнула: ясное дело, работать снова предстояло ей, этот белоручка побоится ногти обломать!

Ничего не выходило: то ли Маша расстегнула не ту пряжку, то ли еще что, но один ремень безнадежно запутался, другой никак не удавалось отцепить. Зорька стоически сносила суету двуногих, но видно было, что скоро ей это надоест.

— Эй, путники! — раздалось сзади, и Маша от неожиданности вздрогнула: завозившись, она не услышала чужих шагов по мягкой лесной земле, а Весь так увлекся командованием, что тоже проворонил гостя. — Вам, может, пособить?

В нескольких шагах от них остановился молодой парень, невысокий, чернявый, очень загорелый, с неожиданно светлыми серыми глазами и хитроватым веселым взглядом. Он был явно из тех людей, которые кажутся хрупкими, а на самом деле они прочнее стального троса.

За спиной у него висел объемистый дорожный мешок, на поясе тоже что-то болталось, да и в целом угадывалось, что путешественник это бывалый: то ли по запыленной одежде, то ли по видавшим виды, но еще крепким сапогам.

— А пособи, — неожиданно согласился Весь, внимательно приглядываясь к неизвестному. — Видишь, как напутали!

— Сразу видать, не к рукам дело! — Путник сбросил мешок наземь, подошел к лошади, погладил ее по умной морде. — Ну-ка, милая…

В два счета он снял с Зорьки сбрую, вывел лошадь из оглобель и привязал к дереву — так, чтобы могла отойти попастись.

— А вы кто такие будете? — спросил парень.

— Артисты бродячие, от своих отбились, — гладко соврал Весь.

Путник смерил его веселым взглядом.

— Точно, артисты, — хмыкнул он, а Маша запоздало сообразила: те, кто всю жизнь в дороге, должны бы уметь лошадь распрягать! Шита их история белыми нитками! А уж от такого востроглазого ничего не утаишь… — А я тоже, считай, из вашей братии. Сказочник я. Брожу вот по миру, где что услышу, где расскажу. Примете к костерку на вечерок? Вы мне огонек — я вам историю какую-нибудь хорошую.

— Отчего же не принять. — Весь, по мнению девушки, демонстрировал какое-то чрезмерное гостеприимство. — Как тебя звать-то, сказочник?

— Раххан-Хо, — ответил тот. — Другого прозвища нет, сказочник и сказочник. А вас как величать?

— Это вот Маша Звонкая, а меня Весем Сторожем назвали, — выдал мужчина, и девушка опешила.

Ничего себе! А впрочем, если бы он своим настоящим именем назвался, любой бы понял, кто он такой! Только ей-то он зачем такое прозвище придумал? За песни, что ли?

— Вот и познакомились. — Раххан-Хо присел у костра, развязал свой мешок и вытащил какие-то припасы. — Ну, чем богат… Хотите, силок на ночь поставлю? Тут дичь водится, глядишь, попадется что, изжарим…

— А поставь, — согласился Весь, снимая с телеги их припасы и чем-то звякая.

— О, — обрадовался гость, — да у тебя и выпить найдется за знакомство! Уважаю!

Глава 11

Сказки на ночь

Путники сидели у костра, дожидаясь, пока будет готова еда: новый знакомец помешивал в котелке, добавлял каких-то приправ, и запах от варева шел замечательный. Маша и не знала, что из серенькой крупы, обрезков вяленого мяса и сушеных травок можно сварить такую душистую похлебку!

Девушка задумчиво смотрела на пламя, дивясь про себя, почему ей так уютно в соседстве с Рахханом-Хо и Весем. Она мимолетно подумала, что именовать белобрысого Весем много удобнее, чем пытаться произнести противное «хозяин», а оттого и общаться с мужчиной стало куда проще, будто они оказались на одной ступеньке. Маша фыркнула и разозлилась на себя: вот еще, они и так равные, люди, и все!

Она вдруг поняла, что потихоньку начала привыкать к этому миру и его правилам, и от осознания этого стало жутко. Чего доброго, спустя пару лет Маша и вовсе позабудет, кто она и откуда, замуж выйдет да местным богатеям кланяться привыкнет. Конечно, она и раньше почтительно отвешивала поклоны, без этого тут никак, но всегда помнила, что она — общевистка, и заветы Вождя блюла неукоснительно. Но что, если вернуться домой не удастся? Как тогда жить?

Маша так глубоко задумалась, что даже не заметила, как поспел ужин. Раххан-Хо снял котелок с огня, пристроил на земле и попросил найти какую-нибудь деревяшку, подложить, чтоб не опрокинулся!

Девушка спохватилась и кинулась помогать случайному гостю, рассердившись про себя на Веся — ишь, опять благородного из себя строит! Некрасиво это по отношению к товарищам. Не то чтоб Маше тяжело было найти бревнышко (пусть Весь был прав, уверяя, что хорошая кухарка из нее не выйдет, да и Раххан-Хо тоже это понял, раз мягко, но непреклонно отказался от Машиной помощи), но ведь и он мог хотя бы предложить свои услуги, а не делать вид, будто выше любой работы!

Тут Раххан-Хо очень кстати отлучился с полянки по срочной надобности, и Маша набросилась на Веся, стараясь говорить потише, чтоб новый знакомец не услышал ненароком:

— Да как вы можете! Мы ведь теперь за одним станком стоим! А вы из себя аристократа изображаете!

Тот поднял взгляд на девушку — смотрел он до невозможности высокомерно — и сказал:

— Я никого не изображаю. Если ты забыла, я и есть аристократ. И не тебе, девка, мне указывать!

Маша вспыхнула и отвернулась. Вот еще, нашелся избранный, считает себя выше других. А почему? Лишь из-за того, что родился в знатной семье?! Все правильно Вождь говорил, они клопы на теле народа!

Мужчина хмыкнул и неожиданно добавил:

— Но, как ни странно, кое в чем ты права: раз уж приходится изображать из себя невесть что, то нельзя бояться испачкать руки, а то слишком уж подозрительно выходит! И еще, — будто вспомнил он, — называй меня на «ты», а то странно, что ты к товарищу-артисту так уважительно обращаешься. С другой стороны…

Он снова смерил ее взглядом, и Маша уже готова была услышать что-нибудь вроде: «Хотя если я хозяином труппы представлюсь, то будешь и дальше мне кланяться!», но Весь только усмехнулся.

Маша подозрительно взглянула на Веся, но тот нисколько не шутил. Он признал ее правоту, пусть по-своему, и это было неожиданно приятно.

— Хорошо, — согласилась она и улыбнулась спутнику. Тот в ответ посмотрел на нее как-то так, что Маша покраснела, не зная, что еще сказать.

Раххан-Хо вернулся очень вовремя, избавив девушку от необходимости говорить. Девушка и сама не поняла, отчего так смутилась, да и вообще предпочла не думать об этом, переключившись на хлопоты об ужине. За прожитые здесь месяцы Маша попривыкла к печам, но готовить еду на костре ей до сих пор не доводилось, и она с благодарностью посматривала на Раххана-Хо, подозревая, что без него они с Весем вряд ли сумели бы приготовить что-нибудь, пришлось бы всухомятку ужинать.

Все трое воздали должное ужину, некоторое время молча ели, даже Весь не сетовал на недостаточную изысканность блюда. Впрочем, немудрено устать и проголодаться, когда весь день в дороге! (Маша тихонько фыркнула, подумав внезапно, что фраза «Весь весь день провел в пути» звучит как-то странно.)

Правда, возникло некоторое затруднение — Маша и думать не думала, что в дороге может понадобиться какая-нибудь посуда, а потому есть пришлось из одного котелка. Да и ложек у горе-путешественников не нашлось. Хорошо, Раххан-Хо, посмотрев насмешливо, нашел в своем мешке запасную. Ею завладел Весь, заявив, что не собирается пихать в рот ложку, которую до него облизывал другой человек, и Маше пришлось хлебать по очереди с новым знакомым. Уж ее-то такие мелочи не смущали!

Девушка запивала еду водой из родника, который нашел Раххан-Хо. Да уж, похоже, они с Весем совсем неопытные путешественники, раз не додумались даже воды с собой взять на всякий случай, мало ли, вдруг не повезло бы наткнуться на родник. И очень странно: о припасах-то Весь позаботился, да и бутылку прихватить не забыл (они с новым знакомым как раз распивали из этой самой бутыли местную наливку, и почему-то теперь белобрысого совершенно не смущал тот факт, что он пьет из одной посуды незнамо с кем!), а с этим оплошал. На их счастье, источник отыскался неподалеку от стоянки, а то бы даже лошадь нечем было напоить!

Пламя костра освещало все вокруг, и казалось, будто огонь танцует посреди поляны, его трепещущие язычки плясали над древесными ветками, и Маше было так хорошо, тепло и уютно, будто она снова вернулась в родной мир.

Ужинать давно закончили. Теперь мужчины попивали наливку (Маше, кстати сказать, даже не предложили, хотя она наверняка отказалась бы), и спать пока что не хотелось.

Раххан-Хо сделал очередной глоток, передал Весю бутылку, зачем-то подержал руки над огнем, будто грел их, хотя было тепло, усмехнулся и вдруг предложил:

— Ну что, соратники, потешим друг друга мастерством?

Маша сначала не поняла, что он имел в виду, и только спустя несколько мгновений припомнила, что Весь представил их обоих бродячими артистами, а Раххан-Хо вроде бы сказочником назвался.

Девушка не очень-то представляла, как это — быть сказочником, что за профессия такая, ведь сказки — развлечение, а не настоящая работа! Но, похоже, здесь это было в порядке вещей. Девушка уже привыкла на всякий случай помалкивать, если вдруг что окажется непонятным, а потом старалась потихоньку все выведать и прояснить.

Тем временем мужчины продолжали разговор, не обращая внимания на погруженную в размышления Машу.

Она не прислушивалась к ним и очнулась, лишь услышав, как Весь заявил:

— Уговорил, но только после тебя!

«Видно, Весь решил потренироваться, прежде чем перед публикой выступать», — поняла Маша.

Раххан-Хо пожал плечами, усмехнулся лукаво и согласился:

— Да как хочешь, ночь долгая, всем времени хватит. Итак… Слушайте, люди, слушайте, что я вам расскажу! А расскажу я сказку, каких не слыхали в здешних землях. Легенду о драконьей стране…

Вдруг подевалась куда-то усмешка, голос посерьезнел: видимо, именно так надо было рассказывать эту историю.

Раххан-Хо уставился на костер и говорил, говорил… О том, что где-то в невообразимой дали есть страна, где живут драконы. Крылатый народ с легкостью путешествует куда только пожелает, и повстречать дракона несложно, но есть место, где они рождаются. Их колыбель и уютная обитель — страна, которая называется Ришшан. Только там драконам нет надобности скрывать свое истинное обличье от других. Только там небеса всегда послушны крыльям, а стихии воплощаются в своих детях-драконах. Оказывается, драконов много, и все они разные. Есть небесные — и среди них кланы Вихря и Облаков, Урагана и Летнего ветра; есть земные — кланы Скал и Снежных гор, Пустыни и Равнин; есть огненные — кланы Искр и Молний; есть водные — кланы Ручьев и Водопадов, Озер и Океана…

Когда-то в незапамятные времена кланы роднились между собой, и это было правильно, ведь в природе все взаимосвязано, и возникали новые семьи. Клан Тумана появился вот так — друг друга полюбили дети из кланов Пламени и Озера, клан Болота — это потомки кланов Леса и Ручьев, Радуга возникла так же — от Дождя и Солнечного света…

Вот только беда пришла в эту волшебную страну. Сын клана Молний полюбил дочь Гор, а та не пожелала его видеть. Тогда огненный дракон взял ее силой, и от этого союза появилось дитя, нежеланное и нелюбимое, — и стихией его стало Подземное пламя. Мать не захотела его знать, отцу он был не нужен, все вокруг знали, кто он такой и откуда взялся. Может, все бы обошлось, если бы не его характер, доставшийся ему от родителей: от Гор он унаследовал невероятное упрямство и стойкость, а еще черствость души, а от Молний — ярость, жестокость и стремление разрушать. И когда юный дракон, владеющий силой Подземного пламени, натолкнулся однажды на подгорные озера, случилось страшное. Чудовищный взрыв разрушил его родные горы, а потом, когда оно вырвалось на волю, многие пожалели о том, что этот дракон вообще появился на свет.

Что сталось с ним, уничтожившим чуть ли не треть Ришшана, неизвестно. Но с тех пор любому полукровке, будь то дитя огненных и воздушных, земных и водных, суждена незавидная участь: он должен покинуть Ришшан, едва сумеет обходиться без матери. Ни один дракон не убьет ребенка, но вот сослать его в такую страну, где нет сородичей, им ничто не мешает. И бродят неприкаянные драконы, обреченные оставаться в одиночестве, не имея шансов продолжить род, скрываясь от людей всю свою долгую, очень долгую жизнь… А в Ришшане почти исчез клан Радуги — им не с кем родниться, чтобы продолжить род, и уже не встретишь никого из Северного сияния, разве только старики живут где-то отшельниками. Да и другие смешанные кланы постепенно вымирают, а сам Ришшан уже совсем не тот, что был прежде…

Раххан-Хо рассказывал так проникновенно и задумчиво, что казалось, будто он говорит о своей беде и своей боли, а не о сказочных драконах.

Маша даже потихоньку смахнула слезинки, стараясь, чтобы этого не заметил Весь, который что-то не слишком поверил в сказку.

Наконец голос Раххана затих, и только тогда девушка поняла, что даже дышала через раз. Маше было знакомо, каково это — оказаться одной-одинешенькой среди чужих. Но ей проще, ее окружают такие же люди, как она сама. А каково драконам, которые отличаются от всех?

«То ли дело дома! У нас все равны!» — с ностальгией подумала Маша.

— Ну что, понравилась легенда? — улыбнулся Раххан-Хо.

Улыбка сказочника сейчас почему-то казалась не лукавой, а скорее печальной. Или это чудилось в неверном свете костра?

Маша хотела было спросить: может, такая страна действительно существует? Или не страна, а целый мир? Почему нет, вот они все трое из разных миров, так вдруг где-то живут драконы? Но она не решилась заговорить.

— Хорошая сказочка! — насмешливо сказал Весь. — Жаль, слишком слезливая и неправдоподобная, но для крестьян сойдет.

На мгновение Маше показалось, что Раххан-Хо съязвит в ответ, но нет, он только усмехнулся, теперь уже хитро:

— Что ж, теперь и вы мне расскажите что-нибудь, пришлецы! Давно я новых историй не слышал, надо же запас пополнять, а то людям одно и то же приедается!

Весь взглянул на него недобро и как-то разом подобрался, но Раххан-Хо даже не шевельнулся и сказал неожиданно миролюбиво:

— Да брось ты. Сразу ведь понятно, что вы не здешние. И бродячие артисты из вас… — Он ухмыльнулся. — Вот примерно как из моего сапога соловей! Я немало пришлецов встречал, не первый день по дорогам брожу, так по всему видать, что и вы из них будете.

Маша ахнула — как легко их раскрыли! И что теперь?

Но Весь почему-то успокоился, расслабился, ответил вполне хладнокровно:

— Ладно, сказочник, считай, уел. То-то я и думал — неужто удалось тебя провести? Артисты-то из нас, и правду сказать, аховые: крестьян обмануть, может, сгодится, а такого, как ты, — вряд ли. Значит, я не ошибся.

— Не ошибся, — кивнул тот, улыбаясь. — Я сразу понял, что с вами неладно.

— Ты ведь, поди, и сам из таких? — спросил вдруг Весь. Маша удивилась: с чего он это взял?

— Врать не стану, — ответил Раххан-Хо. — Ты тоже угадал. Только я-то сюда, считай, пацаненком угодил, привык давно, так что за местного сойду.

— А что ж на одном месте не живется, раз привык? — продолжал допрашивать Весь. Маша поражалась — как это мужчин наливка не берет? Она видела, как на постоялом дворе от одного стакана здоровенных дядек развозило!

— Скучно, — пожал плечами сказочник. — Моя семейка всю жизнь бродяжит, которое уж поколение, я с младенчества в дороге был. Так-то мне больше по нраву. Ходишь, смотришь — там интересное узнаешь, тут любопытное выведаешь…

— Тому продашь, с другим подороже сторгуешься, — подхватил Весь и вдруг улыбнулся.

— Не без этого, — кивнул Раххан-Хо. — За информацию хорошо платят. Одними сказками-то не прокормишься! — Он усмехнулся. — Ну так что? Будете рассказывать?

— Я — нет, — лаконично отказался Весь и смерил собеседника взглядом. — Слишком уж ты… пронырлив. Мало ли, кто и за что тебе заплатит? А вот девка пусть говорит, если хочет.

Раххан-Хо, вроде бы и не обидевшись, перевел взгляд на Машу и улыбнулся ей ободряюще:

— Расскажешь?

Та растерялась, не зная, что ответить. Поговорить хотелось до невозможности, но вдруг им это во зло пойдет? Этот мир научил Машу осторожности.

В поисках ответа она взглянула на Веся, но тот был мрачен и даже не посмотрел на нее. Ворошил прутиком прогорающие ветки. Несмотря на то что было тепло, он кутался в свой камзол (неужто белобрысый настолько изнежен?).

Девушка внезапно разозлилась — почему он все время на расстоянии держится, даже когда рядом сидит?

— Расскажу! — решительно ответила она. — Только о чем говорить?

— Да о чем хочешь, о том и говори, — подбодрил ее Раххан-Хо. — Как твой мир называется, как люди там живут, во что верят?

Маша задумалась, пытаясь поскладнее сформулировать свои мысли, потом плюнула и принялась рассказывать как на душу легло.

— Мой мир называется Мивзос, Мир взошедшего солнца. — Маша услышала, как при этом хмыкнул Весь, но благородно решила не обращать внимания. В конце концов, ее просил рассказать Раххан-Хо, а он слушал внимательно, не перебивая. — Когда-то давно, еще до Великой осенней революции, у нас тоже были капиталисты и угнетаемый народ, но потом пролетарии и крестьяне взбунтовались и свергли поработителей…

Маша и сама не заметила, как ее голос стал торжественным и будто даже внушительным. Она рассказывала о том, чему ее учили в школе, во что сама верила всем сердцем. И от этой искренней убежденности притих даже Весь, который, мягко говоря, не воспринимал общевизм всерьез и считал его несусветными бреднями.

А девушка повествовала о том, как в считаные месяцы во всем мире воцарилась власть общевистов; о том, что дал стране Вождь и чему научил; о том, что после этого мир получил свое название «Мир взошедшего солнца», потому что символом революции было солнце в венке из спелых колосьев, а цвет общевистов — сочный оранжевый, в котором видится и яркий солнечный свет, и золото пшеницы, которую жнут на щедрых полях, и спелые летние плоды…

Говорила она и о том, что все жители ее мира свободны и счастливы, потому что Вождь еще в начале революции, тридцать лет тому назад, провозгласил, что от каждого нужно взять по его возможностям и каждому дать по потребностям. Те, кто стоит у руля мира, Вождь, Первый секретарь и так далее, отказываются от своих имен, а из уважения к ним простые рабочие кроме имени имеют еще и прозвание по должности — именно последнее считается настоящим, а первое служит лишь в быту.

Закончила Маша словами о том, что беспокоило ее сейчас больше всего:

— Нас учат, что случалось такое: жители Мивзоса попадали в другие миры, где еще угнетал человек человека. Нам рассказывали, как эти герои в одиночку приводили миры к общевистской революции, освобождали притесняемый народ. — Она запнулась, а потом уныло закончила: — Только, видно, я плохая общевистка, потому что, сколько ни стараюсь, не могу объяснить людям необходимость революции…

Голос Маши сорвался, и она замолчала, пряча слезы. Обиднее всего было осознавать, что она подвела Вождя, не смогла выполнить его заветы.

— Да вздор это все! — не выдержал молчания Весь. — У нас тоже говорят, что в одиночку можно перевернуть мир, но на самом деле это абсурд!

— Расскажи… — попросила Маша.

Уж что повлияло на Веся, — наливка все-таки в голову ударила или просто пооткровенничать хотелось, — неизвестно, но он заговорил:

— В наших летописях значится, что в незапамятные времена в наш мир явилась героиня, имя которой было Мэррасиэль. О ее деяниях достоверно известно из ее дневников, а их версий не так уж мало: очевидно, запрещенные книги переписывали от руки, поэтому детали и имена несколько различаются. — Весь перевел дыхание и продолжил: — Некоторые исследователи полагают, что в сознании народа объединились образы героинь разных эпох, но большинство придерживаются версии о том, что в действительности существовала лишь одна Мэррасиэль. Жизнеописания слишком схожи, таких совпадений не бывает.

Он протянул руку за бутылкой, промочил горло:

— Считается, что она была уроженкой другого мира. Да не косись ты на меня так! — Он посмотрел на Машу. — Если в этом вашем Мивзосе знают о существовании иных миров, то неужели ты полагаешь, будто у нас дело обстоит иначе?

Весь гневно фыркнул, а Маша устыдилась. Раххан-Хо явно наслаждался спектаклем.

— Итак, на чем я остановился? Ах да… оказавшись в нашем мире, Мэррасиэль свергла законного правителя и заняла императорский престол. Правда, чтобы узаконить свои права, она женила на себе бывшего императора и сделала его принцем-консортом. Правда, прожил он недолго, — криво усмехнулся Весь. — Поговаривают, молодая императрица была настолько ехидна и ядовита в речах, что, как паучиха, пожрала своего супруга после рождения наследника. Это иносказание! — вздохнул он, заметив ужас в глазах Маши. Саркастически усмехнулся: — По правде говоря, я не слишком доверяю этим летописям и дневникам. Куда обычной девке — а упоминается, что она была груба, невоспитанна, словом, не благородных кровей, — тягаться за власть с законным императором? Разве что и он сам, и весь двор вместе с советниками, министрами, военными и прочими разом сделались клиническими идиотами и возлюбили эту Мэррасиэль!

Весь подумал и добавил:

— Скорее всего, за девкой кто-то стоял, достаточно умный и хитрый. Но это все домыслы, конечно. Слишком много лет прошло, теперь правды не узнать. Но, к слову сказать, на сыне Мэррасиэль новая династия и прервалась. Вернее, ее прервали. Молодая императрица слишком заигралась, а у прежнего императора нашелся наследник, дальний родственник, сумевший не пасть жертвой ее чар. Подозреваю, что вся история — его рук дело, прежде законно получить трон он бы не смог.

По тону Весьямиэля было понятно, как он относится к этой легенде. Да что там, он попросту смеялся над ней! Маша уж было собралась сказать ему, что мать-история хранит важнейшие сведения и позволяет учиться на ошибках прошлого, но Весь не дал ей такой возможности, встал и заявил:

— Хватит болтать, спать пора.

С этими словами он направился к телеге — наверное, решил устроиться на ночлег на мягком сене. Впрочем, Маша и Раххан-Хо не возражали — сказочник давно нарубил лапника и соорудил неплохие лежаки.

— Ты не будешь возражать, если я с вами прокачусь? — окликнул Веся Раххан-Хо. Видимо, он сразу понял, кто в этой паре главный, а потому обращался сразу к Весьямиэлю. — Вы с Машей внакладе не останетесь, подсоблю и в дороге, и в селениях, если завернем.

— Хочешь, присоединяйся, — пожал плечами Весь. — Только имей в виду — не советую искать покупателей на наши… истории.

В голосе мужчины послышались угрожающие нотки, Маше даже показалось, что он ощерился, как цепной пес, хоть в полумраке да еще вполоборота не разглядеть было гримасы. Одно ясно: Весь сказочнику не доверял…

— Обещаю, я буду верным спутником Весю Сторожу и Маше Звонкой, — серьезно ответил Раххан-Хо. — До тех пор, пока наши дороги не разойдутся!

Глава 12

Гнев богов

День шел за днем, одна дорога сменяла другую, и одним прекрасным утром Маша поняла, что ей очень даже нравится путешествовать на скрипучей телеге. Конечно, дороги могли бы быть не такими ухабистыми, но это ерунда — если уж очень сильно трясет, можно пойти пешком, опять же ноги размять. А вокруг красота какая! Поля, поля, холмы, дорога петляет между ними и снова прячется в лесу.

Одного Маша не могла взять в толк: откуда Весь знает, в какую сторону двигаться? Уж так они крутили и петляли, что не разберешь, с какой стороны приехали. На вопрос белобрысый не ответил, буркнул что-то неразборчиво и снова мрачно уставился на дорогу.

«Ну и пес с ним», — подумала Маша (нахваталась всяких выражений еще на постоялом дворе, и иногда они приходились очень кстати!) и снова заговорила с Рахханом. Вот кого не нужно было по полчаса уговаривать раскрыть рот: их случайный попутчик так и сыпал байками и прибаутками, былями и небылицами. Еще он научил Машу нескольким здешним песням и сам подпевал — голос у него оказался не очень сильный, хрипловатый, зато со слухом был полный порядок, так что у них неплохо получалось петь вдвоем. Еще бы Веся уговорить подыграть на флейте, только Маша пару раз взглянула на него и отказалась от этой затеи — очень уж неприветливым он выглядел.

Даже странно, решила она. Он так рвался в путешествие, и первый день был вон как весел, всякими задумками делился, с Рахханом всю ночь проговорил, а потом как отрезало. Может, ему спутник не по душе? Но тогда бы Весь его отшил, очень даже просто, в этом Маша не сомневалась ни секунды. Или ему просто не нравится, что тот берет на себя инициативу, подсказывает, куда лучше свернуть, дичь вот ловит, учит Машу разводить бездымный костер, готовить на нем мясо и отличать съедобные ягоды от несъедобных, а также обращаться с лошадью. Девушка теперь сама могла запрячь и распрячь смирную Зорьку и очень этому радовалась. Но опять-таки, будь это Весю не по нраву, он бы наверняка сказал Раххану что-нибудь такое, отчего веселый парень отстал бы от них в первой попавшейся деревне! Они уже миновали два или три поселения, но заезжать никуда не стали: провизии пока хватало, так зачем лишний раз показываться местным на глаза? На дороге если кто и встречался, обращал на них мало внимания, — все своими делами заняты.

Нет, тут что-то совсем иное, заподозрила Маша и стала пристальнее приглядываться к Весю.

Они снова свернули на лесную дорогу — тут было не так жарко, лошадь мягко ступала по заросшей колее, поскрипывала телега, пробивающиеся сквозь листву солнечные лучи танцевали на лицах и одежде путешественников, делая их и впрямь похожими на циркачей в пестрых трико. Вот один такой луч упал на лицо Веся, и Маша удивленно заморгала: белобрысый угнетатель и так-то всегда казался бледным, как будто на открытом воздухе сроду не бывал, но сейчас и без того острые черты его лица заострились еще больше, глаза запали, кожа сделалась землистой, и даже золотые волосы, гордость мужчины, словно потускнели. И, если честно, Весь выглядел осунувшимся и совершенно больным. И если бы не привычный злой огонек в глазах, Маша, не задумываясь, предложила бы свою помощь. Но, пожалуй, от Веся сейчас можно было дождаться только отборной ругани за то, что она сует нос не в свое дело. И вообще, может, его на телеге укачало, или голова болит! Или… Маша снова пригляделась. Весь время от времени потирал левое плечо и едва заметно морщился — руку, наверное, отлежал. А чего ждать, если на досках спишь? Лучше, как они с Рахханом, на лапнике, он упругий, как матрац…

— Послушай, — не удержалась Маша вечером, когда Раххан помогал ей распрягать Зорьку, следил, чтобы девушка не перепутала ремни и пряжки, — ты не замечал, что с Весем что-то неладно?

— Откуда же мне знать? — удивленно вздернул темные брови мужчина. — Я его не знаю совсем, так как понять, ладно с ним или нет? Тебе виднее!

— Ну… — Маша нахмурилась. — Он какой-то унылый. И не ест совсем. Видел?

— Да он и с самого начала мне обжорой не показался, — пожал плечами Раххан, потрепав кобылу по холке.

— Это-то да, но только… — Девушка примолкла, покосилась на Веся. Тот, нахохлившись, сидел у костра с крайне мрачным видом и по сторонам не смотрел. Но, как знать, слышал ли разговор? Насколько помнила Маша, слух у него очень острый! — Что делать-то, если он правда заболел? У нас ни лекарств нет, ничего! И врачей тут тоже нету…

Раххан задумался. Или сделал вид, что задумался, по нему трудно было понять. Маша уже обращала внимание на то, как меняется его лицо: только что серьезное или мрачное — и тут же дурашливое или смешливое. Будто облака бегут по небу, каждую секунду меняя свой рисунок, или пляшут в костре языки пламени. Странный он, этот Раххан, решила Маша. Вроде бы все на виду, и говорливый такой, приветливый, только про себя до сих пор ничего толком не рассказал. Сказочник и сказочник, странствует себе по городам и селам, а больше ни слова. Ни откуда родом, ни где его дом… Скользкий тип, вот как назвали бы его на постоялом дворе в Перепутинске! Но вроде бы не злой. И на разбойника не похож, хотя Маша в жизни своей их не видела и не смогла бы отличить кого-то из этой братии от законопослушного человека.

— А у него ты спрашивала? — внезапно подал он голос.

— Нет, — покачала она головой. — Я… ну…

— Боишься, — понятливо кивнул Раххан.

— Ничего я не боюсь! — нахмурилась Маша. — Настоящие общевистки не…

— …не боятся, — подхватил мужчина. — Ну а раз так, чего не спросишь? Стесняешься? Это понятно, вдруг у мужика живот прихватило на походной-то еде, а сказать гордость не позволяет…

— Глупости какие! — рассердилась девушка. — Ничего стыдного в этом нет! Только если б так, он бы…

— Он бы уже все кусты по дороге освоил, — согласился Раххан с нахальной усмешкой, и Маша в который раз подумала, что он будто мысли ее читает. — А он сидит себе. И молчит.

— Молчит, — грустно ответила Маша и снова покосилась на Веся. Тот опять потирал плечо, но теперь как-то по-другому.

— Ага… — проронил Раххан, смотревший в том же направлении. — Пойдем-ка, поболтаем! Это становится интересно…

Девушка поспешила за ним — на сердце стало немного легче. Пусть Раххан поговорит с Весем, уж наверно мужчине тот не станет так грубить, как «глупой девке». Хотя бы потому, что Раххан и сдачи дать может, если что.

— Слушай-ка… — Мужчина уселся рядом с Весем, привычно поджав под себя длинные ноги. Он так мог сидеть часами, а у Маши ноги почти сразу затекали, потом не встанешь! — А что ты чешешься, как шелудивый? Блох подцепил, что ли?

Маша изумленно взглянула на Веся. А ведь правда, чешется! Как это она сразу не поняла? Вот и сейчас он явно удержал руку, потянувшуюся к левому плечу.

— Ты говори, да не заговаривайся, — процедил он. Судя по прищуру, он пребывал в самом скверном расположении духа, и Раххан рисковал нарваться на оскорбление.

— Ну прости, погорячился. — Раххан развел руками и улыбнулся. — Уж больно похоже! Но только блохи бы всего тебя закусали, да и нас бы не пожалели, а ты не весь чешешься, только здесь…

Он протянул руку, чтобы взять Веся за запястье, но не успел — тот отпрянул неуловимым движением, будто перетек с места на место. Маша всякий раз поражалась, как ему удается вот так двигаться!

— Придержи руки, — посоветовал белобрысый недобро. Видно было, что лицо у него осунулось еще больше, на висках выступила испарина, но смотрел он все так же непримиримо.

— Надо будет — скручу и посмотрю, что у тебя там, — пообещал Раххан и так же неласково ухмыльнулся, показав белые зубы. — Мне вот не улыбается какую-нибудь заразу от тебя подхватить, так что лучше сразу скажи.

— Это, может, лечится, — встряла девушка. — Раххан травы разные знает, так, может…

— Это не лечится, — перебил ее Весь. Криво усмехнулся, дернул завязки у ворота: — Хотите посмотреть? Ну, смотрите…

Он стянул рубашку с плеча, высвободил руку, посмотрел на спутников не без вызова.

Маша ахнула, прижала ладонь ко рту и даже назад подалась. Раххан оказался более сдержанным, он только присвистнул.

Даже в неверном свете костра можно было различить, что кожа у Веся от плеча до запястья воспалена, будто от ожога, а под ней…

Маша как-то мельком видела, что у него на груди и на руке нанесен какой-то рисунок, но только теперь смогла рассмотреть его целиком. Слева, над самым сердцем — свившийся восьмеркой змей, заглатывающий собственный хвост: каждую чешуйку видно, и глаза — мудрые, недобрые… А по руке — непонятная вязь: то ли буквы, то ли просто узор…

— Татуировка? — заинтересовался Раххан, приглядевшись.

— Это что? — удивилась Маша.

— Это на иголку краску берут и под кожу вкалывают, получается рисунок. Кое-где люди себя с ног до головы так разукрашивают, — пояснил тот. Маша содрогнулась — какое варварство! И больно, наверно. И зачем такое Весю? — Кстати, заразу какую-нибудь можно затащить очень просто! Может, и тебе…

— Не может, — ответил Весь коротко. — Это не татуировка.

— А что же? — любопытно спросил Раххан, но вопрос его остался без ответа, потому что Маша пораженно прошептала:

— Они что… шевелятся?..

Змей на груди Веся и правда будто переменил положение и воззрился на них испытующе, а мелкие змейки на руке пришли в движение, сложились в новый замысловатый узор. Весь зашипел, как та же змея, рывком натянул рубашку на плечо.

— Шевелятся! — рявкнул он. — Что вам еще надо?

— Что это? — Раххан не скрывал изумления. — Ничего подобного никогда не видел! Если не татуировка, тогда… откуда этот рисунок?

— Это знак бога, — сквозь зубы процедил Весь. — Он появился, когда… Когда я принял посвящение.

— Посвящение? — нахмурилась Маша. — Ты о чем?

— Ах да, я ведь не говорил… — Он растянул тонкие губы в неестественной усмешке. — Мужчины моей семьи посвящают себя богу. Не все, конечно. Только те, кого он выберет. До меня это был мой дед, я должен был сменить его, если бы…

— Если бы не очутился здесь, — завершил Раххан. — Так ты жрец, что ли?

— Служитель культа! — сообразила Маша и посмотрела на Веся с недоумением. Как же это получается? Аристократ, угнетатель, лжец, вор, развратник, да еще и священнослужитель? В этом человеке собрались все возможные пороки!

— Как угодно, — снова скривился Весь. Кажется, этот божественный знак доставлял ему все больше неудобств, но он терпел.

— Ты расскажи, — предложил Раххан, присаживаясь напротив. — Я так вижу, для тебя подобное внове, так вдруг что поймем? Если вместе подумаем, а?

Весь наградил его таким взглядом, что Маша бы точно устыдилась, но сказочник и не подумал смутиться. Смотрел выжидательно, и, к удивлению девушки, белобрысый сдался…

Меньше всего Весьямиэлю хотелось делиться с попутчиками своими проблемами, но они ведь не отвяжутся, на лицах написано! Маша смотрит одновременно испуганно и возмущенно — ну да, конечно, в ее мире религий как таковых не сохранилось. Хотя что есть культ этого ее Вождя, как не самая настоящая религия? Но разве глупой девке объяснишь!

А вот Раххан, хоть и любопытствует, держится настороженно. То ли слышал что-то о подобных вещах (почему бы и нет, этот многое знает), то ли просто нюхом чует.

Ну и чем они могут помочь?..

— Мой мир, — неохотно начал мужчина, — создали два бога…

— Богов не существует! — тут же вставила Маша, но Раххан дернул ее за рукав, и рыжая обиженно замолчала.

— Не перебивай, — шикнул он на девицу. — А ты говори, Весь. Мы слушаем.

Сложно было объяснять чужакам то, что впитал с материнским молоком! Казалось бы — это так просто: есть Шейсет, богиня любви, жизни, та, что знаменует собой животворящее начало, и есть Раш’ял, бог смерти, мудрости, тот, кто запирает двери и хранит запретные знания. Они не брат с сестрой, не муж с женой, не союзники и не противники, они — единое целое, они всегда идут рука об руку: жизнь и смерть, начало и конец, чувство и знание, и в этой гармонии — сила их мира.

Жрицами Шейсет становятся, что вполне понятно, только женщины. Никогда — девушки, а только те, которые уже доказали, что способны давать жизнь. Чем больше детей у жрицы, тем лучше, это значит, что ее коснулась милость богини. И тем больше вероятность, что одна из ее дочерей или внучек рано или поздно примет сан жрицы и ее обязанности.

Знак богини — золотая птица, и женщина, отмеченная этой печатью, желанна для любого, только далеко не каждому она подарит свою благосклонность!

Раш’ялу служат мужчины. Раш’ял — бог-воин, поэтому жрец обязан уметь обращаться с оружием. Он — бог мудрости, поэтому жрец должен быть образован. От служителя требуется многое, не только соблюдение правил, обычаев и совершение ритуалов. Но главное — то невидимое, что способен отметить только сам бог.

— Я проявлял склонности к служению с раннего детства, — неохотно произнес Весьямиэль, не желая вдаваться в подробности. — Разумеется, мне дали превосходное образование, даже у наследных принцев не было таких учителей. В день моего совершеннолетия дед отвел меня в храм, и Раш’ял отметил меня своей печатью. — Он коснулся плеча. — Вот этой.

— А как это было? — поинтересовался Раххан. Кажется, от него не укрылась скептическая усмешка собеседника.

— Не помню, — хмыкнул Весьямиэль. — Мне сказали, что я потерял сознание, а когда очнулся — знак бога уже красовался на моем теле.

У него было вполне определенное мнение об этом таинстве: просто ему подмешали что-то в питье, а потом каким-то образом нанесли рисунок на кожу.

— И ты стал жрецом? — допытывался Раххан.

— Пока что им остается мой дед, но он уже стар, и я был готов в любой момент принять его обязанности, — холодно ответил Весьямиэль. — Я ношу фамилию зи-Нас’Туэрже, пользуюсь всеми привилегиями нашего рода, но я… хм… нахожусь как бы вне семьи, так вам будет понятнее. Я давно владею всеми необходимыми знаниями, и мне не раз случалось заменять деда на церемониях.

— А как же теперь? — подала голос Маша. — Если ты здесь, то кто же будет вместо тебя?

Вопрос резонный, Весьямиэль в который раз подумал, что девица неглупа и умеет задавать вопросы. Он тоже размышлял об этом.

— Кто-то из моих младших братьев или племянников, — равнодушно ответил Весьямиэль. — Среди них есть те, кто тоже проявлял склонность к служению.

— Видно, ты не очень-то ревностный приверженец религии, — хмыкнул Раххан.

— Я не верю в богов, — сухо сказал Весьямиэль.

— Но… — начала было Маша, однако осеклась.

Что он должен был им объяснить? Что сан жреца Раш’яла открывает такие перспективы, какие и не снились обычному высокорожденному? Он неуязвим, на него даже императрица вряд ли осмелится поднять руку, дабы не прогневать божество! А главное — его будут слушать. Его будут слушать сильные мира сего, потому что устами жреца глаголет сам бог, и Весьямиэль не сомневался — его дед неоднократно произносил именно те пророчества, которые были выгодны их семье и союзникам. Дед мошенничал, и Весьямиэль не видел в этом ничего предосудительного. Если кто-то и владеет умами людей, пусть это будет человек умный и дальновидный, способный думать не только о личном благе. Конечно, семья превыше всего, но дед, насколько знал Весьямиэль, хорошо разбирался в политике, его советам следовали.

— Это отвратительно! — сказала Маша возмущенно. — Ладно, когда служители культа сами верят в то, что говорят, это еще можно понять… А так выходит, простых людей обманывают, и все! Какая гадость!

— Эта гадость называется высокой политикой, — усмехнулся Раххан. Вот его явно не шокировали откровения. — Так, значит, ты собирался сознательно говорить неправду?

— Если люди желают слышать ложь, почему бы не удовлетворить их желания? — приподнял бровь Весьямиэль.

— Ну да, ты прав, — хмыкнул тот. — И ты был уверен, что богов на самом деле нет?

Весьямиэль молча кивнул. Он не верил в них. Не верил в то, что высшим сущностям, если даже они действительно есть, может быть дело до человеческих букашек! Может быть, в стародавние времена Раш’ял и Шейсет сходили на землю, чтобы даровать свои откровения людям, но не теперь.

— Зря, — коротко сказал Раххан, и показалось, будто в глазах его отразилось пламя костра. — Даже если не веришь в богов, не надо так явно давать это понять. Никогда не знаешь, чем обернется…

— Думаешь, честнее было бы притворяться, будто я истинно верующий? — усмехнулся Весьямиэль. — Если боги существуют, они прочтут в моем сердце, а слова не значат ничего!

Раххан опустил голову, молчаливо соглашаясь.

Весьямиэль снова солгал. Слова значили очень многое: императрица вызвала его в свою резиденцию, чтобы вопросить Раш’яла. Этого делать не полагалось: задавать вопросы богу разрешалось не всякий раз, как того пожелаешь, а лишь по большим праздникам, дважды в год, во время ритуального жертвоприношения. Нет, в случае большой нужды позволялось нарушить этот обычай, и императрица приготовила богатую жертву, Весьямиэль знал наверняка. И призвала именно его, а не деда, потому что была уверена в нем, в его лояльности к ее режиму. Весьямиэль долго воспитывал в ней такую уверенность, и вот наконец его старания увенчались успехом. Оставалось только провести церемонию и проговорить то, что желала слышать властолюбивая женщина… и кое-кто еще. И тогда его семья была бы обласкана, сам он стал бы особой, приближенной к императрице, а курс правления немного изменился бы. Самую малость, но так, что стране это принесло бы только благо.

— То есть ты собирался обмануть вашу… вашего вождя? — удивленно спросила Маша.

— Не вижу в этом ничего странного, — поджал губы Весьямиэль. — Мать-императрица желала подтверждения своим идеям. Придворные хотели убедиться, не злоупотребляет ли она властью. Она устраивает нашу семью и многих других как сильный и умелый правитель. И она в курсе, что я не так привержен строгим древним традициям, как дед, потому и вызвала меня. И я знаю, что должен был сказать!

— Почему же она вопрошала не Шейсет? — поинтересовался Раххан. — Она ведь женщина!

— Шейсет не имеет отношения к власти, — холодно ответил тот. — Она олицетворяет собой стихию, силы природы. Раш’ял же не только смерть, но и мудрость, я уже говорил. Упорядоченное и незыблемое среди первозданного хаоса. Вот почему правители обращаются к нему, даже если во главе страны женщина. Разумеется, императрице нужен был посредник. Такой, как я.

Он умолк, вновь пытаясь представить, что случилось после его исчезновения. Быть может, это восприняли как знак свыше? Маловероятно, императрица далеко не глупа и, как подозревал Весьямиэль, тоже прекрасно понимала, в каком фарсе участвует. Спектакль для придворных. Интересно, верила ли она сама в богов? Или только в себя и свои силы? Теперь уже не узнать…

— Это все очень интересно, — произнес вдруг Раххан, — только не объясняет твоей чесотки! Если, как ты говоришь, это обычная татуировка или что-то вроде того, причем давнишняя, с чего бы ей воспалиться?

Весьямиэль молчал.

— Наверно, это все-таки не просто рисунок, а? — продолжал допытываться настырный попутчик. — Только ты об этом никогда не думал, так?

— Верно, — кивнул Весьямиэль. Рука сама собой тянулась к левому плечу, где кожа горела огнем.

Маша переводила взгляд с одного мужчины на другого, явно ничего не понимая. В богов она не верила в принципе, поэтому то, о чем толковали ее спутники, представлялось ей чем-то из разряда… сказок, что ли? Вроде тех, про драконов…

— Раньше такое случалось?

— Никогда, — проронил Весьямиэль.

— А ты слышал о подобном?

— Доводилось, — кивнул он. Рассказывать не хотелось, но раз уж начал…

Это Шейсет приносят в жертву цветы, молоко и мед. Раш’ял требует крови, на то он и бог смерти, и дважды в год жрец обязан зарезать живое существо, восхваляя своего повелителя.

— Когда-то в жертву приносили людей. Рабов, военнопленных, — равнодушно произнес Весьямиэль, отметив, как исказилось от ужаса и отвращения лицо Маши. — Теперь только животных.

— И тебе приходилось?.. — Раххан сделал паузу.

— Конечно, — пожал плечами Весьямиэль. — Я ведь сказал, что мне случалось заменять деда на церемониях. Ничего особенного — баран или даже бык. Перерезать ему горло, вот и все…

— Постой, я догадаюсь, — произнес Раххан. В глазах его теперь явственно плясали огоньки. — Ты не принес жертву вовремя, да?

— Вроде того, — усмехнулся он. — Вот только я в другом мире, и здесь не может быть Раш’яла! И уж тем более ему нет дела до меня! Особенно если жрецом все еще остается мой дед.

— Откуда ты знаешь? — тихо спросил Раххан. — Может быть, твой дед уже умер, братья не успели выучиться, и ты теперь единственный служитель Раш’яла в вашей семье… и в этом мире тоже! И теперь вся ответственность — на тебе. Может такое случиться?

— Пожалуй… — протянул Весьямиэль. Бродячий сказочник оказался чересчур догадлив. Впрочем, он очень непрост.

— И бог разгневался, — удовлетворенно произнес Раххан, будто человек, сложивший головоломку. — Пока он только предупреждает, но…

— Хорошо же предупреждение! — не сдержался Весьямиэль.

— А чего же ты хотел? — удивился Раххан. — Я ведь сказал — не стоит говорить, что ты не веришь в своих богов… даже если думаешь, будто их нет поблизости. Кто их, богов, разберет…

— Полагаешь, они вездесущи? — приподнял брови Весьямиэль.

— Почему бы и нет? Они могут оказаться воплощением чего-то великого и непостижимого, единого для всех миров? Что мы вообще про них знаем? — Сказочник мечтательно посмотрел в темное небо. — Ничего. Поклоняемся, жертвы приносим. Молим о прощении и милостях. Вот и все. Так ведь?

— Допустим, ты прав. Но что ты хочешь этим сказать?

— А то, что не нужно относиться к вере предков как к глупым предрассудкам, — улыбнулся Раххан. — Опасно. Убедился теперь?

— Убедился, — коротко ответил Весьямиэль.

— Что намерен делать?

— Ничего, — сказал он. — А что я могу предпринять?

— Мало ли… — Раххан снова улыбнулся, посмотрел Весьямиэлю в глаза. Произнес как-то слишком уж доверительно: — Пойду силки поставлю. Далеко заходить не буду, тут у ручья водопой для всякой мелочи, глядишь, кто и попадется!

Он бесшумно исчез в лесной темноте, оставив Весьямиэля наедине с Машей.

Девушка угрюмо молчала, видимо, не одобряла поведение спутника. Странно, что не пыталась встрять со своими вечными историями о Вожде и о том, как он разрушил храмы и объяснил людям, что надо верить не в мифических богов, а в светлое будущее!

— Весь… — произнесла она неожиданно.

— Чего тебе? — неприветливо отозвался он, готовясь отшить ее, если полезет с воспитательными беседами. Не до них ему было!

Но Маша не собиралась его воспитывать.

— Тебе больно? — спросила она серьезно.

— Не слишком, — ответил он, отметил тень облегчения на ее лице и не преминул добавить: — Но ты представь, что тебе под кожу запустили сотню раскаленных гвоздей, и они там… перемещаются. Примерно поймешь, что я ощущаю.

Он забрался на телегу, с головой укрылся плащом и попытался уснуть, уже зная, что не получится, — зуд в руке сводил с ума, да еще жар начался. Похоже, Раш’ял не собирался оставлять своего беглого слугу в покое…

Маша долго не могла уснуть, все прислушивалась. Во-первых, думала, как там Весь — все-таки он болен, по нему видно, а во-вторых… было немножко страшно. В школе ей рассказывали о том, что творили верующие, — морили себя голодом, сжигали заживо (и ладно, если только себя!), проделывали другие ужасные вещи, даже развязывали войны, в которых гибли невинные люди. И вот один из таких — рядом с ней! И как знать, может, он притворяется, что не верит в своих богов, а на самом деле…

Что он там говорил о жертвоприношениях? Баран или бык, да?..

Маша вгляделась в темноту: Зорька пощипывала траву, фыркала, переступала тяжелыми копытами. Нет, эта лошадь себя в обиду не даст!..

А ну как Весь вспомнит о человеческих жертвоприношениях? Маша приподняла голову, прислушалась: по другую сторону костра негромко посапывал Раххан. Он вроде чутко спит, если что, проснется… А если Весь решит напасть на нее саму?

Девушка твердо решила не спать до утра. Ничего, случалось и в ночную смену работать, потерпит! Зато бояться не будет.

Она прислушалась: вот похрапывает Раххан, вот шелестит травой кобыла, вот едва слышно дышит Весь, и еще раздаются всякие лесные шорохи — то птица прокричит, то что-то протрещит в кустах, то кто-то ухнет, пискнет…

Она сама не заметила, как уснула.

Проснулась, будто от толчка, вскочила, озираясь. Вроде все в порядке: едва тлеют угли в костре, напротив спит Раххан, вон лошадь бродит на длинной привязи, видно силуэт. Да и луна светит ярко, на поляне почти все разглядеть можно!

Маша приподнялась, чтобы посмотреть на телегу, — как там Весь? Да так и замерла с открытым ртом, потому что Веся там не оказалось.

— Раххан! Раххан! — Девушка затормошила спящего, потому что… потому что надо было скорее бежать, искать! Куда мог запропаститься Весь? У него же жар начался, он в бреду мог уйти куда-нибудь, в овраг провалиться, шею себе сломать! — Ну проснись же!

— А? — Мужчина потряс головой, взглянул на нее. — Что случилось?

— Весь исчез!

Маша сбивчиво изложила свои подозрения насчет пропажи белобрысого жреца. Каким бы он ни был, если ему нужна помощь, то… Ни один настоящий общевист не бросит в беде человека, пусть даже это классовый враг! Просто потому, что живого врага можно перевоспитать, а вот мертвого получится разве что похоронить.

— Погоди, не мельтеши! — осадил ее Раххан, окончательно проснувшись. — Сейчас разберемся.

Он обошел поляну, потрогал зачем-то солому и смятое одеяло на телеге, где спал Весь.

— Ушел он не так давно, — заключил Раххан, огляделся, схватил Машу за локоть: — Смотри! Видишь?

Приглядевшись, девушка различила между деревьями крохотную искорку. Огонь?

— Костер, — подтвердил мужчина. — Пойдем поглядим. Только тихо-онечко! Не шуми и не вздумай заорать! Если это то, о чем я думаю, то посторонних там быть вовсе не должно.

— А о чем ты думаешь? — шепотом спросила Маша.

— Ну так мы весь вечер об этом говорили, — ухмыльнулся Раххан, и девушка поняла, что, кажется, ее подозрения оказались верны, а религиозные предрассудки взяли верх над разумом Веся. — Пойдем. Не топочи, иди за мной след в след…

Раххан передвигался очень быстро и почти бесшумно, будто ему не мешала темнота. Маша по сравнению с ним чувствовала себя неуклюжей.

— Тише… — Раххан пригнул ее голову пониже, заставляя присесть за раскидистым кустом, когда они подошли поближе к тому месту, где горел костер. — Не вздумай туда полезть!..

Маша несколько раз кивнула, подтверждая, что поняла. Это было недостойно общевистки, и вообще, мелкобуржуазные страхи и предрассудки не должны были довлеть над ее сознанием, но… Следовало признать, что она боится. Того, что сейчас происходит на поляне, боится Веся.

Она никогда прежде не видела его таким… Это был не заносчивый аристократ, злой на язык, не тот спутник, к которому Маша успела привыкнуть… Перед ней предстал какой-то иной человек, и познакомиться с ним поближе ей вовсе не хотелось!

Обнаженный по пояс, он стоял у костра, и змеиные знаки на блестящей от пота коже свивались и развивались, меняя узоры. Только теперь, казалось, это Веся вовсе не беспокоило. Распущенные волосы касались языков пламени, будто переплетались с ними; большой змей на груди мужчины развил кольца, а в глазах жреца сейчас не отражалось даже пламя костра, в них царила беспросветная тьма.

Сверкнуло лезвие — Маша узнала тот самый серп, в отблесках костра он показался ей окровавленным.

— Жреческие ножи часто бывают такой формы, — прошелестел ей в ухо Раххан. — Вот где он выучился с ним обращаться… А я еще удивлялся…

Девушка всегда полагала, что древние жрецы читали молитвы или еще как-то обращались к своим вымышленным покровителям, но Весь молчал. И лес молчал, будто замерев в ожидании чего-то… Чего же именно?

Короткий писк — девушка зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть, когда Весь вытащил у себя из-под ног какое-то существо. Точно, зверек, один из тех, которых так умело ловил силками Раххан. Их много водилось в лесу, мясо на вкус напоминало крольчатину, и Маша, как ни жаль ей было маленьких пушистых прыгунов, смирилась с тем, что они вынуждены убивать животных. В конце концов, свиней в обхозах тоже выращивают на мясо, и тут ничего не поделаешь.

Весь резко поднял замершую от ужаса зверушку над костром, сверкнул остро отточенный серп. Маша зажмурилась на секунду, чтобы не видеть, как кровь брызнет на лицо и грудь мужчины, потом осторожно приоткрыла один глаз. Странно, никаких кровавых потеков она не заметила, а зверек исчез. В костер его Весь бросил, что ли? Но тогда воняло бы паленой шерстью. И, к слову, дымом тоже не пахнет, странный какой-то огонь, разгорается все сильнее, а Весь ведь не подкладывает в него хворост!

А дальше случилось что-то совсем уж странное: Весь внезапно перекинул распущенные волосы на грудь, скрутил жгутом…

Раххан стиснул руку Маши.

— Тихо, — шепнул он ей. — Не вздумай закричать!..

— Что он делает? — прошипела девушка.

— Представления не имею!..

Он врет, поняла Маша. Даже она догадалась: Весь ведь упомянул, что жрецы с момента посвящения не обрезают волос. Это знак их служения, будто бы связь с божеством. И если они идут на подобное…

Снова сверкнул серп, пламя костра вдруг взметнулось так, что совсем заслонило фигуру мужчины, и Раххан прошептал девушке на ухо:

— Пошли отсюда!

— А Весь?..

— Да ничего с ним не сделается… Утром подберем, если что, а так… не хочу я поблизости оставаться!

Они ушли тем же путем, стараясь не трещать ветками и не шуметь.

— Что он делал? Зачем это? — засыпала Маша Раххана вопросами, когда они вернулись на свою стоянку.

— Не лезь ты в это, — ответил мужчина серьезно. — Не поймешь. И я не пойму. Догадаться могу, но… Ну его к лешему! В такие дела соваться — себе дороже. Больно уж бог у него… опасный. Ты вот не веришь, тебе хорошо.

— А ты будто веришь? — прищурилась Маша.

— Я много во что верю, — спокойно сказал Раххан. — Доводилось со всяким встречаться, так что… — Он усмехнулся. — Хорошо, когда думаешь: такого не может быть просто потому, что не может быть! А увидишь одно диво, другое, а там и поразмыслишь — почему бы и третьему не случиться? Понимаешь?

— Ну, вроде… — кивнула девушка.

Этой ночью она стала свидетелем чего-то такого, что не поддавалось разумному объяснению. Или просто она слишком плохо образованна? Ведь в процессе обучения в школе не рассматривали разные суеверия и прочее в том же роде! Только упоминали, когда нужно было осудить мракобесие… Как же многого она еще не знает!

С этой мыслью Маша и уснула, хотя собиралась сидеть у костра до утра и ждать Веся — вдруг ему потребуется помощь?

Снились ей сплошь кошмары: то дерево говорило с ней голосом Вождя, то заветная книга сама собой открывалась на какой-нибудь странице и Маша против воли начинала читать ее (она давно заучила все наизусть, так что даже во сне проблем не возникало), то Весь с окровавленным серпом наклонялся над ней, скаля мелкие острые зубы, то Зорька вставала на дыбы и отчаянно ржала, а на горле у нее зияла ужасная кровавая рана, а Раххан почему-то смеялся и велел не шуметь, чтобы страшный бог не услышал и не пришел за ними…

Проснулась девушка еще до рассвета, совершенно разбитая. Ничего будто не изменилось: Зорька стояла, свесив голову, похрапывал Раххан…

Маша приподнялась, заглянула на телегу. Весь оказался на месте. Так, может, ей все это приснилось? Не было никаких вылазок в ночной лес, никакого жертвоприношения?

Девушка встала, подошла поближе, присмотрелась к Весю повнимательнее. Спит, как младенец, дыхание ровное, глубокое. С лица пропали пугающие тени, даже легкий румянец на щеках появился, и от него больше не пышет жаром. И коса… Маша вытянула шею, заглядывая мужчине за спину. Коса не скручена узлом на затылке, свободно лежит, и видно, что она стала намного короче. И вот еще пятнышко золы на щеке… и еще одно — на рубашке. Только это не зола. Кровь, похоже.

Значит, не приснилось. Маша невольно поежилась. Снова присмотрелась: серп, обмотанный тряпицей, Весь заткнул себе за пояс. И не боится же порезаться! Может, забрать у него опасную вещь? Мало ли что взбредет ему в голову!

Девушка тихонько протянула руку, уже почти коснулась рукояти серпа, но ее запястье перехватили и сдавили так, что она невольно ойкнула.

— Куда лапы тянешь? — недобро прищурившись, поинтересовался Весь. Будто и не спал вовсе — глаза ясные, взгляд осмысленный.

— Я…

— Не трогай. — Мужчина отбросил ее руку. Сел, ухмыльнулся: — Испугалась, что ли? Не трусь. Тебя Раш’ял в жертву не примет, и не мечтай…

— Я не… — начала Маша гневно, но тут к ним присоединился Раххан.

— Ну и ночка, — зевнул он во весь рот. — Какой только дряни мне не снилось!.. Вы-то как?

— Превосходно, — ответил Весь. Смерил Раххана взглядом, подумал и добавил загадочно: — Хорошо силки ставишь.

— Сноровка, — усмехнулся тот в ответ, и Маше показалось, будто эти двое знают о чем-то, но ей сообщать не намерены. — Ты сам как? Змейки все шебуршат?

— Перестали. — Весь оттянул ворот, взглянул на свое плечо. — Говорил же я, глупые предрассудки…

— Ну-ну. — Раххан прищурился. — Научить силки ставить, что ли, а, священнослужитель? Вдруг пригодится?

— Научи, — неожиданно покладисто согласился тот. — Чего не бывает…

Мужчины ушли в лес, коротко переговариваясь на ходу, а Маша развела костер, надела на шею Зорьке торбу с овсом, погладила лошадь по умной морде…

«Дотянуть бы до столицы, — решила Маша, разбирая лошадиную гриву. — А там уж я найду хороших людей, которые мне помогут. Должны же быть такие! Не может их не оказаться в целом мире!»

Вот только с каждым днем ей верилось в это все меньше…

Глава 13

Глас свыше

Маша открыла глаза и сонно посмотрела по сторонам. Раннее утро, солнце еще не показалось из-за деревьев, но было уже достаточно светло.

Девушка приподнялась с импровизированной постели и бросила взгляд в сторону, где спали мужчины.

Раххан-Хо понравился Маше, в отличие от надменного и неприятного Веся. Она хотела бы поближе свести знакомство со сказочником, однако тот не выказывал особенного интереса к ней, скорее, относился ровно и по-дружески.

Вдруг девушка поняла: что-то не так. Но что? Она не сразу осознала, что все дело в полнейшей тишине, душным пологом укрывающей поляну. Такой тишины в лесу попросту не может быть. Даже если кажется, что царит полное безмолвие, на самом деле отовсюду доносятся тысячи едва различимых звуков, просто со временем привыкаешь и перестаешь слышать шепот леса.

Теперь же Маша действительно оказалась посреди удивительного безмолвия. Она даже испугалась, не в силах понять, что случилось. Девушка вскочила с намерением разбудить Веся и Раххана-Хо, но, сколько ни окликала их, они не отзывались.

Под конец, отчаявшись, она даже надавала аристократу пощечин, но и это не возымело действия — Весь не вскочил и не раскричался, лежал, словно мертвый…

У Маши на глазах появились слезы. Неужели она осталась одна?! Спутники, которых она не слишком-то любила, стали казаться ей самыми близкими и родными!

Вдруг тишину разорвал картавый мужской голос:

— Хватит реветь, ничего с ними не сделалось.

Маша стремительно обернулась, но не увидела никого, кто мог бы с ней говорить.

— Где вы? — пробормотала она, в панике пытаясь разглядеть неведомого собеседника за стволами деревьев.

Тут Маша вспомнила о своем любимом оружии, она торопливо метнулась обратно к лежанке и схватила в руки книгу Вождя. Последнее время толстенный том она использовала в качестве подушки, и, надо признать, спалось на нем всегда хорошо.

— Вот и молодец! — удовлетворенно заметил все тот же голос.

Только теперь он почему-то раздавался совсем близко, будто его обладатель стоял вплотную к девушке. Откровенно говоря, ей вдруг стало очень страшно.

— Хватит дрожать, как перепуганная лань! — В тоне невидимки послышались недовольные нотки. — Разве такой должна быть настоящая общевистка?!

Маша устыдилась: кто бы это ни был, но он совершенно прав! Она сильная и смелая, сумеет за себя постоять! Любому, кто попытается на нее напасть, не поздоровится — в голове вовремя всплыло, как она огрела Веся этим самым томом. Значит, и другого пристукнуть сможет! Девушка мельком подумала, как тлетворно влияет на нее этот мир, ведь не так давно она и помыслить не могла, что следует опасаться случайных встречных. Дома она бы только порадовалась — вместе идти веселее, быть может, песню бы какую-нибудь революционную спели, чтоб шагалось дружно. Здесь же следовало опасаться всех, просто на всякий случай. Она ощутила острый всплеск тоски по родному миру, однако усилием воли постаралась не думать о нем, ведь имелись более насущные проблемы.

И тут она вдруг осознала одну вещь, которая до того ускользала от ее внимания. Неведомый собеседник, судя по всему, прекрасно знал, кто такие общевисты и какими им следует быть. Наверняка он из ее собственного мира, ведь здесь все знают об общевистах только с ее слов! Да и голос был ей определенно знаком!

— Кто вы?! — выдохнула Маша с надеждой.

Невидимка вздохнул и признался:

— Книга.

Маша, совершенно растерявшись, опустила взгляд на толстый том, который крепко сжимала в руках, и пролепетала:

— Но книги не могут разговаривать!

— Может быть, книги и не могут. Но я могу. — В голосе слышалось явное недовольство тем, что приходится объяснять очевидное.

— А чем вы отличаетесь? — наивно спросила Маша.

В голове у нее царила неразбериха, она никак не могла уразуметь, правда это все или ей только снится.

— Я Книга Вождя! — заявила та, почему-то по-прежнему мужским голосом.

— Я знаю, — кивнула Маша.

— Не перебивай старших, — возмутилась Книга.

— Разве вы старше меня? — простосердечно удивилась Маша. — Вас ведь только год назад напечатали.

— Ты дашь мне договорить? — рассердился голос.

Маша поспешно выразила полную готовность молчать и слушать, и Книга продолжила:

— Так вот, как я уже говорила, я Книга Вождя. Неважно, сколько лет назад меня напечатали. Все дело в том, что в книгу, которую написал Вождь, он вложил частицу себя, своего опыта, мудрости и знаний. И любая копия с той самой первой, самой главной Книги также несет в себе крупицу ее силы. Обычно мы спим, но при некоторых условиях можем проснуться, чтобы помогать в деле становления общевизма! К примеру, как в твоем случае: птенцы Вождя могут попасть в другой мир и тогда мы, Книги, должны прийти на выручку!

Маша слушала совершенно завороженно, пытаясь осознать удивительные вещи, о которых говорила ей Книга. Выходит, Вождь заботится обо всех обитателях своего мира, оберегает и защищает их! Но все же… Ведь столько времени прошло с тех пор, как Маша оказалась в этом мире, и нередко ей было так одиноко… Конечно, она чувствовала какую-то странную молчаливую поддержку Книги, но ведь та могла бы поговорить с ней, и ей сразу же стало бы легче!

— А почему вы не проснулись сразу же, как я тут очутилась? — задала она мучающий ее вопрос.

— Ты думаешь, это так легко? — ворчливо отозвалась Книга. — Заговорить я могла только при условии, что где-то рядом со мной будет твориться непотребное священнодействие!

Последнее слово Книга будто выплюнула.

И тут Маша все поняла: ведь Весь приносил жертву! Выходит, это разбудило Книгу! Уже за одно это она готова была простить Весю кровавое действо и свой страх.

А Книга тем временем пафосно продолжала:

— Потому что верить человек должен только в себя и свои силы! Нет никаких богов, это все мракобесие и средство порабощения! Как говорил Вождь, религия — это дурман для народа!

Эту фразу Маша тоже прекрасно помнила, но все же, несмотря на все свои опасения, не могла даже подумать, что с Весем нужно поступить так же, как завещал Вождь, — поставить к стенке без разговоров.

Пусть даже он угнетатель и служитель культа, однако по-своему заботился о Маше, да и вообще, Весь тоже человек и имеет право на жизнь!

Поймав себя на такой крамольной мысли, Маша поспешно постаралась направить свои размышления в безопасное русло.

— А чем вы можете мне помочь? — спросила она.

— Я могу предсказывать будущее! — важно сообщила Книга.

— Правда? — оторопело переспросила Маша.

Она не могла представить, как можно напророчить что-то, ведь все же зависит от нее самой, а не от какой-то там судьбы или, пуще того, богов! Так учил Вождь. Неужто при этом он сам умел предсказывать?! Тогда зачем скрыл это от других и учил всех обратному?

— Правда, — подтвердила Книга. — Я знаю, что тебе трудно в это поверить, но со временем ты все поймешь. Запомни, ответ на любой вопрос ты можешь получить, открыв меня наугад. Первое предложение, которое попадется тебе на глаза, и будет ответом. Только помни, что вопрос нужно задавать четко. А теперь тебе пора просыпаться!

Маша удивилась. Но она ведь не спит! Или все же спит? Как это понять?

— А как? — спросила она растерянно.

— Сначала закрой глаза, — велела Книга.

Маша послушно зажмурилась, и Книга продолжила инструктаж:

— Теперь представь стакан с зеленой жидкостью.

После некоторой заминки девушке удалось выполнить требуемое.

— И что дальше? — поинтересовалась она.

— Выпей, дубина! — рассердилась Книга и пробормотала себе под нос: — Чему вас только учат?

Маша промолчала, поскольку их ничему подобному не учили.

Только она успела выпить жидкость (почему-то она оказалась очень горькой), как вдруг почувствовала, что ее тормошат за плечо.

— Маша, проснись! — звал рядом знакомый голос.

«Раххан-Хо!» — поняла она, и тут прямо ей в лицо полилась ледяная вода.

Маша возмущенно зафыркала, пытаясь увернуться, и открыла глаза.

Над ней склонились Раххан-Хо и Весь, в глазах первого была тревога, а второй смотрел на нее раздраженно, будто злился, что она так долго не приходит в себя.

Оказалось, что воду на нее бесцеремонно лил именно Весь — у него в руках обнаружилась фляжка.

— Мы уже с четверть часа тебя пытаемся разбудить, — пояснил такие экстренные меры сказочник. — Мы волновались.

Маша недоверчиво взглянула на Веся, невозмутимый вид которого свидетельствовал, что он-то наверняка ничуть не тревожился о своей попутчице и извиняться за намоченную одежду не собирался.

— Мне приснился удивительный сон, — объяснила Маша.

Сновидение действительно было невероятным, к тому же девушка помнила все до последней детали.

— Расскажи, — предложил Раххан-Хо.

Маша немного поколебалась, но кивнула, не видя причин скрывать то, что случилось, от спутников. В конце концов, это ведь был всего лишь сон!

Раххан-Хо помог девушке усесться, налил кружку терпкого травяного настоя и приготовился слушать. Весь тоже устроился неподалеку, всем своим видом демонстрируя, что ему не слишком это интересно, просто деваться некуда.

Маша принялась рассказывать. Сначала она запиналась, однако потом увлеклась и стала описывать все подробности.

Закончив повествование, она взглянула на мужчин, проверяя, как они отнеслись к ее рассказу. Как Маша и ожидала, Весь смотрел насмешливо и скептически, явно считая все это сущей нелепицей, а вот взгляд Раххана-Хо был задумчив.

Он заметно колебался, но потом, будто решившись, сказал Маше:

— А может, это все правда? И не такие чудеса случаются на свете!

Весь презрительно фыркнул, выражая свое отношение к подобным глупостям, но Раххан-Хо серьезно продолжил:

— Почему бы тебе не попробовать?

Если бы это предложение исходило от Веся, то Маша восприняла бы его в штыки, но сказочник не был склонен жестоко шутить над ней.

Она взяла в руки Книгу (к счастью, она не пострадала от воды, которой девушку поливал Весь) и замерла в нерешительности.

— А что теперь? — растерянно поинтересовалась она, обращаясь исключительно к Раххану-Хо.

Раххан-Хо пожал плечами и сказал:

— Делай так, как тебе велели во сне.

Маша кивнула — она четко помнила все инструкции — и решилась:

— А что мне спрашивать?

— Спроси, что нас ждет сегодня. — В голосе сказочника слышался даже какой-то азарт.

— Что нас ждет сегодня? — послушно спросила Маша и наугад открыла Книгу.

«Ангельс подчеркивает еще раз, что различные социалистические учения немедленно стали возникать как отражение этого гнета и протест против системы угнетения и эксплуатации трудящихся; но некоторые трудящиеся вместо революционной борьбы выбирают путь слепого протеста, в равной степени обирая и эксплуататоров, и трудящихся», — прочитала она вслух.

Фраза была ей знакома, но как совместить написанное с их сегодняшней действительностью? Совершенно непонятно!

Выходит, от этой новой возможности нет никакого толка?!

Маша почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. А ведь она уже чуть было не поверила, что вправду сможет предсказывать будущее, с помощью Книги, конечно!

— Попробуй еще раз, — утешающе сказал Раххан-Хо.

Казалось, он ничуть не расстроен непонятным предсказанием, а, напротив, усиленно размышляет над его смыслом. Может быть, он просто пытался подбодрить Машу, но и это было очень приятно.

Но ей в голову не приходили никакие вопросы, точнее, вопросов было так много, что ни один не получалось сформулировать толком. А ведь во сне ей велели выражать мысли как можно точнее!

— Что меня ждет в ближайшем будущем? — поинтересовался Раххан-Хо.

Почему-то девушке казалось, что он относится к этому гаданию серьезно, будто в самом деле уверен, что все это — чистая правда.

Что ж, Маша не собиралась спорить.

«Он укажет своему народу выход из духовного рабства, в котором тот прозябал доныне», — прочитала Маша в ответ.

И опять ничего не понятно! Маша едва не плакала от огорчения, но Раххан-Хо вовсе не казался разочарованным.

Он глубоко о чем-то задумался, и тут наконец подал голос Весь:

— Чушь это все, я не верю, что будущее можно предсказать.

В глубине души Маша была с ним совершенно согласна, однако Раххан-Хо заметил с еле уловимой насмешкой:

— Кажется, ты недавно и в богов не верил…

Весь сердито на него взглянул, но потом растянул губы в ехидной улыбке:

— Ладно, уел, сказочник. Но проверить эти «предсказания» несложно, достаточно повременить.

— Вот и поговорим об этом завтра, — усмехнулся тот в ответ. — Давайте собираться, солнце уже высоко.

Он принялся запрягать лошадь, а Маша начала укладывать на телегу вещи. Ей очень хотелось, чтобы следующий день наконец наступил и дал ответ, правду ли напророчила Книга!

«Еще бы понять, что она этим хотела сказать», — подумала Маша с досадой.

Оказывается, не такое это легкое дело — предсказывать будущее…

Глава 14

Романтики с большой дороги

Прошло еще два дня, и лес начал редеть, дорога запетляла меж невысокими холмами. Иногда невдалеке виднелись деревушки, но путники старались миновать их поскорее. Заставить Зорьку идти рысью было делом нелегким, однако Раххан как-то справлялся. Маша, бывало, по полчаса уговаривала упрямую кобылу прибавить шагу, но та и ухом не вела, а сказочник только брал вожжи, причмокивал ласково, и Зорька начинала шагать куда бодрее!

Весь — тот за вожжи не брался, видимо, полагал, что это дело простолюдинов телегой-то править, но наблюдал за их обращением с лошадью очень насмешливо и временами отпускал шуточки на эту тему. Дескать, кобыла у них разбаловалась, скоро не она телегу потащит, а они сами впрягутся!

Машу так и подмывало предложить белобрысому самому попробовать, но пока что она придерживала язык. Все-таки, когда они уезжали из деревни, Зорькой правил именно Весь, и тогда она шла очень даже резво. Может, впрямь разбаловалась? Но какое уж тут баловство: день за днем тащит телегу, ни в конюшне отдохнуть, ни попастись вволю… Скорее уж из сил выбилась, еле ноги переставляет!

Что будет, если кобыла совсем обессилеет, Маша предпочитала не думать. Тогда точно уж придется самим браться за оглобли, и она заранее могла сказать: Весь и пальцем не шевельнет! Ее подобное развитие событий вовсе не устраивало, поэтому она старалась обихаживать Зорьку как можно лучше, насыпала ей овса вволю, находила для ночлега поляны с самой сочной травой, чтобы она могла попастись. Да и вообще приглядывала за кобылой. Пока что та выглядела вполне здоровой и довольной жизнью, но Маша не настолько хорошо разбиралась в лошадях, чтобы сказать наверняка, так ли это на самом деле.

За такими мыслями она и коротала время. Иногда бралась разучивать новую песню с Рахханом, но тот все реже предлагал ей спеть вместе, да и вообще сделался как-то слишком уж задумчив. «Будто гнетет его что-то», — подмечала про себя девушка, но спросить пока не отваживалась. Просто жизнь в этом мире уже научила ее осторожности в общении с людьми. Это не родные края, где ты любого можешь попросить о помощи, поделиться проблемами, и тебя непременно постараются выручить, хотя бы советом, и сами, в свою очередь, обратятся к тебе, случись нужда! Здесь твои трудности никого не интересуют, и справляться с ними тебе придется в одиночку. И выспрашивать у других, отчего это они грустны, огорчены или подавлены, тоже не принято: люди настороженно относятся к таким вопросам, считают, что рассказывать о своих бедах можно только очень близким друзьям… а вряд ли Раххан считал таковой Машу! Решит еще, что она навязывается или вынюхивает что-то. Неприятно было думать о подобном, но что поделать? Такой уж мир…

— Что за шум? — насторожился вдруг Раххан, сидевший на облучке.

— Сзади-то? — лениво спросил Весь. Этот устроился на соломе, скрестив ноги, и тихонько наигрывал на флейте — Маша пыталась уловить мелодию, но у нее не вышло.

— Тоже слышишь? — покосился на него сказочник.

— Давно слышу, — хмыкнул тот. — За нами по дороге кто-то едет. Конные.

— Обоз? — нахмурился Раххан.

— Не похоже. Слишком быстро передвигаются для обоза. — Весь убрал флейту и потянулся.

Маша, как ни прислушивалась, ничего разобрать не могла, мешал скрип телеги и стук копыт. Но мужчины, очевидно, знали, о чем говорили.

Конные, значит? Может, это…

— Весь, — потянула она белобрысого за рукав. — Думаешь…

— Что я думаю, не твое дело, — холодно усмехнулся он, отстраняя ее руку. — А вот то, что этих ребят не меньше десятка, мне не нравится.

— И правда многовато, — пробормотал Раххан и хлопнул Зорьку вожжами по крупу. — Ну, милая!

Милая только дернула ухом, и если ходу и прибавила, то самую малость.

Маша спрыгнула с телеги, взяла кобылу под уздцы, потянула вперед. Бесполезно.

— Не поможет, — хмыкнул Весь. — Такими темпами они нас нагонят. А увидят еще раньше. Они во-он за тем холмом сейчас. — Он указал назад. — Роща нас прикрывает, а едва они ее обогнут, мы у них будем как на ладони.

— Что предлагаешь? — поинтересовался Раххан. — Может, не суетиться? Мало ли кто там может оказаться!

— Вот именно — мало ли кто! — Белобрысый оглянулся.

— За вами, что ли? — Сказочник был догадлив, этого не отнять!

— Может, и за нами, — не стал отрицать Весь. — А может, за тобой. Ты же… хм… там одно услышал, здесь другое подобрал, да и продал. Вдруг кому не понравилось?

Раххан заметно напрягся. Видно, решила Маша, было у него что-то на совести! Вот так, даже самые лучшие люди — все равно люди! Но никак не общевисты.

— Вроде в последнее-то время ничего такого… — пробормотал он и снова начал понукать Зорьку, впрочем, без особого успеха.

— Нам надо завернуть за следующий холм до того, как нас заметят, — спокойно сказал Весь. — Там вроде лесок виднеется, можно съехать с дороги и пересидеть, пока проедут. Заодно посмотрим, что за типы. Только если мы с такой скоростью тащиться будем, проще здесь остановиться и дождаться этих… путников. Раххан, да подхлестни ты эту скотину!

— Да толку-то! — огрызнулся тот. Маша видела, настроение у него испортилось. — Где вы ее взяли, а? По-моему, она в жизни иным аллюром не ходила!

— Лошадь хорошая, — неожиданно вступился за Зорьку Весь. — В умелых руках и вскачь пойдет.

— Это у тебя, что ли, руки умелые? — Раххан насмешливо изогнул бровь.

Весь в ответ только фыркнул, легко соскочил с телеги и скрылся в придорожных кустах. Маша только вздохнула: мужчинам с этим делом проще, а ей… Только и смотри, чтобы в крапиву не усесться, а то будешь потом чесаться! Весь еще и обсмеет…

Но, похоже, в кусты белобрысого погнала нужда несколько иного рода, нежели та, о которой думала Маша. Во всяком случае, телегу он нагнал очень быстро, на ходу очищая от листьев длинную хворостину.

— Ну-ка, двигайся, — бесцеремонно потеснил он Раххана, забравшись на телегу. — Давай вожжи. А ты, — это адресовалось Маше, — залезай, а то бегом побежишь!

Маша решила послушаться. В то, что Весь справится, она не слишком-то верила, но мало ли… Ведь не подождут, если что!

— Н-но! — Для начала Весь с силой хлопнул вожжами по крупу Зорьки. Та только покосилась назад, мол, что еще за безобразие?..

— Чихала она на твое «но!», — констатировал Раххан. Кажется, он не отказался бы посмотреть, как белобрысый зазнайка сядет в лужу.

— Сам вижу, — усмехнулся Весь. — Точно, избаловали скотину! Все ты… — покосился он на Машу.

Та открыла было рот возразить, что Зорьку вовсе не баловала, а заботилась о ней, как могла, но не успела.

Длинная хворостина свистнула в воздухе, пребольно ожгла гнедую спину.

— Ну, мертвая! — гаркнул Весь. Хворостина опасно свистнула снова, не коснувшись на этот раз лошади, но той хватило и одного намека на то, как обычно обходились с ней настоящие хозяева. Прижав уши, Зорька зарысила вперед. — Пошла! Пошла!..

Телега покатилась куда быстрее прежнего.

— Говорю же — надо будет, поскачет, — удовлетворенно ухмыльнулся белобрысый. Вожжи он держал крепко, не забывая время от времени напоминать кобыле, что импровизированный кнут все еще в руках у возницы. — Только, боюсь, телега развалится…

— Бить животных — жестоко! — возмущенно произнесла Маша.

— Но порой необходимо, — бросил через плечо Весь. — Ты б ее еще долго уговаривала. «Ну Зоренька, ну миленькая, поскорее, хорошая лошадка», — передразнил он противным голосом. — Раххан, назад посматривай. Мало ли… Телега, зараза, скрипит, не слышно ничего!

— Смотрю, пока не видно никого, — ответил тот, даже не подумав поддержать Машу.

— Хорошо. Оторваться не оторвемся, но если эта скотина не сдохнет прямо сейчас, то скрыться успеем, — кивнул Весь и снова подхлестнул лошадь.

— Ага, только нас за двойной перестрел по скрипу слыхать, — хмыкнул Раххан.

— Так что ж ты недоглядел? — покосился на него Весь. — Деготь есть!

— А ты куда смотрел? Руки запачкать боялся? — не остался в долгу сказочник.

Маша переводила взгляд с одного на другого и никак не могла понять, надо ли вмешаться, пока до ссоры не дошло, или лучше не стоит. Дома, бывало, парни тоже начинали вот так задираться, но то дома, там драться никто не станет, а как себя поведут эти двое…

Телега миновала поворот, впереди в самом деле показался лесок.

— Гляди-ка, — указал Раххан, похлопав Веся по плечу, будто бы и забыл о сваре.

— Вижу, — кивнул тот и потянул правую вожжу. Кобыла покорно свернула с большой дороги на почти заросшую тропу, скрывающуюся в зарослях. — Только не поможет.

— Почему это? — нахмурился сказочник.

— Потому что если это за кем-то из нас, то они по сторонам внимательно посматривают. И тележный след, который в лес уходит, вряд ли пропустят, — хмыкнул Весь.

— А если затереть?

— По всей дороге затирать будешь? — фыркнул тот. — И что выйдет! Ехала себе телега, ехала и вдруг в небо улетела?

— Ну, тогда остается только уповать на то, что это не по наши души, — рассудил Раххан и оглянулся. — Езжайте вперед, я погляжу, кто это…

— Давай-давай. — Весь даже возражать не стал.

Маша пригибала голову, чтобы ветки по лицу не хлестали, поглядывала назад. Кажется, Раххан засел в кустах у дороги. А если его увидят…

— Знать бы, что он нас не сдаст, — сквозь зубы сказал Весь, будто подслушав ее мысли.

— Ты думаешь, он может?.. — поразилась Маша. — Он же…

— Решит, что выгодно, еще как сможет, — хмыкнул тот. — И умолкни, от этой телеги и так шума хватает!

Решив, видимо, что они достаточно удалились от дороги, Весь остановил лошадь, прислушался.

— Мимо проскакали, — констатировал он. — Даже не приостановились.

— Значит, это не люди властелина? — спросила Маша.

— Представления не имею. Возвратится наш дозорный… если возвратится, конечно, — расскажет.

— А мы что, на дорогу не вернемся? — удивилась девушка, когда Весь снова направил кобылу по тропе.

— А ты телегу на этой тропинке развернешь? — вопросом на вопрос ответил он.

— А куда же…

— Ну, куда-то она ведет, — не дал ей договорить Весь. — Видно будет. А, вот и сказочник…

Маша снова ничего не услышала: ни ветка не хрустнула, ни трава не прошелестела, но чуть запыхавшийся Раххан вдруг вынырнул из кустов и пошел рядом с телегой.

— Семеро, — сказал он, — и четыре вьючные лошади. По виду слуги какого-то властителя, торопятся.

— Герб не разглядел? — покосился на него Весь.

— Разглядел, — хмыкнул тот. — Синяя да красная полосы — похоже, властитель равнин, а каких именно, понятия не имею. Я в здешних местах не всех высокопоставленных особ знаю.

— Ну и пес с ними, — кивнул Весь.

«Знать бы, куда мы выберемся», — подумала Маша, но говорить ничего не стала. Кажется, мужчины увлеклись этой историей с погоней и прятками в лесу. Ну, пусть их! Верно говорят, все мужчины до старости мальчишки, только бы в войну играть. Или в солдат-бандитов, как у Маши на родине…

Лес расступился, и стало ясно, что путники вернулись на ту же дорогу, только та петляла, а они здорово срезали путь. Удачно!

— Главное, чтоб мы тех не обогнали, — проворчал Весь себе под нос.

— Да уж, забавно выйдет, — согласился Раххан. — Но вроде не слыхать их уже.

— То-то и оно… — протянул белобрысый.

Маше показалось, будто его что-то тревожит, но что именно, она спросить не успела: Весь вдруг резко натянул поводья, так что Зорька протестующее заржала и даже попятилась. А вот развернуть лошадь он не успел — из-за деревьев на развилке вылетело несколько всадников.

Раз… два… Семеро! Маша разглядела на рукавах нашитые гербы — красная полоса, синяя полоса… Правда, такие были только у двоих, которые оказались одеты получше. Остальные пятеро носили разномастные, но крайне живописные одежды, а еще… Еще все они были вооружены, тоже по-разному: и здоровенные ножи, и еще какие-то штуковины, и…

— Разведчик недоделанный! — прошипел Весь в адрес Раххана. — Ты как умудрился это отребье со слугами властителя перепутать?!

Маша оглянулась, чтобы взглянуть на Раххана, но…

— Что молчишь, язык проглотил? — продолжал яриться Весь, и Маша дернула его за рукав. — Чего тебе?! Ах он!..

Раххана на телеге не было. Просто не было, и все тут. Исчез, испарился. Только едва заметно колыхались ветки придорожного кустарника, куда, видно, и улизнул сказочник. И мешок свой прихватил!

— Он что… заодно с ними? — всхлипнула Маша, пораженная таким коварством Раххана.

— Вряд ли, — сквозь зубы ответил Весь. — Просто струсил. Да и, — он усмехнулся, — развилку видишь?

Точно. Раххан-Хо обещал быть им верным спутником до тех пор, пока их дороги не разойдутся. Вот они и разошлись…

— Эй, вы там, не шибко гоношите! — окликнул один из всадников на рослом вороном коне. Остальные спешились и потихоньку приближались к телеге. — Мы у вас только телегу позаимствуем да лошадку, а то наши притомились поклажу тащить! Ну, и сундук ваш, если там что полезное окажется!

— Это с каких пор слуги властителя на дороге грабежом занимаются? — крикнул Весь в ответ. — Совсем обнищал, бедолага, что своих людей на такой промысел посылает?

Разбойники — а Маша уже даже не сомневалась, что это именно они! — разразились дружным хохотом.

— Рашек, работает твоя идея-то! — сказал тот, что на коне.

— Дык, — отозвался другой гордо, — с этой тропинкой тоже ничего так получилось, а?

Маша, кажется, сообразила, в чем дело. Если столько всадников нагонят какой-нибудь обоз, крестьяне насторожатся, это точно. Могут и отпор дать, за топоры возьмутся! А если с всадниками люди в одежде слуг властителя, то это крестьян успокоит, они и не поймут ничего. Где уж разбойники взяли эти вещи, неведомо, может, с этих самых слуг и сняли. И не обязательно с живых!

А если, заслышав топот копыт, крестьяне решат скрыться в лесу, с тропинки им никуда не деться, там телегу не развернешь. И выедут они точнехонько в лапы к поджидающим их разбойникам — те-то верхом по хорошей дороге доберутся до этого места куда быстрее, чем крестьяне по лесу!

Вот как приучил Машу рассуждать этот мир! Она была уверена, что не слишком ошибается. Но что же теперь делать? Разбойников семеро, а их всего двое, и… они безоружны. У нее, конечно, есть молот, — Маша поспешно нашарила его под облучком, — а у Веся серп, но много ли они навоюют?

— Не дергайся, — сказал Весь тихо, заметив ее движение. — И не дури.

— Что ж, отдать им Зорьку?! — шепотом вскричала Маша.

— А вы кто такие будете? — спросил разбойник по имени Рашек, подходя ближе. — На крестьян не похожи вроде…

— Артисты мы бродячие, — растянул тонкие губы в улыбке Весь. — Уж не троньте, уважаемые, мы и так обнищали, от своих отбились…

— А нам все равно, кого грабить, богатых или нищих, — осклабился Рашек. — Все люди равны, слыхал такое? Стало быть, разницы никакой, богача обобрать или вот у вас лошадку того… этого… слово умное, запамятовал… Забрать на наши нужды, короче.

— Да как вам не стыдно! — вскричала, не удержавшись, Маша. Она поняла, о чем говорит Рашек, но… но… Так переврать слова Вождя, так исказить его великое учение — это кощунство!

— Глянь! — обрадовался Рашек. — Да это ж девка!

— Точно, — прищурился конный. — Ну, артист, тебя и впрямь не тронем, на кой ты нам сдался, а вот девку придется того! И не дури, а то, знаешь… Ты и сам на девку похож, так что рискуешь!..

Маша видела, как у Веся от злости даже ноздри побелели, но он и с места не двинулся. Видно, трезво оценивал свои шансы против превосходящих сил противника. Ясно, он ей не защитник!

Но что же, она сама не в состоянии постоять за себя? Или прикажете сдаться без боя этим отбросам капиталистического общества, к тому же перевравшим слова Вождя? Ведь именно из-за таких людей ее преследуют люди властелина!..

— Стой! — Весь попытался удержать ее, но Маша уже спрыгнула с телеги, одной рукой крепко ухватив молот, а другой прижимая к груди книгу Вождя. — Дура-девка! Куда тебя несет?!

— Сама идет, — ухмыльнулся Рашек и протянул руки к Маше: — Давай, цыпа, не обидим! Уважишь — еще и отдарим, уж постарайся!

— Вы! — Маша остановилась в десятке шагов. — Вы посмели переврать великие слова Вождя! Вы опоганили самое светлое и прекрасное, что только есть на свете, — саму идею общевизма!

— Чего ты несешь? — удивился тот и покосился на остальных. — Девка-то, похоже, не в своем уме!

— Ну и чего ты добилась? — спросил сквозь зубы Весь, невесть как оказавшийся рядом. — Драки захотелось?

— А ты иди, прячься под телегу! — От злости у Маши слезы навернулись на глаза. — Трус! Только за свою шкуру и дрожишь!

— Язык бы тебе отрезать за такие слова, — хладнокровно ответил Весь, — но это можно и попозже сделать. Не до того сейчас.

— Эй, артист, сказано же — не лезь! — окликнул конный. — Чего, голова не дорога?

— Да я тут подумал… — Весь лениво вытащил из-за пояса серп, лезвие ярко сверкнуло под солнцем. — Девка-то ладно, другую подберу, а вот без лошади как-то печально путешествовать. Ну, господа… — он приглашающе развел руками, — кто первый? Всем уделить внимание не обещаю, но троих точно охолостить успею!

— Кончайте с этим балаганом, — приказал Рашек, и Маша поняла, что сейчас их будут бить. Наверное, дубинами. Как можно — на женщину с кулаками и оружием?! Да она…

А еще у двоих были самострелы. Им даже подходить близко не нужно! Как же быть?

Вероятно, это крепко прижатая к груди Книга Вождя нашептала ей решение, а может, просто так осенило, с перепугу, но Маша поняла — надо действовать! Если противника ошеломить, то, может быть…

— Весь, руку! — прошептала она. — Не эту, с серпом! Выше!

— Ты что затеяла, придурочная?! — В драку белобрысому лезть точно не хотелось, раз послушался.

— Книга подсказывает, — соврала она, — предсказание помнишь? Ведь правдой же оказалось! Держи руку так.

Она вскинула молот рядом с серпом Веся, а другой рукой воздела над головой книгу. Солнце ярко вспыхнуло на стальном переплете, на гербе и на гордом профиле Вождя, изображенном на книге.

— Да знаете ли вы, на кого подняли руку! — Голос у Маши был звонкий и сильный, как полковая труба. Иначе в цеху поди перекричи гул машин!

— Что ты несешь?.. — прошипел Весь, но Маша только головой мотнула.

— Я единственная в этом мире знаю истину! — продолжала она. Голос ее набирал силу, звучал торжественно и мощно, и разбойники на минуту, кажется, растерялись. Маша двинулась на врага, Весь вынужденно шагнул за ней. — В этой великой Книге содержится истинное знание, а вы, мерзкие недобитки капитализма, осмелились исказить его! Вы причиняете страдания не только зажравшимся аристократам, но и трудовому народу, а этого я, истинная общевистка, вам простить не могу!..

Неизвестно, опешили ли разбойники от страстных Машиных речей, были ли поражены нелепым зрелищем, представшим перед их глазами, но факт остается фактом — девушке со спутником удалось подойти к ним на несколько шагов. И еще на шаг… и еще…

— Да вы обалдели, что ли?! — опомнился Рашек. — Вали этих придурков, сколько можно время теря…

Договорить он не смог: пущенный сильной девичьей рукой молот угодил ему аккурат промеж глаз — недаром Маша была лучшей среди девчонок, когда на сборах приходило время соревноваться в метании гранаты! Рашек покачнулся и грянулся наземь как подкошенный.

— Вот она, истинная сила! — гаркнула Маша.

— В сторону, идиотка! — Весь оттолкнул ее, над самым ухом свистнула стрела, еще одна… — Давай действуй, пока они самострелы не перезарядили!

— Как… действовать?.. — Запал куда-то делся, а мужчины уже не оказалось рядом.

Маша не уследила, куда он запропастился, рядом с ней вдруг оказался один из разбойников, замахнулся кулаком (думал, видно, что для девушки и этого будет довольно), но она успела первой. Тяжеленная книга, некогда оказавшая отрезвляющее воздействие на самого Веся, обрушилась на голову негодяя. Очевидно, разбойник оказался покрепче, и, хоть он и охнул, но не отступил. Куда девушке было тягаться с дюжим мужиком! Вмиг драгоценная книга полетела наземь, а разбойник залепил Маше оплеуху, от которой зазвенело в ушах. Она попыталась лягнуть его в колено, как учила одна служанка на постоялом дворе, и даже преуспела, но в ответ получила удар в живот, от которого разом перехватило дыхание и расхотелось жить.

Кто-то заверещал тонким голосом, видно, это Весь добрался до противника со своим серпом, но тут конный рявкнул:

— Стреляйте уже!

И Маша поняла — им конец. Веся пристрелят, — видно, перезарядили все же самострелы, — а ее ждет незавидная участь! Как же так, и Книга не спасла, не подсказала…

Над головой что-то грохнуло, будто лист кровельного железа упал, и разбойник, который пытался поднять Машу с земли за волосы, выпустил ее и замер.

— Да как вы осмелились поднять руку на посланников истинной веры! — Раздавшийся с небес голос был настолько ужасен, что у Маши сердце ушло в пятки. Так, наверно, говорили боги из страшных сказок Веся! — Вы, исказившие слова Вождя, да обрушится на вас кара небесная!

Что-то зашипело, девушка увидела краем глаза поток белого огня, прокатившийся по обочине дороги. Дико заржала лошадь, скинула всадника, остальные улепетнули за ней, кроме одной, которую радетельный хозяин привязал-таки к крепкому кусту.

— Спасайся, братцы!.. — Один из разбойников вышел из ступора и пустился наутек, едва не обогнав лошадей. Вслед за ним кинулись остальные, позабыв про Машу с Весем.

Тогда только Маша осмелилась взглянуть вверх… и тут же зажмурилась, потому что там, там…

— Вставай, ну! — Рядом с ней присел Весь. Губа у него кровоточила, на лбу красовалась ссадина. А серп… Тут Маша снова зажмурилась, потому что острейшее лезвие было все в крови. — Не убили тебя, не мечтай. Подумаешь, под ребра ткнули. Давай, не развалишься! Я тебя до телеги донести смогу, конечно, только надорвусь, ишь, кобылища…

— А оно… — Маша осмелилась открыть один глаз. Ее мутило, и вообще хотелось расплакаться от боли и унижения. — Где оно?

— Тут оно, — сказал Весь почему-то с досадой. — Да ты голову подними, дурища!

— Тут я, — подтвердил знакомый голос, и, с опаской покосившись вверх, Маша увидела Раххана-Хо. — Давай, правда, вставай. Не дело на земле валяться!

Он подхватил Машу под мышки и легко поставил на ноги.

— Ты… — Она попятилась. Сказочник смущенно пожал плечами. — Ты сбежал! Ты бросил нас в беде! Да ты после этого недостоин называться мужчиной!

— Вообще-то он нас спас, — заметил Весь, вытирая серп лопухом. — Или ты не заметила? Что, совесть проснулась? — обратился он к Раххану.

— Вроде того, — хмыкнул тот. — Просто… Я ж слышал все. Понял, что Маша по книге правду себе нагадала. Так, может, и мне тоже? Разве ж я мог черной неблагодарностью отплатить?

— Еще как мог, — криво усмехнулся Весь. — Но без тебя нам пришлось бы туго. Однако что теперь?

— Буду исполнять предсказание, — улыбнулся Раххан. — Отправлюсь домой. Вдруг что выйдет?

Маша недоуменно переводила взгляд с одного мужчины на другого.

— Так ты… — произнесла она наконец. — Ты…

— Ты что, так и не догадалась? — поразился Весь. — Ну… у меня слов нет!

— Ты — дракон?! — выпалила Маша, глядя на Раххана во все глаза. — Оттуда, из сказочной страны?!

— Мира, — усмехнулся тот. — Да. Я дракон, потомок сына клана Перистых облаков и дочери клана Шаровой молнии. Оттого я ветрен и непостоянен.

— И опасен, — ввернул Весь.

— Точно, — серьезно кивнул тот. — Ну… Эти вроде не вернутся. А мне пора, не то не отважусь уже! Прощайте и… — Он вдруг взял Машу за плечи. — Спасибо тебе, Маша Звонкая! Если мне удастся возродить свой мир, я всегда буду помнить о тебе и твоем предсказании! Но даже если нет… Все равно, спасибо тебе!

Он притянул ее к себе — Маша зажмурилась — и крепко поцеловал.

— Хороша Маша, — послышалось ей, — жаль, не наша…

Когда она открыла глаза, Раххана нигде не было видно, только высоко-высоко в небе что-то плыло, то ли перистое облако, то ли… дракон.

— Ну чего встала? — окликнул Весь. Он отвязал от куста разбойничью лошадь и теперь оглаживал ее, успокаивая, шептал ей что-то. — Зорьку успокой, она чуть из оглоблей не выскочила.

— Так ты давно знал? — изумленно спросила девушка. — Как ты догадался?

— Меня больше интересует, почему не догадалась ты, это было очевидно, — фыркнул мужчина, подвел лошадь ближе, по пути подобрал книгу и бросил ее Маше. Та прижала драгоценный том к груди. — Что, не видно было, с каким лицом он про этот драконий рай рассказывал? И про полукровок-изгоев? Да ежу лесному понятно было, кто он таков!

— Почему же! — вступила в спор Маша. — Я слышала, тут тоже иногда полукровок изгоняют. И откуда же мне было знать, что драконы могут людьми становиться, он ведь не говорил!

— Да об этом все знают, — покосился на нее Весь. — Дракон кем угодно прикинуться может, хотя бы даже и лошадью! Но чаще они все же людьми оборачиваются. А что ты ненаблюдательна, я давно понял.

— Это еще почему? — возмутилась девушка.

— Потому что Раххан пару раз выдал себя. Костер развел без огнива, когда думал, что я на него не смотрю. С лошадью как-то договаривался. В силки его зверье идет, будто манит кто. Слух у него такой же тонкий, как у меня, а это не всем людям дано. Мало тебе? — прищурился Весь.

Маша помолчала. На такие мелочи она вовсе внимания не обращала, но… Если поразмыслить, всему этому можно было найти разумное объяснение. Вот только спорить с Весем смысла не было. Да ну его…

— Вот счастье привалило, — мужчина похлопал трофейную лошадь по крепкой шее, — не придется на телеге трястись! Лошадь не чета моим, но не совсем доходящая… Поехали уже! Или хочешь дождаться новых приключений?

— Нет. — Маша взяла присмиревшую Зорьку под уздцы. — Направо или налево?

— Налево, — решил Весь, легко вскочив в седло. — Столица в той стороне!

Глава 15

Кто не работает… тот ест!

До столицы оставалось не так уж далеко, если Весьямиэль правильно оценил расстояние. Приметы местности, которые дал крылатый Реталь, он запомнил хорошо, и, если эта ходячая перина не обманула, они уже приближались к цели своего путешествия.

Изменился пейзаж. Прежде кругом были только леса да поля, мелькали деревушки, теперь поселения стали попадаться чаще. Да и на дороге стало куда оживленнее: то их телегу нагонял кто-то, то навстречу попадались конные и пешие. Особого внимания на престранную парочку не обращали, и на том спасибо, но все равно Весьямиэль нервничал. Не хотелось бы угодить в руки людей властелина раньше времени.

Кроме того, существовала одна крайне насущная проблема, решить которую требовалось как можно скорее.

— Как же так? — удивилась Маша, когда Весьямиэль потряс у нее перед носом почти пустым мешком из-под овса. — Мы же с запасом брали…

— Да, только ты эту клячу кормила, как призовых скакунов не кормят! — Он отбросил мешок. — А кроме того, у нас теперь две лошади, не заметила?

— Как же не заметить, если кормлю их я! — насупилась девица. — А ты пальцем о палец не ударишь! Ну разве что свою расседлаешь, а чистить — опять мне…

— Ну должна же от тебя хоть какая-то польза быть, — устало огрызнулся Весьямиэль.

Спорить с упрямой девицей ему давно надоело, он делал это больше по необходимости. У Маши на каждое его слово находилось десять, и противоречила она Весьямиэлю постоянно. Иногда ему казалось, что девица делает это исключительно ради того, чтобы позлить его и вывести из терпения, но наблюдения за ней убедили мужчину: спорит она из лучших побуждений. То правды доискивается, то справедливости, то еще какой-нибудь дряни… Опасная спутница, что и говорить! Отделаться бы от нее, и это было не так уж сложно провернуть, но… Весьямиэль прекрасно понимал, что Маша потребуется ему в столице как живое доказательство: вот, смотрите, это и есть смутьянка! Послушайте ее, полюбуйтесь: несет невесть что, а откуда у нее эта книга, одни боги знают! Задурил кто-то глупой девке голову, она и твердит, как говорящий скворец. А тут сразу — смута, заговор, враги!

Да, нужно срочно в столицу. Скрываться долго не получится, если только в лесах, но к такой жизни Весьямиэль не привык и привыкать был не намерен. Бежать бы за границу, только где она, граница эта? Реталь не упоминал о заморских странах, местные вовсе ничего дальше округи не видели, а если что слыхали, почитали сказками. Раххан-Хо тоже не слишком много рассказал, больше байки травил да с Машей песни распевал, а от расспросов умело уклонялся. Прижать бы его, вмиг бы раскололся… если бы был человеком! А пытаться допросить дракона… Весьямиэль пока разума не лишился!

Одно хорошо — теперь можно было ехать верхом. Лошадь оказалась не из самых скверных, разбойники себе ни в чем не отказывали, вот только седло неудобное. Но все не на телеге трястись — это Весьямиэлю давно обрыдло! Верхом он чувствовал себя куда увереннее: и видно дальше, и серпом, если что, полоснуть можно, да и скорость повыше будет, в том случае, если придется уносить ноги. О бегстве Весьямиэль думал без малейших угрызений совести. В конце концов, честь честью, а жизнь жизнью. Его бы воля, он от тех разбойников преспокойно скрылся бы в лесу, но… Пожитки, телега с лошадью, девица опять же… Пришлось ввязаться в бессмысленную драку, и душу грело только одно: минимум двоих он изуродовал. Жаль, не охолостил, как обещал, но уж как вышло!

А вот без Раххана-Хо он себя чувствовал, как ни странно, намного спокойнее. Улетел и улетел, и ветер ему в крылья! Пусть мир спасает, а Весьямиэлю бы собственную шкуру в целости сохранить… желательно в комплекте с головой и прочими органами.

Впереди показался очередной городок. Решать надо было сейчас, и Весьямиэль, наклонившись с седла, решительно подхватил Зорьку под уздцы и потянул налево, к поселению.

— А мы разве не мимо? — тут же спросила девица.

— Не мимо, — ответил он.

— Но мы же прячемся!

— А ты погромче кричи, не все еще слышали! — хмыкнул Весьямиэль. — Поворачивай, кому сказано!

— А что мы там делать будем? — не отставала Маша.

— Штаны снимем и будем бегать, — нарочито грубо ответил он, в надежде, что она отстанет.

— Зачем? — явно по инерции спросила она, осеклась и посмотрела на Весьямиэля гневно.

— Мы кого изображаем? — поинтересовался мужчина.

— Артистов бродячих, — недоуменно сказала она.

— А артисты что делают?

Девица нахмурилась.

— Народ веселят, — не дождавшись внятного ответа, сказал Весьямиэль. — Пора и нам делом заняться!

— Но мы же вроде не хотели привлекать к себе внимание, — напомнила Маша.

— Не хотели, — подтвердил он. — А что делать, если скоро лошадей кормить нечем будет? Да и припасов маловато осталось, этот наш попутчик лопал в три горла.

— Он дичь ловил! — вступилась Маша за Раххана-Хо.

— Да, только от окорока и сыра тоже не отказывался, а я на него, прямо сказать, не рассчитывал, — хмыкнул Весьямиэль. — И кроме того, я мечтаю хотя бы ночь провести под крышей и вымыться! И тебе это, кстати, тоже не помешает. Да-да, — перебил он, видя, что девица намерена возразить, — я помню, что запах трудового пота прекрасен, но, прости, не для моего обоняния. Так что…

— Но зачем показываться-то? — упрямо сказала девушка. — Можно просто денег заплатить, вот и все. У тебя же есть, я помню!

— А, так ты научилась все же считать деньги? — приятно удивился Весьямиэль. — Причем мои.

— Но мы ведь вместе путешествуем, значит, они общие… — попыталась было начать очередную проповедь Маша, но этого уж мужчина не вынес.

— Вот уж нет, — сказал он тихо, — общего у нас разве что эта вот телега и Зорька твоя ненаглядная. Крали вместе, если помнишь. А свои деньги на тебя тратить я не намерен, уж прости… Да и кроме того, — он улыбнулся, — ты помнишь, какие там монеты?

— Золотые, — неуверенно ответила девушка.

— Вот именно. Сказать, что будет, если нищие бродяги вроде нас с тобой попробуют золотым расплатиться? — спросил он. — Я вроде тебе уж говорил как-то…

— Отберут, — вспомнила Маша. — И еще накостыляют. Или в тюрьму посадят за воровство.

— Вот именно. — Весьямиэль вздохнул. — Да и в столице золотые пригодятся. Так что выходит?

— Что?..

— Нет у нас денег! — не выдержал он. — Стало быть, будем зарабатывать. Сколько медяков соберем, все наши. А теперь умолкни, сделай милость, посиди в холодочке на обочине, песенки свои вспомни, а я до поселка проедусь, узнаю, как тут, можно ли выступать.

Не дожидаясь ответа, он пришпорил резвого гнедого конька и направился к воротам. Давно не приходилось носиться вскачь, истинное наслаждение!..

Маша свела Зорьку на обочину в тенек, села на телегу, пригорюнилась. Ну вот, снова Весь выставил ее полной дурой! И ведь правда, как-то он упоминал про то, как опасно трясти перед чужими полным кошельком, всякие ведь люди бывают, но… У Маши это никак не укладывалось в голове: обокрасть кого-то, отнять лошадь, вещи… кем для этого нужно быть!

Но ведь они тоже воровали! Они Зорьку увели, телегу украли, так что же выходит, она, общевистка, на самом деле ничем не отличается от всех остальных людей? С другой стороны, она ведь участвовала в краже вынужденно, что ей еще оставалось? Но, может, другие люди тоже воруют не ради удовольствия, вдруг им еды купить не на что? Или это все отговорки? Можно ведь заработать, а не красть…

Маша поняла, что окончательно запуталась, и решила последовать совету Веся и вспомнить слова песен, которым учил ее Раххан-Хо, да так увлеклась, что прозевала прибытие белобрысого.

— Поехали, — скомандовал он, не тратя лишних слов. — Повезло нам. Сегодня и завтра ярмарочные дни, заплатим сколько надо, — пару медяков я наскребу, — и можем выступать. Что трясешься? Бери вожжи, и поехали! Я постоялый двор нашел подешевле, где в долг пустят. Оставим там лошадей и пойдем, делом займемся!

— Но я… — начала было Маша, но Весь не дал договорить:

— Что, голоса лишилась? Ты не фордыбачь, не то ночевать на конюшне будешь!

Маша подавила желание запустить в хама молотом и подогнала Зорьку. Силой ничего не докажешь, а разговорами с Весем ничего не добьешься, такой уж человек… трудновоспитуемый! Наверно, Вождь или хотя бы Второй секретарь смог бы достучаться до закоснелого в феодальных предрассудках разума Веся, но Маше это явно было не по силам. Говорят, любовью и лаской даже свинью воспитать можно, но белобрысый был намного упрямее любой свиньи, к тому же будто глох, стоило Маше начать говорить.

После тихой дороги городок оглушал. Узкие улочки, множество народу, телеги и подводы тянутся одна за другой еле-еле, толчея та еще! А уж запах… Маша с трудом подавила желание зажать нос. Как можно существовать в таких антисанитарных условиях? Она видела, как из окна второго этажа кто-то выплеснул помои прямо на улицу, чуть не на головы прохожим!

А Весь, такой утонченный, — запах пота ему не нравится, видите ли! — вроде и не замечал этого безобразия. Конечно, он на коне повыше над мостовой будет, чем Маша на телеге, но все равно, вонь стоит просто отвратительная, аж глаза слезятся! «Интересно, в столице у них так же живут?» — невольно задумалась Маша. Ее потянуло обратно в деревню, где хозяйки соревновались, у кого двор да улица перед воротами чище выметены!

На постоялом дворе оказалось шумно и неуютно, сновали туда-сюда подозрительные типы с бегающими глазками (Весь ткнул Машу локтем в бок и велел присматривать за пожитками как следует), пахло прогорклым маслом и капустным супом. Словом, ничего общего с чистеньким и опрятным заведением в Перепутинске!

Вещи пришлось перетаскивать наверх: оставлять их на телеге было попросту нельзя. Весь, кажется, опасался поутру недосчитаться и телеги с лошадьми, потому что сунул сторожу еще монету и приказал охранять хорошенько, если тот не желает лишиться какой-нибудь важной части тела. Вид у белобрысого был достаточно грозный, бородач-сторож закивал и клятвенно пообещал присмотреть за лошадками самолично.

— Клоповник! — констатировал Весь, осмотрев тесную душную комнатенку.

— Зато в долг верят! — не удержалась Маша. — А что, мы в одной комнате жить должны?

— Если тебя это смущает, марш на конюшню, — распорядился Весь, — заодно за лошадьми приглядишь, нет у меня доверия к этому сторожу.

— Вот ты и ночуй на конюшне, — возмутилась девушка, — раз так беспокоишься!

— Пожалуй, так и поступлю, — сморщил нос Весь, — там почище будет. Но это мы попозже решим. Давай-ка переодевайся в чистое, пора! Сейчас как раз самое время.

— Выйди, пожалуйста, — попросила Маша.

— Не императрица, поди, — хмыкнул Весь, без малейшего стеснения стаскивая пыльные штаны, чтобы заменить их на другие, поярче и почище. — Давай, что стоишь?

Маша краем глаза увидела Веся совсем без одежды и предпочла отвернуться сама. Ну что за человек?! Это же просто некультурно — так себя вести! Нехорошо малознакомым мужчине и женщине переодеваться в присутствии друг друга, не принято! Но разве ему объяснишь?..

— Готова? Пошли, — велел он. — И книгу свою оставь. Не бойся, не сопрут, тут читать-то мало кто умеет…

Пришлось послушаться. Маша, правда, спрятала драгоценный том под подоконник, нашлась там ниша, будто нарочно для того предназначенная. Весь только фыркнул на это.

Но девушка стала особенно дорожить книгой после того, как выяснилось, что это не просто память о родине и сборник мудрых мыслей Вождя, а живая помощница. Правда, гадать Маша пока больше не рисковала — это интересно, но ведь и страшно. Можно спросить, к примеру, вернется ли она в свой родной мир. А вдруг Книга ответит, что нет? Девушка предпочитала неизвестность обреченности, а потому все откладывала на потом новый сеанс гадания.

Маша, оказывается, совсем отвыкла от шумной толпы, да еще такой бесцеремонной: толкнут, на ногу наступят и даже не подумают извиниться, на тебя же и наорут, и ладно, если не матерно! А вот Веся почему-то стороной обходили: то ли из-за его острых локтей, то ли благодаря надменному выражению лица. Маша заметила: таких наглых тут опасались, не угадаешь ведь, благородный или бандит какой, зачем нарываться?

Добравшись до рынка, они попали в такую круговерть, что Маша едва не отстала. Весь уже успел сунуть кому надо пару мелких монет, а теперь выглядывал место поудобнее.

— Тут в самый раз будет, — кивнул он в сторону, где ярмарочная площадь вплотную подступала к жилым домам. Глухая стена какой-то постройки показалась Весю хорошей заменой театрального задника. — Пошли!

Ухватив Машу за рукав, он потащил ее мимо лицедеев. Маша только диву давалась: один глотал огонь и выдыхал его прямо в проходящих мимо (наверно, именно поэтому к нему никто не подходил настолько близко, чтобы бросить монетку), другой жонглировал, да так ловко, что оторопь брала. Третий показывал фокусы с живой курицей, у четвертого были дрессированные собачка и кошка, пятый разговаривал сам с собой разными голосами, так что публика хохотала и щедро сыпала монеты, шестой представлял кукольный театр…

«Да разве у нас получится с ними соревноваться? — расстроилась Маша. — Они вон какие ловкие и опытные, а мы?.. Именно что самодеятельность!»

— Что нос повесила? — заметил Весь перемену ее настроения. — Гляди веселее! Отработаем — семечек тебе куплю, будешь шелухой в конкурентов плевать!

— Нужны мне твои семечки, — буркнула Маша и встала к стенке, будто плененная бандитами общевистка перед расстрелом.

— Да улыбнись хоть! От твоей кислой физиономии куры нестись перестанут! — прошипел Весь, взмахнул широкими рукавами и вдруг завел неожиданно звонким голосом, какого Маша у него никогда не слыхала: — Подходи, честной народ, потешиться! Весь Сторож и Маша Звонкая все свое мастерство покажут, ничего не утаят, вам на радость, на потеху, себе на пропитание!..

— Откуда?.. — удивилась Маша, увидев в руках у Веся несколько коротких ножей. Он ведь говорил, что…

— У разбойничьей лошадки в переметных сумах много чего полезного нашлось, — широко улыбаясь, ответил Весь. — Не стой столбом, давай, продолжай вместо меня! У тебя голосище — не дай боги, всю ярмарку оглушишь!

— Подходи, честной народ! — прокашлявшись, начала Маша, дала петуха, но быстро справилась с собой. — Подходи, будешь семечки кушать да песенки слушать! Уж душеньку вам распотешим, сказочкой утешим, острым словцом уколем, доброй шуткой…

— Да у тебя талант, — хмыкнул Весь. Ножи в его руках взлетали выше и выше, сверкая бритвенно острыми лезвиями на солнце. Сколько их? Раз… два… Маша насчитала шесть штук, но Весь управлялся с ними легко. — Валяй дальше, вон народ потянулся!

— Смотрите-ка на Веся Сторожа! — затянула Маша во весь голос. — Много лет был в дальних странах, ходил с караваном! Обучился разному, всякому прекрасному. Ножи в руках пляшут, видят радость вашу! Подходи, народ, не скупись, да немножко расступись — не ровен час, ножик сорвется, кому в грудь вопьется!

— А это ты зря, — прошипел Весь, когда собравшиеся заметно отпрянули назад, и принялся бросать ножи как-то хитро, с подвывертом, через плечо, через локоть, а то и вовсе через колено.

— Шутку пошутила! — поспешила исправиться Маша. — Весь Сторож ножа не упустит, беды не допустит! Не бойся, народ честной, ближе подходи, в оба гляди! Такие трюки — всем артистам наука!..

— И правда, ловкач какой, — раздалось из толпы. — Ишь, ишь как машет!

— А ну уронит! — радостно предположил кто-то, и тут же Весь упустил два ножа.

Толпа (а народу собралось уже изрядно) дружно ахнула и подалась вперед, а потом снова ахнула, когда Весь четыре ножа поймал между пальцами одной руки, пятый — плашмя — на колено, а шестой — пальцами ноги. И когда разуться успел?

— Что, не видали такого? — задорно выкрикнул он. — Ну, еще не скоро увидите, проездом мы в ваших краях, так что в оба смотрите! Встань к стене, — велел он Маше, — живо! И не шевелись, а то нос отрежу!

Она повиновалась, не очень понимая, зачем это нужно.

— Красно говорить я не мастер, скажу по-простому, — продолжал Весь, ножи снова начали в его руках опасный танец. — Научили меня трюку этому на далеком юге, там этак на прочность молодых парней испытывают! А у нас и девки не трусливее, верно, Маша?

— Верно, — подтвердила она.

— Ну, гляди, народ!..

Тут, кажется, Маше очень повезло, потому что она оцепенела и не смогла сдвинуться с места: ножи один за другим полетели в нее, в грудь, в голову, в ногу…

Бац, бац, бац — все впились в бревенчатую стенку, один вжикнул прямо около уха, срезав прядь волос!

— Видали? — хвастливо спросил Весь. Толпа ответила восторженным гулом, а Маша так и не могла опомниться, пока Весь выдирал ножи из прочного дерева и за руку выводил ее в середину площадки. Прошипел: — Деньги собери, дура, да не забывай кланяться и улыбаться!..

Маша с застывшей на лице улыбкой пошла по кругу, подставляя пустой кошель. Кидали медяки, но щедро. Да даже и серебрушка одна попала!

Весь тем временем изображал что-то вовсе несусветное: прошелся на руках, потом снова взялся за ножи.

— Ну, хватит руками да ногами махать, — решил он наконец, заметив, что публика начинает редеть. — Пора душеньку потешить. Маша, давай печальную, про березу!..

От тычка под ребра Маша опомнилась и, хоть не думала, что сможет выдавить из себя звук, все же начала песню. Она и правда была печальная, про разлуку, и девушка увлеклась, вспомнив, как певала ее Раххану-Хо, а тот так славно слушал! Слушали и сейчас, да еще как! Даже бородатые купцы украдкой утирали глаза. Правда, Маша не была уверена, что это только ее заслуга: Весь вынул флейту, начал подыгрывать ей, а играл он чудесно. Вот на что пакостный человек, а такой талант! Бывает же…

— Иди собирай деньги, — велел он ей, на мгновение отняв флейту от губ, когда песня кончилась, а сам продолжил играть.

На этот раз сыпали еще более щедро, кошель приятно отяжелел.

— Ну, что в слезы ударились? — Весь вдруг прервал печальную мелодию, от которой щемило сердце. — Давай-ка плясовую, Маша!

Маша послушно «дала», одну из тех, которым обучил ее Раххан-Хо, веселую и разухабистую, а Весь подыгрывал так залихватски, что ноги сами пускались в пляс! Кто-то из зрителей даже вприсядку прошелся.

— Завтра-то, завтра будете, что ли? — спрашивали их, когда они выбирались с ярмарки. — Свояченицу приведу послушать, уж больно душевно девка поет!

— Дядя, дядя, а завтра ты в нее ножики метать будешь? — дергали Веся за рукава мальчишки. — А вдруг промахнешься?..

— Какие добрые дети, — хмыкнул он, покосившись на Машу.

— Мог бы и предупредить, — сказала она с обидой.

— Ты бы не согласилась, — пожал плечами Весь.

— А так? Вот я бы дернулась, тут бы ты меня к стенке и прибил! — вскинулась она.

— Не прибил бы, — хмыкнул он. — Я этому лет в десять научился, с тех пор рука только вернее стала. Хм… а неплохо! Еще день, и сможем вдоволь припасов купить!

— А теперь что? — спросила девушка, когда они уже входили в ворота постоялого двора.

Маша ужасно устала, не столько от самого выступления, сколько от внимания публики. Конечно, раньше она участвовала в самодеятельности, но ведь там были свои, товарищи! А здесь совершенно чужие люди, да еще и платят деньги!

Для девушки все это было в новинку. Ведь петь и плясать нужно от души, когда сердце поет в груди и хочется поделиться с остальными своими переживаниями! А за деньги… Как-то это было неправильно, нелепо.

Однако она чувствовала также и радость, что их выступление понравилось. Это особенное чувство для любого артиста, сладкое, как спелые летние фрукты, только что сорванные с ветки.

Маша даже зажмурилась, так явно вспомнился вкус терпкого яблочного сока на губах, когда она вместе с подругами прошлым летом ездила в сады, помогать со сбором урожая. Они рвали сочные плоды, укладывали их в большие корзины, а иногда и ели сами, не в силах устоять перед благоуханием августовских яблок, нагретых щедрым солнцем. Девушки шутили и смеялись, то и дело затягивая песни, чтобы работалось веселее. И что это были за дивные песни — многоголосый хор ладно выводил слова, будто все они стали на время частичками одного единого организма. Да что там — они и были все едины, и каждый общевист с полным правом ощущал себя частью великого целого, необходимым кусочком общевистского общества.

От этих воспоминаний Маше так отчаянно захотелось домой, что слезы выступили на глазах.

— Теперь в баню. — Весь отсыпал ей несколько медяков. — Пойди смену одежды возьми да вымойся как следует. Вон у служанки спроси, куда идти, она покажет.

— А ты?.. — Маша сперва задала вопрос, а потом поняла, что это было невежливо.

— А я… — Весь ухмыльнулся довольно. — Прогуляюсь, пожалуй!

— Куда это? — встревожилась Маша. Вдруг он намерен бросить ее здесь?

— А это не твое дело, — отрезал он. — Иди давай. За ужин твой заплачено. Это вот отдашь хозяину за постой. Будет еще вымогать или пристанет кто, дай промеж глаз, ты можешь.

С этими словами он какой-то особенно легкой, едва ли не танцующей походкой отправился прочь. Маша недоуменно проводила его взглядом, потом вздохнула и пошла искать хозяина. Есть очень хотелось, да и баня — дело не последнее. А вот оставаться одной на постоялом дворе, полном подозрительных личностей, она совсем не желала. Конечно, она и правда промеж глаз может двинуть, но… Не вышло бы, как с теми разбойниками.

Вот поэтому Маша, с наслаждением вымывшись в плохо топленной бане, предпочла уединиться в своей комнатушке с Книгой Вождя. Она и так уделяла ей преступно мало внимания! Зато сегодня уснула с толстым томом в обнимку.

Весь явился под утро, мертвецки пьяный, открыл дверь пинком (как это ему удалось, Маша не поняла, закрылась ведь на ключ!), ввалился в комнату, распространяя удушливый аромат духов, и, не глядя, рухнул на кровать. Прямо на Машу, к слову сказать, кровать-то одна была! Нет бы на топчан лег!..

Маша спихнула с себя мгновенно захрапевшего Веся, возмущенно посмотрела на него: нет, сейчас смысла нет что-то предпринимать, он вообще невменяемый! Улыбается, говорит сквозь сон: «Ну, милая, не кочевряжься, заплачу щедро! Вот так, умница! А теперь повернись!» Это где же он был?

Маша поискала кошель, который Весь унес с собой, нашла и обомлела: почти пуст! Того, что там осталось, едва хватит на овес лошадям, а им же еще припасы нужны. Ах он…

Очень хотелось влепить мерзавцу оплеуху, — это ведь он их честно заработанные деньги прогулял, и там как минимум половина принадлежала Маше! — но толку? Пока не проспится, все равно не поймет. Да и бить беспомощного — это как-то…

Но правда, где он был? Пил, это точно. А вот запах духов чужой какой-то. И вот на подбородке след чего-то красного, и на щеке возле уха тоже… Кровь?! Нет, тут же поняла Маша. Это не кровь, это помада! Вот, значит, как… Он спустил все деньги на жду!

Маша поняла, что сейчас точно раскроит негодяю голову вот хотя бы табуреткой, и решила уйти, хлопнув дверью. Она рыкнула на попавшегося под ноги пьянчужку, попытавшегося ее обнять (еще один прохвост!), да так, что тот на пол сел, и отправилась на конюшню. Погладила Зорьку, разбойничьего конька, — его так и стали звать Разбоем, за подлый нрав, — всплакнула даже от обиды, а потом устроилась на мягком сене и сама не заметила, как уснула.

Проснулась, уже когда рассвело, умылась у колодца и, хмурая, поднялась наверх, в комнату.

Маша помнила, как страдают обычно мужчины с похмелья, и готовилась вдоволь поиздеваться над зеленым и охающим Весем, но не тут-то было! Судя по всему, поднялся он уже давно: окошко было выставлено вместе с рамой, так что в комнате немного посвежело, а Весь, успевший отмыться от ночных похождений и избавиться от отвратительного сладкого запаха духов, мурлыкал под нос фривольную песенку, заплетая еще влажные волосы в косу.

— Ты где бродишь? — спросил он благодушно, подняв глаза на Машу.

Вот так дела! И следа ночной гулянки нет: глаза не покраснели, синяков под ними нет, да и вообще вид у Веся неприлично бодрый и отдохнувший.

— Это тебя надо спросить! — сказала она, хотя сперва собиралась замкнуться в гордом молчании. — Как ты мог?

— Что я мог?

— Вот! — Девушка бросила ему на колени почти пустой кошель, в котором звякало несколько монеток. — Как ты мог все потратить?

— Да запросто, — ответил он, скручивая косу узлом. — Тут хоть и не столица, а цены… Опять же с улицы я девку брать не собирался, а шлюхи почище и дерут втридорога. Но ничего оказались девочки, ремеслу обучены.

— Ты… — Маша задохнулась от негодования. — Ты взял и спустил все наши деньги на… на… гулящих женщин! И тебе даже не стыдно?!

— Почему мне должно быть стыдно? — искренне не понял Весь. — Это естественная потребность, о которых ты, кстати, все время твердишь!

— Напиваться до полусмерти — тоже потребность?!

— Да, — сознался он весело. — Иногда нужно расслабиться. Ну, что ты надулась? Пойдем еще заработаем, дел-то на пару часов… На завтрак нам тут хватит, а там уж…

— Значит, я буду работать, а ты пропивать?! — Маша уперла руки в бока. Вид у нее был более чем грозный, но Веся это только насмешило.

— Семечек куплю, — напомнил он и едва увернулся от запущенных в него мятых штанов: Маша забрала у прачки. — Ох и грозна ты!

— Не смешно! — отчеканила девушка. Весь явно не воспринимал ее гнев всерьез, и от этого было обидно вдвойне. — Ты вот сегодня и развлекай публику, а я не буду у стенки стоять!

— Ну и не стой, — согласился Весь. — Будем траву жевать, как вон Зорька твоя. Я пошел. Догоняй, да двери запри! На два оборота, а не на один, как ночью, а то этот замок ногтем открыть можно, а у нас вещи тут.

Так он еще и понял, как дверь заперта, хоть пьян был до изумления!

Деваться некуда. Маша повторила про себя несколько неприличных слов, примерила их на Веся. Она подумала было, что негоже общевистке так ругаться, но ситуация вынуждала. Вздохнув, Маша пошла следом за мужчиной. Ладно, сегодня она поработает, но потом отберет у Веся кошель с деньгами… ну, хотя бы половину! Заставит сразу купить припасы, и немедленно — прочь из этого городишки!..

Выступление и на этот раз прошло неплохо, но на Веся вдруг напало скверное настроение. То ли мало заработали сегодня, то ли отходняк после ночных гулянок его наконец настиг, но он вдруг сделался зол и нетерпим.

Маша уже давно усвоила, что Весю нельзя перечить в такие моменты — чревато скандалом, так что молча отправилась по торговым рядам покупать то, что он велел. Надо отметить, что Весь, хоть и аристократ, торговался так, что Маша диву давалась. Вот непредсказуемый! То швыряется деньгами, то за медяк удавится.

А купить нужно было много чего, Весь вспоминал то об одном, то о другом. До сих пор об их быте заботился Раххан-Хо, как опытный путешественник, однако теперь он больше им не помощник. Маша вздохнула, в очередной раз подивившись, что обычный на вид парень оказался драконом. Балагур и сказочник сам являлся волшебным чудовищем, и это никак не укладывалось у Маши в голове.

Разумеется, тащить покупки пришлось ей, Весь милостиво согласился донести лишь корзинку со свежими яйцами, мотивируя это тем, что Маша их как пить дать разобьет!

Расплатившись с хозяином постоялого двора (в кошеле снова звякало на донышке), путешественники, к большой Машиной радости, направились прочь из городка.

Маша правила телегой, размышляя о Раххане-Хо, а потому не сразу заметила, что им преградили путь трое мужчин. Зорька была лошадью умной, потому остановилась сама, не дожидаясь возницы.

Самым старшим и по виду самым главным среди незнакомцев был худой как щепка тип с неприятным лицом. Маша и сама не понимала, чем он ей так не глянулся — вроде бы обычный человек, без уродств и особых странностей. Однако какой-то липкий, ощупывающий взгляд, перебегающий с Веся на Машу, лихорадочные движения, которыми он облизывал тонкие губы, волосенки мышиного цвета — все это вызывало общее ощущение брезгливости. Даже дорогой наряд и парочка охранников за спиной (по всей видимости, это были именно они), не спасали.

Маша скорее не увидела, а ощутила, как сразу напрягся Весь.

Наверняка незваные гости не сулили ничего хорошего. Сможет ли белобрысый справиться с ними? Тем более что сложно предугадать, как себя поведут жители селения, если артистам вздумается перечить этой, судя по всему, важной шишке. Того и гляди, что пособят своим, скопом скрутят чужаков.

— Что угодно благородному господину? — первым заговорил Весь. Он спешился, держа коня под уздцы.

В тоне его не было ни малейшего почтения, не привык сиятельный граф склоняться перед кем-то, кроме царственных особ, а сегодня ему еще и шлея под мантию попала!

Это заметил и пришелец, взъярившись:

— Ты как разговариваешь со мной, актеришка? Да ты знаешь, кто я?

Весь хладнокровно ответил:

— Разумеется, нет, вы ведь не соизволили назваться!

Только Маша, успевшая немного его изучить, видела, что он в ярости. К нему, урожденному графу и высшему жрецу бога Смерти, обращались на «ты», да еще и возмущались, что он недостаточно почтителен! Пусть даже в этом мире Весь — никто, однако привычки и представления о себе, впитанные с молоком матери, не так-то легко побороть! Он мог дурачиться на ярмарке, изображая циркача, но по своему желанию! А тут…

Формально Весь был совершенно прав — незнакомцы не представились, однако они с Машей сейчас играли роль артистов, представителей самого бесправного класса, которых здесь любой может обидеть. Маша подумала, что Весь мог бы быть и повежливее — не переломится, если отвесит поклон. В конце концов, и она не привыкла у себя дома кому-то кланяться, а как попала в этот мир — пришлось научиться, пусть и скрипя зубами.

— Я Ферий Кладовой, управляющий властителя равнин Ирона Вергийского, — важно объяснил худой.

— Приветствую вас, господин управляющий, — со всем изяществом поклонился Весь.

Лицо его при этом осталось невозмутимым, хотя понятно было, как ему тяжело почтительно обращаться к тому, кто настолько ниже его по положению!

Но выбора не было — с худого явно сталось бы и приказать палками проучить строптивого артиста.

Зато взгляд Ферия сразу стал благосклоннее — вежливый тон и глубокий поклон явно польстили самолюбию управляющего.

— Так-то лучше, а то я уж подумал, что ты из этих «революционеров», которые заявляют, что никому не собираются кланяться! — заметил он.

Маша понадеялась, что лицо ее сохраняет такое же спокойное выражение, как у Веся, или хотя бы никто не заметил, как ее передернуло при этом упоминании.

— Нет, что вы, господин управляющий! — опять поклонился Весь. — Мы простые артисты, какое нам дело до политики?

— Стало быть, вы послушны законным властям? — зачем-то снова уточнил худой.

— Конечно, — заверил Весь почти искренне. — Но что угодно господину?

Худой нахмурился, похоже, раздумывая, померещилось ли ему в словах циркача предложение наконец сообщить что надо и побыстрее проваливать, или же нет.

Затем, видимо решив не обращать пока внимания на странного артиста, пояснил:

— Моему господину приглянулась твоя девка. Он предлагает тебе продать ее или дать на время.

Маша внутренне сжалась, готовая к тому, что сейчас Весь нагрубит этому высокопоставленному нахалу, а то и бросится на него, невзирая на опасность.

Но Весь преспокойно пожал плечами, покосился на Машу, сказал ей:

— Добеги-ка до торговых рядов. Соли забыли купить!

Соли они купили, и предостаточно, но Маше стало ясно: он просто хочет убрать ее из-под удара. Неужели благородство проснулось? Так или иначе, она порадовалась, что может ускользнуть из-под этих липких взглядов, и, соскочив с телеги, кинулась к ярмарке.

— А не сбежит? — поинтересовался Ферий, глядя ей вслед. Задняя часть у Маши была вполне аппетитной, это и Весьямиэль признавал.

— Куда ей бежать? — пожал он плечами. Очень некстати подвернулись эти трое. Или, наоборот, кстати?

— Так продашь? — снова спросил тощий.

— Да можно и продать, — невозмутимо ответил Весьямиэль. План у него сложился быстро. — Смотря сколько предложите!

— Ты не наглей! — нахмурился управляющий. — Сколько господин даст, тому и рад будь!

— Э нет, так дело не пойдет, — протянул Весьямиэль, начиная отыгрывать роль. Тон его сделался развязным и даже нагловатым, и заговорил он иначе, почти как те люди, которых они во множестве встречали сегодня на ярмарке: — Девка молодая, крепкая да справная. Пока я такую же найду да научу всем премудростям… это ж чистый убыток мне выйдет, господин управляющий. А эта уж обученная, сколько я с ней возился! Она на хорошие денежки потянет! А иначе я вовсе не согласен!

Начался ожесточенный торг: Весьямиэль своего упускать не собирался и желал только, чтобы Маша не вернулась раньше времени. Видно, о том же думал и управляющий, поскольку особенно не упорствовал. Весьямиэль же, успевший узнать примерные расценки на живой товар, тоже не слишком задирал ставку. Наконец ударили по рукам.

— Только вот что, господин, — счел необходимым предупредить Весьямиэль, — она и укусить может, и ударить, а видали, поди, какие у нее кулачки-то?

— Ничего, — осклабился управляющий. — Господин строптивых как раз любит, так что ему по нраву такое будет!

— Да и на голову она не сказать чтоб очень сильна была, — продолжал Весьямиэль. — Иногда такую чушь несет — обхохочешься! Так вы ее не слушайте, если что. Это ее предыдущий хозяин обучил, я насилу убедил ее помалкивать. Песни она хорошо поет, а так рот откроет — уши вянут!

— На то свои средства есть, — хмыкнул тот. — Держи вот.

Весьямиэль принял кошель, довольно улыбнулся. Тут и Маша вернулась с мешочком соли, подозрительно оглядела какие-то очень уж благостные лица окружающих.

Медлить было нельзя, сейчас как спросит что-нибудь… Весьямиэль одним движением оказался рядом, — девица и опомниться не успела, — легко завел ей руку за спину, отчего Маша охнула, а затем свободной рукой прикрыл ей рот.

— Говорю ж, норовистая она малость, — сообщил он тощему. — Меня-то слушается, я, в случае чего, и вожжами выдрать могу, а вы с ней ухо востро держите!

Маша дернулась, замычала горестно и возмущенно: Весьямиэль взял ее всего лишь за запястье, но она и не пробовала пошевелиться, наверняка чувствовала, если двинется, тот сломает ей руку. Так он и держал ее, пока охранники тощего доставали веревки.

— А ты ловкач, — отозвался тот одобрительно, наблюдая, как девушку связали по рукам и ногам, а потом сноровисто заткнули рот кляпом.

Маша брыкнулась, пытаясь выплюнуть кляп, но у нее ничего не вышло. Ей оставалось только гневно сверкать глазами, но это ни на кого не произвело впечатления. Разве что один из охранников ласково пощупал ее за бок.

— Да, она дикарка, — довольно произнес управляющий. — Удружил, парень! Господину такие в самый раз, просто обожает их воспитывать!

— Теперь она ваша, делайте с ней что хотите, — преспокойно кивнул Весьямиэль, отходя в сторону и побрякивая монетами в кошельке. Деньги мелкие, конечно, не золотые, но так даже лучше — меньше подозрений вызовут.

На глаза девушки навернулись бессильные злые слезы, наверняка она обозвала бы его последними словами, в ее понимании смешными такими, если бы смогла.

«Ну прости, детка, — цинично подумал Весьямиэль, привязывая Разбоя к телеге: теперь править предстояло ему. — На выступлениях много денег не заработаешь, а вкусно кушать и тебе хочется, не так ли? Так что потерпи…»

Маша замычала и попыталась лягнуться, но на это никто не обратил внимания.

Помощи ей ждать было неоткуда.

Глава 16

Золотая клетка

Разумеется, управляющий властителя равнин пешком не ходил, да и зад в седле предпочитал не мозолить: у него имелся симпатичный и довольно вместительный возок, запряженный парой смирных, серых в яблоках лошадок. Охранники ехали верхом, а Машу без особых церемоний уложили управляющему под ноги, на дно возка. Отсюда ей видно было только мелькающую обочину дороги да еще, если извернуться, широкую спину кучера, восседающего на облучке с видом коронованной особы.

Лежать было жестко и неудобно, возок трясло на ухабистой дороге, связанные руки быстро затекли, да ноги вытянуть было негде, а Ферий еще и пинался, чтобы пленница не разваливалась особенно, ворчал, что ему тесно. И вообще, заставить бы Машу своим ходом до поместья дотюхать, вон здоровая какая, не утомилась бы.

«Если я не так хороша, то зачем вам понадобилась?!» — резонно могла бы спросить Маша, но, увы, ей мешал кляп. Из-за него даже поплакать вдоволь не получалось: от слез мгновенно закладывало нос, а как прикажете дышать, если рот заткнут? Погибнуть настолько нелепой смертью, от удушья, Маше, несмотря ни на какие жизненные невзгоды, вовсе не хотелось, поэтому она решительным усилием воли взяла себя в руки и попыталась выстроить план побега.

Получалось, честно признаться, скверно. Для начала неплохо было бы освободиться, но связали Машу на совесть. Вот Весь (при воспоминании о предателе девушка скрипнула бы зубами, если бы могла) — тот бы вывернулся, они с Рахханом-Хо травили байки о том, как вернее обмануть врагов, если они тебе руки вяжут, как мышцы напрячь… Жаль, ей ничего подобного не пришло в голову в критический момент! Да и все равно, проделывать это надо умеючи…

Может, будь с ней Книга, она подсказала бы что-нибудь, но бесценный том, увы, остался на телеге. Что с ним теперь сделает предатель? Наверно, выкинет в придорожную канаву, а то на растопку пустит или продаст кому-нибудь, выдаст за фолиант из заморских стран, и даже не слишком соврет при этом.

Книгу Маше было жаль даже сильнее, чем себя, и из глаз ее снова закапали слезы. Заставив себя успокоиться, девушка принялась рассуждать дальше. Итак, Книги нет, молота тоже — все досталось мерзкому угнетателю. У Маши есть только то, что на ней надето, да вот еще пара мелких монет в кармане. Даже если удастся скинуть веревки и задать стрекача (а ведь догонят, она-то пешая, а охранники на хороших лошадях!), далеко ей не уйти. Она знала: в этом мире за все нужно платить, никто не накормит тебя задаром, не пустит переночевать. Или деньги гони, или отрабатывай! Раххан-Хо рассказывал, что порой нанимался дрова колоть или воду таскать, чтобы оплатить ужин и ночлег. Работы Маша не боялась, вот только с нее могли потребовать совсем иной платы, а это девушку не устраивало. Ладно, что загадывать, если она все равно не может убежать!

«Что же делать? — в отчаянии подумала Маша, когда возок в очередной раз тряхнуло на колдобине, и она стукнулась головой о скамейку, да так, что искры из глаз посыпались. Видно, поэтому ее и озарило: — Да пока ничего! Стану лягаться и кусаться — пуще прежнего свяжут да еще побить могут или закроют где-нибудь. Тогда уж точно не убегу. Но как же! — возмутилась она. — Меня, как бесправное животное, тащат в постель к какому-то… властителю, а я даже сопротивляться не должна, так, что ли?! Я же общевистка, а не забитая женщина из гнилого капиталистического общества, которую за человека не считают! Я так не могу!..»

«Раз ты общевистка, — возникло вдруг в голове, будто произнесенное уже знакомым брюзгливым голосом, — то и веди себя соответственно! Хватит сопли распускать, головой подумай! Она у тебя не только для того, чтобы косы носить!»

Маша похлопала глазами. Что же, выходит, Книга может говорить с ней на расстоянии? Мудрость Вождя по-прежнему с ней? Наверно, Книга не так сильна теперь, когда они с Машей порознь, но вдруг подскажет что-то?..

«Настоящий общевист — не тот, кто сдуру за убеждения на смерть пойдет, — поучал тем временем голос, — а тот, кто и сам жив останется, и врага победит! Даже если временно придется поступиться кое-чем. Ясно тебе?»

«Но как это? — поразилась Маша. Книга говорила какие-то слишком уж странные вещи. Девушку всегда учили, что предать веру в общевизм, свои убеждения — это хуже смерти. Лучше умереть, чем сделать это! — Разве можно?.. Я думала…»

«Меня слушай, дурья твоя голова! — взорвалась Книга. — Думала она… Индюк вот тоже много думал, да в суп попал! Не перебивай, а то времени не хватит. Значит, так. Сперва узнай, что этим людям от тебя надо, поняла?»

«Я и так знаю, — ответила Маша мысленно. — Этот вот… Ферий сказал, что я их господину приглянулась. А значит…»

«Где бы его господин тебя увидел? — фыркнула Книга. Девушке показалось, что в ее речи проступают какие-то иные интонации, тоже знакомые, но… Наверно, почудилось. — На ярмарке, что ли? Или на постоялом дворе? Не было там ни одной благородной морды, они по таким местам в одиночку не шляются, а если б со свитой кто прибыл, все бы заметили, и ты тоже! Бывают, конечно, такие, которые переодеваются простолюдинами и приключений ищут на свои… гхе… головы, но такой бы тебя сам уволок, а не слуг послал. Значит, что?»

«Что?» — не поняла Маша.

«Значит, не видел тебя хозяин этого Ферия! — окончательно обозлилась Книга. — Тогда выходит, он это или по собственному почину затеял, либо по приказу. По своей воле такие шагу не ступят, значит, есть указание — к хозяину девок тащить. Наверно, не абы каких, а определенной внешности или еще что…»

«Он сказал, что хозяин дикарок любит», — вспомнила Маша.

«Ну вот! — обрадовалась Книга. — Уже что-то! Ты, прежде чем кулаками-то махать, выясни, что к чему. Вряд ли тебя сразу к хозяину поволокут, сперва наверняка объяснят, как себя вести надо. Да и не думаю, что этот благородный на таких зачуханных падок, — и снова Маше почудились знакомые интонации в картавом голосе книги, — а у тебя вон вся физиономия заревана, хотя бы умыться-то велят! А ты помалкивай, слушай и примечай, по сторонам смотри, где входы-выходы, где стража стоит, где конюшни, кухня… Мозги-то у тебя есть, вот и поработай ими, если не хочешь властителя ублажать! Ясно?»

«Ясно! — У Маши полегчало на душе. Все-таки не зря она верила в мудрость Вождя! — А ты?»

«А я пока помолчу, — ворчливо ответила Книга. — Посмотрю, не ошиблась ли в тебе!»

Маша хотела было сказать, что как единственная представительница общевизма в этом мире не уронит чести, но в этот момент кучер протяжно закричал на лошадей, и возок остановился. Заскрипели ворота, колеса затарахтели по камням — двор оказался вымощен булыжниками, послышались голоса людей. Маша почувствовала, как по спине забегали мурашки. Что дальше-то будет?

— Никак господин Ферий припожаловали! — раздался громкий женский голос. Звучал он насмешливо, и управляющий почему-то съежился. — Долгонько вы катались!

— Сколько надо, столько и катались, — огрызнулся управляющий, выбираясь из возка. — Ну, что скажешь? Эта, что ли?

Чья-то крепкая рука взяла Машу за подбородок, приподняла ей голову. Девушка успела увидеть засученные рукава и белоснежный фартук.

— Она самая, — удовлетворенно сказала женщина. — И от вас, господин, толк бывает!

— Ты говори, да не заговаривайся! — прошипел тот. — У, я тебя!..

— Но-но, вы руками не больно-то машите, господин хороший! — С Машиного места видно было, как женщина уперла руки в крутые бока и начала наступать на щуплого Ферия. — Это я вас еще похвалила по недогляду! В каком виде девку привезли, а? Она вам что, свинья на продажу, чтоб так вязать? Вы б ее еще на веревку привязали да за возком по дороге тащили!

— А стоило бы! — визгливо ответил Ферий. — Драчливая девка-то попалась, а кулачищи у нее сама посмотри какие!

— Да вам девчонка-недоросток кулак покажет, вы уже в солому хоронитесь, — парировала тетка. — И то верно, вас любая справная девка щелбаном пришибет, и правильно сделает! Вот и злой вы вечно, потому что ни одна…

— Молчи, ты, — шикнул на нее Ферий и окликнул охранников: — Вы двое, смотрите, чтоб не сбежала. Я за нее столько отвалил…

— Хозяину, поди, вдвое скажете, — съязвила женщина. — Ну да то дело не мое, а вот парней забери. Мы тут с девкой по-свойски, по-бабьи поболтаем.

— Смотри у меня! — снова пригрозил управляющий. — Сбежит — сама ловить будешь!

— Не сбежит, — уверенно сказала та и вытерла Маше зареванное лицо не очень чистым, зато большим платком. — Что ж она, дурочка, от такой удачи бегать? Верно, милая?

Маша гневно замычала.

— Тьфу, изверги, — плюнула женщина и вытащила у нее изо рта кляп. — Хлебом не корми, дай над кем поглумиться. Вылазь-ка, — велела она Маше, — посмотрю на тебя…

Кое-как Маша выбралась из возка — со связанными за спиной руками проделать это оказалось не так-то просто, но освобождать ее незнакомка не спешила.

Это оказалась здоровенная женщина, почти на голову выше Маши и раза в два с половиной шире ее, немолодая уже, но и пожилой ее пока называть было рано. Лицо простоватое, но привлекательное, глаза серые, умные, из-под крахмального чепца выбиваются светлые пряди, на затылке узлом уложена коса толщиной с хороший кулак. Руки что твои окорока, плечи, которым молотобоец позавидует, на мощной груди платье трещит, а бедром толкнет — любой в забор впечатается! Маша даже позавидовала — эта женщина уж точно не боялась Ферия: сверху сядет — лепешка получится. Да и охранники его ей нипочем, возьмет за шкирки и в колодец покидает, если что. Фигура незнакомки не выглядела бесформенной: и талия у нее имелась, и ноги, похоже, были стройны.

Вообще, незнакомка напомнила Маше скульптуру известного мастера времен начала становления общевизма. Тот ваял громадных обхозниц со снопами и бидонами размером с бочку, кузнецов и пахарей, а также прославленных общественных деятелей и полководцев верхом на чудовищных конях. Неважно, что все они получались на одно лицо, зато фигуры так и дышали мощью и сдержанной духовной силой.

— Удирать не будешь? — спросила она Машу.

Та молча помотала головой, осторожно покосилась по сторонам. И правда, куда бежать? Народу во дворе полно, а ограда высокая, ворота заперты.

— Молодец, — похвалила женщина. — Как тебя звать?

— Маша, — сказала та, откашлявшись — кляп оставил во рту преотвратный привкус.

— А меня Бессой зовут, — представилась женщина. — Можно теткой Бессой, я тебе, поди, в матери гожусь. Ну-ка, поворотись, развяжу тебя. Ух, ну напутали узлов, лиходеи! Чтоб им жены так их сучки позавязывали, может, блудить перестанут…

Маша не поняла сперва, о каких сучках речь, потом сообразила и невольно хихикнула.

— Пошли, — велела тетка Бесса, взяв Машу за плечо. Хватка у нее была ого-го какая, не очень-то вырвешься. — Побеседуем…

Они миновали просторную шумную кухню (Бесса походя надавала подзатыльников расшалившимся поварятам, рявкнула на посудомойку и попробовала какое-то кушанье), прошли каким-то коридорчиком и наконец оказались в небольшой комнатке.

— Садись, — сказала женщина. Маша послушалась, пристроилась на краю лавки. — Значит, так. Слушай внимательно и запоминай. Тот прыщ, что тебя привез… знаешь, кто он?

— Управляющий властителя равнин, — ответила Маша.

— Точно. Только гавкать и горазд этот управляющий, — с заметным чувством превосходства хмыкнула Бесса. — Ну ладно, налоги собрать да крестьян припугнуть умеет, и пес с ним. А дом на мне держится. Ключница я здешняя, — сказала она гордо. Маша понятия не имела, что это за зверь такой, но спрашивать не стала. К счастью, Бесса сама пояснила, видя недоумение девушки: — У меня ключи от всех замков в доме, так что, сама понимаешь…

Она любовно похлопала по здоровенной связке ключей, которая висела у нее на поясе. Те отозвались мелодичным звоном.

Маше стало ясно: если кто в этом доме и верховодит, так это тетка Бесса. Вон и Ферий ее побаивается…

— Ладно, к делу, — сказала та. — Господин наш уже в летах, скучно ему. На столичные развлечения больно много денег потребно, не станешь там круглый год-то жить, так что устраивается, как может. Пока я молодая была, сама его ублажала, — добавила она безо всякого смущения, — но всякое кушанье приедается!

— А жена? — тихо спросила Маша.

— Жена-то у господина померла давно, — охотно сообщила Бесса. — Дети взрослые, разъехались кто куда, так что некому за господином присмотреть, кроме нас с Ферием. От этого-то проку немного, но кое в чем и мужская рука нужна. Не станет же господин сам крестьянские тяжбы разбирать!

Маша придерживалась другого мнения: уж если ты властитель, так хоть управляй как следует! А то название одно.

— Так вот, к чему я клоню-то, — спохватилась Бесса, — господин дюже девок молодых любит. Хотя какой мужик их не любит… Но не всяких, а с разбором. Девка справная должна быть, крепкая и рослая, навроде нас с тобой. Меня-то, — хмыкнула она, — он у папаши в кузнице приметил, я у того заместо подмастерья была. Что смотришь? Брат мой еще мал был молот держать, а я вон какая уродилась!

— Я ничего… — помотала головой Маша и честно добавила: — Я вообще считаю, что многие вещи женщины делают не хуже мужчин, а иногда даже лучше!

И правда что, у них на фабрике была одна девушка-механик, уж как она станки чинила, ни один парень с ней сравниться не мог. Настоящий талант! А другая так виртуозно водила комбайн, что залюбоваться можно!

— Верно говоришь, — согласилась Бесса. — Ну не сказать, чтоб я так уж любила молотом махать, но куда деваться? Выучилась. А потом такая удача привалила! Господин Ирон за меня папаше столько отвалил, что тот двух подмастерьев нанять смог. Да и я не пропала, вон, ключницей стала, и приданое за мной господин богатое дал, отблагодарил, дочки в услужении в хорошей семье, тоже ведь дело не последнее, с улицы не взяли бы, а так… — Она перевела дыхание и закончила: — Считай, удача тебе привалила, Маша!

Девушка могла бы поспорить, но вовремя прикусила язык, памятуя о наказе Книги.

— Так что, если дурочкой не будешь, — добавила Бесса, — господин тебя отблагодарит. Денег даст, одежу хорошую справит, а то и замуж отдаст…

— А что нужно делать-то? — не удержалась все-таки Маша. — Ну то есть я понимаю, что именно, но…

— Погоди, о том и речь, — кивнула ключница. — Вижу, ты девка смышленая, скажу как есть, короче выйдет. В общем, я уж говорила, господину скучно, а потому он игры разные любит. А пуще всего любит изображать укрощение дикой женщины. — Тут она ухмыльнулась. — Вычитал где-то или услыхал, что за морем такие бабы живут, воительницы, мужиков убивают, сами на конях полуголые с оружием скачут. Вот и запало ему… Только такую взять негде, да к тому же, — чуть понизила Бесса голос, — трусоват наш господин, не скрою. А потому делает так: выберет девку справную, чтоб и рост, и стать, переоденет и в игры играет…

Маша растерянно хлопала глазами. Ничего себе новости!

— А девушка что, сопротивляться должна? — спросила она. Так ведь под видом игры можно этого негодяя огреть чем-нибудь, ножик к горлу приставить и заставить отпустить. Права была Книга, надо помалкивать и слушать, тогда точно узнаешь много интересного!

— Не взаправду, — предостерегла Бесса. — По молодости-то он любил девок повалять, но вот со мной уж побоялся всерьез связываться.

Она повела могучими плечами.

— А теперь и вовсе, — добавила она. — Прострел у него, какое там! Так что сопротивляться только для виду! А потом надобно изображать покоренную, ясно тебе? Ну там у ног посидеть, поластиться… Я тебе зачем говорю: здешние-то все девки давно знают, что к чему, как себя вести, понятие имеют. А тебе-то это неведомо.

— Спасибо, — через силу поблагодарила Маша. Интересное дело, выходит, все знают, что властитель любит не настоящих дикарок, а поддельных, и все ему подыгрывают!

Одно хорошо, бить точно не будут, а там… Главное, остаться с этим престарелым любострастцем наедине, а тогда она придумает, как быть дальше! Если этот властитель и впрямь немолод, да еще вот прострелом страдает, то вряд ли окажется слишком сложно его скрутить. Хотя, может, он не так уж стар, в этих краях любого, кому за сорок, стариком считают. А вот то, что он девушек принуждает, достойно всяческого порицания! Но, судя по словам тетки Бессы, они не так уж и возражают, тут за деньги что угодно сделают, хоть дикой воительницей оденутся, хоть вовсе голыми плясать пойдут!

— Можно спросить? — сказала она, чтобы проверить одну догадку.

— Ну, спрашивай, — разрешила Бесса.

— А откуда про меня узнали? Я же не местная, проездом тут. Вряд ли господин меня видел, — вспомнила Маша слова Книги.

— Так я тебя на ярмарке приметила, вчера еще, — объяснила Бесса. — Отправилась договориться, чтоб окороков привезли, а то никому ничего доверить нельзя, смотрю — до чего девка хороша! Господин как раз скучать начал, а тут удача такая, артистка бродячая! Ну, думаю, повезло: такая и дикарку изобразить сумеет, и особо дорого не попросит. Сама бы с тобой сговорилась, да дела же. Послала вот управляющего нашего.

— Ага, — шмыгнула носом Маша. — А он меня взял да купил у… у главы труппы, в общем. Да еще пинал всю дорогу.

— Я его сама пну как-нибудь, — пообещала Бесса. — За сколь хоть купил?

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Мне-то не сказали!

— Вот проходимец! — хмыкнула та. — Ну да ладно, разузнаю. А ты не горюй. Что тебе в той жизни? По дорогам не наколесила еще? Тебе замуж пора, детей рожать. Говорю же: хозяина уважишь, он тебе и приданое спроворит, а то вовсе тут оставит, мне помощницей будешь. Деревенские-то вороваты, все норовят домой утащить, что плохо лежит, а ты не тутошняя, куда понесешь? Вот то-то… А мужа мы тебе найдем. Вон, конюх у нас холостой, хороший парень, тебе под стать будет. Или еще… — припомнила она, — из стражников двое в самой поре, жениться надо. Так что все будет хорошо, Маша. Сейчас скажу, чтоб воды согрели, вымыться тебе, а сама одежу подыщу. Чего тянуть-то?

«Ну, вымыться — это уже хорошо, — подумала Маша. — Еще бы поесть, а то на голодный желудок думается плохо, а мне надо план составить, как отсюда сбежать. И что делать дальше, как до столицы добираться в одиночку. Мне же обязательно нужно туда попасть! А может, договориться с этим… как его? Властителем? Он ведь туда наверняка поедет, так пусть с собой возьмет. Нет, — рассудила она, поразмыслив, — вряд ли. Зачем ему там деревенщина? Нечего полагаться на всяких благородных! От них беды одни, прав был Вождь!»

Глава 17

Опасные игры

Словоохотливая ключница, крайне довольная результатом разговора с Машей, велела двум девицам, снующим неподалеку, приготовить ванну для гостьи (точнее, пленницы, поскольку о том, чтоб отпустить артистку восвояси, даже речь не шла).

Служанки поклонились и почти бегом отправились исполнять приказ. Видимо, ключница тут и в самом деле пользовалась немалым уважением.

Она самолично отконвоировала Машу в западное крыло. Той только и оставалось покорно шагать за Бессой, выслушивая очередное рассуждение о том, как Маше повезло. И если вдуматься, то для артистки, которую изображала Маша, это в самом деле было редкостной удачей. Ведь какая судьба ждала бродячую циркачку? Выступать на потеху толпе да ублажать богачей, пока молода и красива. А потом в старости остаться без средств к существованию и без собственного угла. Так что ключница была по-своему совершенно права.

Вот только Машу это не слишком утешало, поскольку попросту выйти замуж за местного парня да настрогать десяток детишек (о государственном планировании семьи здесь еще даже не слышали, а услышали бы, сочли бы происками темных богов!) ей совершенно не хотелось. Разве для такого она очутилась в этом неведомом мире?! Нет уж, у нее великая цель — нести слово Вождя и приближать общевистскую революцию! А замужество (не говоря уж об ублажении аристократов) — это для обычных, темных и непросвещенных женщин.

Но Маша твердо решила пока не ерепениться, сначала поесть да вымыться, а потом уж думать, как избежать объятий властителя. Все в девушке восставало против такого — она же не жду, в конце концов! Да и вообще, спать с аристократом — это попахивает предательством общевизма! А уж получать за это деньги — это и вовсе ни в какие ворота не лезет.

Впрочем, на сытый желудок бежать всяко лучше.

Комната, выделенная девушке, оказалась по-своему уютной, хотя таких интерьеров до сих пор видывать Маше не приходилось. Она озиралась, разглядывая диковинные ткани с вышитыми на них картинами, развешанные на стенах; звериные шкуры, разбросанные на полу; белоснежное белье на постели под роскошным балдахином. Правда, из всей мебели имелись только кровать да два кресла у камина, между которыми расположился низкий столик. Ах да, перед одним из кресел стояла еще низенькая скамеечка для ног. Вот и вся обстановка, однако мебель была поистине роскошной — из какого-то темно-красного дерева, искусно украшенная тонкой резьбой. Словом, тут нашлось, на что посмотреть, и видно было, что местный властитель не привык отказывать себе в удобствах.

Вскоре Маша убедилась, что Бесса в самом деле не просто так занимает свою должность, поскольку в организаторских способностях отказать ей было нельзя. Ключница только командовала, а все обустраивалось, будто по волшебству: горячая еда, ванна (точнее, бочка, но вода оказалась восхитительно теплой и ароматной — такой роскоши Маша не видела давным-давно), также расторопные девушки подготовили чистую одежду.

Словом, к приему «гостьи» все было готово в считаные минуты.

Маша с удовольствием поела. Пища оказалась сдобренной какими-то незнакомыми специями, очень питательной — даже оголодавшая девушка с трудом одолела свою порцию. Такой вкуснятины она никогда не едала — в родном мире предпочтение отдавалось полезности блюд. А уж после появления в этом мире максимум, на что могла рассчитывать девушка, — это хотя бы наесться вдоволь. Да и после побега питались они просто — в основном дичью да корешками, изредка варили похлебку. Словом, Маша отдала должное искусству местного повара.

Убедившись, что все в порядке, Бесса ушла, оставив Машу и двух служанок на подхвате, строго велев тем хорошо обращаться с девушкой. Видимо, временная фаворитка хозяина стояла в местной табели о рангах много выше обычных дворовых девок.

А вот потом начались сложности. Нет, все было сделано по высшему разряду, будто Маша в самом деле была званой гостьей, а не рабыней, купленной по случаю.

Две девушки кинулись помогать Маше мыться и приводить себя в порядок, отчего та взвилась на дыбы. Да где это видано, чтоб общевистке прислуживали, будто благородной бездельнице?! В пылу возмущения Маша даже чуть не проговорилась, кто она такая, однако вовремя прикусила язык, так как вспомнила, что в этом мире ее ищут, и отнюдь не для того, чтоб с почетом препроводить в столицу и дать возможность выступить перед угнетенными трудящимися.

К счастью, служанки решили, что она попросту застеснялась, непривычная к такому обхождению. Кстати говоря, девушки с ней почти не разговаривали, только кланялись, что еще больше ее расстраивало. Ей кланяются?! Нет, ни за что Маша не хотела бы стать аристократкой, она искренне не понимала, почему некоторые так стремятся видеть покорность и подобострастие окружающих. Разве не лучше, чтоб другие искренне любили и уважали тебя, старались помочь, а не просто зарабатывали деньги, проклиная за глаза? Нет, бывало, конечно, что подруги помогали Маше в бане — спину там потереть или веничком отходить как следует, но здешние служанки — это совсем другое!

Бедняжки не знали, как угодить странной гостье. Маша местным жителям была незнакома — вдруг в самом деле знатной окажется? Сомнительно, конечно, уж больно неказистый вид у нее был, но все одно, лучше перестраховаться, тем паче что так велела сама ключница. Да и никому не хотелось попасть в немилость к хозяину. Всем же известно, что хорошо ублаженный мужчина размякает и с готовностью идет навстречу желаниям своей подруги. А что ему стоит, к примеру, приказать выпороть какую-то служанку, если так захочет фаворитка? Плюнуть, да и растереть! Так что девушки изо всех сил старались убедить Машу в своей полезности и не сердить ее.

В конце концов они пришли к соглашению, что Маша купается, девушки подают ей мыло, полотенца да всякие притирания, а в остальном она сама справится.

На том и сговорились. Маша с огромным удовольствием искупалась, даже воспользовалась местным средством для волос, из-за чего стала пахнуть как клумба. Девушка невольно вспомнила Веся, от которого временами исходил очень похожий аромат, но тут же шикнула на себя и твердо решила не вспоминать этого предателя.

Служанки уже облегченно вздохнули, но не тут-то было!

Увидев приготовленный наряд, Маша просто лишилась дара речи. И было от чего: вместо ставшего уже привычным длинного платья (не говоря уж об удобных штанах и тулупчике) ей принесли какие-то тряпочки. Сверху полагалось надеть странное подобие короткого корсажа, изготовленное из кожи и обильно украшенное металлическими звеньями (и больше всего похожее на лошадиную сбрую, во всяком случае, на Зорьке это смотрелось бы куда органичнее), а низ вообще состоял из пояса шириной в ладонь и двух кусков алой ткани — спереди и сзади. К тому же из меха леопардовой расцветки была сделана оторочка корсажа и юбки.

— Что это?! — только и смогла выдавить пораженная Маша.

— Костюм дикарки, — угодливо поклонилась полненькая служанка. — Извольте — бронебюст и боевая юбка, господин приказал по рисункам в книжке изготовить. Видите, тут специальные крепления есть на поясе, для кинжала и меча, а в бронебюсте кармашки для дротиков.

— А можно мне нормальное платье? — жалобно попросила Маша, уже понимая, что шансов на это нет, — раз уж господин так приказал.

Конечно, служанки хором заверили, что это никак не возможно. Раз господин любит дикарок, то хочешь или не хочешь, а придется изображать деву-воительницу. Пригрозили даже позвать ключницу, если Маша не согласится. Что ей оставалось делать? Не говорить же, что в такой одежде бежать из замка неудобно?! Пришлось покорно надевать странную сбрую. Это получилось не сразу, но с помощью служанок Маше удалось наконец разобраться, как это все натянуть и как переплести ремешки, чтоб одежда хоть как-то держалась на теле. Маше затянули шнуровку на спине — ни охнуть, ни вздохнуть, зато бюст поднялся! Неужто правда где-то водятся такие дурочки, что горазды так над собой измываться?

Несмотря на наличие каких-никаких одежек, Маша ощущала себя голой.

— Позвольте, я вас немножко подкрашу? — попросила беленькая служанка (они так и не представились).

Деморализованная Маша только кивнула, соглашаясь, и служанка принялась колдовать над ее лицом.

Потом наступил черед массивных браслетов на руки и ноги. Надели ожерелье, напоминающее ошейник, а также множество причудливо переплетенных цепочек. Все это сверкало и звенело. Даже Маше, неискушенной в воинском деле, ясно было — в бой в такой сбруе идти нельзя, слышно же за версту! Ну разве только впереди отряда, врагов пугать.

— Вот и все, готово! — удовлетворенно заметила наконец служанка. — Извольте взглянуть на себя!

Девушки подвели Машу к большому зеркалу как раз напротив кровати.

«Интересно, зачем зеркало так близко от постели?» — удивленно подумала Маша, но потом ей стало не до размышлений.

В блестящей поверхности отражалась… она?! Нет, этого не может быть! Потому что это мог быть кто угодно, только не общевистка, передовик труда и просто скромная девушка.

Бронебюст выставил Машино достояние напоказ, живот и бедра были почти совсем открыты. Выглядело это странно, будто платье изорвали, оставив только несколько кусочков.

Рыжие волосы распущены по плечам, лицо странно раскрашено синим и красным. В ее мире даже жду не стали бы так одеваться, да еще и краситься! Это попросту… дико! (Должно быть, такого эффекта служанки и добивались.)

К тому же в этой одежде было очень неудобно. Страшно даже представить, что было бы, если еще и оружие навесить на этот наряд! Хотя как раз что-нибудь острое Маше очень бы пригодилось, но об этом оставалось только мечтать.

Пока Маша собиралась с мыслями и рассматривала себя в зеркале, служанки бросились убирать в комнате.

Не прошло и десяти минут, и в покоях воцарился полнейший порядок.

— Располагайтесь, госпожа, — почтительно сказала полненькая служанка. — Господин навестит вас позже.

Они дружно поклонились, заставив Машу передернуться, и покинули комнату.

В двери щелкнул ключ, и Маша осталась одна.

Время тянулось бесконечно долго, девушке было совершенно нечем занять себя. Книг в комнате не нашлось, порядок навели служанки, хотя бы рукоделие какое-нибудь оставили…

Одним словом, пока за окном стемнело, Маша успела известись. Шутка ли — просидеть весь день в кресле? К кровати девушка старалась даже не приближаться, будто бы верила, как в детстве, что если закрыть глаза, то ничего страшного не произойдет.

А властителя все не было.

Тихонько сидя в темноте, Маша надеялась, что он уже не придет. Мало ли что могло случиться? А вдруг ему не нужна никакая дикарка и все это выдумка слуг?

Но тут в тишине (видно, Машу поселили в самой дальней части поместья, чтоб поменьше мешалась, а может, чтобы отзвуки хозяйских забав не были слышны) раздались шаги, а потом провернулся ключ в замке.

Что делать?! Может, не трепыхаться, чтоб хуже не было, как советовала Книга? В самом деле, может, властитель равнин — вполне приятный мужчина и ей даже понравится?

В голове стали всплывать насмешливые советы служанок с постоялого двора в Перепутинске. Они цинично советовали расслабиться и получать удовольствие.

Маша вскочила с кресла, понимая, что проще отбиваться стоя, а из кресла ей попросту некуда деваться.

Дверь распахнулась, и мысли о добровольной сдаче на милость аристократа сразу испарились из Машиной головы.

Надо сказать, что властитель равнин (имя его совершенно вылетело у Маши из головы) выглядел презабавно. Маленький лысоватый толстячок был одет в том же стиле, что и сама Маша нынче. Он обрядился в кожаные трусы с меховой оторочкой, из которых торчали пухленькие ноги в каких-то меховых сапогах. В шитую золотом кожаную перевязь (правда, без меча), которая была надета на голое тело, да еще и в жиденькие волосы умудрились каким-то образом вставить раскрашенные перья. Над широким, с металлическими бляхами поясом нависало толстенькое брюшко, а в целом властитель очень напоминал перетянутую веревочкой колбасу.

На плечи аристократа был накинут роскошный пурпурный плащ, скрепленный драгоценным аграфом и предназначенный, наверно, скрывать всю эту красоту от глаз челяди, пока господин будет добираться до покоев гостьи. Впрочем, вполне может быть, что он пришел в это крыло поместья во вполне нормальной одежде, а переоделся в комнате неподалеку.

Пока Маша рассматривала своего потенциального любовника, тот успел запереть дверь и спрятать ключ куда-то за пояс — видно, там имелся потайной кармашек.

Потом он окинул взглядом Машу, отчего ей сразу захотелось прикрыться. Долгие мгновения они смотрели друг на друга (властитель — оценивающе, а Маша — борясь с внезапным смехом, поскольку представила мужчину во главе закованного в броню войска в этом вот наряде, и зрелище ее преизрядно развеселило).

Вероятно, увиденное вполне удовлетворило властителя, потому что он маслено улыбнулся и сказал:

— Ну, здравствуй, моя дикая кошечка!

— Здравствуйте, — запинаясь, ответила Маша. Она была слишком хорошо воспитана, чтобы не ответить на приветствие, даже такое странное.

Все происходящее казалось каким-то диким фарсом. Зачем это все?!

— Как тебя зовут, моя сладкая? — продолжал тем временем властитель.

Он уже успел подобраться поближе к креслу, возле которого стояла Маша.

— Маша… — Девушка осеклась, лихорадочно вспоминая свое здешнее прозвание. Наконец ее озарило: — Маша Звонкая.

Властитель чуть нахмурился — видимо, имя ему не слишком понравилось.

Потом он просиял и заключил:

— Вот и чудненько! Я буду звать тебя Машицией. А ты называй меня Ронан-дикарь.

При этих словах властитель гордо приосанился, пузико еще больше выкатилось над ремнем, а полные, покрытые редким волосом телеса вздрогнули.

Пока Маша переваривала новый вариант своего имени, властитель подобрался к ней вплотную и восторженно выдохнул:

— Ты такая, моя кошечка! Такая… — он задохнулся, будто подбирая слова, — грациозная, как тигрица. Твои волосы похожи на водопад солнечных лучей. Твои груди… О-о-о!

Он явно не находил слов от восторга.

Маша растерялась — так с ней еще никто не обращался.

Тем временем властитель перешел от слов к делу — полез обниматься. Поскольку макушкой он едва доставал до Машиной груди, то обхватил девушку сразу за талию. Потом его руки скользнули под ткань, едва прикрывавшую роскошные формы Маши, и от этого девушка сразу очнулась.

Да что ж это такое, будто загипнотизировал ее шустрый властитель! Придя в себя, она с силой оттолкнула его от себя и отрезала:

— Никакая я не Машиция и спать с вами не собираюсь!

Она демонстративно уперла руки в бедра и упрямо сжала губы. Не хватало только с таким любиться! Уж если аристократ, так лучше тот же Весь — он хоть тоже мелкорослый и нравом мерзкий, но покрасивее будет, и заметно, что не дурак.

Маша отругала себя за дикие мысли и в очередной раз твердо решила не вспоминать этого предателя.

Властитель опешил, видимо, до сих пор ему не попадались столь строптивые девицы. Потом его лицо просияло — вероятно, он решил, что это такая новая интересная игра.

— Ах ты, моя дикарочка, — умилился властитель. — Ну что ж, если ты такая непокорная, то мне придется тебя укротить!

Он с силой пихнул оторопевшую Машу. Не ожидавшая такого обращения, девушка сделала шаг назад и, споткнувшись о скамеечку для ног, упала в кресло.

Похоже, властитель добивался именно этого, потому что тут же оказался сверху Маши в том же кресле.

— Вот ты и попалась, кошечка! — выдохнул он победно. — Покорись же мне, о моя дикарка!

«Как бы не так!» — пронеслось в голове у Маши.

Она дернулась, отталкивая властителя в сторону, вывернулась и отскочила к кровати. Мужчину ничто не брало, он явно решил, что игра продолжается.

— О, ты хочешь возлечь со мной на ложе любви! — восторженно провыл он и ударил себя в грудь волосатым кулачком. — Так не превращай же его в поле брани, о, моя непокорная дикарка!

— Я вам покажу ложе любви! — вспылила Маша, схватила первое, что попалось под руку, а это, к сожалению, оказался всего лишь пуфик, и запустила во властителя. Конечно, никакого вреда ему это не нанесло.

— Какая же ты… дикая… гордая! — Глазки властителя разгорелись, он облизнулся и шагнул к ней: — Покажи же мне! Покажи мне все, моя тигрица!

— И поле брани тоже покажу! — На этот раз Маша швырнула в него канделябром и почти попала. К сожалению, аристократ успел увернуться, а на лице его появилось выражение детской обиды.

— Так мы не договаривались, — сказал он огорченно. — А ну, иди сюда!..

— Не пойду! — нахмурилась Маша. Подумала, вспомнила, как ругали кухарки в Перепутинске чужих возчиков-безобразников, и решила, что пара эпитетов вполне подойдет властителю.

— Вот, это другое дело! — обрадовался тот и коварно бросился вперед.

Для своей комплекции властитель оказался более чем прыток, во всяком случае, ему удалось сцапать Машу за подобие юбки. По счастью, материя выскользнула из его пухлых пальчиков, и парочка снова оказалась лицом к лицу: властитель у кровати, Маша спиной к окну.

— Иди же сюда, — воззвал изнемогающий от страсти (это было вполне заметно) мужчина. Маша не знала, плакать ей или смеяться. — Я увлеку тебя в пучину наслаждения и научу такому, чего ты даже представить не могла!..

— Не надо, мне и так достаточно, — ответила Маша, а властитель снова кинулся к ней с победным воплем. Видно, игры порядком его раззадорили. На сей раз ей достаточно было отступить в сторону, чтобы он пролетел мимо и едва не врезался в стену.

А вот потом пришлось пожалеть, что в комнате так мало метательных предметов: Маша кинула в извращенца вторым канделябром, не попала, угодила в зеркало, то загудело, но выдержало, а вот свечи погасли, и комната погрузилась во мрак.

— Мне по нраву такие игры! — прокричал откуда-то из темноты властитель и тут же цепко схватил Машу сзади за юбку.

Сил ему было не занимать, он ухитрился повалить девушку на пол и уселся сверху. Правда, ее еще предстояло перевернуть, хотя… Видимо, властитель пришел к такому же выводу, потому что хихикнул, задрал Маше юбку и пошлепал по ягодицам.

Первым порывом Маши было закричать и начать брыкаться, — так ее еще не оскорбляли! — но она сумела сдержаться и по чуть-чуть, волоча на себе властителя, стала продвигаться вперед по ковру. Маша помнила, что лежит там, успела увидеть до того, как потухла последняя свеча!

И вот, последний рывок — пальцы ее сомкнулись на ножке скамеечки для ног! Извернувшись, она с силой опустила ее на голову растерявшегося властителя. Тот охнул и плюхнулся на пол.

Маша действовала совершенно машинально, не слишком задумываясь, что делает.

«Нужно найти ключ», — пришла мысль.

Морщась от отвращения, Маша нашла ключ от двери за набедренной повязкой властителя. Она ничуть не сожалела о том, что ушибла аристократа. Все они совершенные негодяи, прав был Вождь!

Девушка пока вблизи видела только двух дворян — Веся и этого Ронана-дикаря, и впечатления у нее остались самые неприятные. Правда, она не могла не отметить, что от Веся бы она так легко не отделалась: вспомнить только, как он ей руки выкручивал! Взял бы вот так, свернул в бараний рог, и неважно, что она выше и тяжелее…

Впрочем, думать об этом было некогда — нужно было бежать, пока есть возможность.

Хорошо бы раздобыть нормальную одежду, но это можно попробовать сделать по дороге. Вдруг какая кладовая попадется или гардеробная.

Маша торопливо отперла дверь, торопясь выбраться наружу.

Конечно, никакой стражи рядом не было, да и не нужна она, если вдуматься. Ведь в этой комнате селили любовниц властителя, которые добровольно соглашались делить с ним постель и играть в странные игры. В конце концов, что может сделать обычная девка?

Маша осторожно вышла в коридор, и на этом ее удача закончилась — под дверью поджидала Бесса.

— Дура-девка! — укоризненно покачала головой ключница, сразу поняв, что произошло.

Она казалась настолько искренне расстроенной непокорностью Маши, что той на мгновение даже стало совестно.

Но потом девушка вспомнила, что ей следовало делать, чтоб не огорчать ключницу, и стыд мигом исчез.

— Пожалуйста, отпустите меня! — взмолилась она, впрочем, без особой надежды.

— Нет уж, — покачала головой та. — За тебя деньги плачены, так что теперь ты принадлежишь господину.

Что же делать?! Взгляд Маши метнулся к пустому коридору за спиной Бессы.

«Общевисты не сдаются!» — решила она и бросилась на ключницу.

Это была ее последняя ясная мысль…

Маша пришла в себя, с трудом осознавая, что она лежит на чем-то мягком.

Она распахнула глаза, но перед ней все плыло, будто в тумане.

— Очнулась, — услышала девушка голос управляющего.

— А ну-ка, — произнесла над нею Беса, — встань!

Маша совсем не собиралась повиноваться, но тело будто само поднялось. Девушка невольно испугалась — что это еще такое?!

— Теперь быстро поправь одежду и иди извиняйся перед господином, — велела ключница. — Твое счастье, ничего ты ему не сделала, так, обеспамятел на минутку. Простит. Еще, глядишь, понравится ему! Давай, иди живо!

— Н-не пойду! — Говорить было страшно трудно, будто язык стал чужим, а зубы не желали разжиматься. Но Маша произнесла первые слова, дальше пошло легче: — Я общевистка! И не буду со всяким там… в дикарей играть! Это противно моему человеческому достоинству!

— А говорили, хватит, хватит! — проворочала Бесса в адрес управляющего. — Жадность вас погубит!

— Да тут зелья на лошадь хватило бы! — нахмурился тот. — Откуда ж я знал, что она так сильна?

— Воля в ней крепкая, — хмыкнула ключница. — Ну да ничего. Давай еще.

— А платить кто будет?! — вякнул было управляющий, но та перебила:

— Хозяйская игрушка, он и заплатит! Держите-ка ее!

Маша дернулась было, понимая, что от зелья ничего хорошего ждать не приходится, но на нее разом навалились ключица и две служанки, не давая даже шевельнуться.

— Давайте лейте! — скомандовала Бесса.

Тут Маше зажали нос, и ей невольно пришлось открыть рот. В горло сразу хлынуло что-то горькое. Девушка дернулась, но попытки вырваться были тщетны.

Пришлось глотать эту гадость.

— Вот и умничка, — удовлетворенно сказала Бесса.

«Встать!» — велела себе Маша, но сил не было совершенно.

Наверное, это от того удара по голове, которым ее наградила ключница в коридоре. Видимо, после она теряла сознание. Надо собраться с духом и бороться!

— Знахарь говорил, она будет смирной, как овечка, — как сквозь вату услышала Маша голос ключницы. — Ничего, что добавить пришлось, уж больно крепкая попалась девка. Думаю, к обеду подействует, уж очень сильно противится. — В голосе Бессы звучало сожаление. Как будто ключница в самом деле сокрушалась о судьбе глупой пленницы.

Послышались шаги, потом хлопнула дверь и щелкнул замок.

Пленница была снова заперта и совершенно беспомощна.

Обессиленная, Маша почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы…

Глава 18

Спасительница

Хорошо смазанная телега катилась по дороге почти бесшумно. Крупная гнедая кобыла уверенно рысила вперед — возница почти не трогал вожжи, но лошадь прекрасно усвоила, что сбавлять ход не стоит, живо влетит. Рядом шел привязанный Разбой, для него этот темп быстрым не казался.

Весьямиэль предавался раздумьям. Он предпочел бы делать это не на тряской телеге под палящим солнцем, а хотя бы на тенистой поляне, но выбирать не приходилось.

Итак, какова диспозиция на текущий момент? Не так уж плоха, решил Весьямиэль, любовно погладив округлившийся кошель. Конечно, поторгуйся он подольше, выручил бы сумму посущественнее, но и так жаловаться не приходилось. Удивительно, что на такой товар купец нашелся, нельзя было упускать случай! Собственно, а какие имелись варианты? Прорываться с боем и уходить вскачь? Как же, это телега, а не боевая колесница, не особенно-то оторвешься от преследования.

Ну а порасспросив кое-кого вечером в харчевне, Весьямиэль убедился, что Маше, если не будет дурить, ничего особенно ужасного не грозит. О властителе Ироне Вергийском местные рассказывали вполголоса, но со смешком. Дескать, на красивых девок падок, особенно на статных и крупных вроде Маши. Те, кто побывали в его логове, потом без смеха рассказывать не могли, что там творилось. «Оно, конечно, сперва стыдно малость, — рассказывала одна, угодившая в руки властителю лет этак пять назад, а теперь державшая на паях с братом харчевню, — голым-то задом крутить, там не наряд, а название одно! А потом ничего, привыкла, оно весело даже. Господин опять же незлой и щедрый. Разве ж мы смогли бы дело открыть, кабы не он? Век благодарна буду!»

А в остальном властитель был совершенно безобиден. Вот управляющий его — тот да, та еще змеюка подколодная, мужики который год собирались его в болоте искупать, но, по мнению Весьямиэля, могли прособираться еще лет двадцать. По слухам, имелась в поместье ключница, баба суровая, одна из первых полюбовниц властителя, прижившаяся у него и крепко взявшая власть над домом в свои руки. Это могло вызвать определенные осложнения, но Весьямиэль склонен был рассчитывать на лучшее.

«Но стоит ли вообще игра свеч?» — подумал он. Без девицы путешествовать проще, никто не пялится на нее, не создает лишних проблем, а сама она не влипает в неприятности. С другой стороны, без нее оправдаться перед властелином будет намного сложнее. Да и, тут Весьямиэль ухмыльнулся, кто будет распрягать и чистить Зорьку? Положим, с Разбоем он сам управится, дело привычное, но грязная работа — увольте!

Что ж, решено… План у него родился мгновенно: это ведь не придворная политическая многоходовка, в которых Весьямиэль был признанным мастером! А тут что? Провинциальный властитель, к которому родные дети в гости носа не кажут, зная о папенькиных забавах!

Когда до поместья властителя Ирона Вергийского (звучало это громко, но если припомнить, что местность именовалась Нижними Вергами, то пафоса в этом титуле сразу убавлялось) оставалось не так уж далеко, Весьямиэль соскочил с телеги, завел лошадь поглубже в лес, спрятал как следует, надежно привязав к дереву. Волки и прочие хищники в этих краях не водились, слишком людно, так что ничего с Зорькой не случится. Потом занялся собой, затем оседлал Разбоя и несколько раз прогнал наметом взад-вперед по дороге: конь должен был быть взмылен.

Уже достаточно стемнело, чтобы можно было отправляться в путь, и Весьямиэль, пришпорив Разбоя, поскакал туда, где виднелись невдалеке крыши обширного поместья…

Ирон Вергийский коротал вечер в одиночестве: постигшая его неудача испортила ему настроение так, как не портила даже недостача денег, обнаруженная управляющим! И ведь так хорошо все начиналось, такая девка попалась — огонь, а не девка! Такой Бесса в юности была, только посообразительнее, живо поняла, что от нее требуется, не стала кочевряжиться, а эта как есть дикая! Да еще зелье на нее не больно-то действует, пришлось добавки дать, а оно ведь дорогое… И жди теперь, пока сработает, дождешься ли, еще неизвестно. Вон, уже целый день впустую прошел.

Ирон осторожно потрогал шишку, вспухшую на лбу, горько вздохнул и налил себе вина. Бесса недовольно хмурилась, открывая погреб, но хозяин был в дурном расположении духа, обругал верную ключницу, сгреб сразу несколько бутылок и велел ей уйти с глаз долой, что та и исполнила. Надо сказать, Бесса знала, что дня не пройдет, как хозяин явится мириться, еще и денег отсыплет: прекрасно ведь понимает, что без ее твердой руки дом развалится! А если запамятовал, так останется без обеда пару раз, живо смекнет! Вот почему ключница, заперев подвал, гордо удалилась, вовсе не собираясь мешать хозяину надираться до поросячьего визга.

Внимание его привлек какой-то шум во дворе, но в сумерках ничего было не разглядеть. «Господина, господина зови!» — услышал он голос кого-то из челядинцев и удивился: что там могло такого приключиться, раз Ферий с Бессой не могут разобраться? Потом вспомнил, что Бесса заперлась у себя и будет дуться минимум до завтрашнего вечера, а Ферий… Ну, Ферий без его позволения шагу не ступит, если дело не касается того, как бы руки нагреть на хозяйском добре!

— Господин Ирон, — постучал в дверь управляющий. Легок на помине! — Соизвольте спуститься? Тут дело такое, вашего слова требует…

— Случилось что? — нахмурился тот. Он не любил потрясений.

— Да не то чтобы случилось, — замялся управляющий. — Господин, вы бы сами лучше поглядели, оно надежнее будет…

— Говори давай, в чем дело! — приказал Ирон и даже притопнул ногой.

Мямля и запинаясь, Ферий изложил следующее: буквально пару минут назад в ворота постучали. Когда стражник выглянул наружу, там обнаружился явно очень усталый конь, а верхом на нем…

— Знатная, говоришь, госпожа? — поразился властитель.

— По виду да, но только мы люди маленькие, где нам отличить, — поклонился Ферий. — Говорит, от разбойников ускакала, просит на ночь приютить…

— Разбойников?! — встревожился Ирон. И правда, ходили слухи о банде, орудующей в этих краях. Что там они у его соседа, властителя Верхней Верги, двоих стражников напоили и одежду с гербами с них сняли. Позору-то!..

— Говорит, ехала с охраной, а тут налетели и ну грабить! — шепотом поведал Ферий. — И правда что, снять с этой госпожи много чего можно… Пока разбойники с ее охранниками резались, она коня схватила и была такова! Говорит, насилу ноги унесла. И то, конь еле жив…

— Так пойдем скорее посмотрим! — Ирон заспешил вниз по лестнице.

Во дворе обнаружилась следующая картина: конюх вел и правда взмыленного, усталого жеребца, а к перилам крыльца прислонилась, в изнеможении обмахиваясь тончайшим платком, женщина изумительной красоты.

«Ферий, болван! — подумал Ирон в сердцах. — Неужто сразу не видно, что дама благородных кровей!»

Пусть властитель любил крепких и рослых деревенских девок, но оценить незнакомку мог, навидался он разных придворных красавиц, но этой они и в подметки не годились. Невысокая, изящная, с тонкой талией и длинными ногами, стройность которых подчеркивал невиданный в этих краях наряд для верховой езды мужского покроя, она казалась дивной сказочной птицей, случайно запорхнувшей в эти края. Золотистые волосы, уложенные в замысловатую прическу, в которой искрились в свете факелов бесчисленные драгоценности, немного растрепались от бешеной скачки, нежное, будто фарфоровое личико казалось усталым, на щеках виднелась пыль. Огромные зеленые глаза в обрамлении пушистых ресниц смотрели утомленно и с надеждой…

— Госпожа! — Ирон отвесил самый изысканный поклон, на который только был способен. — Прошу извинить, мои люди скверно обучены, раз посмели держать вас во дворе, тогда как…

— Право, не стоит беспокойства, — ответила незнакомка. Голос у нее оказался низкий, с завораживающей хрипотцой. — Я счастлива уж тем, что оказалась в безопасности…

Она вдруг подалась вперед, коснувшись рукава Ирона, — того обдало запахом неведомых духов, сладким, дурманящим, кружащим голову. (Что греха таить, от дамы припахивало и конским потом, но на это властитель просто не обратил внимания.)

— Ведь я в безопасности под вашей защитой? — спросила женщина с придыханием, и Ирон несколько раз кивнул.

— Прошу, идемте в дом, — пригласил он, предложив женщине руку, которую та приняла с благодарностью. Еще раз подивился на ее наряд: тончайшая рубашка, вся в кружевах невиданно тонкой работы, камзол сплошь искрится, будто усыпан алмазной пылью (а может, так оно и было), сапожки на ногах тоже замысловато украшены. — В доме Ирона Вергийского, властителя равнин, вам ничто не грозит!

— О, я даже не представилась. — Женщина поднесла тонкие пальцы, унизанные кольцами, к виску, и властителя снова окутало облако дурманящего аромата. — Называйте меня Миэль. Мне хотелось бы сохранить свой титул в тайне, — добавила она серьезно. — Иначе…

— Слухи, понимаю вас, — сочувственно кивнул Ирон. Такие вещи он понимал. Даме нужно заботиться о своей репутации! И пусть она не нарочно угодила в такую ситуацию, людям не объяснишь! — Может быть, желаете освежиться с дороги?

— Буду вам безмерно благодарна, — кивнула она. — Мой багаж, увы, достался этим проходимцам, но я надеюсь, вы потерпите общество дамы в дорожном костюме?

— Что вы, что вы! — взмахнул руками Ирон и ткнул локтем Ферия (тот следовал за ним как пришитый): — Что встал? Кликни служанку, пусть воды принесет! И комнату, комнату пусть приготовят, самую лучшую!

— Будет исполнено!

— Совсем распустились, — пожаловался Ирон женщине. Та устало улыбнулась в ответ. — Ох, как я неучтив. Вам нужно бы сменить костюм, но…

— Право, не стоит беспокойства, — покачала та головой, но властитель так хотел угодить ей, что не слушал.

— …к сожалению, вряд ли в моем доме найдется одежда, достойная вас, — закончил он фразу. Что правда, то правда: его девицы были сплошь рослыми да крупными, их одежда даме не подошла бы, платья его покойной жены безнадежно устарели, а не обноски же служанок ей надевать! — Но я сейчас же прикажу портнихам заняться делом, и к утру у вас будет во что переодеться!

— Вы слишком добры. — Улыбка красавицы сделалась натянутой.

— Знаете, в наших краях делают прекрасные вина, — понизил голос Ирон. Очень удачно он прихватил несколько бутылок, не то пришлось бы сейчас идти мириться с Бессой! — Не чета заморским, конечно, но для того, чтобы снять усталость…

— Не откажусь, — наклонила та златокудрую головку. Снова заманчиво блеснули драгоценности. — Приятно оказаться в обществе столь благородного и обходительного мужчины!

Ирон довольно улыбнулся, подумав мимоходом о том, кто же такая эта дама. По манерам — столичная штучка, но что она забыла в их глуши? Впрочем, решил он, это не его дело. Истинно благородный мужчина не станет задавать попавшей в неприятности даме подобных вопросов!

— Прошу! — Он галантно проводил Миэль наверх, где служанки суетливо готовили гостье комнату и таскали теплую воду. — Я жду вас внизу. Сейчас прикажу подать ужин, надеюсь, вы разделите его со мной?

— Буду рада, — улыбнулась Миэль.

— Не нужна ли вам помощь? Я пришлю… — начал было властитель, но женщина уже прикрыла дверь у него перед носом.

Ирон с облегчением перевел дыхание. Кажется, удалось ничем не обидеть прекрасную даму! А теперь — он мигом приободрился — нужно раздать указания слугам, чтобы пошевеливались, а то без пригляда Бессы вечно они ползают, как сонные мухи. Властителя ждал ужин в компании с интересной — в этом он не сомневался — собеседницей, и он не намерен был ударить в грязь лицом!

Дверь закрылась, и Весьямиэль вздохнул с облегчением. Дело вроде бы сладилось, Властитель в самом деле оказался недалеким субъектом и повелся на его маскарад. Ну, в краях, где считается, что настоящий мужчина должен быть могуч, вонюч и бородат, а также способен разом вылакать бочку пива и закусить целым поросенком, иного ожидать было сложно. Положим, выпить Весьямиэль тоже не дурак, но до местного эталона мужественности ему было далеко. Что, впрочем, нисколько его не огорчало, скорее уж наоборот.

А вот что ключницы нигде не видно, это хорошо. Ее Весьямиэль опасался больше всего: опытная баба наверняка бы подметила неладное. Да и от служанок пока что удалось отделаться: ему ведь не переодеваться, никакие крючки на спине не застегивать, так что управится. Неплохо также, что у хозяина дома не нашлось, что предложить гостье в качестве сменной одежды. Положим, Весьямиэля и женский наряд бы не смутил, но кому-то могло бы показаться странным, что у знатной дамы имеется татуировка на половину декольте.

Ухмыльнувшись своему отражению в мутном зеркале, Весьямиэль скинул камзол, рубашку, ополоснулся едва теплой водой и вытерся жестким полотенцем, от которого кожа сразу покраснела. Потом приладил на место накладную грудь, изготовленную из порванной рубашки и Машиных рукавиц, которые та (сентиментальная девица) зачем-то потащила с собой. Хорошо хоть тулуп с валенками в Перепутинске оставила!

Он надел рубашку, расправил кружева, поправил накладной бюст, чтобы смотрелся естественнее, потом туго перетянул талию поясом, привел в порядок прическу. Раздобытыми на ярмарке нехитрыми средствами подновил макияж, улыбнулся зеркальному двойнику как можно зазывнее, решил, что с властителя и так довольно будет. Соблазнять его Весьямиэль не собирался, тем более этот господин предпочитает совсем иной тип женщин.

— Я готова… — произнес он с придыханием и пару раз хлопнул ресницами в качестве репетиции. Краска с них не сыпалась, и на том спасибо, а то было у него подозрение, что ее из очажной сажи делают, без всяких добавок.

Стол уже накрыли, и приодевшийся хозяин дома с нетерпением поджидал гостью. Горели свечи, искрились бокалы, исходили ароматным паром всевозможные кушанья, дожидались своего часа несколько бутылок вина…

«Кажется, я удачно зашел», — хмыкнул про себя Весьямиэль, милостиво позволил хозяину пододвинуть ему стул, уселся со всем возможным изяществом, расправил кружевные манжеты.

Засуетились было слуги, но властитель выгнал их мановением руки, и вовремя: одна служаночка чуть было не опрокинула на Весьямиэля жаркое, так залюбовалась его драгоценностями!

— Позвольте мне…

Ирон сам подкладывал гостье лакомые кусочки. Обходиться с дамами он определенно умел, такие вещи Весьямиэль распознавал легко. Видимо, в юности был тем еще охотником до дамского пола. Он едва сдержал улыбку: суетившийся властитель выглядел крайне забавно. А если учесть, что ростом он был ниже Весьямиэля, изяществом сложения похвастаться не мог (вернее, напоминал этакий шарик на ножках), а от волнения слегка подпрыгивал при ходьбе, то комический эффект только усиливался. Прибавить к этому блестящую лысинку, пухлые щечки и добродушные поросячьи глазки на безбровой физиономии, представить властителя рядом с Машей…

Скрывая неприличный смех, Весьямиэль очень удачно сделал вид, что закашлялся, чем напугал хозяина. Тот мгновенно налил гостье в бокал вина, да и себя не обделил. «А это и вовсе хорошо, — решил Весьямиэль. — Пора заняться делом…»

— Право, подобного я не ела уже давно, — сказал он томно. — У вас превосходно готовят, господин Ирон! Устоять перед таким соблазном невозможно!

— Благодарю, госпожа Миэль, — расплылся в улыбке властитель. — Еще вина?

— Не откажусь, — наклонил Весьямиэль голову. — Оно тоже превосходно! И вы правы — отменно снимает усталость. Вот только здесь немного прохладно…

— В соседнем зале топится камин, — предсказуемо отреагировал на его слова Ирон. — Я прикажу принести туда стол, и…

— Право, не стоит! — поднял тот руку. — Ужин был великолепен, но не забывайте, что я дама!

— О, простите… — сконфузился властитель.

— Полагаю, настала пора воздать должное вашему вину и побеседовать с приятным человеком, — улыбнулся он, поднимаясь. Ирон смотрел на него снизу вверх, не отводя взгляда, — когда нужно, Весьямиэль умел удерживать внимание собеседника.

— Разумеется, разумеется! — Властитель сам подхватил бокалы и еще полные бутылки, понял, что распахнуть дверь теперь сумеет только задом, снова сконфузился, но Весьямиэль благородно пришел к нему на помощь.

Когда они наконец устроились в креслах у огня, Весьямиэль решил, что настала пора поведать о разбойниках: видно было, что Ирону не терпится услышать эту историю, но спросить напрямик не позволяет деликатность.

— Никогда не подозревала, что со мной может случиться подобное… — вздохнул Весьямиэль и прикрыл лицо рукой, пряча улыбку. — Так мирно начавшееся путешествие, такая прелестная погода, и вот…

Что-что, а сочинять Весьямиэль умел превосходно: при дворе не солжешь — не проживешь, а рассказ должен казаться совершенно достоверным, но, в случае чего, проверить это не удастся.

… — И тогда, — для убедительности он подпустил в голос слезу, — тогда я поняла: сейчас! Если я сейчас не сделаю ничего, то окажусь на грязной дороге рядом со своими охранниками, а может быть… — Весьямиэль очень натурально всхлипнул. — Может быть, и того хуже! Известно, как мужчины привыкли поступать с пленными женщинами, а от тех разбойников глупо было бы ожидать благородства!..

Ирон почему-то заерзал, но промолчал. Весьямиэль заключил, что угодил в какую-то больную точку. Нетрудно было догадаться, в какую именно!

— Словно озарение снизошло на меня, — продолжил он. — Меня, очевидно, считали совершенно беспомощной и даже не держали. Тогда я ударила того, что стоял ближе всех, — одинокой женщине приходится уметь делать подобные вещи! — выхватила у него из рук повод, вскочила в седло и умчалась. За мной гнались, но не догнали — конь оказался хорош, хоть и не чета моей славной кобылице. И вот я здесь, в вашем гостеприимном доме, и все произошедшее кажется мне лишь дурным сном, — закончил Весьямиэль. — Но стоит лишь подумать, что мои верные слуги покоятся в придорожной канаве…

Он аккуратно коснулся лица, стараясь не смазать краску. Ирон поспешно поднес ему бокал вина.

— Право, не нужно так огорчаться, — пробормотал он. — Как только рассветет, я отправлю своих людей искать этих негодяев! Призовем городскую стражу, совсем обленились, бездельники. Госпожа Миэль, не убивайтесь так, умоляю! Ах, зачем вы стали рассказывать? Это ведь так печально…

— Вы правы, — прерывисто вздохнул Весьямиэль, пристально разглядывая властителя. — Давайте поговорим о чем-нибудь более приятном. Вы давно бывали в столице?

— В прошлом году, — сознался тот. — Увы, мои доходы не позволяют мне жить там подолгу!

— Однако мне показалось, будто угодья ваши велики и богаты, а люди говорили, урожаи щедры, — прищурился Весьямиэль. — Неужто вы собираете так мало налогов, что…

— О нет, вполне достаточно! — замахал руками Ирон. — Но некоторые обстоятельства…

Он снова заерзал, а Весьямиэль рассмеялся и погрозил ему пальцем:

— А вы, похоже, шалун! Догадываюсь, на что вы тратите деньги — на подарки прелестным дамам, не так ли? Право, нечего смущаться! Может быть, вам это покажется странным, но в моих родных краях не видят в подобном ничего зазорного, а уж в столице-то и подавно…

— О, это верно! — оживился Ирон и подлил себе вина. — А вы, кажется, знаете толк в развлечениях, госпожа Миэль?

— Не жалуюсь. — Весьямиэль начал накручивать локон на палец, загадочно улыбаясь. — И вы тоже, не так ли, господин Ирон? Признаюсь, я как раз возвращалась в столицу после долгого отсутствия и мечтала поразвлечься. Так не отбросить ли нам ложную скромность? Поведайте мне, что там теперь нового? У вас есть там излюбленные… хм… места?

Он угадал. Хоть и смущаясь временами, но властитель поведал ему немало интересного о злачных местах столицы, да и кое-кого из придворных зацепил. Весьямиэль слушал внимательно — это могло пригодиться, — а заодно присматривался к властителю. Любопытно, куда тот подевал Машу и успел ли уже ею попользоваться? Вряд ли, заключил он, иначе Ирон выглядел бы довольным, а он заметно подавлен. И шишка на лбу виднеется. Впрочем, судя по тому, что у прислуги челюсти целы, глаза не заплыли, а дом не разгромлен, серьезного побоища тут не случилось. Видимо, Маша все-таки вняла совету своей ненаглядной книги… Вот когда та пригодилась! Если человек искренне верует во что-то, будь то божество или заветы Вождя, то с ним и столб придорожный заговорит, не то что книга! А уж Весьямиэль, выросший в жреческой семье и сам принявший посвящение, прекрасно знал, как использовать предмет, тесно связанный с владельцем. И, кажется, ему это удалось.

Но, видно, терпения девицы хватило ненадолго, иначе властитель смотрел бы орлом! Не вытерпела, пустоголовая. Глядишь, тот и сам бы ее отпустил, когда надоест! С другой стороны, это могло случиться завтра, а то и через год, ждать же Весьямиэль не собирался.

— А в тех краях, где жила я… — проговорил он, придвигаясь к властителю. Он знал, что аромат дурманит тому голову, а уж заодно с вином это создает убийственную смесь! — О, там знают толк в удовольствиях…

Склонившись к толстому ушку Ирона, Весьямиэль тихо зашептал. Тут и врать не приходилось: в его родном мире он любил поразвлечься, благо денег было предостаточно, и он перепробовал, должно быть, все, что могли предоставить всяческие веселые дома, в том числе и разную экзотику. Было о чем порассказать, одним словом! Должно быть, властителю кое-что оказалось внове, так он заинтересовался. А уж поняв, что прекрасная Миэль ничуть не смущается, рассказывая о подобном, и вовсе воспрянул духом и начал задавать вопросы. Весьямиэль понял, что местных жителей ждут веселые времена.

— Последний писк моды сейчас. — Он чуть отогнул воротник рубашки, давая властителю увидеть часть татуировки. — Краска держится долго, узоры и цвета можно подбирать любые. Я видела девиц, раскрашенных с ног до головы, под диких животных, под растения. Дивно!

— Под диких животных? — оживился Ирон. — Например, в полоску… Да, приделать ушки из меха, хвост… Должно выйти отлично, пойдет к ее волосам!

— Ах вы проказник! — расхохотался Весьмияэль. — Кажется, вы кого-то прячете от меня! Не беспокойтесь, я не проговорюсь!

— О! — Ирон допил остатки вина из последней бутылки. Глаза у него уже были совершенно осовелые, но язык, как ни странно, не заплетался. — Такая девка! Огонь-девка! Я дикарок люблю, — сообщил он. — Только ручных… Ну, игра такая!

— Понимаю, понимаю, — кивнул Весьямиэль. — И что же? Судя по вашей… хм… травме, красавица вас невзлюбила?

— Это оказалась настоящая!.. — обиженно сказал властитель. — Настоящая дикарка! Она… в общем, не желает повиноваться. Она меня… скамеечкой!.. Это не в моем вкусе, пришлось ее…

— Выпороть? — осведомился тот.

— О нет! — замахал руками Ирон. — Я не бью женщин, они кричат, плачут, и вообще это некрасивое зрелище.

— Зря вы так полагаете, — заметил Весьямиэль. — Наказания используются в любовных играх. Многих это… возбуждает!

— Только не меня, — помотал головой тот. — Я люблю ласковых, покорных. С виду диких, а на самом деле… Так что скоро она смирится и будет моей!

— Вы ее что, заперли в подвале с крысами?

— Нет… просто чуть-чуть зелья, — зевнул Ирон. Видно было, что прямо держать голову ему сложно. — Чуть-чуть зелья, и скоро она станет послушной и милой… Вот уже должна была стать! Хотите взглянуть?

— Конечно! — Дело оборачивалось легче, чем изначально задумал Весьямиэль. Хозяин сам проводит его к пленнице, превосходно! — А может быть…

Он снова зашептал Ирону на ухо, тот покраснел и чуть было не протрезвел: видимо, предложение гостьи его ошеломило. Весьямиэль не видел ничего необычного в любовных играх втроем, так что поведение властителя его насмешило.

— Это интересно… — выдавил тот и решился: — Окажите честь провинциалу! Сейчас я позову… и мы пойдем!

— Не нужно никого звать. — Весьямиэль толкнул его обратно в кресло. — Отдохните.

— Я не устал! — От вина властитель сделался буйным, а это было ни к чему. — Мы сейчас пойдем и… и…

— Конечно. — Весьямиэль наклонился к властителю, прижал осторожно нужную точку у него на шее. — Но все же отдохните…

Он тщательно обыскал его карманы, нашел ключ, вложил в свешивающуюся до пола руку Ирона пустую бутылку, потушил свечи и крадучись вышел из зала. Тишина и темнота, глухая ночь на дворе. Слуги, может, не разошлись по своим каморкам, но уж дремлют точно, дожидаясь, пока настанет время вести пьяненького хозяина в постель.

Искать нужную дверь пришлось недолго — она единственная на третьем этаже оказалась заперта. Охраны не было, видимо, хозяин полагался на замки. Ключ подошел, и Весьямиэль осторожно распахнул дверь, готовый в любой момент отскочить в сторону, если Маше вздумается огреть его по голове чем-нибудь тяжелым.

Однако в комнате царила тишина. Весьямиэль неслышно вошел, притворив за собой дверь. Лунного света, проникающего в окно, вполне хватало, чтобы разглядеть, куда ступаешь. На кровати угадывалась женская фигура.

«Спит она, что ли? — удивился Весьямиэль. — Сильна!»

Он зажег свечи, чтобы оглядеться, и тут же встретился взглядом с блестящими голубыми глазами. Маша не спала, но… Что-то тут было не так.

Додумать эту мысль он не успел, потому что разглядел наконец Машу.

В следующий момент его буквально сложило пополам от неудержимого хохота — пришлось зажимать себе рот руками, чтобы не перебудить весь дом! Такого зрелища он не ожидал. Да, вкусы у властителя были более чем оригинальные! Весьямиэль бы на такое чучело не польстился: по лицу девушки была размазана синяя и красная краска. Возможно, когда-то это было макияжем, но теперь действительно напоминало дикарскую раскраску. А уж одежда! Кожаный корсет с клочками меха, вместо юбки — какие-то лоскуты, все прелести наружу, словом… Словом, властитель Ирон оборудовал у себя дома отделение веселого дома и наслаждался жизнью. Вот только Весьямиэлю некогда было дивиться вкусам провинциальных аристократов.

— Эй, слышишь меня? — окликнул он. — Отвечай!

— Слышу… — отозвалась Маша, но с места не тронулась.

«Зелье!» — вспомнил Весьямиэль. Вот оно что! И впрямь, удачно вышло.

— А ну, подойди, — велел он.

Маша встала и деревянной походкой приблизилась.

— Отлично! Просто отлично! — с искренней радостью произнес мужчина.

В самом деле: не придется препираться с упрямой девкой, рискуя перебудить весь дом, убеждать ее в чем-то, оправдываться, чего доброго.

— Возьми с кровати покрывало и закутайся, — сказал он, и Маша исполнила это. Искать ее одежду было некогда. — А теперь тихо, очень тихо иди за мной.

Выбраться из дома им удалось без труда. Конюх преспокойно дрых, и Весьямиэль без помех забрал своего коня. У ворот бдили двое, но одного он уложил отдохнуть, а второму Маша, повинуясь приказу, двинула в лоб, и тот присоединился к напарнику.

Разбою вовсе не понравилось, когда на него взгромоздились сразу двое, но Весьямиэль решил, что заставить Машу бежать рядом с конем, конечно, очень заманчиво, но непрактично. Босая девка собьет ноги, да и отставать будет, а к утру им надо быть далеко. И, кстати говоря, неизвестно, соображает ли она сейчас что-нибудь. А если потом вспомнит… Будет забавно, конечно, но к чему лишний шум?

Зорька, унюхав хозяйку, обрадовалась, но та даже не подошла погладить лошадь. Так и стояла столбом, пока Весьямиэль не приказал ей переодеться и забираться на телегу. Там она и устроилась, править пришлось ему.

«Любопытно, когда она отойдет от этой дряни? — подумал он, выводя Зорьку на дорогу. Двигаться он собирался мимо поместья Ирона, а дальше полями. Вряд ли тот кинется вдогонку… — Конечно, когда она покорна — это прекрасно. Молчит и выполняет мои приказы. С другой стороны, это отвратительно. Колода колодой. Странные вкусы у Ирона, хотя… наряд ей даже шел. Надо приберечь, вдруг выступать будем, — изобразит дикую лесную женщину».

Он подхлестнул Зорьку, и телега бодро покатилась по дороге.

Глава 19

Перелом

Противно было ощущать себя куклой в чужих руках. Верно, так и чувствуют себя всякие пупсы в жадных руках детей, вот только намерения у властителя были совершенно не детские, и не для того он превратил Машу в живое подобие игрушки, чтоб нарядить и поставить на полку.

Когда дверь спальни отворилась, Маша решила, что это явился сластолюбивый Ронан-дикарь. Конечно, Маша отнюдь не была невинной девицей, однако властитель намеревался воспользоваться ее беспомощным состоянием, а это больно и противно для любой женщины.

Потому она искренне обрадовалась появлению Веся. Да, он предатель, — продал ее людям властителя, — но ведь явился же, не бросил!

Впрочем, радость ее несколько поутихла, когда Маша поняла, что Весь обращается с ней так же бесцеремонно, как властитель. Хорошо хоть лапать не стал!

Маша осознавала, что с ней происходит, хоть перед глазами все плыло, а любой, даже самый тихий звук отдавался в голове гулким эхом.

Но они выбрались, и ради этого стоило стерпеть все неудобства, даже лицезрение противного Веся, даже то, как он с ней обращался.

Девушка, точно колода, лежала на телеге, не в силах шевельнуться без приказа.

Весь молча правил Зорькой, размышлял о чем-то, а Маша могла только валяться и думать, что бы она сказала этому самому властителю, если бы вдруг вновь оказалась с ним лицом к лицу — конечно, в полном сознании и боеготовности. Теперь девушка сожалела, что так гуманно отнеслась к бессовестному насильнику, нужно было попросту убить его! И пусть в плоть и кровь въелось, что никто не вправе отнимать жизнь, кроме как по приговору народного суда, пусть бы ее судили и казнили за убийство властителя, но зато он бы больше ни одну девушку не снасильничал!

Маша предавалась кровожадным мыслям, находя в них некоторое утешение. Это было мерзко и унизительно, но ничего нельзя было поделать, лишь надеяться, что действие зелья пройдет само, противоядие не потребуется.

По счастью, именно так и оказалось, хоть Маша и не знала, сколько минуло времени.

Кроме пренеприятного ощущения беспомощности, зелье обладало еще и противными побочными эффектами. Когда к Маше постепенно стало возвращаться нормальное ощущение собственного тела, к этому добавились тошнота и резь в животе, да еще и голова кружилась.

В итоге к тому времени, когда Маша достаточно пришла в себя, чтоб потребовать остановки (Весь ведь не догадался скомандовать ей сходить в кустики, а сама принять решение она не могла!), настроение у нее было преотвратное.

На привале, сделав все свои дела, Маша не преминула обрушить на Веся праведное негодование.

— Как ты мог меня им продать?! — бушевала она. — Я человек, а значит, как завещал Вождь, совершенно свободна! А ты предал меня, сбыл, будто ненужную побрякушку!

Весьямиэль в ответ только усмехнулся и холодно промолвил:

— Скажи спасибо, что я тебя не оставил у этого извращенца, глупая девка! Что я, по-твоему, мог противопоставить людям властителя равнин? Если б я отказался, то тебя бы просто забрали силой, а меня отколотили, а то и убили бы, поскольку осмелился поднять руку на представителей законной власти. А ты и потерпела бы, не переломилась!

— Ах ты… — потеряла дар связной речи Маша. Он еще и смеет настаивать на своей правоте! Да, может, у него и не было другого выхода, но страшно подумать, что с ней могло случиться!

Вот только что делать теперь? Бросить Веся и Зорьку (девушка была уверена, что лошадь он ей не отдаст) и отправиться одной пешком? Без денег, без помощи в этом враждебном мире. И далеко она уйдет? Так что выбора у Маши особенного не было. Плохо, конечно, что Весь не раскаялся и не осознал весь ужас своего аморального поведения, но, видно, это издержки благородного воспитания. Он ведь рассказывал, что в его мире человек человеку — враг, а не так, как в родном мире Маши.

— Прав был Вождь, аристократам верить нельзя! — горько молвила она, отворачиваясь.

— И не верь, больно надо, — ответил на это Весь, забираясь на телегу. — Ты на своего Вождя полагайся, а я тебе ничего не должен. Не нравится — уходи, я тебя держать не стану, нужна ты мне больно!

Маше ничего не оставалось, кроме как устроиться рядом с ним.

А вредный Весь, явно насмехаясь, пробормотал себе под нос:

— Жалко, не попросил у властителя этого зелья про запас. Оказывается, крайне полезная штука…

Маша насупилась, но ничего не ответила.

Путешествие продолжалось…

Деньги таяли, будто их какая-то мифическая деньгожорка подъедала. Чем ближе к столице, тем дороже становились припасы, тем больше брали за постой, и даже распоследний крестьянин, продавая путешественникам немного овса для лошадей, торговался, как ушлый купец. Весьямиэль хмуро ощупывал все тощающий кошель, пока не пришел к выводу, что пути у них осталось два: или затянуть пояса потуже, продать телегу и, пожалуй, одну из лошадей — тогда они смогут дотянуть до места назначения, или же снова выдать себя за артистов. Очень не хотелось светиться так близко от столицы. Но с другой стороны, кто мог предположить, что беглецы окажутся именно здесь? Да кто их вообще признает?

Весьямиэль подумывал, правда, перекрасить Маше волосы — уж больно ее солнечная рыжина (девушка упоминала, что про таких у нее на родине говорили: «Вождь по макушке погладил») бросалась в глаза. Потом вспомнил про собственную косу, хмыкнул про себя и махнул рукой. Такую парочку трудно не заметить: девица, которая боевого буйвола на бегу остановит, и он сам — слишком малорослый и хрупкий по местным меркам, Весьямиэль мог бы сойти за подростка, если бы не лицо. Его выражение выдавало человека хорошо пожившего, пусть и не старого, но опытного, недоброго и опасного. Весьямиэль мог притвориться наивным юношей, но это требовало слишком много усилий.

— Маша! — окликнул он.

— Что? — отозвалась девушка. После зелья она до сих пор иногда погружалась в какое-то оцепенение, не сразу и дозовешься. Хорошо еще, это быстро проходило, вот и сейчас она откликнулась почти сразу.

— Поворачивай оглобли, — велел Весьямиэль.

— В город? — спросила она.

— Нет, в болото, что по правую руку! — вспылил он. Иногда девица доводила его до белого каления, хотя вроде бы и не говорила ничего из ряда вон выходящего. — Поворачивай, говорю! Работать будем.

— Опять в меня ножи бросать будешь? — нахмурилась Маша.

— А как же, — скривил рот Весьямиэль. — Только ты вот что, пока в город не въехали, давай доставай платье. Которое покрасивее будет, голубое!

— Зачем? — недоуменно спросила девушка.

— Затем, что ближе к столице публика избалованная, ее чем попало не удивишь, — внезапно успокоившись, ответил он. — Два артиста — это скучно. Ежу лесному понятно, что они сговорились заранее, все трюки знают. Что на них смотреть? А ты сейчас переоденешься крестьянкой…

— И ты меня из толпы вытащишь? — догадалась Маша. — Или мне самой вызваться, когда ты попросишь какую-нибудь девушку тебе помочь? А если вперед меня кто-нибудь откликнется?

— Сомневаюсь, — хмыкнул Весьямиэль. — Но даже если и так… Отрежу дуре нос, за кровищу во время выступления втройне платят. Вот только в тюрьме сидеть очень не хочется, так что ты уж не мешкай. Ясно тебе?

— Да ясно, ясно… — пробурчала Маша, выискивая в сундуке голубое платье. Оно порядком поизмялось, но все еще выглядело вполне достойно. — Сто-ой… Стой, окаянная!..

Зорька замерла, недовольно перебирая ногами: только взяла разгон под горку, тут же остановили! Что за хозяева попались!

— Опять в кусты переодеваться полезешь? — с издевкой спросил Весьямиэль. — Я уж тебя во всяких видах видывал!

— Ты, может, и видывал, по причине житейской необходимости, — с достоинством отвечала Маша, сгребая одежду и отправляясь за кусты на обочине. — А остальным проезжающим на меня пялиться вовсе не обязательно!

— А может, дикой лесной женщиной оденешься? — глумливо проорал ей вслед мужчина. — Костюм-то твой вот он, целехонек! Физиономию глиной намажем, скажем, с дальних рубежей дикарка…

— Долго ты меня еще этим попрекать будешь?! — Маша показалась из кустов в одной сорочке, уперла руки в бока, гневно нахмурилась. — Ты сам меня этому… этому хомячку в доспехах продал! За сколько, а? За сколько ты общевистку гнусному феодалу запродал?!

— Какая разница. — Весьямиэль потрепал Разбоя по холке. — Все равно уже не осталось ничего. Но, считай, ты позволила нам подобраться почти к самой столице. Всего ничего осталось.

— Ты же умный, — пропыхтела Маша из кустов, — мог бы придумать, как твои золотые разменять!

— Мог бы, — согласился мужчина. — Но не хочу. Зачем, если можно заработать? Или тебе, общевистке, работать вера не позволяет?

— Общевисты обязаны трудиться! — вспылила девушка, аж листья над кустами взвились. — Но только на благо народа, а не затем, чтобы ты потом деньги пропивал и на непотребных девок тратил!

— А что, — спросил Весьямиэль с подвохом, — хозяева питейных заведений уже не народ?

— Народ, — осторожно ответила Маша.

— А девки эти от хорошей жизни по рукам пошли? — продолжал он. — Ты вот подумай головой своей рыжей: я им заработать позволяю, а так бы их хозяйка прибила за то, что без денег остались. Соображаешь? А я ведь щедрый…

— Да уж, очень! — не выдержала девушка. — Как заночевать, так «Маша, ты на конюшне спишь, а я по девкам, так дешевле!». Как еды купить, так «лошадям овса хватит, тебе вот луковка, сала шмат и хлеба полковриги, а я до трактира пройдусь, там вроде наливают…». Как-то ты очень уж избирательно щедр!

— Так ты соразмеряй потребности, — хмыкнул Весьямиэль, — кто ты — и кто я!

— Мы оба люди! — Маша вылезла из кустов, стряхнула с подола колючки. — А значит, и потребности у нас одинаковые!

— Да? — удивился мужчина. — Это какие же?

— Сперва потребности низшие — это голод, жажда, половое влечение и всякое такое, — начала перечислять Маша, упаковывая свои вещи в сундук, — потом другой уровень — это безопасность, постоянство условий жизни. Потом общение, связи, привязанности… дружба, в общем! Забота о других и внимание к себе. Затем самоуважение, уважение других, признание всякое, рост по работе. Ну и самовыражение, в труде, конечно! Ну что ты опять смеешься?!

— А то, — проговорил сквозь смех Весьямиэль, — что у меня-то все эти потребности удовлетворены… кроме тех, которые мне и даром не нужны, а ты даже с низшими никак не управишься!

— Но я… — произнесла девушка и тут же, видно, поняла, на что он намекает, потому что покраснела до ушей и больно стегнула ни в чем не повинную Зорьку вожжами. — Поехали уже! Ночью ты выступать собрался, что ли?

— А к вечеру даже и лучше, — хмыкнул Весьямиэль, нагоняя телегу. Разбой хоть и не шел ни в какое сравнение с его лучшими конями, но был совсем неплох. Теперь же, привыкнув к всаднику, он и вовсе слушался каждого движения. Хороший конек, быстрый, да и по росту ему, что немаловажно… — Никто наших рож не разглядит. О, кстати сказать…

Не придерживая коня, он вытащил ноги из стремян, перескочил в телегу. Маша только взглянула мрачно на такое лихачество.

— Сиди смирно, — велел Весьямиэль, нашел средства, которыми пользовался для превращения в госпожу Миэль, и присел на облучок рядом с Машей. — Башкой не крути! Кому говорю, не крути!..

С подведенными и подкрашенными глазами Маша сразу стала выглядеть иначе. Потом Весьямиэль подрумянил ей щеки, аккуратно, чтобы не пламенели, будто натертые бураком, просто подчеркнул скулы, подправил линию губ…

— Брови бы тебе еще выщипать, — заключил он, оглядев творение рук своих, — но тут такое не принято. Как раз наоборот… И так сойдет.

И он густо начернил Маше брови.

Девушка покорно сносила эти экзекуции, хотя была обижена на Веся. Уж верно, ему лучше знать, как выставиться актерами в этот раз!

— Красавица! — восхищенно цокнул языком встречный возчик.

Маша потребовала у Веся карманное зеркальце, взглянула в него и ужаснулась: на нее смотрела чернобровая краснощекая девица с губками бантиком. Длиннющие ресницы угрожающими стрелами метили в сердца местных кавалеров, а голубые глаза смотрели сурово… Решительно Маша ничего не понимала в местных канонах красоты!..

— Платье, платье пониже одерни. — Весь потянул лиф вниз, получил по рукам, захохотал и снова подсунул Маше зеркальце.

Она посмотрела и зарделась: охальник Весь выставил напоказ чуть не все ее девичье достояние!

— Ты меня со своими девками гулящими не перепутал? — спросила она гневно.

— Тебя перепутаешь! — Тот уже гарцевал на гнедом коньке, и по посадке сразу видно было — это не простой бродяга. — Те куда сговорчивее, и по рукам не бьют, если за титьки хватаешь, а цену называют…

— Ты… — Маша так разозлилась, что не сразу придумала достойный ответ. — У тебя столько золота не будет, вот!..

— Ох, да что ты говоришь… — пропел Весь, оглядываясь. — А и правда, вечереет уже. Поехали-ка, лошадей у коновязи оставим, а сами пойдем, хоть на ночлег зашибем. Ты поняла, что делать?

— Что? — переспросила Маша.

— Стой в толпе, как можно ближе к площадке, — проинструктировал мужчина. — Как только я начну искать партнершу для смертельного номера, высунься. Вроде из любопытства. Тут я тебя и подцеплю. Можешь краснеть и отнекиваться, но к стенке будь любезна встать, иначе без ужина останешься. Все ясно?

— Все… — Маше уготованная ей на сегодня роль вовсе не нравилась, но куда было деваться? Денег правда осталось в обрез, припасов и того меньше, а в лесу уже дичи не наловишь, она тут пуганая, в силки не идет!

— Ну так иди, — шлепнул ее Весь. Вроде в шутку, но довольно-таки чувствительно. — Погуляй, пока я публику разогрею, далеко только не уходи. Услышишь, как я начну с ножами работать, подходи. Ты девка крепкая, в первые ряды мигом проберешься! Ясно?

— Ясно, — мрачно ответила Маша и пошла прочь от телеги, даже Зорьку не погладила.

Конечно, далеко она не отходила, бродила поблизости, приценивалась даже кое к чему (предусмотрительный Весь повесил ей на локоть корзинку, тут все бабы так ходили, а где он ее раздобыл, неизвестно!), а потом отправилась в ряды, где артисты веселили народ.

Найти Веся труда не составило: именно там, где он пристроился, толпилось больше всего народу. Весь легко перенял стихотворный речитатив Маши, и теперь справлялся и без нее, завлекая людей. А если учесть, что делал он это, не прекращая кувыркаться, или вовсе завязывался узлом, то и интереса было куда больше!

Маша, как было велено, протолкалась в первые ряды и встала с краешку, глядя за выступлением Веся. Так естественно у него все выходило, так легко, что Маша вдруг поняла — да ведь он и вправду пляшет! Или… разминается так, что ли? Это ведь не танец, не пляска, а именно что разминка, Маша уже немного привыкла отличать, только толпе-то все едино. Оставалось только позавидовать такой гибкости да подумать, сколько труда в нее вложено! Вот только девушка чувствовала, что Весю до глубины души противно выставлять напоказ простолюдинам свои умения, как бы он ими ни гордился…

Маша понимала, что скоро интерес толпы начнет ослабевать, и тогда Весь объявит следующий номер, и ей придется встать перед людьми и послужить мишенью для острых ножей. Впрочем, это ерунда, она знала, что Весь не промахивается, самой бы не оплошать.

— А что, народ честной, не потешить ли мне вас пляской ножей, что в дальних странах повелители особенно любят? — задорно выкрикнул Весь, и Маша подалась вперед — не пропустить бы! А то вылезет какая-нибудь смелая дура, и что с ней делать прикажете? За косы оттаскивать?

Отвлекшись, девушка не сразу поняла: что-то изменилось. К дощатому помосту, где по очереди выступали артисты, кто-то двигался, и толпа расступалась, не почтительно, но поспешно, и это Маше совсем не понравилось.

— Это кто ж у нас такой? — протянул чей-то глумливый голос, и девушка вскинула глаза.

Они замерли друг против друга: незнакомый молодой мужчина, чернобородый, с веселым, красивым лицом (правда, его портил старый шрам на щеке, одним концом прячущийся в бороде), верхом на сером коне, и Весь — тонкий, будто напружиненный, явно почувствовавший опасность. За чернобородым следовало еще человек пять, все верхом, и все несли на себе печать той непонятной Маше, но ясно видимой неприкосновенности. Кто были эти люди, она примерно представляла, еще Раххан-Хо рассказывал. Но что им понадобилось от бедного лицедея?

— Новый артист, — угодливо подсказал кто-то из толпы.

— Артист? — удивился чернобородый. — Ну а что ж он стоит как вкопанный? Эй, покажи-ка нам пляску пьяного матроса!..

Под ноги Весю полетела монета. Как сумела разглядеть Маша, самого мелкого достоинства, но мужчина даже в лице не переменился. Вдруг обмяк, поплыл, чуть не упал с подмостков, босые ноги ударили по доскам, выбивая ритм, толпа подхватила, хлопая в ладоши: такого исполнения пляски пьяного матроса тут еще не видывали!

Только Маше, наверно, заметно было, как у Веся побелели крылья носа, как заходили желваки. А что делать, назвался артистом, играй, что велят богатеи!..

— Молодец! — Под ноги Весю, замершему на самом краю подмостков, полетела еще одна монета. — А давай-ка…

— Может, господин желает… — начал было тот, но один из спутников чернобородого, оказавшийся совсем рядом, наотмашь хлестнул наглого артиста по губам.

— Не разевай пасть, пока не спрашивают! — рявкнул он и тут же повернулся к хозяину в ожидании распоряжений.

Маша видела, как вздрагивают пальцы Веся, готовые прикоснуться к метательным ножам. Как раз шесть штук, по числу этих… этих… Только что дальше? Уходить огородами, бросив лошадей и пожитки? Скрываться теперь еще и как убийце? Он на это не пойдет, Маша понимала, но…

— А пусть он нам лягву покажет, — решил предводитель. — Давай, артист, расстарайся!

И Весь расстарался: прыгать на руках, связав ноги узлом, не каждый способен, но он владел своим телом превосходно. Еще и лицо состроил глупейшее, глаза выпучил, щеки надул, как есть лягушка!

— Ох хорош! — выговорил чернобородый, перестав держаться за пузо от смеха. В толпе тоже надрывали животики. А что, господину нравится, значит, простому люду тоже должно быть по нраву! — А бороться ты умеешь, артист?

— Куда уж мне, слабосильному! — с явным усилием улыбнулся Весь. Маша вздрогнула: она уже видела как-то раз это выражение на его лице, и ничем хорошим это не кончилось. — Только народ развлекать и горазд!

— Ты ври, да не завирайся, — обрезал предводитель, — вы, артисты, сильны, как… сильны, словом! Кто б еще на руках прыгать смог? Я б вот не смог, бороду на усечение даю! Давай-ка померяйся силой с моим человеком, полный кошель золота дам, если сдюжишь.

Маше показалось, будто она заметила искру алчности, блеснувшую в глазах Веся, но та мигом угасла.

— Как прикажешь, господин, — смиренно ответил тот. А не будешь тут смирен, если на тебя глядят разом три самострела! Их даже Маша видела, да и стрелки не таились!

Против Веся вышел вроде бы самый обычный человек. Ну, подумаешь, ростом на голову выше самозваного артиста и раза в три шире… По здешним меркам — вовсе ничего выдающегося. Но по тому, как разом подобрался Весь, как напружинился, Маша поняла: на него вынесло не деревенского любителя побороться, ой, никак не простака! Как бы самому Весю не схлопотать…

Борцы сошлись. Толпа ахнула, завизжали девки. Маша осторожно открыла глаза.

Мужчины стояли в разных концах подмостков, оба невредимые, мерили друг друга злыми взглядами.

Снова сошлись, и опять Маша ничего не успела увидеть. Вот только были рядом, и тут же разлетелись, как коты, которых из ведра окатили! Тот, чужой, еще покосился на чернобородого, мол, сильный попался противник, хоть с виду худосочный!

Маша невольно прислушалась: вокруг уже заключали пари, сколько еще продержится Весь. Судя по всему, этот чужак был признанным бойцом. Девушка пригляделась к нему: и правда, тело, будто скроенное из стальных тросов, сломанный нос, а ухмылка… Сразу видать, бывалый! И что-то защемило в сердце, когда она поняла, насколько хрупким рядом с ним кажется Весь: фарфоровая старорежимная статуэтка рядом с новенькой бронзовой скульптурой! Казалось бы, что ей за дело? Но все же товарищ… Нет, не товарищ, всего лишь попутчик!

— Я побил твоего человека в третий раз, — громко сказал Весь. На нем даже рубаха не взмокла, а противник лежал на подмостках, будто пытаясь сгрызть собственную пятку. — Разве я не достоин твоей награды, господин?

— Ты достоин большего! — осклабился чернобородый. Снял что-то с седла, размотал — оказалось, кнут, длинный, тяжелый, таким убить можно, если умеючи. — А теперь давай-ка попляши!

Предводитель владел кнутом мастерски, наверняка мог муху убить, но теперь всего лишь бил по ногам Весю. Тот отскакивал, выходил и правда что танец, нелепый и от этого смешной: в толпе тут и там послышались хохотки. Кнут гулко щелкал о деревянные подмостки, Весь изворачивался, стараясь не угодить под удар, взлетал в воздух так, как не снилось акробатам, толпа восторженно ахала. А Маша только прижимала руки к лицу и не понимала, бросаться на выручку, или… Да что она может сделать, глупая девка? Ее саму перепояшут кнутом, и спасибо, если не таким страшным, как тот, которым гоняют по подмосткам Веся, а потом…

— Устал? — захохотал чернобородый и снизил темп.

Рубаха на Весе была мокрая, хоть выжимай, но он оскалился в ответ и высказал все, что думал о матушке предводителя и ее родственных связях с земляными червями и слизнями, а также о потомстве, которое она произвела на свет вследствие оной связи. Прозвучало это так, что в толпе зареготали, а Маша покраснела. Воистину Весь не умел смолчать даже в подобной ситуации!..

Чернобородый кивнул, и на подмостки, бросив коней, выскочили разом двое. От этих Весь уйти не сумел — то ли слишком устал, то ли они оказались сильнее, но ему враз заломили руки за спину, и аристократу осталось только гневно сверкать глазами. Но кого тут можно было напугать этим!

— Много о себе возомнил? — ласково спросил чернобородый. — Забыл, где оказался? Ну так сейчас вспомнишь… Двадцать плетей!

Толпа ахнула. Маша уже примерно понимала, что к чему, и осознавала, что двадцать ударов таким вот кнутом, как у предводителя, — это смерть. Да таким и с одного удара убить можно!

Весь дернулся в руках у державших его парней, но не прощения просить стал, а выругался так, что небесам стало тошно.

— А, вон ты как! — Чернобородый кивнул своим людям.

Те мигом располосовали на Весе рубашку сверху донизу… и только присвистнули.

— Ого! — сказал предводитель и предложил: — А разверните-ка его к людям! Не всякий раз такое увидишь!

Маша, присевшая у края сцены, тоже смотрела на Веся.

— Ох и жаль же такую шкуру кнутом портить! — притворно вздохнул чернобородый, оглядывая Веся. — Ну скажи, где такие картинки делают?

Ощерившись, тот сообщил, куда может отправляться чернобородый со своей свитой. Маша стояла неблизко, но ощущала бессильную ярость Веся. А ведь запорют, как есть запорют его, такого гордого!.. И что же делать?!

— А, ладно…

Весь вдруг рванулся в руках стражников, и вырвался бы, не окажись один чересчур цепким. Этот еще и платок с него сорвал, и золотая коса выкатилась на всеобщее обозрение.

— Ого! — весело воскликнул чернобородый. — А не девку ли мы поймали?

— Никак не девку! — рявкнул в ответ один из тех, кто сдерживал Веся. — Я уж пощупал, как есть парень!! А что коса…

— А косу долой, — постановил предводитель. — Негоже парню с косой…

Сверкнул нож, и вот тут уж Весь забился в чужих безжалостных руках, а Маша, не выдержав, — ведь знала, слышала, что для служителя культа его волосы! — ринулась на подмостки с криком «не троньте!».

И ведь одного мужика отбросила, скинула в толпу, силы ей было не занимать, и второго бы успокоила, но оставались еще четверо… правда, у Веся были ножи…

Вот только тут прозвучал совсем иной голос.

— Что опять творишь, Вазек? — густым басом спросил кто-то, и Маша с трепетом оглядела мужчину таких размеров, рядом которым она бы казалась воробьишкой при степном орле! — Озоруешь?

— Так артистов заезжих поучить решил, — сообщил чернобородый, теребя поводья. — Вовсе ничего не умеют, а туда же!

— Поучил? — миролюбиво спросил гигант. Конь его показался Маше колоссом, от его поступи земля дрожала. — Ну так и уходи с миром. И их отпусти.

— Так я разве держу? — удивился чернобородый, а его подчиненный отпустил Веся и поскорее спрыгнул вниз. Весь, как тряпочный, осел на подмостки. — Он сам…

— А я и вижу, — прогудел колосс. Посмотрел на перепуганное малиновое лицо Маши и вдруг метнул ей под ноги аж два золотых. — Был бы я помоложе…

Глава 20

Есть женщины…

Чернобородый со свитой уже убрались, гигант тоже развернул коня, народ разбрелся, а Маша все боялась сдвинуться с места. Вернее, это Весь не шевелился, а куда она одна денется?

— Ну пойдем, — потянула девушка каменное, тяжеленное тело. Вроде и небольшого роста, хрупкий такой, а поди подыми! — Ну, Весь! Идем же!

Тащить на себе Веся ей пришлось волоком, своими ногами он не шел, будто из него все кости вынули — и это притом, что Маша готова была поклясться, что ни чернобородый, ни его подчиненный не причинили ему вреда!

Слава Вождю, сил у Маши хватало, и ей удалось дотянуть Веся до того места, где они оставили лошадей, и даже взгромоздить его на телегу. Маша хотела поскорее покинуть негостеприимный городок, но не тут-то было…

— Ты куда правишь? — спросил Весь, сев прямо. Его рубашка висела клочьями, и Маша подумала, что надо бы его переодеть.

— Подальше отсюда!

— Дай вожжи! — Весь отстранил Машу — откуда силы взялись! — и направил Зорьку куда-то в центр городка. Девушка потянула носом: от взмыленного мужчины должно было бы крепко пахнуть потом, но тянуло почему-то полынью, остро и так горько, что аж в носу защипало.

— Ты чего?.. — Маша потрогала его за плечо, но Весь дернулся, сбрасывая ее руку. Она хотела поговорить с ним, успокоить как-то: видела же, что его аж колотит, как в припадке, предприняла еще одну попытку: — Весь, ну ничего же страшного не случилось! Ты так и так выступал, а потом этот здоровый дядька вступился и еще денег дал… Вот, смотри, два золотых!

— Очень кстати! — Он выхватил у нее монеты, быстро спрятал — девушка даже не успела увидеть, куда именно, не то попыталась бы отобрать.

— Весь, но нам же надо припасов купить, и ночевать где-то тоже нужно! И вон Зорька хромает что-то! — попыталась Маша воззвать к его совести. Куда там!

— Зорьку сведи в кузницу, у нее подкова болтается на правой задней, — сквозь зубы ответил мужчина. — Поспать и на телеге можно, не зима ведь! И еда осталась.

— Весь. — Маша снова попыталась подсесть к нему поближе, сморщила нос от острого запаха полыни. — Ну Весь, ну правда, чего ты? Они тебя не ударили даже…

— Не ударили?! — Тот развернулся к ней, и девушка невольно отшатнулась — таким бешенством перекосило лицо мужчины. — Ты, на голову больная! Моему роду больше тысячи лет, среди моих предков были великие полководцы, даже император один затесался, крупнее наших владений нет во всей империи! Да и сам я не последнего разбора человек! Бывало, мои родичи всходили на плаху, но чтобы так?! Чтобы какая-то рвань подзаборная надо мной глумилась?! И это, по-твоему, ничего не значит?!

— Но ты же сам артистом представился… — пробормотала Маша, немного даже испугавшись такой вспышки.

— По доброй воле, — отрезал Весь. — И по необходимости. И не лезь ко мне. Зашибу еще под горячую руку…

И Маша поняла — правда, зашибет. Именно по этой своей отвратительной аристократической привычке срывать зло на том, кто слабее. Те шестеро (уж кто они такие были, правда, что ли, кто-то из преступных главарей со свитой?) вытерли ноги о Веся, вот отчего он так бесится. И если ему сейчас слово поперек сказать, то может в отместку и ударить. И даже не устыдится! Да и говорить с ним пока что бесполезно, он от злости вообще ничего не слышит. Как же, потомка императоров чуть кнутом не выпороли, будто распоследнего крестьянина…

— Сто-ой!.. — Весь натянул вожжи, Зорька послушно остановилась. Встал и привязанный к задку телеги Разбой.

Мужчина порылся в сундуке, нашел рубашку попригляднее, переоделся, снова спрятал волосы под косынку. Отвязал Разбоя, взял под уздцы.

— Жди тут, — велел он, — и смотри, чтобы с телеги ничего не сперли.

— А кузница? Зорьку-то перековать? — напомнила Маша. Ей вовсе не хотелось торчать посреди улицы у всех на виду. И еще неизвестно, куда наладился Весь и как долго он намерен пропадать.

— Кузницу по звуку найдешь, — сквозь зубы ответил мужчина и бросил ей мелкую монету. — Этого хватит. И живо назад. Не застану, как вернусь…

«Что, уедешь один? Без вещей? И без денег?» — могла бы спросить Маша, но промолчала. Она знала, что Весь деньги где-то прячет, но где именно, так и не поняла, подозревала, что где-то в телеге, но не обыскивать же! Ну его!

— Ладно, — кивнула она. — А ты долго?

— Смотря что там у них наливают, — хмыкнул Весь и направился к какому-то неприметному на первый взгляд дому. Свистнул слуге, отдал ему поводья Разбоя, а сам скрылся за дверью.

Маша успела увидеть красные бархатные занавеси, пламя свечей, а еще из открытой двери донесся визгливый и жеманный женский смех, долетел удушающий аромат благовоний, и девушка от злости даже пнула тележное колесо. Снова он пошел к гулящим женщинам! Да еще и напьется, все деньги просадит! Мерзавец какой-то, бросил ее совершенно одну на улице незнакомого города, без единого медяка…

Нет, медяк-то как раз был, и чем злиться, лучше было покончить с делом до темноты. Негоже оставлять лошадь с болтающейся подковой!

Прислушавшись, Маша и впрямь поняла, что кузница где-то неподалеку: этот звон и лязг ни с чем не перепутаешь. Пришлось покружить по узким улочкам, пару раз спросить дорогу, а там она и выбралась к цели своего путешествия.

Зорька, вообще-то мирная и послушная, нервно запрядала ушами, когда Маша остановила ее возле кузницы: лошади не понравился грохот и порой вырывающиеся наружу искры (кузнец работал, распахнув двери настежь, — видно, было жарко у пылающего горна). И этот фейерверк выглядел даже красиво, он напомнил девушке салют, который всегда устраивали на День торжества общевизма и на другие важные государственные праздники.

Стучать было бесполезно. Во-первых, как прикажете стучать в открытую дверь? А во-вторых, хозяин кузницы все равно бы ничего не услышал. Пришлось покричать, и наконец мужчина заметил гостью.

Он передал здоровенные клещи подмастерью, снял рукавицы, утер пот со лба и подошел к двери. Полуголый, в одном кожаном фартуке, он высился над Машей, как бронзовый памятник Вождю, который был установлен к его юбилею на Всемирной выставке достижений общевизма, так что она невольно попятилась. Правда, приглядевшись, она обнаружила, что эту гору блестящих от пота мускулов венчает кудрявая русая голова с добродушным чумазым лицом. На черной от копоти физиономии светились ясные голубые глаза, курчавилась короткая светлая бородка.

— Чего изволите? — спросил кузнец густым басом, как в бочку прогудел.

— Мне бы лошадь подковать, — сказала Маша и добавила, вспомнив о вежливости: — Здравствуйте…

— И тебе добрый вечер. — Мужчина, видимо, разглядел, что к нему пожаловала не благородная госпожа, а девушка одного с ним сословия. — Ну-кась, поглядим… Которая нога?

— Правая задняя, — припомнила Маша.

— Ну, это мы мигом поправим, — решил кузнец, осмотрев копыто Зорьки. В его ручищах лошадиная нога казалась не толще березового прутика. — Распрячь только надоть…

— Сейчас… — Девушка потянулась было к упряжи, но мужчина решительно отстранил ее, испачкав ей рукав копотью, заметил это и покраснел. Хотя, возможно, это отблеск огня из кузницы так упал. — Прощения просим!

— Да ничего страшного! — Маша стряхнула сажу и невольно улыбнулась, так засмущался этот здоровенный парень.

— Эй, Дичко! — окликнул кузнец подмастерье. — А ну пособи!

В четыре руки они живо распрягли Зорьку, завели в специальный станок и мигом поменяли той почти слетевшую подкову. Заодно кузнец и остальные проверил, счел, что на передней левой подкова тоже плоховато держится, поменял и ее, потом решил, будто негоже так: чтоб на двух ногах новые были подковы, а на двух — старые, и сменил все.

Маша только прикидывала, хватит ли ей денег расплатиться: Весь, дрянь такая, оставил совсем мало, а о расценках на кузнечные услуги девушка имела крайне смутное представление.

— Ну вот, готово. — Кузнец добродушно похлопал Зорьку по крупу, отчего лошадь чуть не присела и покосилась на него с опаской. — Запрягай, Дичко!

— Спасибо, — сказала Маша и полезла в кошель. — Сколько с меня?..

— Да это что, работа, что ли? — отмахнулся кузнец. — Так, проветрился маленько…

— Нет, так нехорошо, — нахмурилась девушка. — Вы ведь работали и еще материал потратили, и, вообще, я вас от дела отвлекла, так что…

— Ну ладно… — Мужчина почесал в кудрявой шевелюре и назвал совершенно смехотворную сумму. — Уж для такой красивой девицы и того много будет!

Тут только Маша с запозданием припомнила, что так и не смыла «боевую раскраску», что нанес ей на лицо Весь, а у местных мужчин очень странные понятия о красоте. Она лично считала, что ничего не может быть красивее чистой здоровой кожи, и вовсе не обязательно штукатуриться слоями пудры и румян, как делали здешние девицы.

— Спасибо, — повторила она. Дичко уже запряг Зорьку, щеголявшую новыми подковами.

— Может, еще телегу посмотреть? — предложил кузнец. — А то, гляжу я, обод вон на том колесе больно хлипок…

— Что вы! — испугалась Маша и решила признаться честно: — У меня больше вовсе денег нет, да и ждут меня, я ведь не одна тут…

— С другом, поди? — огорчился тот и опять засмущался: — Прощения просим, ежели чего не то спросил, разумения-то нету, голова чугунная!

— Ну что вы, — поспешила успокоить его девушка. — Это… ну, попутчик просто. Он по делам пошел, а я вот лошадь повела перековать. Потом должны встретиться, а если ему ждать придется…

Что может наговорить Весь в нынешнем его состоянии, Маша даже представлять не желала! И так понятно, что ничего хорошего.

— Ясно, хозяин, поди? — догадался кузнец. Видно, он был не таким простаком, каким казался. — И строгий?

— Что-то вроде того, — уклонилась от прямого ответа Маша, взяла лошадь под уздцы, погладила.

— А меня Яныком звать, — сообщил вдруг мужчина. Дичко как-то незаметно ретировался. — Янык Кузнец, меня все тут знают! Вот, от батюшки кузница досталась, как в силу вошел, так с тех пор тут молотом и орудую. Вон, подмастерье даже есть, дела на лад идут…

— А я Маша Звонкая, — уже привычно представилась девушка. — Проездом тут.

— А сама-то кем будешь? — спросил кузнец любопытно.

Маша замялась. Говорить, что она артистка, не хотелось: уже поняла, как тут относятся к подобному люду, а кузнец был таким приятным парнем. Не хотелось, чтобы он отвернулся от нее по такой глупой причине, или, того хуже, решил, что с бродячей артисткой все дозволено! От такого, пожалуй, не отобьешься, как от Ронана-дикаря! Он выше Маши больше чем на голову, а уж плечи неохватные… Такому не то что молот, а и наковальня, наверно, детской игрушкой кажется!

— Да из поселка я одного, — сказала она наконец полуправду. — Работала там, ткачихой была. А потом так вышло, что пришлось на другое место перебираться…

— Уж не обессудь, если обидел чем! — испугался кузнец, отщипывая от кожаного фартука клочки, видно, нервничал. Точно, такому и клещи не нужны, если что! — Я это сглупу… У нас, вишь ли, мужики в семье завсегда сильные, а вот бабы — те умом хороши удаются. Правда, сестру мою старшую и тем, и другим боги не обидели: я пока не возрос, она у отца в кузнице подмастерьем была, молотом махала…

Маша невольно поперхнулась и попятилась. До чего ж тесен мир! Взять вот так и налететь на брата тетки Бессы! Конечно, ее имени кузнец не назвал, но вряд ли в окрестностях сыщется еще одна женщина-молотобоец. Главное, ничем не выдать знакомства с ней, а то мало ли… Вроде пока их с Весем не искали, но как знать?

— Ну что вы, вы меня ничем не обидели, — сказала девушка. — Просто неприятно говорить об этом. — Тут ее осенило, наверно, она вспомнила сказки Раххана-Хо и принялась импровизировать: — Матушка померла, батюшка на другой женился, а у нее свои две дочки, постарше меня, да куда как нехороши собой. К тому же и по хозяйству ничего толком не умеют, избалованы! Я и подай, и принеси, и скотину обиходь, а еще и другая работа есть. А батюшка тоже помер недавно, так меня вовсе поедом съели! Ясное дело, на меня парни заглядываются, а сводным сестрам — шиш. Разве мачехе такое понравится? Вот подумала я, подумала, да и решила податься лучшей доли искать. Прибилась к одному путешественнику, он человек неплохой, — тут Маша невольно скривилась, — только вспыльчивый очень. Ну да я не пропаду, работать умею, уж найду себе дело!

— Негоже девке одной-то, — покачал головой кузнец, что-то обмысливая. — Всяк обидеть норовит!

— Ну, меня не больно-то обидишь, — хмыкнула Маша и вытащила из соломы на телеге свой молот, верное оружие. — Как залеплю промеж глаз, живо отстанут!

Янык посмотрел на нее с еще большим уважением.

Маше же просто приятно было разговаривать с парнем, который не лез с ходу к ней под юбку, с уважением даже обращался. Тут такие редко встречались, когда еще попадется такой славный собеседник из простого трудового класса! А Весь… Маша прикинула, сколько прошло времени. Да он не скоро еще со своими забавами покончит, в прошлый раз всю ночь шлялся, окаянный! Правда, на этот раз у него денег куда меньше, но все равно… Не куковать же ей одной на телеге посреди улицы! Правда, нехорошо мешать кузнецу работать, но он вроде и сам не особенно стремится снова приняться за дело.

— Что же это я вас отвлекаю, — сказала она все же для очистки совести.

— Кого — нас? — с удивлением оглянулся Янык. Из кузницы доносился звон молота — видно, подмастерье и сам что-то мог делать, мелочь какую-нибудь. — Дичко вон работает, а тут я один.

— Ну, я про вас и говорю, про вас. — Маша знала, что показывать пальцем на собеседника невежливо, но тут без этого было не обойтись, и она указала молотом.

— А! — рассмеялся кузнец. — Это ты ко мне как к благородному обращаешься, что ли? Придумала тоже! Засмеют же!..

Маша невольно улыбнулась в ответ: так забавно было видеть белоснежную улыбку на черном от копоти лице. «А Янык симпатичный, — отметила она невольно. — Сажу отмыть, будет красавец хоть куда! Прямо статую молотобойца с него лепи!»

Янык вдруг насторожился, прислушался. Маша тоже навострила уши, но расслышала только отдаленный гул и вроде бы крики.

— Что это? — удивленно спросила она.

— Пожар, похоже, — проронил он. — Да вон, повернись, зарево видно…

И правда, над низкими крышами домов вставало зарево пожара, теперь уже отчетливо слышны были голоса людей: призывали тащить воду.

— Это где ж полыхнуло-то? — вслух подумал Янык, а Маша невольно подумала, что горит совсем неподалеку, в той стороне, где остался Весь.

— Да похоже, опять веселый дом, — сказал Дичко, подходя сзади. Это был стройный парнишка — и не подумаешь, что в кузнице работает!

— Цыц, ты, охальник! — нахмурился кузнец.

— А что такого-то? — удивился тот. — Они что ни год по два раза горят! Там же тряпок не счесть, вечно пьяные все в лоскуты, а долго ли свечу опрокинуть? Но, — заметил он справедливости ради, — до сих пор еще никто до смерти не сгорел. У девки одной волосы обгорели, было дело, а дядька один в окно выпрыгнул и ноги сломал, а чтоб так…

— Ты куда, Маша?! — спохватился кузнец.

— Присмотри за Зорькой! — прокричала она на бегу, вовремя сообразив, что с тихоходной телегой на узких улочках ей сейчас будет не развернуться. А что на кузнеца можно положиться, она не сомневалась, сбережет и лошадь, и телегу, и пожитки. А она только сбегает и посмотрит, все ли в порядке…

Народу на пожар бежало много: кто помогать тушить, а кто просто поглазеть. Мальчишки забирались на коньки крыш, чтобы лучше видеть, пронзительными голосами обсуждали происходящее: «Вон-вон, смотри, водовоз подъехал, сейчас дело шибче пойдет! Ага, ребя, смотрите, девки совсем без ничего бегают! А вон на дяденьке штаны горят, вот умора-то!»

Маша ничего смешного в пожаре не находила, это же несчастье! Люди же погибнуть могут! Если даже и такие негодящие, как ее попутчик, но все равно люди!

— Куда прешь! — толкали ее со всех сторон, когда она пробиралась к месту происшествия. Хорошо, телегу оставила. — Посторонись, самим не видно!

— Соседние, соседние дома поливайте! — закричал кто-то, и бочка водовоза со скрипом поползла, куда указывали.

Паника, хаос — так ли работали у Маши на родине пожарные команды, если вдруг что случалось! Ну да там люди были специально обученные, а тут что?

Маша быстро раскинула мозгами, выхватила у какой-то зазевавшейся бабки ведро и кинулась ближе к горящему дому — якобы помогать заливать.

Что-то затрещало.

— Поберегись! — выкрикнули сразу несколько голосов. Полураздетые (а некоторые и вовсе голые) девки кинулись врассыпную, народ попятился, но это всего лишь упал карниз.

— Крыша провалится скоро! — прокричал пузатый дядька. — Остался там кто, нет?

— А даже если и остался, — ответил другой, прижимавший к себе сразу двух перепуганных женщин из сгоревшего борделя (как же не полапать-то на дармовщинку; а может, это был клиент, не желавший упускать своего). — Туда уж не подлезть!

— Ой, остался! Остался! — заверещала вдруг одна из девиц, что стояла поодаль, завернувшись в одеяло. — Со мной был! Я выскочила, в чем была, а он пьяненький совсем… и нету нигде! Ой, девочки-и-и-и… — завыла она. По нарумяненным щекам текли черные реки раскисшей краски для ресниц. — Жалость-то какая-а-а! Такой молоденький, хорошеньки-и-ий!

— Как выглядел? — Маша живо подскочила к девице, встряхнула ее за плачи. На нее уставились испуганные серые глаза. — Звали как?!

— На что мне имя? — неожиданно спокойно ответила та. — А выглядел… С меня ростом будет, глаза зеленые и коса золотая до пояса. Жалость-то какая-а-а-а-а! — снова завыла она безо всякого перехода, будто сирена учебной тревоги у Маши на фабрике.

— Тихо ты! — Пока эта дурочка причитала, все здание могло обвалиться! — Точно его тут нигде нет? Уверена?

— Уверена, — прохныкала девица. — Уж я бы не проглядела, он же мне еще не заплатил!

Это был весомый аргумент, и Маша продолжила допрос:

— А где вы были? Ну, в какой комнате или как там у вас?

— А прямо по лестнице и первая дверь налево, — ответила девица и вдруг вытаращилась на Машу, как на привидение. — Ты чего удумала-то?!

— Одеяло дай! — Маша решительно сдернула с девицы толстое одеяло, оставив ее в одной кружевной сорочке.

Действовать надлежало решительно, как подобает общевистке. Вот и уроки гражданской обороны пригодились! Жаль, противогаза нет, но тут уж выбирать не приходится. Маша быстро завязала рот и нос собственной косынкой, намочив предварительно в чьем-то ведре, одеяло окунула в кем-то притащенный чан и закуталась с головой. «Авось проскочу!» — решила она и ринулась к входу.

— Сгорит! Ой, сгори-и-ит! — заголосила все та же заполошная девица. — Держите припадочную, сгорит ведь!..

По счастью, все настолько опешили, что даже не попытались остановить Машу. И хорошо, а то при виде пылающих стен решимость ее разом поослабла. Едкий дым ел глаза, пробивался даже через мокрую ткань, было нестерпимо жарко, сверху сыпались горящие обрывки ткани и мелкие обломки, и было ясно даже на первый взгляд: лестница долго не продержится.

«Да что я, правда с ума сошла? — мелькнуло в голове у Маши. — Он мне кто, сват или брат? Или товарищ по партии? Преступный элемент, служитель культа, пьяница и развратник! Аристократ! А я жизнью рисковать собралась?!»

Она тут же помотала головой, отгоняя крамольные мысли. Сгореть заживо — такого даже классовому врагу не пожелаешь! О том, что Весь, скорее всего, пьян в дымину и не почувствует, даже если на него два таких дома обрушатся, Маша предпочитала не думать, чтобы не растерять решимости.

Пулей девушка взлетела по невысокой лестнице — та предательски трещала под ногами, но пока стояла, и на том спасибо! — и чуть было не упала на пол, споткнувшись обо что-то мягкое. Пригляделась — оказалось, Весь! Видно, попытался все-таки выбраться из горящей комнаты, но далеко не ушел: рухнувшая с потолка доска угодила ему аккурат по голове, отправив в глубокое беспамятство. Еще немного, и он попросту задохнулся бы в дыму, да и огонь к нему подбирался: на голой коже виднелись ожоги, даже штаны прогорели…

Маша поправила одеяло (толстая ткань уже высыхала, вот-вот сама загорится!), рывком вскинула бессознательного Веся на плечо и ринулась вниз. Скорее, скорее, пока держится лестница и не рухнули перекрытия!..

Ее, наверно, сила Вождя берегла, потому что ступенька провалилась у нее под ногами, но Маша успела перескочить опасное место, а из дома вывалилась аккурат в тот момент, когда перекрытия с глухим вздохом осели, и дом превратился в костер. Ее даже отлетевшими головешками не задело, чего не скажешь об окружающих!

— Во дает… — сказал кто-то в толпе и опасливо попятился, когда она опустила Веся наземь. Потом подумала, скинула одеяло и перекатила беспамятного на него — все не на земле лежать!

— Лекарь есть тут? — спросила Маша, отдуваясь. Несмотря на кажущуюся хрупкость, Весь был ой как тяжел, и если бы девушка не привыкла таскать тяжести, и на фабрике, и на работе в обхозе, ей бы ни за что не удалось его даже поднять. — Пожалуйста!..

— Да чего там лекарь, — отозвалась толстая тетка. — Отлежится! Вон, водой облей, живо в себя придет!

Маша сомневалась, что Весь оценит такой метод лечения, но водой ему в лицо все-таки поплескала. Выглядел он, если честно, довольно жалко — в саже, ожоги, опять же волосы перепачканы золой. И еще рана на макушке Машу очень волновала. Мало ли, вдруг у него сотрясение мозга или еще что похуже, а что она может сделать? Девушка прекрасно понимала, что любой лекарь потребует денег, а она отдала последний медяк кузнецу. Весь вроде не успел расплатиться с той девицей, но деньги он, скорее всего, держал в карманах сгоревшей одежды. А уж где он прятал свои драгоценности, Маша не знала. Надо, конечно, будет обыскать сундук как следует, вдруг там тайник, но Маша на это мало надеялась. Кстати, сперва надо телегу вернуть! А как быть-то? Оставить Веся тут, а самой бежать за лошадью? Или тащить его на себе? Так и надорваться можно. А ведь еще Разбоя надо забрать! Кстати, где он?..

— Помрет, — предрекла та же тетка, посмотрев на Веся сверху вниз. Столпившийся народ мало-помалу расходился, смотреть больше было не на что: дом быстро догорел, остатки залили водой. Головешки и утром раскидать можно будет, поискать что ценное. Девиц разобрали по домам сердобольные мужчины, прочие люди тоже отправились на боковую, только соседи бдительно следили, чтобы случайно пропущенная искра к ним не отлетела. — Не жилец он! Точно тебе говорю, девка, не жилец!

— Не каркайте вы! — обозлилась Маша, вытирая косынкой лицо. Ох, хороша она, должно быть, в размазавшейся краске, а теперь еще и в саже! — Ничего он не умрет!

— А я говорю, умрет! — стояла на своем тетка. — Я на своем веку, знаешь, сколько покойников повидала? Вот зуб даю, к утру точно помрет!

Маша гневно засопела: выругать пожилого человека ей не позволяло истинно общевистское воспитание, уважение к возрасту женщины, но, с другой стороны, хотелось как-то опровергнуть этот пессимистичный прогноз! Ведь Весь дышал, слабо, правда, но отчетливо, и вообще…

— Маша! — раздался гулкий бас, и девушке показалось, будто земля содрогнулась под тяжелым топотом кузнеца Яныка. — Вот ты где есть! Живая!

— Живая, — кивнула та.

— Ты убежала, я за тобой — мало ли что, дело-то к вечеру! А мне люди говорят: рыжая девка на пожар побегла, — тяжело дыша, объяснил кузнец и присел рядом, — да в огонь и кинулась! Такого наплели, я, поди, поседел! Оно бы ладно, под сажей не видать, а ты-то как же? Где так учумазилась?..

И он осторожно провел пальцем по Машиной щеке.

— Вот… — не удержавшись, девушка всхлипнула. С ней давно никто не обращался так… по-человечески душевно и с добротой!

— Это попутчик твой? — враз догадался Янык, и Маша в очередной раз подумала, что он далеко не такой увалень и рохля, каким может показаться. — Обгорел?

— Ему на голову что-то свалилось, — сказала Маша. — Так и лежит без памяти, водой пыталась отлить, не вышло. Ожоги вроде пустяковые, а голова… И тетка та сказала, что он умрет.

— Это которая? Толстая такая, в цветастой юбке? — нахмурился Янык. — Да это Магрыся, гадалка местная. Ты ее не слушай, она в жизни ничего правильно не предсказала, так у нас и говорят, если кто глупость сделает, других не слушая: «Ну точно, к гадалке сходил!» Так что не волнуйся…

— Как быть-то? — Маша вспомнила о всех своих проблемах разом и, как ни старалась быть сильной и храброй, расстроилась. — Денег нет совсем, за постой заплатить нечем, а кто меня пустит с раненым? Лекаря еще надо найти, а я даже не знаю, где тут на ночь глядя кого искать!

— Ты погоди, не шебурши, — остановил ее кузнец. — До утра ничего с ним не сделается. Я, бывало, в кузне и не так пришпаривался, а и следа не осталось! А что до ночлега… — Он почесал в затылке, что-то прикидывая. — Коли не побрезгуешь, заночуйте-ка у меня! Места на всех хватит. Живу, правда, по-холостяцки, уж не обессудь, но перекусить что найду.

— Правда? — спросила Маша, не смея поверить в такую удачу. — Ой, спасибо вам, Янык! Тебе то есть… Только, говорю, заплатить у меня…

— Что я, торгован какой, с погорелых деньги брать? — нахмурился тот. — Ну-ко, пошли!

Он поднял замотанного в одеяло Веся так легко, будто тот был парнишкой десяти лет и вовсе ничего не весил.

— Прямо ко мне пойдем, а кобыла пока пускай у кузни остается, — сказал он. — У меня-то и конюшни нет, а там Дичко за ней присмотрит, он там ночует.

— Ой! — спохватилась Маша. — У нас же еще один конь!

— Коней вроде вывести успели, — прищурился кузнец. — А вот не прибрал бы его кто… Какой он из себя был?

— Не очень большой, гнедой, с белой звездочкой, — перечислила Маша приметы. — И на передних ногах белые чулочки. И норовом очень злой.

— Пойду поищу. Держи пока. — Он сунул так и сидящей на земле Маше бесчувственного Веся, словно куклу, и ушел.

Маша осторожно покосилась на испачканное лицо Веся. Еще было достаточно светло, чтобы разглядеть — бледен он до зелени (правда, непонятно, от удара по голове или от пьянства), исцарапан, в общем, выглядит так, что краше в гроб кладут. Девушке даже жаль его стало на мгновение, но она быстро отогнала это неуместное чувство: сам во всем виноват! Ночевали бы, как нормальные люди, на постоялом дворе, ничего бы не случилось! И ей бы рисковать не пришлось. Но, с другой стороны, тогда она не познакомилась бы с Яныком!

— Этот? — пробасил кузнец у нее над головой.

Маша вскинула взгляд и увидела Разбоя, злющего больше обычного: разволновавшийся конь аж пританцовывал на месте и норовил укусить незнакомого человека. Правда, почуяв хозяина, приутих и даже потянулся мордой к Весю, обнюхать.

— Сбруя, поди, в конюшне осталась, там и сгорела, — с сожалением сказал Янык. — Ну да все равно он бы нас троих не свез, мелковат. Так что, Маша, ты коня веди, а я твоего попутчика возьму. Конька потом в кузню сведу, как вас устрою.

— Спасибо, — снова повторила Маша с искренней благодарностью.

Шли молча, но вскоре Маша почувствовала себя неловко в тишине и спросила, так, разговор поддержать:

— Янык, скажи, а ты не знаешь, кто это такие: один чернобородый, со шрамом, кнут у него еще, звать Вазеком, и при нем пятеро здоровенных парней?..

— Как не знать, — спокойно ответил тот. — Это, считай, такой человек, который всем нашим городом правит.

— Городской голова? — догадалась Маша.

— Да нет же! — отмахнулся Янык. — Тот тоже правит, только по закону. А эти дань с ремесленников берут, с артистов вот на ярмарке, устанавливают, выше какой цены брать нипочем нельзя, и ниже тоже, кому чем торговать можно. Кто ослушается, враз шкуру спустят!

— А-а… — протянула Маша. Значит, она не ошиблась: Раххан-Хо рассказывал, что бывают такие люди, она не очень-то поверила, но историю запомнила.

— А ты чего спрашиваешь-то? — поинтересовался кузнец.

— А такой вот, огромный, но не толстый, и тот чернобородый разом от него удрал? — вопросом на вопрос ответила Маша.

— Про этого лучше не спрашивай, — помрачнел Янык и понизил голос. — Это из людей властелина, которые за порядком приглядывают. Говорят, многие сами из таких, как Вазек, все их повадки и обычаи знают, так что… не дают особенно расходиться-то. Но болтать об этом не следует!

— Ладно, не буду, — пообещала Маша, пытаясь уложить в голове эти разнородные сведения. Городом правит вроде бы городской глава, но еще и бандиты какие-то, а над бандитами другой бандит, поставленный властелином. С ума можно сойти!

— Вот, пришли, — сообщил Янык и пинком — руки были заняты — открыл калитку. — Заходи, сделай милость!

И Маша переступила порог очередного приюта, невесть уже какого по счету в череде таких вот временных обиталищ.

Глава 21

Дилемма

Дом у кузнеца оказался небольшим, всего-то две крошечные комнатки, располагался он на отшибе. Первая комната служила одновременно кухней, столовой и гостиной (если Янык, конечно, знал такие мудреные слова), а вторая каморка, видимо, считалась спальней. Впрочем, и в кухне можно было спать, и вполне вероятно, что зимой кузнец так и поступал — на печи все же теплее, чем в горнице, которая к утру наверняка совершенно выстывает — дом давно не подновляли, тут и там сквозило из щелей.

В жилище было не убрано. Не сказать, чтоб очень уж грязно или пыльно, но на столе громоздилась немытая посуда, печь явно давно не белена, по углам можно приметить паутину, пол не метен, да и вообще складывается ощущение какого-то беспорядка из-за повсюду разбросанных вещей.

Вот в спальне было чисто — да и немудрено навести порядок в комнатке, где, кроме кровати, ничего, почитай, и нет. Постель аккуратно застелил, подушки уложил горкой друг на дружку — вот и вся уборка. Должно быть, тут когда-то жили родители Яныка, а потом, возможно, его сестра.

Маша устроила Веся в спальне со всеми возможными удобствами. Она мало чем могла ему помочь — лекаря не позовешь, поскольку денег нет (она, отчаянно стыдясь такого поступка, обыскала карманы его сильно пострадавших штанов, но ничего не нашла). А сами они слабо разбиралась в медицине. Вернее, Янык руководствовался принципом «само заживет, а не заживет, так отвалится». Маша же ходила на курсы первой помощи, но о черепно-мозговых травмах там рассказывали мало, объяснили только, как правильно перевязать пострадавшего и как до травмпункта доставить (а лучше врачей вызвать!). Веся потаскали и вниз головой, и на руках, так что если и было у него, скажем, внутричерепное кровоизлияние, ничего уж не поделаешь!

Девушка могла разве что перевязать Веся получше да убедиться, что других серьезных ран нет. Для этого пришлось его полностью раздеть, но другого выхода не было. К счастью, иных повреждений она не обнаружила, а ожоги и царапины за серьезные не посчитала, тут Янык был прав: сами заживут. Правда, она все равно их промыла и обработала водкой: при неимении других антисептиков и это было настоящим подарком. Маша не сомневалась: будь Весь в сознании, предпочел бы употребить этот напиток вовнутрь, но, по счастью, он лежал без памяти.

Кузнец суетился по хозяйству: подносил воду, чистые тряпицы (хорошую простыню не пожалел на бинты!). Из лучших побуждений он предложил остричь аристократу длинные волосы. Оно бы и неплохо: перепачканная золой коса марала чистые подушки, да и в целом страшно мешала Маше при перевязке. Однако девушка все-таки не согласилась — слишком жива была в памяти та недавняя сцена, когда Весю досталось за его длиннющие патлы, а кроме того, ей врезались в память слова, что шевелюра Веся напрямую связана с его служением богу, а тревожить богов без причины или, пуще того, оскорблять их Маша теперь опасалась, пусть вслух и не признавала этого. Слишком многое из того, что произошло на ее глазах, никак нельзя было объяснить с материалистической точки зрения. Пусть девушка допускала, что она просто слишком мало знает, но все же предпочитала не шутить такими вещами.

Так что с волосами Веся пришлось повозиться, но все же обработать рану и перевязать ее удалось без ущерба для его драгоценной косы. Подумав, Маша еще и расчесала волосы, — нашелся в хозяйстве Яныка невесть откуда взявшийся лошадиный гребень, — иначе потом Весь бы такой грязный колтун не разодрал!

На этом возможности помочь Весю у Маши закончились, оставалось лишь ждать, когда он придет в сознание.

Теперь, когда Весь, выглядевший особенно маленьким и несчастным на монументальной кровати кузнеца, оказался весь в повязках, Маше снова стало его жаль. Она свыклась с ним и даже к причудам аристократа стала относиться намного снисходительнее. В конце концов, они товарищи по несчастью в этом негостеприимном мире, пусть даже дальше их дороги навсегда разойдутся, но сейчас они были соратниками и не раз помогали друг другу. Конечно, это не означало, что Маша была готова принять все выходки Веся, однако и бросить его на произвол судьбы просто не могла. Хорошо все-таки, что он жив, а то девушку бы совесть замучила!

Маша прикрыла дверь, чтоб меньше тревожить пострадавшего, и остановилась, не зная, что делать дальше.

— Да ты присаживайся, — понял ее сомнения кузнец. — Сейчас чего перекусить найду. Ты небось еще не вечеряла?

— Не успела, — согласилась Маша.

Но садиться не стала — негигиенично есть за грязным столом и среди немытой посуды. А разве настоящая общевистка станет бояться работы?

Так что девушка принялась убирать со стола и складывать посуду в таз: мыть ее так не слишком-то удобно, но за время работы у портного она наловчилась.

Янык не перечил, одобрительно наблюдал, как девушка споро хозяйничает.

— Я пока что конька вашего в кузню сведу, — решил он. — А то тут вдвоем и не повернуться! Я живой ногой туда-обратно, идти-то всего ничего…

Вскоре в комнате уже был полный порядок: блестела посуда, вещи были расставлены и разложены, грязные полотенца заменены чистыми: нашелся у кузнеца сундук с разным нужным тряпьем, видно, от матери остался или от сестры.

А сам он и правда возвратился очень скоро, долго умывался во дворе у бочки с дождевой водой, фыркал, а когда вошел в дом, Маша его и не признала сразу! Оказалось, что у Яныка чистая светлая кожа (кое-где сажа не отмылась, но это уж мелочи), волосы от воды завились кольцами, да и в целом он оказался парнем хоть куда.

— Ну, давай поедим, что ли! — весело сказал он, усаживаясь за стол. — Глянь в печи, там было чегой-то…

В печи нашелся чугунок с какой-то похлебкой, да и каша с грибами томилась на припеке. Летом печь обычно топят не каждый день, а готовят сразу на неделю, так что это можно считать большой удачей.

Маша проворно собрала на стол — каша, кринка молока да кусок хлеба составили их ужин. Кузнец от души поблагодарил девушку за помощь, и они принялись с удовольствием уплетать вкусную рассыпчатую гречку.

— Прощения просим, если что не по вкусу, — прогудел кузнец, наевшись. Голос его напоминал гудение огня в печи кузницы. — Хозяюшки в доме нет, а без бабской руки, сама понимаешь…

Маша кивнула в знак согласия — понятно ведь, что мужчине не с руки самому с домом управляться да еще и в кузнице работать.

А кузнец продолжал:

— Хозяйством у меня племянница заправляет, но у нее своя семья, некогда ей особо у меня возиться. Женка моя померла уже два года как, да все никак работящую девку не подберу, чтоб не зазорно было женой назвать. А ты, я смотрю, девица справная и прилежная, работа так и спорится!

При этом он так ласково посмотрел на Машу, что девушка застеснялась и слегка покраснела. Даже у наивной Маши не было никаких сомнений, что он сказал это специально, чтобы обозначить свои серьезные намерения.

Признаться откровенно, Маше это было лестно. В кои-то веки в ней здесь видели не бессловесную скотину, рабыню или просто симпатичную девицу, а работницу! Ведь так приятно, когда хвалят за успехи на производстве!

Сразу вспомнилось, как Второй секретарь вручал ей награду за нелегкий труд, как проникновенно благодарил. Чудесно сознавать, что и ты внесла свою скромную лепту в то, чтоб наполнить закрома Родины!

— Спасибо на добром слове, — ответила она вежливо, делая вид, что не поняла грубоватого намека кузнеца.

Надо отдать ему должное, Янык понял ее затруднения и предложил миролюбиво:

— Давай укладываться, поздненько уж. Как там твой попутчик-то, дышит еще?

— Дышит, — вздохнула Маша и принялась убирать со стола.

Вскоре выяснилось, что с устройством на ночь возникают некоторые проблемы. Кузнец предложил Маше укладываться на печи, а сам улегся на полатях. И правильно, ему было бы очень неудобно спать наверху, уж больно там мало места для такого крупного мужчины. Даже Маша уместилась, лишь свернувшись клубочком. Но особенного выбора не было, разве что улечься в обнимку вдвоем на полатях…

Откровенно говоря, после тщетных попыток устроиться поудобнее Машу стал одолевать соблазн так и поступить, уж больно тесно спать на печи. Конечно, зимой это было бы самое завидное место в доме — тепло и уютно, но летом остаточный жар только вредил сну.

Кроме того, кузнец вскоре оглушительно захрапел, что не добавило Маше добрых чувств к нему. Попробуйте-ка заснуть, свернувшись в три погибели, в жаре, да еще и под чужой храп!

Но в конце концов усталость все же взяла свое, и Маша забылась сном.

Следующая проблема возникла, когда девушка проснулась ранним утром от того, что ей настоятельно потребовалось выйти во двор.

Хитрость заключалась в том, что полати вплотную примыкали к стенке печи, и, таким образом, единственный спуск с нее проходит как раз через них.

Кузнец еще спал, Маше пришлось осторожно сползти к нему, а уж потом — на пол.

Девушка старалась двигаться тихо, но предосторожности не помогли — кузнец все равно услыхал. Видно, он достаточно долго жил один, чтоб просыпаться от ощущения чужого присутствия в доме.

— Маша? — спросил он совершенно не сонным голосом.

— Да, это я, — пискнула Маша в ответ.

Неловко было стоять на постели Яныка в одной сорочке, тем более что голые ноги девушки оказались совсем близко от его лица.

Смешно, других мужчин она не особенно стеснялась, а в присутствии кузнеца совершенно терялась. (Кстати, ноги были не сказать чтобы очень чистые, поэтому Маша засмущалась еще больше.)

По счастью, едва начало светать, да и ставни были плотно затворены на ночь, иначе Яныку открылся бы куда более занимательный вид, нежели одни только ступни Маши. А так все скрывал благословенный сумрак.

— Утро доброе, Машенька! — ласково улыбнулся кузнец и сел.

Маша и сама не поняла, как вдруг оказалась в его руках.

Янык прижимал ее к себе и ласково целовал лицо девушки, и в его руках Маша чувствовала себя слабой и хрупкой, что с девушками ее сложения случалось крайне редко. А ведь женщине так приятно чувствовать себя маленькой и беспомощной! Конечно, дома Маше не так уж и редко встречались сильные мужчины — к примеру, сталевары или там горняки, да и здесь рослых и крепких было немало, но чтобы настолько!

Так или иначе, но Маше понравилось целоваться с кузнецом. Немного мешала колючая борода, но это все же лучше, чем утренняя щетина!

Она забыла даже, по какой причине так торопилась выйти из избы…

Дело шло к тому, что утро у Маши и ее кавалера начнется весьма приятно. В самом деле, что может быть лучше такого начала дня, тем более если девушка лишена чувственных радостей уже добрых полгода? Ведь не зря Машу учили еще в школе, что вынужденное воздержание очень вредно для здоровья!

Кузнец ласкал ее с грубоватой нежностью, и девушка совершенно таяла в его объятиях…

Тут бы все и перешло к логическому продолжению (благо, как уже упоминалось, Маша была в одной сорочке, а Янык и вовсе спал обнаженным), но вдруг из-за плотно закрытой двери в спальню раздался глухой стон, полный мучительной боли.

Заслышав этот звук, Маша встрепенулась и попыталась выбраться из объятий кузнеца, пусть и испытывая острое сожаление, что их так не вовремя прервали.

— Не уходи, — взмолился тот гулким шепотом, — пусть его!

— Не могу, — так же шепотом ответила девушка. — Нужно посмотреть, что с ним.

Янык неохотно отпустил Машу. Девушка поспешно оправила задравшуюся сорочку и, как была босиком, направилась в спальню.

Оказалось, что ничего страшного не произошло, просто раненый метался на постели, так и не придя в себя. Сквозь повязку проступило кровавое пятно, так что Маше пришлось заново перевязывать Веся.

Пока она промывала рану и бинтовала ему голову, на улице окончательно рассвело.

Весьямиэль очнулся от страшной головной боли. Так череп у него не раскалывался даже в те благословенные годы, когда он был зеленым юнцом и мог себе позволить попойки с приятелями хоть каждый день. По утрам бывало скверно, пока дед, поглядев на страдания лихого внука, не обучил его кое-чему. Похмелье легко излечивалось, вот только на этот раз это было никакое не похмелье.

Собрав расползающиеся, как шустрые слизняки, мысли, он смог-таки установить причину недомогания: источник боли сконцентрировался в районе макушки, а голову стягивала неумело наложенная повязка. Прекрасно, значит, кто-то о нем позаботился!

Последним, что помнил Весьямиэль, была пьяная шлюха, несколько пустых бутылок, собственный вопль «Еще вина!», а потом раздались чужие крики о пожаре, девка подхватилась и выскочила из комнаты в чем была. Он попробовал было выйти за ней, зацепился за собственный сапог, рухнул носом в пол, с трудом встал, выбрался за дверь, надышался дымом (в горле до сих пор неприятно першило), а потом, кажется, на него что-то свалилось. С этого момента — провал. И вот он здесь, на неудобной, слишком мягкой постели с душными подушками.

«Ну что ж, друг мой, — поздравил себя Весьямиэль, жалея, что не может поднять тост, — тебе в очередной раз сказочно повезло! Боги определенно тебя берегут, знать бы еще, для какой надобности?»

Татуировка под кожей едва заметно шевельнулась, и Весьямиэль прогнал неуместные мысли. О богах лучше лишний раз не помышлять всуе!

«Интересно, кто же меня выволок? Не та девка, это точно, она смылась. А кто другой полез бы за мной в огонь? А там хорошо полыхало, это-то я запомнил…»

Весьямиэль прислушался. Мешала пульсирующая боль, и он приготовился пустить в ход дедово средство, но вовремя одумался: если его спасли вовсе незнакомые люди, а у спасенного внезапно исцелятся все раны, его и колдуном объявить могут! Нет уж, судя по всему, череп цел, а остальное само заживет. Вот только боль снять, чтобы не мешала слушать и размышлять, а симулировать страдания он всегда сможет.

Так он и поступил. Снова заскреблась татуировка под кожей, на этот раз успокаивающе, дескать, давно бы так, и Весьямиэль пожалел, что она не работает без его, так сказать, руководящих указаний. Будь он без сознания, ничего бы и не вышло, а жаль! Удобно было бы… Может, дед и такое умел, да Весьямиэль не успел его расспросить.

Он прислушался. За этой дверью что-то или кто-то завозился, ойкнул, а потом Весьямиэль услышал густой добродушный бас:

— С добрым утром, Машенька!

«И она тут!» Странно, но он почувствовал даже не радость, но что-то близкое к удовлетворению. Никуда не подевалась, не сбежала, не потерялась. Уже хорошо! Но кто этот басистый мужчина?

А мужчина, судя по всему, времени даром не терял. Вот Маша пискнула (каким должен быть здоровяк, чтобы заставить эту девицу издавать такие вот звуки, Весьямиэль представлял с большим трудом), потом раздалось басистое воркование, потом звуки смачных поцелуев. Похоже, затягивать с прелюдией за дверью не собирались.

«А мне-то что, собственно? — хмыкнул Весьямиэль. — Я свое получил, пусть девка тоже порадуется! Но, с другой стороны…»

Он быстро прикинул расклад: очень может статься, что этот неизвестный его и вытащил из огня. Маша могла упросить, она такая! Значит, она ему обязана. Весьямиэль тоже, но с него вряд ли кто потребует подобной платы! Кстати, хорошо бы узнать, где лошади и телега со всеми пожитками! С прыткой общевистки станется позабыть о «частной собственности», а там, к слову сказать, много ценного припрятано. Положим, уплатит раз, другой, а если ей понравится? Девки на это дело податливы, Весьямиэль знал, а тогда выходит, что Маша может решить остаться. А что? Какой бы она ни была общевисткой, а бабье все равно верх возьмет: захочется замуж, детей. И как потом, за волосы ее отсюда тащить? Мужик-то, судя по всему, недурен, раз уж она так разахалась! Нет уж, лучше пресечь это безобразие.

И, раскинувшись на подушках (пару он мстительно сбросил на пол — терпеть не мог этой крестьянской роскоши), Весьямиэль закатил глаза и протяжно застонал. Его не услышали: как раз снова запищала Маша. Пришлось повторить еще громче, уже просто до неприличия: раненые так не стонут!

На этот раз помогло: что-то расстроенно забубнил мужчина, Маша ответила, прошлепала босыми пятками по полу, прибежала в одной сорочке, раскрасневшаяся и зацелованная. Весьямиэль сквозь ресницы поглядывал на нее, пока она заново перевязывала ему голову: а ведь и правда, когда не надувает губы и не корчит из себя этакую деву-воительницу, очень даже недурна! Потом Маша, добравшись до его ожогов, пристроила его голову себе на плечо, — а вышло, на грудь, — и Весьямиэль понял, отчего так огорчался неизвестный мужчина.

«Что ж, — решил он, — если я хочу убраться отсюда, надо побыстрее встать на ноги. А главное — не допускать этих вот… воркований!»

Когда Маша вернулась в общую комнату, Янык уже оделся и принялся сосредоточенно растапливать печь. И верно, запасов еды у него было совсем немного, даже позавтракать они двое могли разве что хлебом со сметаной, да и тех осталось мало. Требовалось что-то приготовить да за птицей присмотреть (у кузнеца всего-то и был десяток куриц, поскольку возиться с коровой или свиньей ему было попросту некогда, готовое купить куда проще). Да и не заведешь большое подворье в городе, не село ведь!

Пока Маша хлопотала по хозяйству, Янык отправился на рынок за продуктами, а потом в кузницу.

Девушка слабо представляла себе кузнечное ремесло (по правде говоря, и дома она знала об этом деле лишь то, что большинство таких работ нынче выполняют машины, так что людям нет надобности надрываться), но понимала, что труд кузнеца очень и очень нелегок.

В свою очередь, она честно старалась привести в идеальный порядок хозяйство Яныка. И правда, не сидеть же сложа руки! Бездельничать девушка была не приучена, да и соскучилась она, признаться, по простому честному труду, так что с радостью принялась домовничать.

Работа у портного научила ее, что к чему в местных хозяйствах, так что Маша сумела навести порядок в избе и на подворье, приготовить еду, даже разобраться на дворе: там обнаружилась пропасть старого хлама, которому место было на помойке.

В итоге к вечеру Маша просто с ног валилась от усталости.

С отвычки такой труд был до невозможности утомителен, и за ужином девушка еле сдерживала зевоту. Спать хотелось просто неимоверно, а потому она старалась поскорее завершить вечерние дела и отправиться на боковую.

Она устала, да так, что, когда ее окликнул Янык, не ощутила ничего, кроме глухой досады. Чего хорошего, еще приставать начнет, а сейчас Маше было просто не до того. Пресловутое женское «отстань, голова болит» было готово сорваться с ее уст.

Но кузнец не стал пытаться ее приголубить.

— Машенька, это тебе, — смущенно заявил он, протягивая девушке что-то яркое.

Это оказались красивые синие бусы, и Маша, даже несмотря на усталость, почувствовала благодарность и некоторое смущение.

Подарков ей до сих пор в этом мире никто не дарил, не считая разве что презентов от старосты и портного еще в Перепутинске, да и то это были не подарки, а скорее аванс за интимные услуги.

— Спасибо, Янык, — искренне поблагодарила Маша. — Они просто замечательные!

Она поднялась на цыпочки, чмокнула оробевшего кузнеца в щечку и отправилась спать.

Надо ли говорить, что на сей раз долго пришлось засыпать Яныку, а Маша отошла ко сну почти сразу.

На следующее утро девушка проспала, так что кузнецу пришлось вставать раньше. Но вскоре Маша все же поднялась — хочешь или не хочешь, но надо просыпаться и заниматься хозяйством, такова женская доля. Кормить своего мужчину нужно сытно и вкусно, а Маша все чаще думала о Яныке как о своем мужчине. Он обращался с девушкой так робко и нежно, смотрел на нее таким влюбленным взглядом, что даже самое каменное сердце дрогнуло бы, а Маша отнюдь не была равнодушна к своему ухажеру.

Статный кузнец заставлял сильнее биться девичье сердечко, да и было от чего: он был воплощением женской мечты о сильном плече. Как тут устоять?!

Чтоб порадовать Яныка, она надела подаренные им накануне бусы. Признаться, они очень нравились и самой Маше, хоть и были не из драгоценных камней, а из самого обычного крашеного стекла. Она успела уже узнать: тут и такие недешево стоили!

— Благодарствую, Машенька. Хорошая ты хозяюшка, — ласково сказал он после завтрака, а потом робко добавил: — И такая красавица!

Маша покраснела, не зная, что на это сказать. Впрочем, слова и не потребовались — достаточно было ответить на поцелуй кузнеца.

Но стоило им всерьез увлечься, как из соседней комнаты раздался слабый голос Веся. Нет, аристократ отнюдь не звал Машу на помощь, он ожесточенно ругался, да так, что девушка мигом покрылась густым румянцем. Разве можно такие слова говорить?! Ясно, ему больно, но зачем так-то?!

Конечно, Маше пришлось тут же спешить на помощь болезному товарищу.

Ох уж этот Весь, не мог побыть в беспамятстве хотя бы еще полчасика!

Надо сказать, что пациентом Весь был очень вредным. И без того отвратительный характер его стал еще противнее. Весь бесконечно привередничал, требовал от Маши то питья, то взбить подушки, то проветрить комнату — на этом у него был просто пунктик какой-то! Подавай свежий воздух, и все тут…

Словом, девушке уже надоело суетиться вокруг него, обеспечивая комфорт и уют. На курсах по оказанию первой помощи им рассказывали, что больные часто капризничают, и причина этому — боль и физические недомогания, так что относиться к ним нужно, как к детям. Но Маша так устала терпеливо сносить капризы Веся, да еще и управляться с хозяйством, что невольно начала подумывать, как же хорошо было, когда тот был без сознания. К искреннему желанию стукнуть его посильнее и вернуть в это благословенное состояние она еще не пришла, но до этого оставалось не так уж долго…

На второй день Весьямиэль счел, что вполне уже может прийти в себя. Ну а хозяин дома, кузнец, заявил, мол, он сразу так и говорил. Дескать, такие худосочные — они крепче иных бугаев будут, гнутся, а не ломаются!

Тонкий слух пригодился Весьямиэлю как никогда раньше. Так, из обрывков разговоров он с большим удивлением узнал, что из горящего борделя вытаскивала его Маша, а вовсе не кузнец. Вот уж чего он от нее никак не ожидал! С другой стороны, она общевистка, а по этой их дурацкой вере все люди братья, всех надо любить и спасать. А он-то ей не вовсе чужой как-никак. Но это надо совсем голову потерять, чтобы в огонь за ним прыгнуть! С другой стороны, не сделай она этого, сейчас Весьямиэль уже ни о чем бы не рассуждал.

А кузнец-то сбоку припека, случайный знакомый, польстившийся, как понял Весьямиэль, на красивую девку и пустивший ее на постой. И вроде бы даже платы не взял (а где бы Маша денег раздобыла?). Видно, рассчитывал на иное, но Весьямиэль не собирался этого допускать. Еще не хватало!.. Конечно, этой парочке ничего не стоило уединиться где-то еще, подальше от него, но где? В кузнице грязно, а еще там подмастерье и полно любопытных глаз вокруг. И так, поди, вся улица судачит, что у кузнеца Яныка супружница завелась! Весьямиэль слышал, что к Яныку заходила какая-то его родственница: прибраться и приготовить еды на неделю, столкнулась с Машей и аж опешила. Правда, вроде даже обрадовалась, что возиться больше не придется, но новость наверняка разнесла по всем окрестным дворам!

На сеновале? Нет у Яныка сеновала, а на чужой его никто не пустит. Ну не во дворе же? Это не деревня, в лес под куст не уйдешь. Так что, как полагал Весьямиэль, бдительность и еще раз бдительность сберегут девичью честь!

Правда, пришлось поумерить прыть: в голубых Машиных глазах уже читалось отчетливое желание огреть Весьямиэля чем под руку попадется, а ему уже хватило травм.

Ну а кроме того, — тут Весьямиэль обычно гадко ухмылялся, — у него имелся еще один козырь в рукаве. Телега-то с лошадьми нашлись, не профукала их Маша, стало быть, у него будет чем заплатить кузнецу за постой. Ну а Маша… как справиться с ней, он тоже знал.

Маша так замаялась, что не сразу заметила, что кузнец не пришел обедать.

«Видно, работы так много, что ему некогда!» — поняла она и принялась собирать еду в корзинку. Весь вполне обойдется без нее полчаса, а Яныка нельзя оставлять голодным.

Кузница располагалась совсем недалеко.

Маша вошла в нее и остановилась на пороге, с любопытством оглядываясь. По правде говоря, обстановка сильно напоминала ей родной завод, по крайней мере, тут царила та же атмосфера напряженного труда. Конечно, в этом мире девушке уже доводилось бывать во владениях кузнецов, но до сих пор она не заставала их за серьезной работой. Что именно мастерил Янык, ей было не видно, но она поняла, что он так увлечен, что вовсе забыл о еде.

Неведомо как, но кузнец услышал ее даже сквозь лязг металла.

Он прервал работу и взглянул на Машу, застывшую у входа.

Его голубые глаза казались еще ярче на перемазанном лице, а смущенная улыбка вызывала желание подойти поближе и ласково провести ладонью по щеке мужчины.

— Что стряслось, Машенька? — спросил он.

— Я тебе обед принесла, — превозмогая внезапное смущение, ответила Маша.

И еще больше смутилась, когда кузнец поклонился в ответ и сказал:

— Благодарствую, Машенька, за ласку и заботу.

Покрасневшая девушка подошла к нему и отдала корзинку со снедью. Дичко хихикнул в кулак, а Янык отер руки какой-то ветошью, еще раз улыбнулся девушке и принялся наворачивать приготовленные Машей вкусности, поделился, конечно, с подмастерьем.

Девушка стояла рядом, с нежностью наблюдая, как кузнец ест.

Наконец трапеза закончилась, и Янык с улыбкой поблагодарил Машу за угощение. Дичко тоже поклонился, пряча усмешку, а кузнец пошел провожать девушку.

Он немного поколебался, в явной неловкости сгибая и разгибая подкову (ах, как перекатывались при этом сильные мышцы!), но все же вымолвил:

— Уж прости, Машенька, работать надобно.

И правда, это было не лучшее место для нежностей — вокруг так грязно, что девушка ни за что не взялась бы здесь убираться (хватит, и так намучилась, пока избу в порядок приводила), да и сам кузнец был грязным и потным, что тоже не располагало к любви.

Янык, видимо, тоже не слишком стремился к этому, опять же и Дичко тут, а у него язык наверняка длинный-предлинный. А в доме Весь! И никуда от него не денешься…

Маша вышла из кузницы, раз и навсегда уяснив для себя, что работа для мужчины всегда важнее всяких глупостей вроде женщин.

Тем временем Весь сделался вовсе невыносим. По-видимому, его бесило собственное бессилие и невозможность даже выйти к столу — тут же начинала кружиться голова и накатывала позорная слабость. Тогда он картинно вис на Маше — помощь от кузнеца принципиально не принимал, фыркал и говорил, что от того разит потом, гарью и вообще невесть чем. Янык пока терпел, но Маша подозревала — это лишь до тех пор, пока Весь не поправится.

Но после ужина (Весь ел прямо в постели, как настоящий аристократ, а Янык с Машей — как положено, за столом) Весь решительно заявил:

— Хватит нам здесь прохлаждаться, и так сколько времени потеряли! Так что завтра уезжаем.

— Но ты еще не выздоровел! — попыталась возразить Маша, у которой от перспективы разлуки с кузнецом предательски заныло в груди.

— На телеге поеду, невелик труд, — отрезал Весь, явно настроенный укатить поскорее.

При этих словах Маша бросила беспомощный взгляд на Яныка, стоящего рядом с ней у постели Веся.

Кузнец сделался темнее тучи — видно, не по нутру ему было предстоящее расставание. Не сказав ни слова, он опустил голову и вышел из избы.

— Разве мы не можем еще на денек задержаться? — умоляюще спросила Маша. Она как-то позабыла, что они равноправные путешественники — в сложных ситуациях главенство на себя брал Весь, и это не раз их выручало.

— Ты что, совсем дура? — грубо поинтересовался тот. — Нас ищут, ты не забыла? А мы тут на виду у всех торчим уже который день, того и гляди, поймают! А про тебя с этим увальнем уже, поди, весь город сплетничает!

На это возразить было нечего.

Кроме робкого: «А можно я останусь?»

Весь так взъярился, что даже сел на постели без посторонней помощи.

Он уничижительно посмотрел на расстроенную Машу и заявил:

— Правду говорят, любовь зла. И что ты будешь здесь делать? Коров доить и детей нянчить? А как же твой драгоценный народ? Как же твоя идиотская революция?

Последнее слово он произнес с таким сарказмом, что Машу это задело, и она возмущенно заявила:

— Не смей так говорить! Революция — это великая задача, стоящая перед всем трудовым народом! И она обязательно свершится!

— И как же? — коварно осведомился Весь, внезапно успокаиваясь. — Плохие сами по себе раскаются и станут хорошими? О твоем учении никто, кроме тебя, толком ничего не знает. Одни эти… разбойники. И те переврали все, что слышали! Хочешь, чтобы общевизмом называли их ересь?

Что тут ответить? Весь был прав. Но почему же приходится выбирать — личное счастье или благо народа? Разве она не заслужила простого женского счастья — любящего мужа и здоровеньких детей?

— И вообще, как ты можешь бросить меня одного? Я же теперь совершенно беспомощен и без тебя не обойдусь, — продолжал добивать ее аристократ.

Чувство долга не было чуждо Маше, и она невольно задумалась: в самом деле, как будет без нее Весь, когда он и на ногах-то стоит с трудом? Вон какой маленький и слабый, похудел еще сильнее, осунулся, синяки под глазами… Жалко бедолагу. А она… она сильная. Как иначе?

Не найдя слов для ответа, Маша отвернулась и молча вышла из дома.

Как ни крути, а без разговора с Яныком не обойтись.

Кузнец сидел на ступеньках у входа, грустно разглядывая собственные натруженные руки.

Услышав шаги, он встрепенулся и подскочил с места.

— Машенька, как хорошо, что ты пришла! — обрадовался кузнец. — Мне с тобой переговорить надобно.

— Да, надо, — эхом отозвалась Маша, опуская глаза и комкая ткань платья.

Но ни один из них не решался заговорить о том, что действительно волновало.

Наконец кузнец собрался с духом и выпалил:

— Оставайся со мной! Свадьбу справим, как положено, заживем припеваючи.

— Я не могу, — тихо ответила Маша.

— Значит, не мил я тебе? — как-то сразу вдруг съежился Янык и отвернулся.

Конечно, Маша не выдержала:

— Что ты такое говоришь? Ты очень хороший! — Она сделала шаг к кузнецу и коснулась его щеки. — Но у меня есть долг. Весь… Народ…

Толком объяснить она не могла, да кузнец и не слушал.

— Какое тебе дело до них? — горячо спросил он, прижимая к себе девичью руку. — Ты о себе думай, о счастье своем! А ты все о чужих радеешь, а они тебе и слова доброго не скажут! Вот за тобой кто бы в огонь прыгнул? Весь этот твой, к примеру? Да нет, еще бы и вслед плюнул, туда, мол, и дорога! И разве для тебя такая жизнь — по дорогам колесить да полюбовницей этого Веся быть? Выходи лучше за меня, всю жизнь будешь как сыр в масле кататься!

— Я подумаю, — тихо ответила Маша, сама находясь во власти мучительных сомнений. Конечно, все, что говорил кузнец о народе, — неправда. Просто он ничего не знает об общевизме, ведь Маша, памятуя наказ Веся, опасалась заговаривать об этом. Да и их отношения с Весем Янык совершенно неправильно понял. Впрочем, тут виной всему могла быть ревность.

Они тихонько стояли, обнявшись, когда из избы послышался требовательный голос Веся, зовущего Машу.

Вздохнув, девушка выбралась из ласковых объятий кузнеца и вернулась в дом, к Весю, которому вдруг приспичило напиться, а вода в кувшине у постели закончилась.

Эту ночь Маша провела практически без сна, не в силах решить, что ей делать дальше.

Пару раз Янык пытался тихонько заговорить с ней, но Весь был бдителен — стоило только кузнецу обратиться к девушке, как Весь тут же звал ее на помощь. А уж о любовных подвигах в такой ситуации и вовсе не приходилось даже мечтать.

Так что поспать толком не пришлось никому из троицы.

Наутро Маша встала с больной головой и полнейшим разбродом в мыслях. Она бездумно собирала на стол, ухаживала за Весем (не замечая даже, что он вполне уже может обходиться без посторонней помощи) и кормила кур.

Весь заявил, что они отправятся после полудня, когда солнце пойдет на убыль.

Грустный кузнец удалился в свою кузницу — работы невпроворот, да и любимые инструменты охотно выслушают все вздохи расстроенного хозяина, не ропща за его невнимательность.

Наконец все домашние дела были переделаны, и Маша оказалась совершенно свободна. Но она так ничего и не смогла решить, разрываясь между совершенно разными стремлениями. Да еще и мужчины — Весь и Янык — перетягивали ее каждый в свою сторону, отчего определиться становилось еще труднее.

Следовало попробовать уйти от них и поразмышлять наедине. Может, сердце и разум перестанут спорить? С собой девушка захватила Книгу Вождя — свой извечный талисман. По сторонам она не глядела, не то заметила бы, каким взглядом проводил ее Весь…

В отчаянии Маша брела по улицам, прижимая к груди драгоценную Книгу. Что же делать? Кто может подсказать ответ на этот вопрос? Как поступить в этой ситуации? Дома она бы обсудила это с подружками, да еще б с парторгом поговорила, ведь никто лучше его не знает учение Вождя! Ну, кроме, конечно, самого Вождя и Секретарей…

Впрочем… Маше внезапно вспомнилось, что Книга не только может служить чем-то вроде талисмана (и бесценным источником мудрости, конечно), но и подсказать запутавшейся девушке выход из нелегкой ситуации!

Ведь раньше Книга говорила правду, пусть Маша по скудоумию и не понимала ее подсказок. Вдруг и теперь получится?

Как известно, утопающий хватается даже за соломинку, так что Маша решительно остановилась, зачем-то крепко зажмурилась и загадала: «Что мне делать — остаться ли с Яныком или ехать дальше?»

Она наугад распахнула книгу и прочитала: «Весенние постулаты. Первый постулат: общественные интересы всегда выше мелких личных потребностей».

На этот раз предсказание было совершенно ясным и не подразумевало никакого двоякого толкования. Общественные интересы — то есть общевистская революция — много важнее, чем простое желание выйти замуж и рожать любимому мужу детишек.

Маше вдруг стало стыдно, да так, что щеки запылали тяжелым румянцем. Как она, общевистка, могла вообще думать о том, чтоб остаться в этом поселке, забыв об учении Вождя, и предаваться каким-то мелким мещанским радостям?!

В этом мире вообще мало кто задумывался о судьбах общества и о справедливости — все считали, что своя рубашка ближе к телу, и заботились только о своем хозяйстве и собственном благополучии.

Маша вдруг с ужасом осознала, что постепенно это перестало казаться ей таким диким и неправильным, этот мир будто заставлял ее потихоньку забывать о настоящих общевистских ценностях, об истинно общевистском восприятии действительности. Она привыкла к деньгам, к тому, что все можно купить и продать, что без денег ты очень мало значишь. «С волками жить — по-волчьи выть», — вспомнилось ей.

Неужели пройдет еще какое-то время, и она вовсе забудет заветы Вождя?!

«Нет, такого просто не может быть!» — решительно подумала Маша.

Она развернулась и пошла обратно, не обращая внимания на удивленные взгляды окружающих. По правде говоря, было чему изумляться: статная девушка шагала, как солдат на параде, крепко прижимая к груди книгу и с таким выражением лица, как будто направлялась кого-то убивать или по меньшей мере бить морду.

Маша и вправду была настроена решительно. Нет, надо любой ценой поскорее вернуться в родной мир и забыть это путешествие, как страшный сон.

Маша вдруг вспомнила, что им говорили на уроках о лживых учениях. Что в большинстве религий существовало понятие о враге человечества (то бишь враге народа!), который всячески искушал людей, чтобы те сошли с правильного пути. Видимо, ее тоже искусил какой-то бес, чтобы она задумалась о мелкобуржуазных радостях вместо борьбы за свободу, равенство и братство, чтобы запамятовала об истинных ценностях и настоящей вере!

Но разве можно позабыть прекрасный мир, где все равны и свободны, где никто никогда не будет голодным и не останется без крыши над головой? Разве можно забыть друзей, и родное производство, и величественного Вождя на портретах?!

Нет, ни за что!

Маша шла домой, четко понимая, что ответит отказом на предложение Яныка. Как бы он ей ни нравился, но это все равно должно значить для нее намного меньше, чем общественные интересы!

Книга правильно ее пристыдила, в этом Маша теперь не сомневалась.

Она почти бегом устремилась к дому кузнеца. Нечестно оставлять ему напрасные надежды, лучше сразу сказать, что ничего у них не выйдет.

Но в доме никого не оказалось — он был заперт. Маша, конечно, знала, где кузнец прячет ключ, но куда подевался Весь? Может, Янык знает? И Маша решительно направилась к кузнице.

Войдя в мастерскую, она собралась было окликнуть Яныка, но тут услыхала голос Веся. И как это он тут оказался, если на ногах не стоит, его, извините, до ночного горшка провожать нужно? Но не это потрясло девушку.

Весь говорил такое, что Маша замерла на месте, не веря своим ушам.

— Тебе же никто не мешает на ней жениться! — увещевал аристократ. — Отпусти ее сейчас со мной, а потом она к тебе вернется. Да я еще и денег дам на обустройство, приданое, так сказать. Хоть халупу свою перестроишь, в ней же жить нельзя, сущий клоповник!

— Деньги — это славно… — задумчиво согласился Янык. — Опять же лошадку бы купил, а там детки пойдут, тоже много чего нужно…

Весь молчал, давая тугодуму-кузнецу осмыслить все плюсы его предложения.

— Ладно, по рукам! — согласился Янык наконец. — Только коль не вернешь ее, везде найду!

Понятно было, что ему совершенно не хочется отпускать Машу в столицу, но вознаграждение, которое посулил Весь, перевесило сомнения.

— Не грозись. — Судя по голосу, Весь усмехнулся. — Верну я ее, зачем она мне сдалась, эта девка? Держи задаток. Можешь не считать, не обману.

Маша стояла как громом пораженная. Выходит, для Яныка тоже важнее всего деньги?! Ладно Весь, тот привык все покупать и продавать, но Янык?! Нет, права была Книга, совершенно права — никакого замужества, никаких детей в этом прогнившем насквозь мире!

Ей прямой путь в столицу, к властелину. Придется мириться с обществом Веся, но тут уж ничего не поделаешь — Маша уже давно уразумела, что сама по себе она может и пропасть в этом странном и диком мире. А он уж как-нибудь выкрутится, доберутся они до столицы… Что будет дальше, Маша пока даже загадывать боялась.

Глава 22

Доброе дело

Телега, запряженная мирной Зорькой, неторопливо катилась по дороге. Ни Весь, ни Маша не понукали флегматичную скотину. Девушке было не до того, она слишком погрузилась в свои мрачные мысли, а Весь якобы все еще плохо себя чувствовал и предпочитал, чтобы поменьше трясло, а для этого лучше было пустить лошадь шагом, не то телега станет отчаянно подпрыгивать на всех колдобинах.

На самом деле самочувствие у Весьямиэля было преотличным, равно как и настроение, однако он не забывал время от времени стонать и ругать тряскую телегу и ухабистую дорогу, чтобы Маша не расслаблялась и не забывала, что должна заботиться о раненом спутнике. По правде сказать, от ее заботы иногда впору было скончаться, никакой лекарь бы девицу в помощницы не взял, это уж точно, но выбирать не приходилось.

Помимо всего прочего, Весьямиэля отчего-то угнетало пребывание в доме кузнеца и в этом замызганном городишке. Выбравшись наконец на свободу, он ощутил искреннее облегчение. Быть может, виной всему были недавние события (мягко говоря, не слишком приятные), а может, интуиция твердила, что пора убираться оттуда, но Весьямиэлю было не по себе, пока городок не остался далеко позади. Теперь же будто рассеялась тьма, дорога вела к столице, и мужчина уже начинал строить планы…

Всегда нужно иметь про запас какой-нибудь план, это он давно понял, не то приходится импровизировать, и это бывает рискованно. На этот раз, правда, ему повезло: он припомнил, как провернул дело с Машиной ненаглядной книгой, еще историю с властителем равнин, и решил проверить, а не удастся ли использовать этот фолиант еще раз. Убеждать Машу — занятие сложное и травмоопасное, к тому же «классовому врагу» она не очень-то доверяла, поэтому Весьямиэль предпринял фланговую атаку — надавил на жадность кузнеца, сразу ухватившегося за предложение о приданом (и еще торговался, подлец!). Может, хватило бы одного этого, но Весьямиэль решил подстраховаться и поискать предателя в осажденном городе, фигурально выражаясь.

Книга долго не желала с ним общаться, видимо, не позабыла еще, как Весьямиэль грубо использовал ее не так давно. Однако он был настойчив, а мощь Раш’яла заметно превосходила силы книги — та, в сущности, только болтать и умела. Предсказывала, правда, вот только эти предсказания оказывались настолько туманны, что проку от них было маловато. На этот же раз нужно было подходящее и точное пророчество, чтобы Маша и не вздумала сомневаться!

Нужные слова Весьямиэль нашел довольно быстро: Маша оставляла свою книжищу без присмотра, когда возилась по хозяйству, вот он ее и полистал. Сложнее было вступить в сговор с вредной и склочной сущностью книги, однако та все же прислушалась к словам Весьямиэля. Дело они в этот раз делали одно, и обоим, хоть и по разным причинам, нужно было, чтобы Маша не осталась с кузнецом. Книга молчала ровно сутки, потом сдалась и обещала выдать нужное пророчество, как ни противно ей лгать! По мнению Весьямиэля, то, что она согласилась, говорило о том, что книга и сама подумывала о таком подлоге, только решиться не могла. Ну а по принуждению проделала требуемое, и сработало ведь!

…Размышления Маши были безрадостны: она никак не могла выбросить из головы мысли о Яныке. Упорно вспоминалось, какое у него было лицо, когда девушка решительно заявила, что они немедленно уезжают.

Ему как будто в самом деле было плохо и больно, но, видно, она все правильно поняла — Янык не стал ее останавливать, не пытался уговорить остаться. Он променял ее на обещанные Весем деньги, так что не следовало даже вспоминать о таком корыстном типе. Но она все равно думала о нем и ничего не могла с собой поделать. Это только кажется, что легко забыть любимого и дорогого человека, когда он предает и причиняет боль. На самом деле всегда невольно оправдываешь его, ищешь причины его поведения. Но сколько Маша ни перебирала в мыслях эту историю, она так и не смогла обелить кузнеца. И теперь она мучительно пыталась его забыть.

От довольной рожи Веся ее уже тошнило, а каждая радостная улыбка отзывалась болью в сердце. Ему хорошо — позабавился в борделе и дальше поехал! И не забивает себе голову глупостями вроде любви и привязанности, думает только о себе и поступает как хочет. «А может, и правильно?» — мучительно раздумывала Маша. По крайней мере, так жить проще, — ни о ком не заботиться, ни на кого не оборачиваться, не бояться обидеть…

«Нет, так нельзя! Лучше любить и терять, чем никогда не любить», — вспомнила она к месту.

Жизнь проходила в привычных дорожных заботах. Походная готовка, уход за лошадьми и обустройство ночлега стали вполне обыденными, не отнимали много времени и не занимали мысли. Конечно, можно было останавливаться на постоялых дворах, — чем ближе к столице, тем чаще попадались деревни и поселки, — но Весь запретил, опасаясь соглядатаев. В самом деле, за это время набралось немало желающих расплатиться с ними, и не только людей властелина, как было в самом начале. Да их любой мог обидеть, недавнее происшествие это доказывало.

«Любопытно, а сам он поступал так, как несколько дней назад поступили с ним? — вдруг подумалось Маше. — Если да, то так ему и надо: всем, кто обижает других, очень стоило бы хоть разок побывать на месте обиженных и узнать, каково это — когда тебя бьют и унижают. Глядишь, больше не делали бы так! И не радовались бы чужой боли…»

Честно признаться, Маша многому научилась и многое осознала за время пребывания в этом мире, любопытно было только, сумел ли и Весь вынести для себя что-то из приключений, которые буквально сыпались им на голову?

Девушка взглянула на спутника, но он выглядел совершенно безмятежным. Не осталось и следа той бессильной ярости, что читалась тогда в его глазах, он, похоже, вовсе позабыл об унижении. Ну как с гуся вода! А возможно, как раз запомнил, а когда (именно когда, а не если) договорится с властелином, то вернется сюда и расквитается с обидчиками! Раньше она бы и подумать о таком не могла, а теперь вот размышляла спокойно, так привыкла к этому миру. Даже картинка перед глазами стояла: вот рыночная площадь, вот тот чернобородый со свитой опять пристают к каким-то бедным артистам, и тут толпа расступается, и появляется Весь на коне, в сопровождении людей властелина… Маша даже головой помотала — вот так придумала!

Нет, аристократы неисправимы — они настолько привыкают с детства угнетать трудящихся, что какие бы шишки на них ни сыпались, все равно перевоспитать их невозможно.

Впрочем, Маша недооценила Веся — какие-то выводы он все-таки сделал! И вскоре ей представилась возможность в этом убедиться.

Они по окружной дороге объехали очередной городок (Весь не велел даже на рынок заезжать, утверждая, что им пока ничего не нужно, а денег маловато, нечего их на пустяки переводить), и вдруг за поворотом их глазам предстала душераздирающая картина. Неподалеку от постоялого двора, почему-то расположенного на околице (видно, совсем уж негодящий был притон), двое мужиков держали за руки девушку, а третий стоял перед ней.

Здоровенный бородатый дядька грубо рванул платье на девушке, и ткань с треском разошлась от ворота почти до пупа, обнажая красивую пышную грудь. Девица завизжала и дернулась, стремясь прикрыться, но держали ее крепко.

— Хороша-а! — протянул бородач. Второй мужик загоготал и облапил беззащитную жертву, начал тискать. Девушка пищала и вырывалась, но где ей было совладать с такими бугаями!

Редкие прохожие вовсе не спешили вступиться, только мужчины ненадолго останавливались взглянуть, и то если были без жен.

Телега подъехала уже достаточно близко, чтоб Маша смогла расслышать сказанное бородачом, одетым чуть побогаче двух других:

— Ну что, так и не вспомнила, где деньги? Нет? Ну так мне ждать недосуг, прямо сейчас и заплатишь! Впредь думать будешь, когда соберешься кому голову дурить. Давайте-ка, разложите ее на травке, в самый раз будет!

Конечно, Маша не смогла стерпеть измывательства над беспомощной девушкой! Мало того что не подобало общевистке молча проходить мимо такого безобразия, позволять издеваться над человеком, так Маша еще вспомнила, как совсем недавно она сама оказалась в подобной ситуации, не способная противостоять похотливому властителю. Обидно это было, стыдно и больно, так что девушка сразу решила вступиться за несчастную, кем бы она ни была!

Маша решительно натянула поводья, заставив Зорьку остановиться, нашарила молот, спрятанный от досужих глаз под соломой, схватила верную Книгу и спрыгнула с телеги.

Быстро преодолев несколько метров, отделяющих ее от негодяев, Маша скомандовала:

— А ну, отпустите ее!

Те были так увлечены своим делом (девица оказалась верткой и кусачей, но они все же повалили ее — один держал за руки, другой за ноги, третий задирал юбку), что не сразу обернулись на окрик.

Бородач сперва опешил, потом сообразил, что подошла к ним обычная девка, пусть и с молотом в руках. А что может сделать девушка троим мужчинам?

Хмыкнув, он покосился на Машу снизу вверх, не отпуская подола жертвы:

— Тебе чего? Завидно, что ли? Видно, застоялась ты, а? Ты подожди тут в теньке, сейчас мы с этой разберемся, а там и твоя очередь подойдет.

Он загоготал, остальные поддержали немудреную шутку.

Маша покраснела сразу и от обиды, и от гнева. Эти… людьми-то их не назовешь! Словом, эти негодяи собирались обидеть незнакомую девицу, которая смотрела на Машу перепуганными, но полными надежды глазами и тихо плакала. Да еще и осмелились то же самое предложить Маше!

Как поступать с негодяями, она давно знала, но для очистки совести снова предложила:

— Оставьте ее в покое!

Но мужчины предупреждения явно не поняли. Бородач, нахмурившись, поднялся во весь рост и шагнул к наглой девке. Маша мельком отметила, что Весь и не подумал вмешаться: сидел себе на телеге, болтал ногами, разглядывал облака и в ус не дул.

«Все сама!» — рассердилась Маша и ловко метнула молот в толстое пузо бородача, уже протянувшего к ней руку.

Попала, конечно, чего ж не попасть с пяти шагов! Брюхан согнулся пополам (видно, в нужное место пришелся удар) и хрипло взвыл.

Двое остальных продолжали удерживать девушку, тупо созерцая, как товарищ корчится на земле.

— Ах ты!.. — дошло вдруг до одного из громил. Он выпустил девушку и ринулся на Машу, как бык на красную тряпку.

Маша покрепче сжала молот, который как раз успела подобрать, пока те двое пытались сообразить, что происходит. Она боялась, что они кинутся разом — от двоих она точно не отобьется.

Однако отступать не пристало, ведь Маша была уверена, что ее дело правое!

Громиле оставалась до девушки пара шагов, и она приготовилась обороняться, но вдруг перед ней невесть откуда взялся Весь.

Двигаясь легко и грациозно, будто танцуя, он шагнул навстречу здоровяку, а потом то ли подножку ему поставил, то ли толкнул, то ли еще что — Маша так и не поняла, но громила с воем полетел на землю, хватаясь то за одно, то за другое. Может, Весь его серпом порезал? Но нет, он был безоружен.

— Иди сюда, — поманил он пальцем бородача, который как раз успел подняться. — Ну иди, иди!

— Ах ты вошь мелкая! — окончательно рассвирепел тот, и без того обиженный Машей. — Да я тебя пополам порву!..

— Как бы тебя зашивать не пришлось, — хмыкнул Весь. Маша готова была поклясться, что он ухмыляется.

Бородач, набычившись, ринулся вперед, замахиваясь пудовым кулачищем — таким не то что Веся, а и Машу можно было отправить на тот свет! Что произошло дальше, Маша опять не поняла: кажется, Весь встретил кулак бородача раскрытой ладонью, потом поднырнул под его руку. И вот уже бородач согнулся в три погибели с вывернутой за спину рукой, не смея шевельнуться и только подвывая! Маша припомнила, как однажды Весь ее саму вот так же скрутил — и правда, не шелохнешься, не то локоть точно сломаешь!

— Ну, ну, — успокаивающе произнес Весь, не успевший даже запыхаться. — Ты не переживай так. Рука пока что цела, но если я вот так сделаю…

Он чуть двинулся, и бородач завыл громче.

— Больно ты хлипок, — заключил Весь и дал бородачу основательного пинка. — Проваливай отсюда, пока я в хорошем настроении!

Как ни странно, тот живо припустил в сторону постоялого двора. За ним на полусогнутых отправился поверженный громила, ну а третий их подельник, оценив ситуацию, бросил девицу и побежал следом.

— Трусы, — констатировал Весь. — Размяться толком не дали. Что вытаращилась? — спросил он у Маши. — Или ты с ними воспитательные беседы собиралась проводить? Такие только силу понимают…

— Угу, — мрачно сказала Маша и направилась к девице. Та сидела на травке и заливалась слезами, видимо от счастья.

— А из-за чего сыр-бор разгорелся? — полюбопытствовал Весь и подошел ближе. — О!..

Полуобнаженная девица уставилась на него снизу вверх полными слез глазами, а потом вдруг вскочила и запечатлела на его губах смачный поцелуй.

— Спасибо, спасибо вам! — жарко шептала она, прижимаясь к мужчине пышным бюстом.

— Мне нравится, когда спасенные ведут себя вот так!.. — сообщил Весь Маше, отодвинув на мгновение девицу. — А не дуются по две недели.

— Да я!.. — возмутилась Маша, но что толку было гневаться?

Спасенная девица в самом деле оказалась красавицей: темные волосы мягкими волнами спускались до пояса, кожа ее была удивительно светлой, а глаза — ярко-синими. Изящная тонкая фигурка, миловидное лицо — на такую любой мужчина засмотрится, а уж когда она, считай, раздета…

Свою настоящую спасительницу — Машу — девушка вообще не замечала. А ведь если б не Маша, то Весь ни за что не ввязался бы в драку — ему ведь плевать на несправедливость и на то, что обижают невинных. Наверное, он вмешался, лишь опасаясь, что Машу убьют или покалечат, а она, как он сам говорил, ему еще пригодится.

Теперь Маша со смешанными чувствами — облегчения от того, что Весь ей все же помог, и негодования из-за его поведения — смотрела на эту парочку, не решаясь их как-то прервать. Да и не могла же она силком оттаскивать девицу от Веся, а добром та явно уходить не собиралась.

— Хватит, хватит, милая, — решительно отстранил ее Весь. — Я уже понял, насколько ты мне признательна. Но я хоть и бродячий артист, а эротическое представление посреди дороги давать не собираюсь, люди не оценят! Да и ехать нам пора.

— А можно мне с вами? — робко спросила девушка, глядя на Веся с немым восторгом и обожанием.

— Можно, — неожиданно разрешил Весь.

Маша пораженно уставилась на него: всегда такой подозрительный и нелюдимый, он вдруг охотно согласился взять с собой совершенно постороннюю девицу!

Девушка восторженно взвизгнула и снова кинулась на шею Весю в порыве благодарности.

Маша не знала, что и сказать, но почему-то ей очень хотелось отговорить Веся от путешествия вместе с новой знакомой.

Дождавшись, пока тот в очередной раз отцепит от себя красотку, Маша спросила у девушки:

— А разве у тебя здесь никого нет?

— Меня больше ничто не держит, — печально ответила та. — Все меня бросили, никому я не нужна! Лучше уж уехать поскорее, чтоб сердце не рвать!

— А вещи? — предприняла еще одну попытку Маша.

— Ничего у меня не осталось! — еще горше вздохнула спасенная. Маша хотела поинтересоваться, что же выгнало девицу на дорогу без вещей и денег (судя по словам того бородача), но та вдруг всплеснула руками и воскликнула: — Ах, я даже имени своего не назвала! Эйлисой Лисьей меня зовут.

«Не представилась, а сразу к Весю целоваться кинулась!» — ядовито подумала Маша, но не стала говорить об этом вслух.

— Эйлиса, значит? — хмыкнул Весь. — Ну так залезай на телегу, Эйлиса. Я Весь, это вот Маша, остальные церемонии после, хватит зевак собирать!

Маша не нашлась, что сказать. Вроде бы все правильно, девушке в самом деле стоило как можно быстрее оказаться подальше от городка, где на нее напали и где ее не ждет ничего хорошего, однако подозрительная была эта Эйлиса, и все тут! Кто она такая, откуда? Если здешняя, то что могло произойти, раз она вдруг кинулась в бега? Ведь не может такого быть, чтоб в городке, где девушка прожила всю свою жизнь, не было никого, кто беспокоился бы о ней, кто стал бы ее искать! Таинственно и непонятно!

А Весь тем временем бесцеремонно отдал девушке платье Маши — голубое, ее самое любимое, да еще и ворчал, что, дескать, велико оно Эйлисе! Кроме того, попытался заставить Машу срочно его ушить, но тут уж она взвилась на дыбы. Конечно, Маша, не задумываясь, вступилась за девицу, но это вовсе не значило, что теперь она должна во всем ей помогать и поступаться своими интересами. Напротив, это Эйлисе следовало быть благодарной, но та изливала всю свою признательность исключительно на Веся. А тот и рад стараться — в ближайшем городке купил Эйлисе красивое платье, изрядно облегчив их общий кошелек!

Вроде бы Маше не в чем было упрекнуть Эйлису, но уж больно странно та себя вела. Рассказывала о себе мало и неохотно, говорила, что родители у нее умерли, а ей пришлось трудиться служанкой на постоялом дворе. Хозяин давно подбивал к ней клинья, но девушка блюла себя и отказала противному толстяку (хотя, взглянув на то, как она вела себя с Весем, никто бы не поверил, что она еще не знала мужчин!). Тогда тот обвинил ее в краже и угрожал сдать ее страже, если Эйлиса не расплатится с ним собственным телом! А за воровство могут руку отрубить или на рудники отправить. Вот потому-то она и решила сбежать, но ее поймали!

На этом месте девушка расплакалась, и Весь тут же прекратил всякие расспросы. Он явно не замечал ничего подозрительного, хотя всегда гордился своей проницательностью.

«У мужиков при виде красивой бабы все мысли вниз стекают!» — вспомнились Маше грубоватые слова хозяйки постоялого двора в Перепутинске.

Похоже, она прекрасно знала, о чем говорила. Раньше Весь не был настолько беспечен и легковерен, а сейчас, кажется, мог думать только об Эйлисе.

А Маше она упорно не нравилась, и дело было не только в том, что Эйлисе досталось ее платье, что Весь тратил на нее деньги. Просто что-то не давало покоя. Вроде бы на вид девушка была очень милой, наивной и совсем юной — лет семнадцати, не больше. Однако вела себя она как особа весьма опытная. И на служанку не походила вовсе: Маша-то знала, какие у них руки, даже у молоденьких. А эта была белоручкой, сразу видно. Шить не умела совсем, что для местных очень необычно, стряпать тоже. Такую только в посудомойки или прачки, но опять же — у тех руки от возни в воде страдают, а у этой чистенькие и беленькие!

Но тут Маше вспомнились слова Веся, мол, он предпочитает дам бывалых, которые знают, что нужно мужчине. Спасенная явно обладала такими знаниями, а вкупе с юностью и свежестью это делало ее неотразимой. Может, думала Маша, служба ее на постоялом дворе была… определенного рода? Могли ведь и правда силой заставить. Хотя, если б так, Эйлиса вела бы себя иначе!

Конечно, и сама Маша не была невинной девицей, однако такими умениями манипулировать мужчиной, как здешние женщины, она точно не обладала. Да и вообще, ей в новинку было, что влечение можно использовать, чтоб получить желаемое от людей, добиться от них чего-то. Это ненормально, неправильно! Но так было.

Эйлиса же освоилась очень быстро и теперь вела себя так, будто это не она напросилась ехать с ними, а снизошла до бродячих артистов и оказала им честь своим обществом. Почему это терпел Весь (который вскипал в ответ на любую попытку Маши заметить, что они оба люди и имеют равные права), было и вовсе не понятно. Неужели его так привлекали прелести Эйлисы?! Ведь и Маша ему нравилась (что тут отрицать, она не раз замечала его заинтересованные взгляды), однако ради Маши он не собирался идти ни на какие жертвы, а ради Эйлисы — легко!

И вот это уже было обидно. Будто Машей он мог прельститься лишь, как говорится, на безрыбье, а новая попутчица занимала все его мысли. Весь не мог дождаться, когда же они окажутся вместе, в одной постели. Да-да, ради такого случая он даже решил остановиться на постоялом дворе, хотя не так давно заявлял Маше, что до самой столицы они будут изо всех сил избегать людных мест. Видимо, Весь решил, что миловаться с Эйлисой на глазах у Маши будет некрасиво, в кустах — холодно и колко, крапива опять же. А может, просто посчитал, что сама Эйлиса этак застесняется и откажет ему. И ради ночи с этой девицей он готов был рисковать их жизнями и свободой!

Маша мрачно размышляла о том, что ничего не понимает в мужчинах, по крайней мере, в здешних мужчинах… то есть в тех, кто не из ее мира: Весь-то тоже не местный. Там, дома, она твердо знала, что однажды встретит такого товарища, с которым захочется пройти рука об руку всю жизнь. Он будет сильным, смелым, трудолюбивым, и они полюбят друг друга, будут друзьями и супругами. Именно о таком мужчине она мечтала! А тут… То староста, то портной, то Весь, а то и вовсе тот сумасшедший властитель равнин. Будто помешались все! Разве о таком она мечтала?!

А Весь и не думал таиться, он вообще бесстыдно снял на постоялом дворе две комнаты — одну для Маши, а другую для себя и Эйлисы. Услыхав это, Эйлиса не стала ломаться, а лишь опустила ресницы и томно улыбнулась. Маше же оставалось радоваться, что Весь не велел ей ночевать на конюшне, как уже не раз бывало.

Должно быть, они прекрасно провели ночь: наутро оба выглядели сонными, но довольными донельзя. И потом ехали в обнимку на Разбое (которому двойная ноша вовсе не нравилась), да еще и ворковали о чем-то, будто влюбленные голубки. Вернее, ворковала Эйлиса, а Весь благосклонно слушал и принимал знаки внимания.

Он казался совершенно очарованным своей новой возлюбленной, а Маше оставалось только мрачно сопеть и смотреть, как он обращается с Эйлисой, будто с королевой. Ей разрешалось совершенно ничего не делать, а вся работа, как обычно, возлагалась на одну Машу. Положим, она и раньше делала все это одна, но… ладно Весь, а вот обслуживать незнакомую девицу ей вовсе не хотелось!

Маша улучила момент, когда на привале Эйлиса удалилась в кустики, и набросилась на Веся с упреками:

— Ты же говорил, что нам опасно останавливаться на постоялых дворах, что мы не должны ни с кем якшаться! А сам тянешь за собой эту!..

Весь внимательно посмотрел на нахмуренную Машу, а потом расхохотался. И что он нашел смешного?!

— Да ты просто ревнуешь! — отсмеявшись, заявил он.

От таких слов Маша лишилась дара речи. Она ревнует?! Веся?!

— Ну, не переживай! — усмехнулся он. — Я человек свободных нравов, так что, если хочешь, — присоединяйся, третьей будешь. Эйлиса, конечно, огонь-девка, но меня и на тебя достанет!

Маша только возмущенно фыркнула и отвернулась, подумав про себя, что Весь совершенно лишен всякого представления о приличиях, а с появлением этой Эйлисы стал вести себя совсем уж развязно.

На следующий раз ночевать им пришлось в лесу, однако Веся и Эйлису это нисколько не стеснило, должно быть, девица отбросила ложную скромность, и Маше пришлось полночи слушать их охи и вздохи. Очень хотелось уйти подальше в лес, но девушка опасалась заблудиться, а ведь случись так, ее и не хватятся! Пришлось затыкать уши и молча злиться.

Так и повелось — следующие несколько дней они катили по дороге в направлении столицы. Маша одна ехала на телеге, а Весь вместе с Эйлисой передвигались верхом. И куда подевалась слабость Веся после ранения? Теперь он выхаживал гоголем.

Маша вспомнила, как однажды, когда их возили с классом в большой город, в зоопарке она видела павлина, который распускал хвост перед самкой, и поразилась, как похож был нынче Весь на ту чванливую птицу. Воистину некоторые люди недалеко ушли от животных!

А ей, Маше, все не везет с мужчинами… Но тут уж, как говорил Вождь, «лучше меньше, да лучше!».

Вдруг Маше пришла в голову прекрасная идея. Может, она и ошибается в Эйлисе, но вот Книга-то уж точно не обманется! Значит, нужно потихоньку погадать!

Они уже которую ночь проводили в лесу, потому что мелкие деньги почти все вышли, золото Весь тратить не хотел, но и давать представлений больше не желал. Маша улучила момент вечером и задала Книге вопрос, кто такая Эйлиса и что ей нужно.

«Все вокруг — общественное, следовательно, все вокруг принадлежит каждому», — в ответ процитировала Книга второй из Весенних постулатов.

К сожалению, ситуацию это не прояснило. Не считать же Веся тем самым общественным достоянием!

Маша так и эдак крутила в голове предсказание, но так и не смогла уразуметь его смысл. В конце концов, обычные хлопоты заставили ее выбросить из головы всякие мысли о нем.

Сегодня Эйлиса вдруг решила приготовить возлюбленному какой-то напиток, намекая, что он очень полезен для мужчин. Весь на это похабно улыбнулся и заявил, что проблем у него никаких нет и что он может доказать это Эйлисе прямо сейчас. Девушка в ответ послала ему жаркий взгляд и пообещала, что непременно ознакомится с доказательствами, а потом смущенно заметила, что ей попросту нравится заботиться о Весе и баловать его.

Напевая, Эйлиса готовила свой загадочный отвар, насобирав в лесу каких-то травок, а Маша по обыкновению занималась ужином.

После еды парочка уединилась-таки в кустах (здесь крапива не росла, а трава была густой и мягкой), а Маша осталась сидеть, глядя на догорающее пламя. Весь давно решил, что ночью полезнее спать, чем сидеть в дозоре, и имел на это свои резоны — он загадочным образом ощущал недобрые намерения, направленные на спящих, и умудрялся вовремя проснуться, стоило только подойти к стоянке опасному зверью или лихим людям. По крайней мере, так утверждал он сам, поскольку случая проверить это пока не представлялось.

В котелке оставалось еще немного питья, заваренного Эйлисой, Маша понюхала — пахло приятно. Не удержавшись, она попробовала: если, как та говорила, напиток полезный, то, наверно, и Маше вреда не будет? Белобрысый вон почти весь котелок выхлебал, и ничего… Отвар оказался приятным, с привкусом дикой мяты и еще каких-то незнакомых трав. Маша допила — всего-то и было несколько глотков, не выливать же?

Вскоре девушку сморил сон, и она с большим трудом проснулась поутру. Если бы Маша накануне пила что-нибудь спиртное, то такое состояние можно было бы списать на похмелье, но она не признавала алкоголь ни в каких видах и вообще не понимала, как можно травить себя и доходить до скотского состояния! Общевисты всегда должны быть на высоте — таким принципом Маша руководствовалась и в этом мире. Но сейчас она ощущала себя так, будто накануне вылакала по меньшей мере кувшин крепкой деревенской браги! Голова кружилась, мучила жажда, мутило, бросало то в жар, то в холод…

Откуда-то со стороны раздался стон, и от этого звука девушка моментально забыла о собственных недугах. Стонал Весь, и, с трудом поднявшись на ноги, Маша направилась ему на выручку, держась за голову и спотыкаясь.

Мужчине явно было намного хуже, чем ей самой. И без того бледное лицо теперь казалось зеленым, как молодая травка, щеки ввалились, а в глазах стояла смертная мука.

— Что с тобой? — бросилась к нему Маша. — Тебе, может, воды дать?

Весь взглянул на нее, закатил глаза и вовремя успел отвернуться, иначе бы оставил вчерашний ужин на Машиной одежде.

— Уйди лучше… — попросил он, когда его перестало выворачивать, и схватился за виски. — Не мельтеши… О-ох…

— Мы, может, заболели? — неуверенно спросила Маша. У нее тоже болела и кружилась голова, тошнило. Плохо воду прокипятили? Или припасы испортились? Или зараза какая-нибудь? Ох, не хотелось бы!

— Я так всякое утро после хорошей попойки болею, — простонал Весь. — Но вчера я столько не пил!..

— А я вовсе не пью, — напомнила Маша.

Весь тем временем сумел подняться на четвереньки и скрылся в кустах. Судя по звукам, он намеревался оставить внутренности на ветках.

«А где же Эйлиса? — спохватилась Маша. — Может, ей совсем плохо?» Она огляделась, но девушки не увидела, посмотрела по кустам — тоже нет… А вдруг она так отравилась, что в помрачении рассудка ушла в лес и провалилась там в какую-нибудь яму?

Зорька мирно паслась, где оставили, а вот Разбоя видно не было. Должно быть, отвязался и ушел, бывало уже такое. Но разумный конек возвращался, стоило посвистеть, и Маша попробовала его позвать. Правда, два пальца в рот она сунула очень зря…

— Не надрывайся, — хмуро сказал сзади Весь. — Лопнешь.

Оглянувшись, Маша увидела, что он уже твердо стоит на ногах. Он всегда быстро приходил в себя даже с жуткого похмелья, припомнила она, наверно, и сейчас то же самое. Но вот ей-то лучше не становилось!

— Я Разбоя зову, — обиженно сказала она. — И Эйлиса куда-то запропастилась… Как бы с ней чего не случилось!

— С ней, пожалуй, случится! — скривился Весь, как от зубной боли, и выругался так, что Маша уставилась на него в немом ужасе.

— Ты что?.. — спросила она. Весь, бывало, ругался, но обычно просто грязными словами, а вот подобных проклятий Маша от него еще не слышала. Он не сквернословил даже, а именно что проклинал Эйлису и всех ее родичей до десятого колена, и в устах жреца бога Смерти это даже ясным утром звучало жутко! — В чем дело?

— А ты не поняла? — Весь зло улыбнулся. — Ты ведь тоже из котелочка глотнула, верно? Ну так сообрази! Опоила она нас и сбежала. Разбоя увела, но пес бы с ним, с конем… Она мой перстень фамильный уволокла!

Он скрипнул зубами, явно сожалея, что сейчас Эйлисы нет поблизости. Похоже, если бы он снова встретил эту девушку, — убил бы, не раздумывая. Видно, та безделушка была ему действительно дорога. С перстнем Весь никогда не расставался, Маша знала: даже спрятав остальные украшения, эту вещицу он оставил при себе. Носил, правда, не на руке, а в кожаном мешочке на шее, на прочной цепочке, и вот теперь его украла ушлая девица!

К счастью, остальное золото и украшения остались при них. Весь не упоминал об их существовании, так что Эйлиса унесла лишь тощий кошелек с остатками мелочи, а по-настоящему ценные вещи остались нетронуты. Должно быть, девица решила, что больше с нищих артистов взять нечего, и удовольствовалась перстнем да конем.

Весь был в ярости. По его словам, этот перстень его предку подарила дочь императора за какой-то подвиг (не исключено, что альковный), но с тех пор он передавался из поколения в поколение, на нем герб рода зи-Нас’Туэрже, а теперь перстень оказался у воровки!

Весь явно предпочел бы отдать все, что у него было (включая Машу), но вернуть перстень. Он прекрасно понимал, что сам во всем виноват, и от этого бесился еще сильнее. Ладно бы его Маша уговорила, мол, нужно верить людям и видеть в них лучшие стороны, так нет, сам повелся, как мальчишка, на хорошенькое личико, сам же и пострадал, не на кого вину свалить. Да и к Разбою Весь привязался. К тому же не стоило и думать догнать Эйлису на тихоходной Зорьке, да еще и на телеге!

«Так вот о чем говорила Книга! — озарило Машу. — Все вокруг — мое, значит, красть не зазорно!»

Все мы задним умом крепки, говорят крестьяне!

Глава 23

Запретная долина

То ли зарекшись отныне соваться в людные места во избежание неприятностей, то ли просто от вредности характера, но Весь приказал миновать сразу два поселения.

Заговаривать с ним Маша не собиралась: уже который день он был зол, как осенняя муха, а лучше сказать, гремучая змея, страдающая к тому же приступами бешенства. Даже помалкивая, можно было нарваться на его презлющую тираду! Маша пока терпела, памятуя о том, что мужчины вообще болезненно переживают, если их не оценивают по достоинству, а уж тем более, если оказывается, что девице нужен был вовсе не сам кавалер, а его кошелек. Однако она уже начала косо посматривать на Веся и подумывать о том, а не лучше ли будет потихоньку связать его, пока спит, заткнуть рот чем-нибудь и так везти дальше. Чтобы не выражался! От него Маша узнала столько ругательств, сколько не услышала за все время работы на постоялом дворе в Перепутинске. Причем далеко не все они были непечатными: Весь умел выражаться витиевато, литературно, но так, что выходили сплошные непристойности. Несомненно, Эйлисе икалось не переставая!

Начинало уже смеркаться, но Маша не собиралась ничего говорить. В поле ночевать, так в поле, не так уж холодно. Все лучше, чем спросить у Веся, куда это он направляется, и получить в ответ гневную отповедь на тему того, что не ее это дело, пусть сидит и не болтает, и вообще, могла бы сразу понять, что Эйлиса аферистка, а если поняла, так почему не сказала и не убедила, не предоставила доказательств?..

— Вон туда поворачивай, — угрюмо сказал Весь. Приступы особой язвительности сменялись у него периодами глубокой мрачности, в которые он хотя бы молчал.

Маша посмотрела налево: там маячил какой-то лесок. Конечно, под его прикрытием ночевать приятнее, чем в чистом поле, но что-то ее насторожило. Дорожка туда вела неширокая, не сказать чтобы сильно изъезженная, а еще…

— Весь, там знак какой-то на столбе висит, — тронула она мужчину за плечо. — Видишь?

К покосившемуся деревянному столбу на обочине была приколочена широкая доска, а что на ней написано, разобрать не вышло — дерево потемнело от времени и дождей, а надпись давно не подновляли.

— Висит и висит, не удавленник же, чтобы от него шарахаться! — окрысился тот, Маша молча пожала плечами и подстегнула Зорьку.

Лошадь, видно, сообразив, что один из седоков не в настроении, не капризничала, шла то быстрым шагом, то бодрой трусцой, явно не желая, чтобы вожжи в руки взял Весь, так что до леса путники добрались совсем скоро, еще темнеть не начало.

Пока Весь разводил костер (у Маши до сих пор плохо выходило обращаться с кремнем и огнивом), девушка привычно распрягла лошадь, обтерла ее пучком травы, решив проснуться пораньше и как следует вычистить кобылу, задала корма и стала раскладывать припасы. Оставалось еще довольно еды, так что голодать не приходилось, хоть шустрая Эйлиса и прихватила с собой кое-что на дорогу. Похлебку варить Маша не стала — это долго, да и готовила она, мягко говоря, неважно, лишний повод Весю фыркнуть на нее.

Жевали молча, сидя по разные стороны костра. Весь, судя по физиономии, мучительно переживал потерю перстня. Что такого особенного в нем было, Маша понять не могла. Ну, старинный, красивый, дорогой. Взял бы да заказал такой же. Правда, соваться с этим предложением к мужчине она не стала, догадываясь, как тот отреагирует. Но разве у Веся мало других побрякушек? Хорошо еще, их Эйлиса не утащила, не знала об их существовании, а потому и найти не могла. Впрочем, Маша и сама не понимала, где Весь их прячет.

В таком же гробовом молчании они покончили с ужином, Маша сложила остатки в котомку, обошла костер, чтобы убрать ее на место, в телегу, и вот тут-то Весь и насторожился. Она даже не увидела, скорее, почувствовала, как он напрягся. Видимо, что-то показалось ему странным в окружающем лесу, но что именно? Маша, как ни таращилась по сторонам, ничего увидеть не могла.

Весь молча потянул ее за штанину, вынуждая присесть рядом, сам незаметно переменил позу, подобрав под себя ноги.

— Башкой не крути, — сказал он ей почти в самое ухо, так что его дыхание защекотало Маше щеку. Наверно, со стороны могло показаться, будто они целуются, подумала девушка и невольно покраснела. — Смотри мне за спину. Что видишь?

— Ничего, — таким же придушенным шепотом ответила Маша. — Там темно!..

— Присмотрись! Движение какое-нибудь замечаешь?

Маша честно уставилась в лесную темноту. Ничего, это вот ветка раскачивается, а это… Видимо, она вздохнула глубже, потому что Весь тут же спросил:

— Ну, видишь?

— Мелькнуло что-то, — едва слышно ответила Маша. — Белое такое… или серое, не разобрать. Но не птица, птицы так не летают. Может, привидение?

— Какие привидения, дурья твоя голова! — прошипел Весь. — Ни одно привидение к жрецу Раш’яла даже не приблизится! Это живые. С моей стороны еще двое.

— Но кто?

— Сейчас узнаем, — усмехнулся ей в щеку Весь. — Ты иди на свое место. Сядь так, чтобы сразу вскочить, как я велю, тогда развернешься и без раздумий бей промеж глаз, все равно, кто там окажется. А, нет. Книгу свою возьми, вроде почитать перед сном собралась. Так надежнее.

Маша медленно поднялась, взяла с телеги книгу, вернулась на место, сделала вид, что ищет какую-то главу, но на тексте не сосредотачивалась, вслушивалась в полную шорохов лесную темноту. Вот, кажется, хрустнула ветка, вот раздался шелест, не вписывающийся в общий ночной хор… Их точно окружали! Но если бы не Весь, Маша бы ни за что ничего не заметила…

А потом все завертелось очень быстро: Весь вдруг вскочил на ноги, как распрямленная пружина. Маша бы ни за что не подумала, что можно вот так прыгнуть с места, если бы не видела его уже на ярмарочных выступлениях! Что-то темное, с белыми развевающимися крыльями кинулось на него из темноты, но Маше некогда было приглядываться, она подскочила, развернулась, оказалась нос к носу с такой же страхолюдиной и с размаху огрела неизвестное существо книгой по голове. Эффект оказался вполне ожидаем: том-то тяжеленный, переплет со стальной окантовкой, а сил Маше не занимать. Чудовище закатило желтые глаза и осело ей под ноги. Не такое уж оно оказалось и крупное, чуть побольше Веся, наверное.

Она обернулась: тот уже разобрался с другими нападавшими и теперь деловито вязал им руки их же собственными поясами.

— Что стоишь? — спросил он Машу. Судя по всему, его хандру как рукой сняло. — Помогай давай! Этот здоровый, что я, один должен его ворочать?!

Пришлось подсобить, перевернуть пленного, чтобы Весю было удобнее его связывать. Тот вдобавок взял вожжи и всех троих связал за ноги. Видно, чтоб уж точно не удрали!

— Ну-ка, проснись, красавчик! — Весь бесцеремонно похлопал одного из бесчувственных страшил по щекам. Маша хотела было сказать, что так обращаться с пленными нехорошо, но не успела, мужчина велел ей: — А ты подбрось хворосту, не видно ничего толком!

Маша послушалась, костер вспыхнул ярче, и теперь стало совершенно очевидно: перед ними люди. То, что Маша приняла за белые крылья, оказалось волосами, довольно длинными (хотя и не настолько, как у Веся), а вот лица и руки у незнакомцев оказались черными. Точнее, темно-серыми, будто они в саже перемазались.

— Конспираторы, — презрительно произнес Весь, плюнул на палец и потер щеку нападавшего. — Морды перемазали, а волосы так и светятся! Хм…

Он немного озадаченно посмотрел на совершенно чистую подушечку пальца.

— Они просто чернокожие, — сообразила Маша. — В нашем мире тоже есть черные люди, и…

— Ты, женщина, — прохрипел очнувшийся пленный, тот самый, которого она огрела книгой. Он был здоровее других, потому и оклемался первым, наверно. А может, Весь со своими не церемонился: Маша уже поняла, что кулаки у него хоть и небольшие, но очень злые, а убить он и с одного удара может, если будет драться всерьез. — Не смей называть нас черными!

— А какие ж вы? — удивился Весь.

— Мы — темные, и это говорит не о нашей принадлежности к той или иной стороне силы, а лишь о нашей расе! — высокомерно ответил пленный, и Маша поняла, что они с Весем удивительно похожи. Не внешне, нет, но было что-то неуловимое в манере вести себя, в этой вот надменности…

— Чушь какая! — фыркнул Весь. — Черные, белые, стороны силы… Ленту с одной стороной видел когда-нибудь, парень?

— Я видела! — гордо сказала Маша, вспомнив урок занимательной математики. Она, правда, забыла, как называлась та диковинная фигура, но у нее действительно была только одна поверхность!

Весь покосился на нее с некоторым удивлением, но ничего не сказал.

— Ну, кто вы такие, черномазые? — спросил он, ткнув здоровяка в бок.

Тот отвернулся и гордо промолчал. На лбу у него росла здоровенная шишка, и в профиль он уже напоминал носорога.

— Может, им просто обидно? — предположила Маша. — В нашем мире есть братский народ, который когда-то угнетали капиталисты, так у них тоже темная кожа. И они не переносят, когда их называют черными, потому что это напоминает им о веках рабства!

— О боги всемогущие, — вздохнул Весь. — Сама тогда разговаривай с этими… угнетенными!

— Уважаемый темный, — Маша подсела поближе к пленному, — скажите, зачем вы на нас напали?

— Я не стану разговаривать с человеком! — брезгливо ответил тот.

Маша с Весем удивленно переглянулись.

— А сам-то ты кто будешь? — спросил мужчина, явно заинтересовавшись.

— Я эльф! — гордо ответил пленный, забыв об обещании не разговаривать с людьми. — Мы — высшая раса!

— Ах вон оно что, — промурлыкал Весь, приходя в неожиданно хорошее расположение духа. — Наслышан, как же.

— Что? — навострил и без того остроконечные уши пленный, но Весь повторять не собирался.

Величественным жестом он сдернул с головы косынку, позволил длинной косе упасть на плечо (в свете костра та засверкала червонным золотом), прищурил глаза (они вдруг начали отчетливо светиться в темноте, и зеленые огоньки делались все ярче) и очень неприятно улыбнулся.

— Ты кого назвал человеком, черная морда? — спросил он вкрадчиво.

Пленный вытаращил белесые глаза и шумно сглотнул, стараясь, однако, не особо двигать кадыком — в опасной близости от его горла оказался остро наточенный серп.

— П-прошу прощения, высокородный господин… — прошелестел он. — Разве я мог признать вас в таком… таком… одеянии, не подобающем эльфу вашего происхождения?

— Это и называется настоящей маскировкой, — спокойно ответил Весь, не убирая серпа. — Не то что ваша, сторожа леса недоделанные. А теперь живо выкладывай, кто вы такие и что здесь делаете!

Нарваться в незнакомом лесу на засаду — это было неприятно. Может быть, лес принадлежал какому-то властителю, и тот знак, о котором говорила Маша, запрещал в него даже соваться? Так или иначе, но трое нападавших действовали очень даже неплохо и простого человека сграбастали бы в один момент. Весьямиэля выручил тонкий слух, ну а дальше все было просто. Эта троица явно не рассчитывала на сопротивление, он справился бы и один, но хорошо, и Маша помогла.

И вот теперь связанный по рукам и ногам чернокожий пленный лежал перед Весем, дрожал и выкладывал всю подноготную.

Весьямиэль подавил ухмылку, что греха таить, довольно-таки гнусную. Об эльфах он был наслышан: образование получил отменное, и древней истории уделялось большое место, так уж положено.

Давным-давно, когда границы между мирами умели преодолевать не только драконы, в его родной мир заявилась целая армия этих вот… остроухих. Представители «высшей расы» принялись насаждать закон и порядок, как они его себе представляли (власть и богатства — эльфам, черный труд — людям), но просчитались. Боги этого мира за ним присматривали, а жрецы тогда были не в пример сильнее нынешних. Жрицы Шейсет первыми внесли свой вклад в общее дело: они отлично ладили со всем, что растет на земле, бегает, ползает, плавает и летает. Земля охотно отзывалась на призывы жриц. Эльфам очень не понравилось вторжение полчищ скорпионов и саранчи в их жилища, равно как и внезапно участившиеся случаи нападений диких зверей на легкомысленных охотников. Конечно, захватчики тоже владели магией, помогавшей управляться с живой материей, но с силой богини они совладать не сумели.

Ну а уж когда вступили в дело жрецы Раш’яла… Об этих событиях в хрониках упоминалось довольно скупо, без подробностей, но Весьямиэль достаточно хорошо представлял, на что были способны его предки и что именно ожидало наглых пришельцев.

Одним словом, остроухие (хотя далеко не все эльфы обладали острыми ушками, это был просто один из распространенных мифов) позорно сбежали из мира Весьямиэля, оставив о себе недобрую память и, поговаривали, немало бастардов.

Правда — в этом Весьямиэль был уверен — в его жилах не было ни капли эльфийской крови, иначе его не принял бы грозный Раш’ял! Тот зло помнил долго и метисов, пусть даже эльфийской крови в них осталось всего ничего, не жаловал. Шейсет — другое дело, среди жриц попадались и такие.

Весьямиэль знал из легенд, что эльфы не были единым народом. Их объединяла лишь принадлежность к магии, которую сами эльфы звали природной. Впрочем, Весьямиэля учили, что Природа — это и Жизнь, и Смерть, так что на самом деле не было особенной разницы между силой эльфов и могуществом Раш’яла и Шейсет, что бы ни утверждали чванливые остроухие.

Раш’ял отличался злопамятностью, так что все жрецы были обязаны тщательно изучать сведения о всех, кто когда-либо разгневал грозного бога и до сих пор еще не присоединился к почившим предкам. Теперь зазубренные в детстве сведения могли весьма пригодиться Весьямиэлю.

Существовало несколько рас эльфов, все они чем-то да отличались. Были темные, вроде вот этих, были светлые, а наивысшими среди высших считались похожие на него — золотоволосые, белокожие, с большими светлыми глазами, преимущественно зелеными. Почему так — неизвестно, в легендах не сохранилось упоминаний, но внешнее сходство, кажется, сыграло ему на руку! Если дело выгорит…

А вот что темные эльфы позабыли в этом лесу… Как оказалось, в этот мир издавна попадал то один, то другой представитель этой заносчивой расы, а поскольку жили эльфы куда дольше людей, то в итоге смогли собрать своих соплеменников и попытались основать государство. Увы, их было слишком мало, а люди совсем не обрадовались перспективе гнуть спину на непонятных пришлецов, так что едва не взяли их в топоры.

По счастью, в дело вовремя вмешались посланцы тогдашнего властелина. Тот, конечно, мог бы и вовсе истребить небольшую кучку эльфов, но отчего-то предпочел договориться с ними миром. Отдал им во владение маленькую долину с неплохой землей (а эльфы могли заставить плодоносить даже голые камни, вот только руки им пришлось запачкать!) неподалеку от столицы, видно, чтобы были на виду, а вокруг долины приказал подданным посадить густой лес, который назвали Запретным. Без нужды туда никто не совался: немногочисленные эльфы ревностно блюли границы своего маленького королевства, выслеживая браконьеров и просто любопытных. Да и местным скоро наскучило подсматривать, как остроухие пытаются наладить быт.

Властелин был добр: помог эльфам выстроить жилища и наладить торговлю с близлежащими поселениями. Эльфам не было равных в изготовлении луков и украшений, а женщины их создавали вышивки потрясающей красоты, пользующиеся бешеным спросом в столице. У местных же они на вырученные деньги покупали провизию и предметы первой необходимости, какие не могли изготовить сами. Самых знатных эльфов приглашали к властелину на праздники, но они редко выбирались из Запретного леса. То ли привыкли к одиночеству, то ли не желали увидеть, что мир вокруг заселен людьми, а их королевство — всего лишь крохотная заплатка на большом лоскутном одеяле!

— К нам давно не приходил кто-то из нашей расы, — сообщил темный. Звали его Шуапсет-тон-шамашши, что на наречии его народа означало «тень облака, набежавшая на полную луну». — Наш повелитель будет счастлив лицезреть тебя, о высокородный эльф!

— Я тоже буду рад представиться… как там его титулуют? — спросил Весьямиэль, выпав из образа.

— Повелитель, — удивленно ответил Шуапсет.

— Однообразно, — заключил Весьямиэль. — Тут повелитель, там властелин. Ничего пооригинальнее выдумать не смогли. Ну ладно! Ты полежи пока, мой темнокожий друг, а я приму вид, в котором мне не стыдно будет явиться к повелителю Запретного леса!

— Он назвал меня другом!.. — Пораженный Шуапсет чуть не разрыдался. Высокородные светлые эльфы редко снисходили до темных, и такое расположение со стороны Весьямиэля привело его в смятение.

— Хотя нет… — передумал тот. — Маша, развяжи его, а он пусть приведет в чувство остальных. Не на телегу же их грузить!

Девица покладисто кивнула и принялась развязывать темного (хорошо, не стала встревать в этот спектакль для двоих!). Тот морщился от прикосновений человека, но терпел. Распутывать остальных пришлось долго (Весьямиэль знал хитрые узлы), но к тому моменту, как Маша с Шуапсетом справились, он успел переодеться. Без драгоценностей он решил обойтись, а то, может, повелитель окажется падок на чужое добро, но пара веточек сыграла роль заколок. Опять же и образ выдержан: Весьямиэль читал легенду о Верховном правителе эльфов, который всегда появлялся в лиственной короне: зеленой — весной и летом, золотой — осенью. (Зимой, надо думать, он таскал на голове старое воронье гнездо). Так или иначе, но зеленые листья шли к глазам Весьямиэля не хуже изумрудов.

— И ты переоденься, — велел он Маше. — Там у тебя нарядное платье есть.

— Уже нет, — напомнила та не без иронии. — Его Эйлиса прихватила.

— И верно… Ну, парнем переоденься, — сказал он. — Лучший костюм надевай!

— Она что, поедет с вами? — ужаснулся Шуапсет, шепотом растолковывавший своим приятелям, в чем, собственно, дело. Те поглядывали на Весьямиэля с опаской. Видно, не каждый день… вернее, ночь троих доблестных стражей леса так легко брали в плен!

Маша, судя по взгляду, предпочла бы подождать на опушке вместе с Зорькой, но Весьямиэль не собирался оставлять ее.

— Она поедет со мной, — сказал он, показав в улыбке мелкие острые зубы. — У меня, знаете ли, странные вкусы.

— В точности как у повелителя… — прошелестел второй темный эльф.

Весьямиэль взял это на заметку. Любопытно! Нужно будет разузнать, что тот имел в виду…

— Ты, — показал он на Шуапсета, — наверняка тут есть дорога, по которой сможет пройти лошадь с телегой. Запрягай кобылу, поведешь ее.

— Запрягать?.. — Эльф беспомощно уставился на Зорьку. Она, поняв, что сейчас к ней приблизится неумелый… хм… субъект, фыркнула, прижала уши и явственно сверкнула глазом. — Прошу прощения, высокородный эльф, не имею чести знать твоего имени… — Весьямиэль проигнорировал намек, и Шуапсет сконфуженно закончил: — Я умею седлать коней, но запрягать, увы, не обучен!

— Так я и думал, — фыркнул тот.

— Да я сама. — Маша отодвинула могучим плечом темного эльфа и сноровисто занялась кобылой. — Ничего мужикам доверить нельзя!..

— Кого ты назвала мужиком, женщина?! — мгновенно завелся Шуапсет, но почувствовал взгляд Весьямиэля, небрежно поигрывавшего серпом, и сник.

— Не нравится быть мужчиной, могу исправить, — предложил тот. — Это быстро.

— Прошу прощения, высокородный эльф. — Он отступил за телегу.

— Готово. — Маша забралась на облучок, Весьямиэль привычно вскочил рядом с ней. — Куда править-то?

— Показывай дорогу, — велел Весь Шуапсету. — Да возьми ты лошадь под уздцы, боишься, что ли?

Такого упрека тот не стерпел, ухватил-таки Зорьку под уздцы и повел куда-то, казалось, в самую чащу.

— Вас как зовут? — спросил Весьямиэль двух других эльфов, которые крались по кустам, изображая бдительность.

Один именовался Сошшан-ди-сашиаш, что означало «весенний ветер в ветвях ивы», а второго звали Зизиази-рат-сарисс — «облако, перекрывшее радугу». Весьямиэль хмыкнул и решил, что его полное имя вполне подойдет для произведения должного впечатления.

Вот кое с чем другим могли возникнуть осложнения… Если у эльфов окажется достаточно сильный маг, он без труда определит, что Весьямиэль не является их сородичем. Даже не полукровка. А это чревато для самозванца. С другой стороны, в этой эльфийской общине, собранной с бору по сосенке, вряд ли найдется такой кудесник, слишком мала вероятность того, что именно он угодит в этот мир. А если даже и так, разве властелин оставил бы эльфам столь опасного союзника? Судя по действиям этого правителя — вряд ли. Стало быть, оставалось рассчитывать на то, что сильных магов здесь нет.

— Скажи мне, Шуапсет, — решил удостовериться Весьямиэль, вольно сокращая имя темного эльфа, что, как он знал, позволялось только высокородным или же близким друзьям. — А есть ли у вас маги?

— Конечно, — с готовностью отозвался тот. В темноте его желтые глаза вроде бы немного светились. — Сестра повелителя умеет многое, а есть еще двое молодых…

— А что она умеет? — допытывался Весьямиэль.

— Она каждый год проводит обряд плодородия, и поля наши обильны, а скот тучен! — гордо ответил Шуапсет.

— И все?

— Она умеет исцелять раны, как и двое других, — добавил Зизиази. — Правда, мы все это немного умеем. А вот повелитель частенько горюет о своем придворном маге…

— Тише ты, — ткнул его локтем в бок Сошшан, и тот умолк. Видно, понял, что наговорил лишнего.

Из сказанного Весьямиэль сделал следующий вывод: эта эльфийка, скорее всего, владеет магией в чуть большей мере, чем остальные ее соплеменники. Наверняка способна понять, что он не оборотень, не дракон и не какая-нибудь нежить, но вот определить, кто он на самом деле… Человек, посвященный богу Смерти, да еще такому, как Раш’ял, наверняка собьет чутье эльфийке: силу она почувствует, а вот понять, кому она принадлежит, вряд ли сумеет. Да и не подумают эльфы, что человек может оказаться настолько нагл, чтобы прикинуться их высокородным соплеменником из другого мира! Что ж, оставалось уповать на удачу, Раш’яла (тут Весьямиэль выдернул у себя из челки волосок и произнес короткую, но прочувствованную молитву, чего не делал уже давно) и собственный хорошо подвешенный язык. Если повезет, у эльфов можно будет разжиться и информацией, и еще чем-нибудь полезным.

— Сошшан, — окликнул он, — а что ты имел в виду, когда сказал, будто я в точности как повелитель? Не сочти за праздный интерес, но я бы не хотел при первой же встрече оскорбить его чем-нибудь исключительно по незнанию!

— А-а… — Эльф тяжело вздохнул. Видно, говорить о подобном с чужаком ему было неловко, и на помощь пришел Зизиази.

— Наш повелитель, — сумрачно ответил он, — чрезмерно человеколюбив!

— Разве это дурно? — удивился Весьямиэль.

— Люди — низшие создания, — произнес Сошшан. — Они годны только на то, чтобы работать, а уж тащить их к себе в постель — верх извращения!

Весьямиэль вовремя двинул локтем под ребра открывшей рот Маше — та уже готовилась высказать возмущение. Долго же молчала! Если она еще и среди эльфов начнет распространять свои идеи…

— Но мы полагаем, — добавил Шуапсет, явно решивший смягчить резкость слов товарища, — что повелителю простительны некоторые слабости, если, конечно, он не делает их достоянием гласности.

— Совершенно согласен, — ухмыльнулся Весьямиэль.

— Да, только за двести лет уже все об этом узнали, — пробубнил Сошшан. Видно, он был эльфом старой закалки. — Стыд и позор! Стыд и позор! В мои времена не было срама хуже, чем обвинение в человеколюбии, а теперь все стали так терпимы…

Шуапсет шикнул, но Сошшан умолкать не собирался.

— Конечно, где мне судить высокородных! — бормотал он себе под нос. — Только какой он пример подает молодежи? Юнцы видят, как повелителю все сходит с рук, а потом сбегают в ближайшую деревню! Чего доброго, уже наплодили ублюдков…

Дальше Весьямиэль не слушал…

Глава 24

Представление

— Далеко еще? — капризно осведомился Весь.

Маша просто диву давалась, как живо проснулись в нем прежние аристократические замашки! С другой стороны, может, они и не пропадали никуда? Воспитание так просто не вытравить…

Но как он скверно обращается с этими… как их… эльфами! Насколько Маша поняла, они считались низшей расой в своем обществе, так когда-то было и в ее мире, когда людей разделяли на первый и второй сорт исключительно по цвету кожи и угнетали тех, кто родился темненьким. А ведь среди них было много выдающихся личностей! (Взять хотя бы первую женщину-китобоя: Маша живо припомнила иллюстрацию в учебнике истории — высоченная, мускулистая, черная как деготь женщина легко держит над головой на вытянутых руках большую акулу.) И тут, выходит, точно так же. Люди разделяются на господ и слуг, и эльфы вот тоже, причем людей считают хуже себя. Что же это за мир такой странный?

Задумавшись, Маша прослушала ответ кого-то из эльфов, но тут же очнулась.

— Высокородный эльф, мы почти прибыли, — подтвердил Шуапсет. — Мы должны предупредить повелителя и остальных, чтобы вам приготовили достойную встречу. Прошу, дожидайтесь нас здесь!

— Не беспокойся, друг мой, мы никуда отсюда не денемся, — улыбнулся в ответ Весь, и трое эльфов пропали в темноте.

Маша попыталась было разглядеть что-нибудь впереди, но тут ей под ребро снова воткнулся острый локоть Веся.

— Слушай меня, — прошептал он. Маша знала уже: он умел говорить так, что слышал его только собеседник, а в двух шагах уже ничего было не разобрать. — Ты молчи на всякий случай, вдруг вернутся. В ответ моргай или мотай головой, только не как Зорька, когда слепней отгоняет! Ясно?

Маша моргнула.

— Хорошо. Поняла, куда мы угодили?

Маша снова моргнула. Что тут непонятного? Шуапсет все рассказал.

— Людей тут, мягко говоря, недолюбливают, — добавил Весь. — Слышала, человеколюбие — это извращение! Если кто-то узнает, что я не эльф, нам обоим головы не сносить. Это ясно?

Маша кивнула. Очень хотелось высказаться, но она знала, что так же тихо шептать не сумеет и эльфы ее услышат.

— Так что даже не вздумай меня выдать, хуже будет, — сказал мужчина. — Лучше помалкивай, говорить буду я, а ты знай кивай. История у нас та же: попали сюда из разных миров, а с собой я тебя прихватил потому, что в пути нужна была служанка, а к тому же я тоже… человеколюбив! — Он ухмыльнулся. — Думаю, повелитель будет снисходителен к этой моей маленькой слабости.

Маша гневно засопела. Значит, что, изображать любовницу Веся?! Вот еще новость какая! Она не Эйлиса какая-нибудь, она общевистка, и…

— И забудь ты, ради всех богов, на время о своей важной миссии, — словно услышал ее мысли Весь. — Если ты полезешь к темным эльфам с разговорами о том, что все эльфы братья, все равны и так далее, я не берусь предсказывать, что они с тобой сделают. Усвой — это не люди. У них мозги иначе повернуты. А захочешь, я тебе потом расскажу, как они в моем мире развлекались давным-давно.

Маша, сделав над собой изрядное усилие, кивнула.

— Вот так, — усмехнулся Весь, мотнул головой, чтобы локоны рассыпались по плечам.

Девушку окутал густой, но приятный аромат — лесные цветы, вроде бы малина, разогретая солнцем смола.

— Откуда запах? — спросила она, не удержавшись. Это ее давно интересовало. — У тебя всякий раз разные, где ты духи прячешь?

— Ты что, решила, я с собой сундук банок с притираниями вожу? — искренне рассмеялся Весь.

Маша пожала плечами: помнила ведь, что, когда они встретились, с собой у Веся ничего не было, а вряд ли он мог что-то этакое купить по дороге. Она знала, какие духи у местных красавиц — не продышишься потом! У Веся совсем другие…

— Всего лишь немного магии, — сказал он и добавил все тем же едва различимым шепотом: — Вообще-то это наследственное. Одна из моих прапрапрабабушек была жрицей Шейсет. Случаются такие браки в жреческих семьях. А уж жрица богини Жизни может делать со своим телом такое, что обычному человеку и не снилось. Потомкам это тоже досталось, немного тренировки — и…

— И ты пахнешь, как цветочная клумба, — закончила Маша и задрала нос.

Магия, значит! Все у них тут магия да магия, нет бы честная туалетная вода с запахом ландышей… Маше она очень нравилась, но в Верхнешвейске ее днем с огнем было не сыскать.

Наверно, она что-то произнесла вслух, потому что от Веся вдруг повеяло чистым и свежим ароматом ландышей, так они пахнут в весеннем лесу, где еще не везде стаял снег.

— Правда, не всегда получается это контролировать, — добавил вдруг Весь, а Маша вспомнила запах полыни, острый и горький.

— Высокородный эльф! — Шуапсет подобрался неслышно, во всяком случае для Маши — Весь даже не вздрогнул. — Вас ждут! Позвольте сопроводить вас во дворец повелителя.

— Пожалуй, — милостиво согласился Весь, спрыгивая с телеги. — Веди. Да девицу мою не забудьте, и телегу попрошу на дрова не пускать. Она мне дорога как память о долгом пути и преодоленных трудностях. Поставлю у себя на клумбе, пусть стоит…

Шуапсет только вздохнул, но решил, видимо, что на фоне человеколюбия эта странность таковой уже не выглядит. Вежливо отряхнул со штанов Веся солому, повел куда-то в темноту. Маша шла следом, ориентируясь по белому пятну, — волосам эльфа, — и вела Зорьку.

Вскоре заросли, среди которых петляла искусно укрытая дорога, расступились, и перед путниками открылся пологий спуск в небольшую долину. Света луны вполне хватало, чтобы рассмотреть аккуратные дома, утопающие в зелени, в отдалении, кажется, сады, небольшие поля.

— Сюда, — подсказал Шуапсет, направляя гостя.

— Это дворец? — спросил Весь с таким выражением, что Маша чуть сама не двинула его локтем в бок. Ну что за язва! Ведь темные эльфы же рассказали, что им тяжело живется, неужто ж Весь ожидал увидеть каменный замок в сто этажей!

Дворцом повелителя в Запретной долине («Понятно, тут все запретное», — констатировал Весь) оказался добротный дом, сплошь деревянный. (Если бы Маша побольше знала об эльфах, то поняла бы, что это для них как раз характерно: они не любили холодную силу камня, отдавая предпочтение живой силе дерева.) Но вот размеры и правда удручали, девушке показалось, что постоялый двор в Перепутинске и тот был побольше. К тому же дом скрывали густые заросли какого-то вьюнка, и он больше напоминал холм.

Однако когда вперед выступил повелитель со свитой, Маша враз забыла о таких глупостях. Странно, но ей сделалось не по себе, захотелось даже убраться отсюда подальше — вполне нормальная реакция простого человека на присутствие изрядного числа высокородных эльфов, только ей об этом знать было неоткуда. Однако Маша была истинной общевисткой, она умела бороться с трудностями, а потому гордо вскинула голову и осталась стоять, где стояла.

В свете факелов трудно было разглядеть лица, но Маше показалось, что все эльфы без исключения красивы. Белокурых среди них было совсем мало: вот сам повелитель, не очень высокий, но величественный, в короне из искусно выкованных дубовых листьев, вот рядом с ним стройная женщина, наверно, сестра или супруга… Ну еще пятеро или шестеро, не больше. Остальные, если можно так выразиться, потемнее мастью, Маше показалось даже, что она видела рыжих, но, наверно, виноваты были отблески пламени.

— Имею ли я счастье видеть повелителя Запретной долины? — прожурчал Весь и поклонился так изящно, что в больших раскосых глазах эльфа промелькнула тень удовлетворения. Правда, лицо осталось по-прежнему невыносимо надменным.

— Мы рады приветствовать тебя, о соплеменник, — ответил он, и Маша отметила, что высокородным Веся повелитель не назвал. — Не соблаговолишь ли ты назвать нам свое имя, а также сказать, откуда ты родом?

— Мое имя, — произнес тот. — Весьямиэль-зи-Нас’Туэрже адд’Карнай адд’Шианзу адд’Лианар адд’Вижезен адд’Шариталь адд’Клаххан адд’Маарганзи адд’Кериах адд’Саркатан…

Он продолжал перечислять свои титулы или чем там это являлось (Маша толком не знала), да не заунывно, а с заметной гордостью и воодушевлением, до тех пор, пока глаза повелителя не начали стекленеть.

— Я мог бы продолжить, — сделал Весь паузу, — но опасаюсь утомить чтимого повелителя и его прекрасную спутницу.

Он отвесил еще один поклон. Маша покосилась на эльфийку. Худющая какая! Правда, волосы красивые — длинные, почти до пят, только не червонно-золотые, как у Веся, а светлее, глаза бледно-зеленые и другого оттенка: у Веся совсем кошачьи, а у нее, скорее, как молодая листва. И бледная-бледная! Однако же на Веся посмотрела не без интереса. Даже, Маша бы сказала, с чрезмерным интересом! Вон как вперилась, не моргнет…

— Прибыл я из мира, который мы именуем Шейраш, а до того, как зовут его люди, нам дела нет, — добавил Весь. — Очутившись тут, я постарался узнать, что со мной случилось, а после этого отправился на поиски соплеменников, ибо точно знал: я не одинок в этом мире. И наконец-то мои поиски увенчались успехом!..

Взгляд эльфийки, что так походила на повелителя, очень не нравился Весьямиэлю. Судя по его ощущениям, она пыталась прощупать его с помощью магии, понять, кто он такой, и мужчина на мгновение сосредоточился. Под одеждой ощутимо шевельнулась татуировка, а эльфийка вдруг отступила на шаг назад, захлопав глазами, и тут же приникла к уху повелителя.

Весьямиэлю удалось расслышать: «…воистину, брат, такой силы! Не враждебной, но столь странной, что я не могу предположить… это определенно эльф, но я никогда не встречала подобных!»

Повелитель взглянул на него с куда большей благосклонностью.

— Мы рады приветствовать тебя на этой земле, о благородный Весьямиэль, — произнес он. — Я, как ты верно определил, правлю эльфами этого мира, имя мое Гадэль-ти-Хианнар, что означает «тень звезды в прибрежных камышах», а это моя родная сестра, чье имя Оливьель-сон-Таррах, что значит «молодая луна над вершиной горы». Радость наша от того, что еще один наш собрат присоединился к нам, безмерна! Однако… кто это?

Он смерил взглядом Машу. Весьямиэль отметил, что он смотрел не брезгливо, а заинтересованно. Настолько заинтересованно, что Маша явно начала подумывать о том, что зря сняла платье и напялила мужской костюм, — там хоть ног под юбкой не видно, никто на ляжки ее не пялится!

— Это лошадь по кличке Вечерняя Заря, — сказал Весьямиэль, потрепав Зорьку по морде. Лошадь покосилась на него с недоумением. — А это… одним словом, это со мной. Я зову ее Машиэлью, что значит «звонкая песня».

— Вот как… — Взгляд повелителя сделался понимающим, а Оливьель осуждающе поджала и без того тонкие губы. Вообще-то она была девицей привлекательной (хотя Весьямиэль прекрасно понимал, что она может годиться ему в прабабушки), но, прежде чем затащить эльфийку в постель, хотелось слегка подлечить ее от малокровия. — Ну что ж, о вновь обретенный собрат, дорога длинна, полна тягот и лишений, и нет ничего дурного в том, чтобы…

— Абсолютно ничего дурного, — кивнул Весьямиэль и по глазам Гадэля понял, что Шуапсет не ошибся. — О повелитель, я с удовольствием поведаю о своих приключениях, но… — он сдержанно зевнул, — не будет ли мне позволено немного отдохнуть?

— Конечно, — кивнул тот, — тебе отведут покои в моем доме, о лошади твоей позаботятся, телегу…

— Я хочу поставить ее на клумбу, — напомнил Весьямиэль, и Шуапсет подтверждающе кивнул, — среди роз и прочих… лютиков. Как напоминание о тяжелой дороге. Когда обзаведусь своим жилищем, разумеется!

— Хорошо, — кивнул повелитель, даже не переменившись в лице. — А вот эту человечку придется поселить со слугами. Если они не будут возражать.

Судя по физиономии Маши, она с трудом сдерживалась, чтобы не заехать повелителю молотом по зубам. Весьямиэль подавил неприличный смешок и смиренно сказал:

— Однако я привык к ней, о повелитель, и…

«Ничего у них не было», — шепнула тому на ухо сестра, видно, снова воспользовалась магией, но Весьямиэль расслышал и ловко обратил это в свою пользу:

— Дорога была длинна, а, согласись, на телеге или в стогу сена воздавать должное любви могут лишь дикари!

— А, — просветлел ликом Гадэль. — Ну что ж, пока что она может остаться.

«И на том спасибо», — вздохнул Весьямиэль, снова кланяясь и ловя на себе взгляд Оливьели. Взял Машу за руку — та едва успела прихватить Книгу с телеги — и повел, куда указывал Шуапсет. Двое незнакомых темных эльфов потащили за ними сундук с пожитками.

Маше стоило большого труда сдерживаться, пока Весь расшаркивался перед эльфами, а уж когда они принялись обсуждать ее, будто неодушевленный предмет, и вовсе разозлилась. Потом еще Весь гадость сказал. Потянул за собой, и не вырвешься — он хоть малорослый и худой, но силы ему не занимать, так вцепился в запястье, что чуть руку ей не сломал! Наверно, опасался, что, если повелитель передумает и таки поселит Машу со слугами, та не сдержится, а тогда… В общем, последствия будут катастрофическими, это и Маша понимала. Вернее, Весю-то, скорее всего, ничего не сделают, а вот ей, с учетом отношения эльфов к трудящемуся классу в целом и людям в частности, наверняка не поздоровится! Увы, этот мир уже успел хорошо приучить Машу сдерживать нрав, как это ни было противно честной общевистке.

«Ничего, — мрачно подумала она, следуя за Весем, — я еще с ними поговорю! И донесу до властелина, как обращаются с людьми на его землях! Это что же получается? Сами пришлые, а местных притесняют? И между собой такие порядки завели, что плюнуть хочется…»

Покои им с Весем отвели знатные, и не скажешь, что дом небольшой. Во всяком случае, в комнате можно было разместить не двух человек, а минимум десяток, и еще бы место осталось.

— Может быть, высокородный эльф соблаговолит освежиться? — прошелестела пришедшая следом за ними темная эльфийка. Она, на взгляд Маши, была очень даже миловидной, с двумя толстыми белыми косами, стройненькая. Весь, правда, на нее даже не взглянул, так вошел в роль.

— А что, здесь и удобства имеются? — удивился он.

— Конечно, высокородный эльф… — Девушка скользнула к неприметной дверке в торце комнаты, открыла ее, и Весь присвистнул. — Прошу вас. Может быть, вам нужно услужить?..

— Не нужно, — решительно отказался тот и кивнул на Машу: — У меня найдется, кому помочь.

Маша стиснула зубы, но промолчала. Отвлеклась на диковинное зрелище. В смежной комнате оказалась большая ванна в форме кувшинки, и… девушка глазам не поверила: из стены выходил самый настоящий кран! Точно, вон и замаскированные трубы! С ума сойти, и это притом, что в округе до сих пор моются в банях или корытах… если вообще моются!

Весь тоже заинтересовался, подошел, повернул вентиль, пошла вода. Напор был так себе, но ванна постепенно наполнялась.

— А каким же образом вода поступает сюда? — спросил он.

— Это очень просто, высокородный эльф, — ответила эльфийка, глядя в пол. — Внизу сейчас развели очаг, чтобы греть воду, и несколько слуг работают на насосе. Как только вы повернули кран, они услышали звон колокольчика, начали качать рычаг, и вода устремилась вверх.

— Оригинально! — ухмыльнулся Весь, а Маша окончательно обозлилась. — А если я захочу погорячее?

— Поверните этот рычажок, высокородный эльф, — объяснила девушка, — слуги услышат другой сигнал и подбросят дров в очаг.

— Прекрасно, мне нравится, — одобрил он. — Можешь идти!

Поклонившись, эльфийка испарилась. Весь же, с удовольствием потянувшись, попробовал рукой воду, счел ее недостаточно горячей и немедленно воспользовался инструкцией служанки. Видимо, результат его удовлетворил, и, дожидаясь, пока наполнится ванна, Весь обошел их новое обиталище, выглянул в окно, хмыкнул, повернулся к Маше:

— Ну, первая полезешь или как?

— Куда, в окно? — изумилась она.

— В воду!

— Я не полезу, — отказалась она, сурово сжав губы. — Я общевистка и не могу пользоваться таким… приспособлением! Там же внизу слуги работают, а я буду прохлаждаться?!

— Погромче еще ори, не вся Запретная долина тебя слышала! — недобро прищурился Весь, и Маша сообразила, что их могут подслушивать. Даже наверняка подслушивают! — Живо к насосу пристроят или еще куда… Так что не выкобенивайся. Тем более высокородному эльфу по статусу не положена немытая любовница!

— Не собираюсь я изображать… — начала Маша, но мужчина вовремя зажал ей рот.

— А придется, — сказал он, скидывая камзол, — если не хочешь к слугам. А тут с ними не церемонятся, учти. Видела у Шуапсета шрам на щеке? Это ему от светлого эльфа перепало, поклонился недостаточно низко…

Маша настороженно следила за ним: Весь бросил камзол на пол, следом полетела рубашка, сапоги оказались в разных углах, а потом мужчина бесстыдно скинул штаны и, изловчившись, закинул их на карниз.

— Ты что делаешь? — спросила она.

— Строю декорации к ночи страсти, — хмыкнул тот. Без одежды Весь выглядел не таким субтильным, как в камзоле. Может, оттого, что видно становилось, как он сложен и какова у него мускулатура: не бугры мышц, как у борца или молотобойца, конечно (тут Маша вспомнила Яныка и на сей раз обозлилась на себя), но все равно понятно — это не хиляк какой-нибудь! — Ванна уже полна, я пошел. А ты давай готовься!

— Я не буду!.. — сдавленно прошептала Маша, но он не слушал.

Раздался плеск воды, довольный вздох Веся…

«Что делать? — подумала девушка в панике. — Он сказал всем, что я его любовница, он думает, что нас подслушивают, и хочет, чтобы все было достоверно? Но я не желаю с ним… Он же… аристократ! И вообще, он мне не нравится! Как же я могу…»

— Ты еще одета? — удивился Весь, выбравшийся из ванной комнаты в одном полотенце. Спасибо хоть на этом. — Иди, там уже чистая вода набирается! Да не надувайся ты так, лопнешь же!

— Я не буду с тобой спать!.. — прошипела Маша.

— Со мной разве уснешь? — хохотнул Весь, но тут же посерьезнел, поймал девушку за рукав, притянул поближе, сказал очень тихо: — Я с тобой тоже спать не собираюсь. Но вот что: мою байку ты слышала. Оливьель умеет определять, были двое близки или нет. Это тебе ясно?

— Но!..

— Не «но», я тебе не Зорька! Слушай дальше. — Весь еще понизил голос: — Проверять всерьез она вряд ли будет. А для того, чтобы обмануть мага такого уровня, достаточно будет тесного физического контакта. А его я обеспечу.

— Как?!

— Увидишь, — хмыкнул Весь и отпустил ее. — А об остальном не думай, тебе вредно. Повторяй вон свою книжку на память, надолго хватит…

Тяжко вздохнув, Маша скрылась за дверью ванной. Как ни противно было ей пользоваться услугами несчастных темных эльфов, которые сейчас где-то в подвале, надрываясь, качали рычаг насоса, она не могла устоять перед соблазном забраться в горячую воду. На полочке стояли какие-то флаконы, в одном оказалась пенящаяся жидкость с тонким приятным запахом, и Маша добавила ее в воду. Плескалась она долго, вода даже начала остывать, но уж больно не хотелось к Весю! Кто знает, что он такое придумал…

Но все же выходить пришлось. Как нарочно, Маша не взяла с собой сменной одежды. Кричать Весю, чтобы бросил ей хоть рубашку? Еще чего! Маша старательно завернулась в большущее полотенце, убедилась, что, хоть коленки и на виду, больше ничего не видно, и вышла.

— Ну наконец-то, я думал, ты утонула! — встретил ее Весь. К облегчению Маши, он хотя бы штаны надел и теперь сидел на подоконнике, расчесывая волосы. Они уже почти высохли, значит, девушка и впрямь много времени провела в ванной! — Но так ты выглядишь и пахнешь намного приятнее… А пока ты плескалась, наш добрый повелитель прислал нам вина и фруктов. Знает, поди, что может понадобиться!

С этими словами Весь приложился к горлышку бутылки замысловатой формы, кинул в рот какую-то ягоду и весело посмотрел на Машу. Видимо, отхлебывал он уже не первый раз.

— Что встала? — спросил он. — Скидывай эту свою простыню и ложись!

— Ты же сказал… — попятилась Маша. И книги под рукой нет, чтобы отбиваться.

— Я помню, что сказал, — терпеливо ответил Весь. — Давай на кровать, лицом вниз, ноги вместе. Долго я ждать буду? Тут, поди, уже весь дворец под дверьми собрался, представления ждет?

Чувствуя, что ничем хорошим это не кончится, Маша улеглась на широченную кровать поверх покрывала, на самый краешек, спустила полотенце. Лежать голой было унизительно, но что она могла поделать?

— Двигайся, двигайся на середину, свалишься! — Весь чем-то звенел, откупоривал. — Хм, а повелитель знает толк… смотри-ка, что нашлось!

Маша услышала его шаги, а потом кровать скрипнула, и Весь придавил ее ноги, усевшись верхом.

— Да расслабься, — сказал он весело. — За свою жизнь я видел столько задниц, женских и мужских, что к твоей повышенного интереса не испытываю, уж поверь!

— Уж поверю! — не удержалась Маша. Она подозревала, что красна, как помидор, поэтому уткнулась лицом в покрывало, и голос звучал глухо. — То-то Эйлиса тебя так заинтересовала.

— Да-а… — протянул Весь, потом наклонился к ее уху и шепнул: — А теперь, Маша… не сдерживайся!

Пока она собиралась спросить, что он имел в виду, на спину ей, вдоль позвоночника, потекло что-то холодное, вязкое, и от неожиданности Маша взвизгнула.

— Вот так, отлично! — одобрил Весь и легким движением ладоней разогнал по ее спине непонятную жидкость. Запахло чем-то пряным, Маша скосила глаза на ползущую по плечу каплю и сообразила, что это, похоже, душистое масло, каким тут богатые модницы умащают кожу.

А вот потом ей стало совсем не до раздумий, потому что Весь взялся за дело: начал с плеч, спустился ниже — пальцы у него были очень сильные, и Маша начала сперва поскуливать, а потом и вовсе стонать, когда он делал ей больно.

— Ох и беда у тебя со спиной, — тихо произнес Весь, когда Маша застонала особенно громко. — Тяжести таскала, что ли? Ну точно… общевисты, называется…

— А будто крестьянки тяжести не таскают! — пропыхтела Маша, но тут же снова испустила протяжный стон.

— За дверью борются за место у замочной скважины, — сказал Весь. — Но я ее предусмотрительно заткнул. Ты не стесняйся, Маша, с непривычки это всегда больно, зато потом будешь как новая!

Он ткнул куда-то пальцем, и Маша взвыла в голос…

Глава 25

Плоды обмана

У девицы, против ожидания, оказалась очень приятная на ощупь кожа, гладкая, как у придворной красавицы. Да и… округлости недурны, если присмотреться. Правда, присматриваться было особенно некогда, дело требовало сосредоточенности. Этому будущего жреца тоже обучали, вместе с воинским искусством — иногда нет времени на долгий сон, на отдых, а если тебе кто-то вот так разомнет кости, проспишь пару часов и вскочишь бодрым! Опять же женщинам это нравится. Полезное, словом, умение.

Правда, чтобы подслушивающим не показалось подозрительным, что девица стонет, а он молчит, будто воды в рот набрал, Весьямиэль периодически тоже испускал стоны и вскрикивал. Для него это проблем не составляло — актерских способностей ему было не занимать. Правда, Маша, в первый раз услыхав, как он издал громкий стон, дернулась, инстинктивно пытаясь вырваться. Дурочка, видно, решила, что он намерен надругаться над юной общевисткой!

Весьямиэль усмехнулся иронически, прекрасно понимая, что если б он в самом деле решил сейчас ее соблазнить, то Маша мало что могла бы ему противопоставить.

— Довольно, — решил он, не удержался и шлепнул Машу по приятной округлости. Та даже не возмутилась, уже и стонать не могла, с непривычки-то. — Вставай, вон тебе сорочку ночную притащили, надевай — и спать.

Маша села, машинально прикрываясь руками, потянула к себе сорочку, натянула, старательно отворачиваясь, и только потом взглянула на Весьямиэля.

— А это — для надежности, — сказал он и, взяв Машу за подбородок, крепко ее поцеловал. За что мгновенно и огреб полновесную общевистскую оплеуху! По счастью, Маша слегка промахнулась, от неожиданности, наверно, а он успел отклониться, иначе ходить бы ему со сломанным носом. — Ага, значит, жива! А то я уж было засомневался.

— Нельзя тебе верить! — горько сказала Маша, забралась под одеяло, носом к стенке, и засопела.

— И это вместо спасибо, — хмыкнул Весьямиэль. Сам он спать не собирался, следовало кое-что обдумать.

Гостя не беспокоили, так что на рассвете Весьямиэль решил все же вздремнуть, а к полудню был уже при полном параде: извлек из сундука лучший свой костюм, тот, в котором явился в этот мир, переоделся, причесался с особым тщанием, благо в комнате имелось все необходимое. Потом разбудил Машу. Та никак не желала просыпаться, цеплялась за подушку и бормотала что-то о вредной напарнице, которая план недовыполняет, а ей, Маше, вкалывать за двоих, что ли?..

— Подъем! — гаркнул Весьямиэль ей в ухо. — На работу пора!

Маша подскочила как ошпаренная, дико взглянула на него, потом сообразила, где находится, и нахмурилась.

— Я иду знакомиться с местными достопримечательностями, — сообщил он спокойно. — Ты пока сиди тут, на глаза эльфам не лезь и, умоляю, не надо нести им свет истины! Я прикажу, чтобы тебе принесли поесть и… да, какое-нибудь платье поприличнее. Все-таки, — он не удержался от ухмылки, — ты моя любовница!

— Глупость и пошлость! — сказала Маша сурово.

— Объективная реальность, — поправил Весьямиэль и вышел.

Поймал в коридоре первую попавшуюся служаночку (вроде бы вчерашнюю), приказал позаботиться о Маше, — та кивнула, заверила «высокородного эльфа», что все исполнит в лучшем виде, — а сам отправился дальше.

Препятствий ему не чинили, — кто посмеет? — и Весьямиэль спокойно смог оглядеть окрестности. Как он и ожидал, домов оказалось не так уж много, все деревянные, конечно, как и дворец, почти все так же оплетены вьющимися растениями. И, если присмотреться, видно, что многие жилища требуют ремонта. На полях кто-то копошится, видимо, низшие эльфы, вроде бы людей на работу не нанимают. В целом картина умиротворяющая: все зелено, все в цвету, деловито гудят пчелы, заливаются птицы — красота! Вот только Весьямиэль помнил иллюстрации в старинных книгах, помнил, как выглядели настоящие эльфийские крепости: пусть деревянные, но дерево это было тверже камня, их маги такое умели. Высоченные, неприступные замки, окруженные рвами и ловушками. Там, за прочными стенами, зеленели сады, прогуливались прекрасные эльфийки, но вот снаружи… Снаружи чаще всего кипели войны. Отчего-то о мирных эльфах, которые живут в лесах и довольствуются дарами природы, щедры и ласковы со всеми, в летописях не упоминалось, такие встречались только в сказках, да и то им никто не верил. Здесь крепостных стен не было, только шелестел Запретный лес. А вот память крови из эльфов так просто не вытравить, и ожидать от них можно чего угодно!

— Благородный Весьямиэль, доволен ли ты нашим приемом? — спросили сзади, и он, развернувшись, учтиво поклонился.

— Твое гостеприимство, о повелитель, выше всяческих похвал, — произнес он. — Благодарю тебя.

Взгляд Гадэля почему-то остановился на его камзоле, там, где был вышит герб рода зи-Нас’Туэрже. Казалось, эльф что-то напряженно обдумывает.

— Надеюсь, ты достаточно отдохнул, чтобы поведать нам о своих странствиях? — осведомился наконец повелитель. — Если так, прошу, пройдем в беседку, нам подадут прохладительные напитки, и ты сможешь удовлетворить наше любопытство!

— С превеликим удовольствием, — улыбнулся Весьямиэль.

Разумеется, Оливьель тоже оказалась тут, густая растительность, обвившая беседку, отбрасывала зеленоватую тень на ее надменное лицо. Нет, не тень, понял Весьямиэль, присмотревшись. Кожа эльфийки действительно отливала зеленью, и у повелителя тоже. «Ого! — усмехнулся про себя Весьямиэль. — Мне повезло! Встретить наивысших из высших светлых эльфов — это ли не честь для смертного?»

Среди светлых эльфов имелось немало разных семейств, но одно пользовалось наибольшим почетом и уважением: то, что вело свой род от Великого Древа, как считали эльфы, и было благословлено им. Именно поэтому их кожа была зеленоватой — благородная зеленая кровь, сок Великого Древа тек в их жилах! Весьямиэль слышал, их осталось не так уж много…

Повелитель расспрашивал, а он отвечал. В общем-то не приходилось даже много лгать: в мирах, где правили эльфы, бушевали те же страсти, что и в людских, а потому Весьямиэль говорил о придворных интригах, заговорах, предательствах и войнах, отмечая, каким завистливым и горестным огоньком начинают гореть глаза повелителя — он-то был лишен всего этого уже очень давно! Да и Оливьель загрустила, слушая об императрице и ее фаворитах, балах, охотах и прочих придворных развлечениях. И пускай бы грустила, лишь бы не пыталась проверить снова, был он близок с Машей или нет! Пока вроде бы она таких попыток не предпринимала.

— Скажи, благородный Весьямиэль, — произнес вдруг повелитель, — этот знак на твоей груди, что он означает?

— Это герб моего рода, о повелитель, — пояснил тот. Чем, интересно, он заинтересовал Гадэля?

— Удивительный герб, — проговорила Оливьель. — Что он означает?

— С ним связана легенда, — улыбнулся Весьямиэль. — Когда-то на гербе моего рода была изображена одна лишь змея, как символ мудрости, жестокости и хитрости, и, должен сказать, предки мои вполне соответствовали выбранному знаку. Один из древних моих прародителей был близким другом императора. Однажды на пиру он заподозрил неладное — слишком странно вел себя еще один приближенный, и, когда император поднял чашу, чтобы осушить ее до дна, как полагается по обычаю, открывая пир, мой предок выбил ее у него из рук. Его едва не обезглавили на месте, но император был мудр, он унял гнев и выслушал друга. И когда проверили, что же было в чаше, оказалось, что в вине содержался смертельный яд. Поэтому, — закончил Весьямиэль, — предку моему император в знак благодарности пожаловал добавление к гербу — чашу. Теперь змея обвивает чашу, тем самым показывая, что она всегда настороже и заметит отраву.

— Какая изумительная история! — воскликнула Оливьель, и Весьямиэлю показалось, что эльфийка стала смотреть на него более благосклонно.

— Однако, — счел необходимым добавить он, — есть и другой вариант этой легенды. Просто мой предок был преданнейшим спутником и собутыльником императора, и как-то раз тот в шутку велел ему добавить на герб чашу — дескать, даже змею можно упоить допьяна.

«Кстати, и не особенно разберешь, что змея делает — пьет или извергает выпитое», — добавил он про себя.

— Такая версия, должно быть, тоже имеет право на существование, — улыбнулась эльфийка. — Но история интересна не только этим. Скажи, благородный Весьямиэль, не знакома ли тебе эта вещь?

Она протянула руку, и Весьямиэль лишился дара речи.

— Это… — выговорил он хрипло. — Это мой фамильный перстень. Я берег его как зеницу ока, но человеческая девка опоила меня и украла его. Догнать ее я не смог. Как оно попало к вам?..

— О, — усмехнулся повелитель. — Наши стражи поймали в лесу какую-то оборванку — она пыталась пробраться в Запретную долину. При ней оказалось немного денег и этот перстень, и она не ответила на вопрос, откуда взяла его. Нам сразу стало ясно, что вещь это старинная и очень дорогая, поэтому я счел необходимым приберечь перстень. И каково же было мое удивление, когда я увидел на твоей одежде тот же герб, что вырезан на печатке, о благородный Весьямиэль!

«И что теперь? — подумал тот. — Выпрашивать обратно? Отбирать силой? Выкупать?.. Чудо, что перстень нашелся, но что повелитель потребует взамен?»

— Прими же его в знак нашего расположения, — улыбнувшись еще более обворожительно, чем прежде, произнесла Оливьель и, взяв Весьямиэля за руку, сама надела перстень ему на палец, — и не расставайся с ним впредь!

— Моя благодарность вам не знает границ! — искренне произнес тот, ощущая, однако, некий подвох. — Во имя Великого Древа, это истинное чудо!

— А девка оказалась хороша, — вдруг добавил повелитель. — Правда, сбежала…

Весьямиэль только усмехнулся: Эйлиса не пропадет!

— У нее еще был конь, это не твой? — спросила Оливьель.

— Злой нравом, гнедой, со звездой на лбу? — уточнил тот. — Если так, то мой. Она увела коня, потому я и не смог догнать воровку, очнувшись от ее зелья. Пришлось путешествовать, как… как человек, на телеге!

— Это ужасно! — сочувственно покачала головой эльфийка. — А конь тот самый.

— Я безмерно рад, — улыбнулся Весьямиэль. Разбоя ему очень не хватало — надоело трястись на телеге. — Пусть жеребец этот неказист, но вынослив!

— Что ж, он снова твой, — великодушно произнес повелитель, и снова Весьямиэлю не понравились взгляды, которыми обменялись они с сестрой. С чего бы такая щедрость?

— Благодарю, о повелитель, — наклонил он голову.

Подошел незнакомый эльф, что-то шепнул Гадэлю, тот улыбнулся еще шире и сделал радушный жест:

— Благородный Весьямиэль, в честь того, что к нам присоединился новый собрат, мы всегда устраиваем пир. Все готово, под деревьями накрыты столы, нас ждет угощение и прекрасные вина! Позволь моей сестре проводить тебя.

— С превеликим удовольствием. — Он поклонился эльфийке, предложил ей руку, и они вышли под яркое солнце.

Тут только Весьямиэль понял, почему Оливьель пряталась в тени: платье на ней было таково, что… Словом, если можно было бы соткать материю из паутинной нити и вызолотить, получилось бы грубое подобие того, что облегало стройную фигуру эльфийки. «На просвет видать, — невежливо подумал мужчина. — Недурно, но я бы предпочел, чтобы там было побольше того, на что можно посмотреть и за что подержаться!» Тем не менее он поспешил выказать восторг и, видимо, сделал это вполне убедительно: взгляд Оливьели становился все более благосклонным.

— О повелитель, — спохватился он, — прошу простить за то, что оскорбляю твой слух подобным вопросом, но… моя… хм…

— Она будет прислуживать тебе за столом, если тебе угодно, — улыбнулся тот.

И снова это странное расположение! К чему бы это? Весьямиэль задумался было, но его постоянно отвлекала то Оливьель, будто приклеившаяся к его локтю, то повелитель, решивший непременно усадить его по правую руку от себя, для чего пришлось пересаживать половину гостей. Потом Весьямиэль увидел Машу, мимолетно поразился: до чего одежда меняет человека!

Темные эльфийки переодели девушку (уж как справились с брезгливостью по отношению к человеку и где взяли платье такого размера, неизвестно!), вышло недурно. Темно-голубое платье подчеркивало талию и низко открывало грудь, облегало бедра и мягкими складками струилось до земли. Рыжие Машины волосы завили локонами и свободно распустили по плечам, лишь с висков подобрав две пряди, отчего лицо ее стало казаться тоньше и интереснее. Не хватало украшений, и Весьямиэль шепнул девице, улучив момент:

— Куда бусы-то свои дела?

Маша побагровела почему-то, но ответила:

— Так еще в лесу нитку порвала, рассыпались.

Весьямиэль хмыкнул, удовлетворившись объяснением, и вернулся к беседе с эльфами.

Повелитель все подливал ему вина, легкого, почти не кружащего голову, рассказывал о житье здесь, в Запретной долине, посматривал на Машу не без любопытства (Весьямиэль полагал, что, если Гадэль попытается познакомиться с ней поближе, его ждет интересный опыт!), и длилось так до самого заката.

— Женат ли ты, благородный Весьямиэль? — вопросил повелитель.

— Не довелось, — ответил тот, и глаза брата с сестрой вспыхнули, как болотные гнилушки.

— Тогда, — вкрадчиво произнес Гадэль, — быть может, ты окажешь нам честь и возьмешь в жены мою сестру? Увы, здесь нет эльфов, равных нам и тебе по рождению, а она не может вечно оставаться одна. Взгляни, разве она не прекрасна?

Весьямиэль взглянул. По его мнению, тощая, иззелена-бледная эльфийка сильно проигрывала в сравнении хотя бы и с Машей, но говорить этого явно не следовало.

— Она прелестна, как распустившийся поутру цветок! — произнес он банальный комплимент. — Но разве достоин я того, чтобы связать свою жизнь с ее? И не будет ли это чересчур поспешным шагом, ведь мы знакомы так мало?!

— Для истинной любви не существует времени! — проворковала Оливьель. — Лишь я увидела тебя, благородный Весьямиэль, как поняла — ты моя судьба, нас соединило Великое Древо, нас, две маленькие его ветви, и нам предстоит объединить цветы наших жизней и дать плоды, чтобы не угас наш род!

— И я думаю так же, — подтвердил повелитель, ласково улыбаясь. — Что размышлять, о благородный Весьямиэль? Моя сестра родовита, красива, умна и еще очень молода — ей нет и трехсот лет!..

Весьямиэль кашлянул.

— Никогда бы не подумал! — сказал он сдавленно. — С виду не дашь и двухсот!

Оливьель слегка покраснела, точнее, позеленела.

«Вот, значит, что они задумали, — быстро соображал Весьямиэль. — Ясно, ее не за кого выдать замуж. А если повелитель промедлит, то меня запросто окрутит эльфиечка покрасивее, вон их тут сколько! От таких я бы и сам не отказался, но эта… нет уж!»

— Ты станешь моей правой рукой. — Гадэль все подливал Весьямиэлю вино, а тот охотно пил, решив, что, если надраться до скотского состояния, можно будет хотя бы не давать ответ сегодня, а там он что-нибудь придумает. — Мне нужен молодой помощник, и ты…

Вино наконец ударило в голову, все плыло, кружилось, но язык Весьямиэль держал за зубами, в этом он был уверен. Жрецы Раш’яла умели молчать и не в таких обстоятельствах!..

Проснулся он от головной боли и жажды. Ну, не первый раз и не последний, с этим легко справиться. А вот вино эльфийское (из чего они его делают, интересно?) оказалось коварным: лилось водой, а в голову в итоге шибануло посильнее деревенской браги!

Чуть придя в себя и открыв глаза, Весьямиэль с недоумением уставился на то, что увидел прямо перед своим носом. А именно — женскую грудь. Вернее, эта часть тела заслуживала бы такого гордого наименования, если бы была немного попышнее. И тем не менее это была именно женская грудь.

«Очень интересно! — Весьямиэль перевел взгляд выше. — Кого же это я затащил в койку по пьяни?»

Увидев, кого именно, он покрылся ледяным потом и перестал дышать. Рядом с ним сладко спала, посапывая, Оливьель.

«Все ясно! Значит, я не дал согласия, они решили поступить иначе… — Весьямиэль двинул бы себе по физиономии, если бы не опасался разбудить эльфийку. — Я идиот! Я беспамятный идиот! Она дала мне кольцо — пусть мое, но все же, а я его принял! Тем самым мы фактически обручились, я же читал про обычаи эльфов! Теперь… Теперь мы, надо думать, переспали, если я вчера еще был на что-то способен. Впрочем, ее магии вполне хватило бы на то, чтобы меня… хм… взбодрить. — Он прислушался к своим ощущениям, присмотрелся к постели. — Хотя нет. Непохоже, чтобы я с ней спал. Проверить-то некому, она тут одна на такое способна. Ну, если даже кто еще может, все равно скажет, что прикажет повелитель! И что теперь? Скоро сюда ввалится ее братец с толпой челяди, и мне, как честному эльфу, ничего не останется, кроме как жениться. Просто постель — еще ладно, но кольцо, кольцо…»

Жениться на этом зеленокожем чучеле (а в раздетом виде Оливьель была ненамного краше, нежели в одетом), да еще и трехсот лет от роду, Весьямиэль не желал категорически. Кто знает, какие законы в этом мире! Вдруг брак будет действителен и за пределами Запретной долины? Нет уж, не надо таких шуток. Да и она скоро поймет: ее новоиспеченный муж — человек, и что тогда?

«Прежде всего, надо уйти отсюда, — взял себя в руки Весьямиэль. — Очень, очень тихо…»

Это ему удалось — он собрал в охапку свою одежду, стараясь ничего не забыть и не потерять по пути, и выскользнул за дверь, даже не потревожив спящую. Сориентировался: он был совсем рядом с той комнатой, куда поселили их с Машей. Ну конечно, Маша!..

«Нужно быстро обстряпать дело так, будто я провел ночь вовсе не с Оливьелью, — решил он. — Только на этот раз безо всякого притворства. Возможно, это отвратит зеленую дуру от меня — я же человеколюбивый извращенец! Хотя она привыкла к братцу… Так или иначе, меня должны найти не в ее постели, а в Машиной!»

Он усмехнулся и толкнул дверь своей комнаты. Не заперто. А забавно окажется, если у Маши сейчас повелитель. Но нет, ему повезло, Маша спала одна. При мысли о том, что ему предстоит, Весьямиэль невольно взялся за щеку…

Глава 26

Цена свободы

— Просыпайся! — Маша проснулась от знакомого шипения, разлепила глаза и в предрассветных сумерках увидела рядом с кроватью Веся.

Тот, кое-как задрапированный в простыню, с расплетшейся косой, выглядел каким-то… не то пришибленным, не то, наоборот, взбудораженным.

— Ты чего? — удивилась она, забыв, что собиралась прочитать ему достойную отповедь.

Мало того что общался с этими угнетателями-эльфами, а ее заставил прислуживать, мало того что упился вдрызг и обнимался с повелителем и целовал руки этой зеленой мымре, так еще и заночевал невесть где!

— Того! — Весь откинул одеяло, Маша ахнула, но он уже оказался рядом. — Двигайся!

— Да ты пьяный! — Девушка попыталась отпихнуть его, но не тут-то было — зеленые, совершенно трезвые глаза оказались совсем близко.

— Слушай внимательно, — произнес он тихо. — Если хочешь хоть когда-нибудь добраться до столицы, ты должна мне помочь…

Выслушав невероятную историю Веся, Маша только головой смогла покачать. Значит, сам себя перехитрил! Его приняли за благородного эльфа и хотят женить на сестре повелителя силой, для чего напоили (сам напился, припомнила Маша) и засунули к ней в постель (тут девушка была склонна поверить, вряд ли бы Весь полез к такой страхолюдине по своей воле, когда вокруг полным-полно девиц покрасивее). И если бы он не проснулся так рано, то их бы там обнаружили, а тут… Ясно, только жениться! А тогда уж не сбежишь, за мужем сестры повелителя будут присматривать! А куда денут ее саму, неведомо, вот Оливьель приревнует — и прирежут Машу в тихом уголке…

— Но брак — это личное дело мужчины и женщины, в которое общество неправомочно вмешиваться! — припомнила Маша третий из Весенних постулатов Вождя.

— Это ты им скажи! Тут как повелитель скажет, так и будет… — хмыкнул Весь. — Одним словом, все должны быть уверены, что ночь я провел тут, с тобой, — закончил он.

— Ну, ложись да спи, — разрешила Маша. Чего в этом такого?

— Ты не поняла. — Весь усмехнулся. — По-настоящему провел ночь, без обмана. Оливьель умеет определять, были люди близки или нет, я говорил уже. Но вчера она особо не присматривалась, ей тени нашего контакта хватило, она другим была занята. А сегодня будет смотреть в оба. И если сможет уличить, что мы обманываем, нам несдобровать.

— Так что же… — Маша невольно потянула на себя одеяло. — Я не согласна!

— Маша… — Весь смотрел проникновенно и даже, кажется, умоляюще. — Ты что, хочешь застрять тут навеки?

— Это была твоя идея свернуть в этот лес! И притвориться эльфом!

— Ну что же теперь, мне на всю жизнь остаться при Оливьели? — грустно спросил Весь. От его близости у Маши по коже бегали мурашки, а еще от мужчины снова тянуло ландышами, остро и свежо. — Маша… и после всего, что мы с тобой пережили, ты оставишь меня в беде, которую, сознаюсь, я навлек на себя по собственной глупости?

«Я ведь тебя спас от властителя!» — мог бы он, наверно, сказать, но не стал. Маша подумала, что толика благородства в нем еще сохранилась. Конечно, он сам и продал ее людям властителя, но ведь выручил же! И она в самом деле не могла оставить его вот так… А насильно женить — гадость какая! Ей же только и придется немного потерпеть. А может, оно и ничего, думала же Маша, что Весь красивый, тут еще припомнила вчерашнее, и какие у него сильные руки, так что перспектива показалась не такой уж пугающей. Не властитель же он, в конце концов, с его меховыми трусами!..

«А вдруг он все врет?» — подумалось Маше внезапно. Лгать он умел совершенно невозмутимо и бестрепетно, явно не испытывая никаких угрызений совести. Что, если он это выдумал, чтоб затащить ее в постель? Как проверить?

Тут Машу озарило, и она потребовала:

— Поклянись этим своим богом! Поклянись, что ты сказал мне правду!

Весьямиэль вздохнул, но все же произнес:

— Клянусь Раш’ялом, я рассказал тебе все как есть. А теперь решай побыстрее, времени у нас мало.

— Но я… — растерянно произнесла девушка, и Весь понял по ее тону, что она уже согласна.

— Маша, я не сделаю тебе ничего дурного, — сказал он проникновенно.

— Да я и не…

— Просто закрой глаза и думай о Вожде, — посоветовал Весь и с головой нырнул под одеяло.

— Ты что?.. — испугалась Маша и тут же поняла, что краснеет.

— Общевисток такому не учат? — поразился Весь, вынырнув на секунду. Улыбка у него была шалая, а взгляд из печального сделался озорным. — Я был лучшего мнения о вашем мире!

И Маша поняла, что думать о Вожде у нее не получится точно…

Больше не было аристократа и общевистки, остались только мужчина и женщина, занятые самым древним на свете делом.

И сильнее бьется ее сердце от его взгляда, глаза горят таким знакомым, таким волнующим блеском желания, и колотит дрожь от его прикосновений.

Пусть говорят, что все мужчины одинаковы, а все это — лишь приятное следствие инстинкта продолжения рода. Это неправда. Каждый раз — так же, но по-разному. Снова и снова мужчина и женщина тянутся друг к другу, ведомые гремучей смесью инстинкта и грез.

И плевать, что скоро утро, а с наступлением рассвета развеется волшебство ночи и все вернется на привычные места. Весь снова примется цедить сквозь зубы оскорбительные слова и насмехаться, а Маша вспомнит, что аристократы — классовые враги трудящихся, следовательно, он — ее недруг, пусть и ставший временным союзником.

Но сейчас не время. Возражения и сомнения разбрелись по углам и только шипят, глядя на Весьямиэля и Машу. Потому что прошла пора ссор и колебаний.

Ночь — царство любви, и ее единокровная сестра — страсть — сейчас властвовала в покоях.

Он, она и ночь — вполне довольно для счастья, пусть плотского, мимолетного и обманчивого…

Видимо, Оливьель любила поспать, поскольку времени у Маши и Весьямиэля оказалось намного больше, чем он предполагал. Новоявленные любовники уже умаялись и сладко заснули в объятиях друг друга, когда Оливьель пробудилась и обнаружила отсутствие с таким трудом заполученного жениха.

Надо отдать ей должное, эльфийка не была дурой и быстро сообразила, куда подевался Весьямиэль.

«Скорее всего, он проснулся, все понял и решил потихоньку улизнуть!» — догадалась она. Безусловно, это не слишком ее радовало (неприятно осознавать, что мужчина поутру старался побыстрее сбежать из ее постели!), но она не унывала. Главное — женить его на себе, а уж потом Оливьель сделает все, чтоб он не смог ускользнуть из ее силков.

Повелитель эльфов, вломившись, как было условлено, в спальню сестры с несколькими ближайшими соратниками, обнаружил ее уже одетой и вполне готовой к преследованию блудного жениха.

Выслушав от Оливьели подробности дела, Гадэль согласился, что нужно отправиться в покои, выделенные Весьямиэлю, и попытаться вразумить его по-хорошему. Ведь эльф провел ночь с сестрой повелителя и теперь должен жениться на ней!

«На крайний случай можно и пригрозить!» — справедливо решил Гадэль, неприятно усмехаясь. И подумал удовлетворенно, что после свадьбы сестры никто не посмеет возразить, если он потихоньку заберет себе человеческую любовницу Весьямиэля. В конце концов, он, повелитель, совершенно свободен, а молодожену должно быть не до утех с человечками!

К повелителю со свитой присоединилась Оливьель, и они дружно направились в покои Весьямиэля.

Дверь оказалась запертой, но это не остановило повелителя. Крепких запоров в гостевых покоях предусмотрительно не делали, а задвижка легко поддалась несложной магии.

Делегация ввалилась в комнату и пораженно замерла: Весьямиэль как ни в чем не бывало спал, удобно развалившись на постели и крепко обнимая свою девку. Гадэль некоторое время не мог оторваться от вида роскошной груди девицы, едва прикрытой одеялом.

«Ах, какая девка… Мне б такую!» — восторженно подумал он. Повелитель напрочь забыл о присутствии свиты и открыто пялился на Машу.

Остальные эльфы тоже во все глаза рассматривали занимательную картину и ждали знака от повелителя, как поступать дальше. Но Гадэлю было не до них, равно как и его сестре.

Оливьель, чуть не плача, глядела на своего (ну, почти своего) Весьямиэля, безмятежно спящего в объятиях рыжей девки. Не требовалось применять магию, чтоб понять, что эта парочка совсем недавно увлеченно занималась любовью — эльфийка была достаточно опытна, чтобы не сомневаться в этом. Но на всякий случай она удостоверилась, прощупав Весьямиэля магией. Сомнений не было: этот негодяй прямиком из постели Оливьели отправился к своей девице! Хотя между Весьямиэлем и Оливьелью накануне ничего так и не произошло (по правде говоря, он был пьян настолько, что ни на что не годился), но эльфийка уже считала его своей законной добычей, и тут такой финт ушами! Впрочем, это не могло помешать свадьбе. Мало ли постельных тайн может быть у мужчины, вот и ее собственный братец отличался экзотическими пристрастиями.

Тут от сквозняка хлопнула дверь, и этот громкий звук нарушил идиллическую картину.

Весьямиэль открыл глаза, оценил обстановку и сел на постели, тем самым разбудив и Машу.

Девушка сонно захлопала глазами (из-за выходки Веся она не выспалась), потом обнаружила присутствующих и заполошно прикрылась одеялом, заметив взгляд повелителя эльфов. Маша была не настолько наивна, чтоб считать, что Гадэль влюбился в нее. Несмотря на внимание, оказываемое ей на пиру, она не обольщалась относительно планов эльфа.

Горделивый вид повелителя не помогал: он все равно почему-то сильно напоминал Маше властителя равнин, самозваного Ронана-дикаря. Быть может, тем, что плевать ему было на чувства и желания женщины, лишь бы получить ее и вдосталь наиграться. Потому Маша и постаралась поскорее исчезнуть с пира, ускользнув в гостевую комнату сразу после того, как ушел пьяный Весь.

Девушка предпочла Гадэлю Веся и ничуть не сокрушалась о сделанном выборе: Весь оказался прекрасным любовником, хотя делал такое, что стыдно сказать…

Маша порозовела от воспоминаний, а тем временем Весьямиэль демонстративно обнял ее за плечи (должно быть, они забавно смотрелись вместе — девушка была заметно выше и явно крупнее) и холодно промолвил:

— Доброе утро, повелитель. Чем обязан чести лицезреть вас в такой час?

Это было сказано так, будто Гадэль должен был немедленно устыдиться и покаяться в нарушении правил приличия, однако тот и не подумал смущаться — в конце концов, это его собственный дворец, а повелителю позволено многое из того, что неприемлемо для подданных.

— Вчера вечером ты ушел с пира в покои моей сестры, — прямолинейно начал повелитель, решив, что честность — лучшая политика. И выдержал паузу, давая Весьямиэлю сознаться во всем.

Но тот и не подумал признавать, что провел ночь в постели Оливьели.

— Что вы, повелитель! — возразил он с преувеличенным ужасом. — Разве я мог так оскорбить вашу сестру?! Я провел эту ночь здесь, девушка может засвидетельствовать.

Гадэль бросил взгляд на Машу, которая решительно кивнула, подтверждая слова Веся, хотя и не посмела заговорить, помня его предупреждения.

Оливьель попыталась что-то возразить, но повелитель одним жестом заставил ее замолчать и настойчиво продолжил:

— Что ж, пусть так! Как мужчина мужчину, я тебя понимаю, но это не помешает браку с моей сестрой. Ты достоин ее по происхождению, и я вновь предлагаю тебе руку Оливьели.

«Зачем мне ее рука? — непочтительно хмыкнул про себя Весьямиэль и цинично закончил: — Мне и другие части ее тела без надобности!»

По правде говоря, Весьямиэль не ожидал такого поворота событий, он надеялся, что такая явная демонстрация симпатии к Маше лишит Оливьель желания окольцевать его. Однако что-то пошло не так, видно, эльфийка настолько засиделась в девках, что готова закрыть глаза на странные вкусы жениха.

Но что делать?! Весьямиэль быстро соображал, ища выход из ситуации. Задумка с Машей была хороша, но все же этого было недостаточно. Впрочем, он ничуть не сожалел о прошедшей ночи — Маша оказалась наивной, но легко обучаемой, и доставила ему немало удовольствия. Но не время предаваться воспоминаниям — если все пройдет гладко, то у него еще будет возможность освежить в памяти приятные моменты, а если нет, то придется развивать воображение в постели с Оливьелью!

План у Весьямиэля был — рискованно правда, как отреагирует повелитель, но зато его уж точно не женят на эльфийке. Если поверят, конечно.

Весьямиэль вздохнул с деланым сожалением и постарался придать своему лицу удрученное выражение:

— Прости, о повелитель, но я не могу принять твое лестное предложение!

За спиной Гадэля ахнула Оливьель, а Весь продолжил, извиняясь:

— Я был бы рад связать свою судьбу с прекрасной Оливьелью, однако я уже женат!

— Но ты ведь вчера сказал, что еще никому не давал клятвы! — запальчиво возразила Оливьель.

Весьямиэль с трудом мог припомнить, о чем с ней беседовал, и принял виноватый вид.

— Прости меня, прекрасная Оливьель. Я постыдился признаться, что связан узами со смертной, с человеком…

Он предусмотрительно крепко сжал плечо Маши, стараясь сделать это незаметно. Весьямиэль отчаянно надеялся, что девушка сообразит, что к чему, и не станет возражать. Маша, видно, все поняла — не пискнула и не принялась перечить.

Оливьель ахнула и отшатнулась. Если связь с людьми считалась предосудительной, и эльфы считали это извращением, то женитьба… Весьямиэль читал, что у эльфов существовало так называемое временное супружество, если остроухий был так неосторожен, что заключал брак с представительницей короткоживущего народа. Не с людьми (это неслыханно!), но с оборотнями, к примеру. Это случалось очень редко — за тысячи лет едва насчитывалось несколько десятков таких семей, но обычай это не отменяло.

Прямого запрета на брак с людьми не было — кто же в здравом уме женится на собственной собачке или свинье?

Так что нетрудно понять замешательство и недоверие повелителя и его свиты.

— Покажи браслет! — нашелся наконец повелитель.

Весьямиэль усмехнулся про себя: он предугадал это требование. Брак у эльфов подтверждают особые магические рисунки (наподобие браслетов) на левых руках супругов. Мужчина с благодарностью вспомнил Раххана-Хо, который заставил его вовремя принести жертву Раш’ялу, так что теперь Весьямиэль мог, как прежде, спокойно управлять изображениями на своем теле.

Небольшое мысленное усилие — и под кожей на плече зашевелилась татуировка, переползла на запястье и свилась затейливым узором. Конечно, точного начертания брачной татуировки Весьямиэль не знал — его не слишком это интересовало во время обучения, однако надеялся, что и так сойдет. В конце концов, всегда можно сослаться на отличие обычаев в разных мирах.

Но знак на запястье вполне удовлетворил (точнее, разочаровал, но придраться было не к чему) повелителя.

К счастью, от Маши никто не потребовал продемонстрировать татуировку — она ведь не эльфийка, ей знак магии Великого Древа не положен.

— Что ж, — заключил Гадэль досадливо. — Теперь все понятно. Я подтверждаю твой брак с Машиэлью. Полагаю, что тебе не захочется оставаться в моих владениях.

Окинув Весьямиэля неприязненным взглядом — еще бы, мало того что на сестре отказался жениться, так еще и хорошенькую девицу к рукам прибрал! — повелитель развернулся и стремительно вышел из комнаты. Свита, перешептываясь, последовала за ним.

Фактически повелитель очень невежливо приказал Весю и Маше убираться. Если бы Весьямиэль был настоящим эльфом, он был бы безутешен — изгнание считается у остроухих самой страшной карой, но поддельного эльфа такой расклад более чем устраивал.

Едва за ними закрылась дверь, Маша повернулась к Весю и уже открыла рот, чтоб потребовать объяснений, но тот приложил к губам палец и кивнул на дверь.

«Нас могут подслушивать!» — озарило Машу. Но все равно она согласилась только на ночь с Весем, а не на замужество! Брак — это добровольный союз мужчины и женщины с целью создания ячейки общества, а с Весем они не товарищи, несмотря на все, что между ними было!

Но не стоило об этом громогласно осведомлять эльфов, в этом Весь прав.

Маша кивнула, и Весь крепко обнял ее, делая вид, что целует девушку в ушко.

«Честность есть результат силы, а лицемерие — результат слабости», — шепотом процитировал Весь, и Маша удивленно открыла рот. Откуда он знает слова Вождя?!

Тот весело взглянул на девушку (приятно проведенная ночь явно улучшила его настроение) и пояснил так же тихо:

— Я не верю в твоего Вождя, но я ведь не глухой и не дурак. Ты столько раз рассказывала о нем и зачитывала свои побасенки, что немудрено было затвердить их наизусть!

Он отбросил одеяло и перевел разговор на другую тему — видит Раш’ял, сейчас Весьямиэлю хотелось отнюдь не обсуждать этого ее Вождя!

— Должен сказать, что, судя по всему, в твоем мире мужчины — неумелые дураки.

— Ревновать женщину к ее постельному прошлому такая же нелепость, как и, скажем, ненавидеть Вождя за Осеннюю революцию, — автоматически выдала Маша цитату в ответ, краснея. Не хватало еще при дневном свете обсуждать с ним все подробности своей личной жизни!

Весь искренне расхохотался и уже всерьез ее поцеловал, отчего из Машиной головы моментально выветрились все мудрые мысли Вождя.

Повелитель эльфов не стал мелочиться и отбирать у Весьямиэля перстень, и даже Разбоя отдал, как и обещал раньше. И вот, едва миновал полдень, неунывающая парочка оказалась за пределами Запретного леса, направляясь к столице.

Глава 27

Источник знаний

Каким бы долгим ни было путешествие, всем известно, что оно когда-нибудь непременно заканчивается. Это обязательный закон любой дороги: она приводит из точки «А» в точку «Б», и с этим ничего не поделаешь.

Забавно только, что если путь достаточно долог, то к пункту назначения может добраться уже совсем не тот человек, который отправлялся в дорогу. А если путешествуют несколько людей, то отношения между ними, может статься, претерпят существенные изменения…

Об этом размышляла Маша, не зная даже, что именно она испытывает, подъезжая к столице. В сердце честной общевистки перемешались радость — ведь путь наконец закончен; волнение от предстоящей встречи с властелином — ведь она решит судьбу Маши; и грусть от того, что отныне все будет иначе.

Перед ними привольно раскинулась столица, белокаменный город под названием Ксандират.

Последние несколько дней они с Весем провели почти идиллически. Днем их ждала дорога, а ночью они грелись в объятиях друг друга. Быть может, это было неправильно, да даже наверняка! Но чувства не всегда подвластны разуму.

Но перед городскими воротами было совершенно некстати размышлять о подобных вещах. К тому же, пока Весь разговаривал со стражей и оплачивал въездную пошлину, Маша могла вдосталь рассмотреть разношерстный люд, толпящийся у главных ворот.

«Наконец-то, — думал Весьямиэль, — наконец-то добрались! Вот она, прямо перед ними, цель их путешествия, столица этого безумного мира!»

Столица произвела впечатление даже на привыкшего к большим городам аристократа: наметанным взглядом он оценил высоту стен, укрепления, количество стражи — не чрезмерное, а в самый раз, и видно, что эти господа не просто так на солнышке греются! Бдят, одним словом, ненавязчиво, но очень даже пристально приглядывают за приезжими.

В Ксандират они с Машей проходили поодиночке. Весьямиэль переоделся, сменив наряд артиста на дорожный костюм, который мог принадлежать и небогатому властителю из провинции, и поиздержавшемуся наемнику, а такому ехать в компании девицы на телеге как-то не пристало.

Он заблаговременно разменял пару золотых в одном из небольших городков, что они миновали за это время: там попадались менялы, которым не было дела до того, как одет клиент и как он себя называет. Весьямиэль очень рассчитывал на эту братию и не прогадал.

Маше он вручил несколько медяков, заранее разузнав, какую пошлину берут за въезд в Ксандират, сам же с огорченным видом выискивал по карманам серебрушки, делая вид, будто не рассчитывал на подобную обдираловку. Страж ворот смотрел на него без особого любопытства — наверно, навидался таких вот молодых людей, явившихся в столицу просаживать последние сбережения либо же в надежде найти здесь какое-то прибыльное занятие. Волосы Весьямиэль предусмотрительно спрятал под одеждой: день стоял пасмурный, нежаркий, и поднятый воротник никого не удивлял. К тому же он нахлобучил шляпу, которую раздобыл все в том же городке, лицо немного подкрасил, чтобы слегка изменить черты, — если не вглядываться пристально, то вряд ли кто-то узнает в таком чучеле искомого беглого пришлеца. А что его разыскивают, Весьямиэль даже не сомневался!

Маше он тоже подкрасил физиономию, голову велел повязать платком на деревенский манер и остался доволен: хоть рыжиной своей не сверкает!

Наверно, можно было обойтись и без таких предосторожностей: стражник у ворот лишь бегло скользнул по Весьямиэлю взглядом, получил плату, спросил о цели визита, услышал неопределенное «на службу наниматься» (так многие говорили, Весьямиэль наслушался, пока готовился к штурму Ксандирата) и пропустил его.

Некоторое время спустя проехала и Маша на телеге. Вид у нее был в самую меру ошалелый, как у деревенской дурехи, впервые в жизни попавшей в большой город. На вопрос, зачем явилась, она даже ответить толком не смогла, хотя Весьямиэль заранее придумал ей реплику, пробормотала что-то о ярмарке, стражник махнул рукой и пропустил ее, чтобы не задерживать остальных.

— Прелестно, — сказал Весьямиэль, когда они воссоединились вне поля зрения стражи. — Теперь нужно найти какое-нибудь пристанище и заняться наконец делом!

— А что ты хочешь делать? — поинтересовалась Маша.

— Посмотрим, — неопределенно ответил он. План у него имелся, но пока довольно расплывчатый. Чтобы он стал определеннее, нужно было лучше познакомиться с Ксандиратом. — Сперва найдем жилье.

С этим проблем не возникло: в столицу отовсюду стекался люд, и постоялые дворы процветали. Оставалось только выбрать не вовсе уж гнусную дыру, но и не шикарное заведение, где за жилье драли втридорога! Наметанный глаз не подвел и тут: вскоре Весьямиэль обнаружил в одном закоулке (носившем гордое название улицы Трех Подков, и немудрено — на здешней мостовой лошадям только подковы терять!) небольшой постоялый двор, с хозяйкой которого удалось сговориться за вполне приемлемую цену. Нашлось и место в конюшне для двух лошадей, и телегу кое-как приткнули в углу двора.

Что уж подумала хозяйка о бедном, но, несомненно, благородном юноше из провинции (каким изо всех сил старался выглядеть Весьямиэль) и его спутнице в деревенском платье, неизвестно, но мужчину это не особенно интересовало. Тут наверняка попадались и куда более занятные типажи, куда уж провинциальному дворянчику с его любовницей-простолюдинкой! Надо думать, хозяйка живо досочинила историю: влюбился в деревенскую красотку, родители узнали и пригрозили лишить наследства, если не одумается, а парень не послушался и либо сам сбежал из дому, либо его выгнали. А куда идет тот, у кого нет дома? Ясное дело, в столицу, город больших возможностей!

Обустроившись на новом месте, Весьямиэль развил бурную деятельность: в первый же вечер напоил кое-кого из постояльцев, из тех, что часто бывали в Ксандирате, выяснил, где здесь что находится, и приступил к осуществлению своего плана. Скорее всего, времени это должно было занять преизрядно, но он не хотел торопиться: спешка, как известно, хороша исключительно при ловле блох!

Днем Весьямиэль пропадал в городе, вечерами — во всевозможных злачных местах. Не в борделях, что там можно узнать? Нет, теперь он сделался завсегдатаем игорных и питейных заведений. Первые позволяли поправить финансовое положение (деньги в столице утекали с невероятной скоростью) — местные игры Весьямиэль освоил легко, несколько раз проигрался в пух и прах, потом отыгрался и вскоре приобрел своего рода известность. Пару раз его порывались бить за шулерство, но пары вывихнутых рук и сломанных челюстей хватило, чтобы его оставили в покое. Теперь уже люди делали ставки не только на игру, но и на победителя… Время от времени Весьямиэль не забывал радовать болельщиков противной стороны и снова проигрывал, это было несложно. Ну а после игры как не промочить горло? Победитель платил за всех, вино развязывало языки, и Весьямиэль собирал по крупицам всевозможные сведения: кто за что отвечает в столице, кто городской голова, каковы его слабости, нет ли у него хорошенькой юной (или, наоборот, страшненькой и перезрелой) дочки или женушки; кто ведает городской стражей, кто — охраной дворца властелина, на ком лежат поставки провизии и прочего во дворец. Все это было важно, поскольку Весьямиэль не мог рассчитывать проникнуть к властелину открыто, а поэтому нужно было изыскивать иные возможности и поджидать удобного случая. Он не сомневался — шанс рано или поздно представится, главное, не упустить его!

На постоялый двор он чаще всего приходил за полночь, а то и под утро, безразлично выслушивал Машины упреки, правда, быстро сходившие на нет — рыжая общевистка оказалась на удивление податлива на ласку, и утихомирить ее было очень даже просто. И, что греха таить, приятно…

Потом несколько часов сна, и снова за работу. Хозяйка посматривала на постояльца не без интереса: тот явно нашел себе какое-то занятие, приоделся (Весьямиэль не выдержал и сменил гардероб, в столице одевались иначе, нежели в захолустном Перепутинске, а ему надоело выглядеть провинциалом), обзавелся шпагой, начал платить за постой вовремя. Коня, правда, не поменял, то ли недосуг было, то ли к этому привык. Вот его спутница не давала славной тетушке покоя: видно было, что девка изводится в одиночестве, но отчего-то не ропщет. Неужто и впрямь любовь, а парень зарабатывает деньги, чтобы обзавестись собственным домом и свадьбу сыграть? Но, как ни было ей любопытно, вопросы хозяйка держала при себе: нечего соваться в чужие секреты, меньше знаешь — крепче спишь!

Маша же и в самом деле извелась, и в основном от безделья. Проситься в помощницы к хозяйке Весь ей настрого запретил, так что заняться было нечем, только торчать у окна да смотреть на улицу. Ну, Книгу Вождя перечитывать невесть в который раз! Та, кстати говоря, молчала, а на попытки погадать выдавала то библиографический список, то вовсе выходные данные…

— Да что ж это такое! — не выдержала Маша, когда Весь в очередной раз ввалился глубокой ночью, разбудив ее. Хорошо хоть чужими духами от него не пахло, но зато так разило вином, будто он в нем выкупался! — Это и есть твой план, да? По-моему, ты просто развлекаешься!

— Знала бы ты, где у меня уже эти развлечения, — отмахнулся он, сбрасывая на пол камзол и стаскивая сапоги. Потом грянулся на кровать и улыбнулся ей.

Маша всякий раз ненавидела себя за это, но устоять не могла. Когда Весь улыбался по-настоящему, а не обычной своей злой и косоватой какой-то улыбкой, невозможно было его не простить! Он, конечно, прекрасно об этом знал и беззастенчиво пользовался своим обаянием.

— Сколько мне тут еще сидеть? — уныло спросила Маша, сбрасывая руку Веся со своего колена. Ишь, разошелся! — Я с ума сойду!

— Сколько нужно, столько и будешь сидеть, — отрезал мужчина, и пальцы его поползли Маше под юбку.

— Не могу я ничего не делать!

— А ты делай, — предложил он, — я же тебе показал, что и как…

— Да я не об этом! — разозлилась Маша и попыталась вывернуться из его рук, но не тут-то было! — Сижу тут одна целыми днями, ты ничего не рассказываешь! Когда ты наконец…

— Тихо! — Весь закрыл ей рот ладонью. — Соседям вовсе не обязательно знать, что я собираюсь делать. Но ладно… что ты предлагаешь? Пойдешь со мной в карты играть или в питейный дом на службу устроишься? Или еще куда? Мне информация нужна, а по пьяному делу, бывает, многое выбалтывают… — Он ухмыльнулся, и Маша снова его возненавидела. Однако сдержалась: кажется, дело сдвинулось с мертвой точки.

— Ну, я могла бы походить по улицам, послушать, — осторожно предложила она. — Сделала бы вид, что работу ищу. Ну ничего вообще не знаю. Я замечала, люди много таким рассказывают! Главное, слушать уметь! Весь, ну пожалуйста!..

— А ты сможешь удержаться и не выступить со своим Вождем, если увидишь, как хозяин слугу лупит? — спросил он совершенно серьезно. — Ведь вступишься, знаю я тебя! Тут и тебе влетит, чтоб не лезла не в свое дело. Или похуже что!

— Я буду терпеть, — мрачно сказала Маша. — Я… в общем, могу слово общевистки дать, что не провалю задание!

Это было ужасно, конечно, но она прекрасно понимала: в одиночку ей не удастся истребить всю гадость и мерзость в этом мире. И не выйдет ничего хорошего, если ее посадят в тюрьму — ведь тогда больше никто не узнает о Вожде и его заветах! Нет, она готова терпеть, стиснув зубы, смотреть на несправедливость, запоминать, а когда придет время, уж она предъявит счет! Вот только сперва надо добраться до властелина…

— Ладно, — сказал вдруг Весь, когда она уже отчаялась дождаться от него ответа, — пес с тобой, иди. Не то сбежишь еще. Слушай внимательно, гляди во все глаза, да не вздумай ни во что ввязаться!

— Я не буду! Честное… — начала было Маша, но Весь снова закрыл ей рот.

— Не клянись, если не уверена, что сумеешь сдержать обещание, — произнес он серьезно. — Достаточно, если ты осознаешь всю опасность нашего положения. Мозги у тебя есть, хоть и не особенно тренированные, но уж потрудись задуматься, это бывает полезно. И вот еще, оденься поприличнее — будешь искать работу швеи. Иголку держать умеешь, хоть и скверно, но сойдет для виду. Неумытой крестьянке никто ничего не расскажет, а скромной девке из ремесленниц — вполне могут. Ясно тебе?

— Конечно! — радостно ответила девушка.

— Ну а раз ясно, то что время тянешь? — хмыкнул Весь. — Я, понимаешь ли, трудился в поте лица…

— В стакане ты топился! — парировала Маша и вдруг почувствовала себя одной из тех женщин, которых видела еще в Перепутинске: их мужья погуливали, выпивали, но, когда возвращались домой, жены им все прощали, хоть и ругались и, бывало, колотили благоверных. Как же, хоть и дурной, да свой! Ужас какой, неужели и она такая же?! Она, общевистка! Нет, нет, не может такого быть, она просто ответила, и резко! Ничего такого!

Весь засмеялся, и дальше рассуждать о пороках здешнего общества Маша уже не могла…

И вот теперь она бродила по улицам, разглядывая яркие витрины и глазея на здания — Маше, привыкшей к простым и строгим линиям, здешняя архитектура казалась необычной, да и прохожие попадались колоритные. От блеска стекла, обилия разноцветных товаров рябило в глазах. Здесь было все, что душе угодно, начиная от уложенных красивыми горками сочных фруктов и заканчивая ювелирными украшениями. Маша с детским любопытством смотрела по сторонам. Ей было искренне интересно, зачем вообще нужно столько разных вещей? Ведь это же ужасное мещанство — иметь сразу двадцать платьев или специальные крошечные ножнички для подстригания ногтей! Нужно жить просто и честно, так завещал Вождь! Но здесь стремление к знаниям заменялось тягой к красивым безделушкам. А разве счастье в вещах?! Этого Маша не понимала, но рассматривать город все равно было интересно.

Она попыталась выполнить задание, которое сама же себе и придумала, и тут же обнаружила, что это не так-то просто. Для начала в лавках, где торговали платьями и всякой подобной всячиной, ее и до хозяина не допускали: чаще всего сразу говорили, что работница не нужна. А если какой-нибудь приказчик снисходил до разговора, то задавал несколько вопросов: например, умеет ли Маша кроить такую материю, сякую материю, делать вытачки, вшивать рукав «крыло голубя», плоить кружево, — убеждался, что девушка представления о подобном не имеет, и указывал на дверь.

Она пробовала искать портных, что шьют на дому, но те тоже требовали слишком многого, а еще говорили, что местным-то работы не всегда хватает, где уж тут приезжих неумех брать! И уж вовсе никто не жаждал отрываться от дела и чесать языком с незнакомой девицей.

Наверно, надо было поговорить с какими-нибудь бабушками-тетушками, которые знают все городские сплетни, но беда в том, что те слухами делились исключительно со своими, а Маша была чужой, и ушлые тетки сразу это замечали. Начнешь расспрашивать — еще заподозрят в чем-нибудь!

Маша прогулялась еще по торговым улицам, кое-что услышала, но совсем мало. И вряд ли эти сведения представляли какую-то ценность!

«Правда, что ли, в заведение служанкой устроиться? — мрачно думала она, который день бесцельно кружа по городу. Кое-где ее уже узнавать начали, спрашивали даже, не устроилась ли она еще на работу. — Весь прав, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке! Вдруг что и услышу…»

Но подавать еду и выпивку она не привыкла, к тому же помнила, как обходились со служанками: могли и ущипнуть, и в углу прижать, и не вздумай возразить, мигом выгонят! Сможет ли она терпеть, если такое случится? Ради великого дела Вождя смогла бы, конечно, а так…

Будучи в расстроенных чувствах, Маша не смотрела, куда идет, подскочила от оглушительного гудка над самым ухом, шарахнулась в сторону: по широкой улице прогромыхала самобеглая телега, как их тут называли, — подобие автомобиля, здоровенное сооружение, плюющееся дымом. За телегой тащилась целая вереница прицепов, закрытых плотной тканью, за ними зорко приглядывал отряд вооруженных всадников в форме, а правил этим агрегатом невероятно довольный собой молодой парень в лихо сдвинутом на одно ухо картузе.

— Что это? — спросила Маша у случившейся поблизости женщины.

— А припасы во дворец повезли, — ответила та без всякого удивления, видно, привыкла к таким вопросам приезжих. — Вишь, удобно как, зараз столько тянет, куда там лошади!

Вот оно! Если бы удалось узнать, где грузят прицепы, пробраться в один такой, затаиться… Их проверяют, наверно, но вдруг! Может, хоть это заинтересует Веся?

Настроение у Маши наладилось, и она отправилась домой. Надо будет подежурить на этой улице, выяснить, с какой периодичностью проходят подводы. Дел по горло!

Но обо всех делах Маша позабыла, когда увидела книжную лавку!

Признаться, за все время пребывания в этом мире книг она видела всего три: свою да те две, в которые староста Перепутинска записывал пришлецов (но те книгами назвать было сложно). У нее уже сложилось впечатление, что здесь и вовсе не читают, ан поди ж ты!

На небольшом прилавке под навесом плотными рядами стояли томики, сидел рядом владелец, приглядывая за покупателями, — трое мужчин листали книги, выбирая что-то по вкусу. Маша убедилась — текст был печатным, не рукописным! А вот новыми книжки не выглядели, и вскоре она поняла почему. «Распродажа библиотеки господина Буваля, цены ниже низких!» — значилось на плакатике. Неизвестно, обнищал ли этого господин настолько, что вынужден продавать книги, умер ли, а имущество его пошло с молотка, ибо не сыскалось наследников, или просто он отдал ненужные книги слуге, а тот решил заработать… Причины ее не интересовали — только книги!

Подойдя поближе, она вчиталась в названия на корешках (мужчины покосились на нее не без интереса). Ей очень хотелось почитать что-нибудь по истории этого мира, какой-нибудь сборник законов или указов, но, увы, ничего подобного она не увидела. «Лусития и Тамуаз» — прочла она на одном корешке и решила: вдруг это о каких-то странах? Машу ждало горькое разочарование: пролистав несколько страниц, она поняла, что наткнулась на повесть о двух влюбленных! Тут нашлось еще много таких же: менялись только имена. Еще попадались стихи, но в поэзии Маша разбиралась слабо, ценила только революционные песни и считала их вершиной творения, а уж аллегории местных авторов ей были решительно непонятны. Также встречались сборники анекдотов, в основном неприличных, пара учебников иностранного языка (Маше были понятны оба, конечно).

Мужчины давно расплатились и ушли, а девушка все перебирала книги в надежде на чудо. Ну не могут же тут издавать только развлекательную литературу! Конечно, в ее мире тоже была такая, но не очень много, и в основном она повествовала о достижениях общевистов: были романы о злобных шпионах-капиталистах, которых разоблачали доблестные орлы Вождя, о приключениях первооткрывателей диких земель, о труде и дружбе, и о любви, конечно, настоящей, общевистской!

— Быть может, барышня ищет что-то определенное? — поинтересовался торговец. Это был морщинистый человечек, и он хитро смотрел на Машу.

— Да, но, боюсь, здесь такого нет, — печально сказала она. — Мне нужна энциклопедия. Ну, справочник… Такая книга, где написано обо всем на свете!

— О, думаю, я смогу вам помочь. — Торговец полез под прилавок. — Нынче редко встретишь барышень, интересующихся серьезной литературой, а не всеми этими… Тамуазами! Те, кто пишет эти романчики, ничего не понимают в жизни!

Маша кивнула и уставилась на большой том, который мужчина держал в руках. Книжища выглядела крайне солидно, одна обложка с позолотой чего стоила! Просто как энциклопедия, изданная к юбилею Вождя!

— Но это дорогая книга, — предупредил он. — Не для продажи со скидкой. Картинки цветные, бумага отличная…

— А можно… можно взглянуть? — попросила Маша, опасаясь, что у нее не хватит денег.

— Прошу, барышня. — Тот протянул ей книжищу. Та показалась Маше даже тяжелее, чем Книга Вождя! — Только у нас здесь не читальня, гляньте одним глазком и решайте, будете брать или нет.

— Хорошо, хорошо, — нетерпеливо ответила Маша и открыла первую страницу.

Тут уже додумались до оглавления, и девушка радостно улыбнулась, увидев строки наподобие: «Введение в интересную науку» и «Обычаи Западной Брухундии». Наверно, это география, решила Маша и раскрыла том на середине.

Торговец не обманул: книга в самом деле была богато проиллюстрирована. Собственно, она и состояла в основном из картинок! Но, великий Вождь, что было на них нарисовано!.. Маша в ужасе пролистнула еще несколько страниц, думая, что ошиблась, что увидела изображение какого-нибудь языческого обычая. Но нет! Толстый том повествовал о любовных обычаях самых разных стран и народов и во всех подробностях (с четкими иллюстрациями) объяснял, как заниматься самой интересной и самой древней наукой, какую только знают люди.

— Ну что, барышня, возьмете? Самое полное собрание на сей день! — сообщил торговец, глядя на красную, как свекла, Машу. — Ошибки первых изданий исправлены, а то, хе-хе, бывало, люди калечились. Написано, мол, вот эту руку сюда, эту сюда, ногу вот так, а надо-то наоборот! Берете?

— Н-нет… — выдавила Маша с трудом. — Боюсь, это мне не по карману. Простите за беспокойство.

Развернувшись, она пошла прочь. Торговец спрятал том под прилавок, вздохнул:

— Эх, молодежь!..

«Какой ужас! — думала Маша гневно. — Как можно?! Книга — самое лучшее, что придумал человек, и… вот так взять и осквернить страницы, на которых можно было напечатать учебник, ну пусть даже роман! Кем надо быть для этого?! Что за люди тут живут?!»

Что-то подсказывало ей, что такие люди есть везде: тот же Весь вряд ли бы покраснел, а скорее с интересом просмотрел бы похабную книжищу от корки до корки и заявил, что ничего нового для себя из нее не вынес. Но для Маши это было чересчур!..

Конечно, она ничего не сказала Весю об этом своем приключении, упомянула только о самобеглой телеге, но о ней, как выяснилось, он давно знал. И полагал, что проникнуть во дворец таким способом невозможно: найдут на въезде. Он строил какие-то хитрые комбинации, но объяснять ничего не собирался: с Машей он отдыхал, и кое-каким его изобретениям позавидовала бы и книжка с картинками.

Глава 28

Товарищи

Маша продолжала упорно собирать информацию, с каждым днем все больше преисполняясь отвращения к этому миру. Конечно, она уже попривыкла к здешним излишествам, тяге к роскоши, социальному неравенству. Но все равно не понять честной общевистке, чем разряженная дама в шелках лучше оборванного мальчишки, который за мелкую монетку до блеска начищает обувь благородным господам?! По мнению Маши, как раз бедняк намного честнее и порядочнее любого аристократа. Тут девушка запнулась, вспомнив Веся. Впрочем, он тоже был тем еще кровопийцей, не гнушался пользоваться трудом слуг (взять хотя бы ее, Машу!), носить бриллианты, которые спасли бы от голода целый городок! Маша едва не споткнулась на месте от оглушающей мысли: а ведь она, общевистка, не просто спала с врагом народа (в конце концов, она делала это вынужденно… сначала), а стала ему доверять! А полагаться можно только на товарищей, вот только где их взять в этом сумасшедшем мире? На своем горьком опыте Маша усвоила, что слова «Я по капле выдавил из себя холуя» — не просто красивое выражение, а истинная правда. Здесь никто, совершенно никто не считал несправедливым такое положение дел, и, прежде чем бороться за революцию, местным жителям следовало выдавить из себя лакеев, осознать всю неправильность классового устройства общества. Но здесь, к превеликому сожалению, не привыкли думать об интересах общества, все больше о собственных страстях и желаниях. Еще в Перепутинске Маша пыталась должным образом объяснить жителям глубину их заблуждений, однако ее затея не имела успеха. Напротив, какие-то негодяи извратили учение Вождя, научились использовать его для собственного обогащения. Это неправильно!

Однако больше рассказывать открыто об общевизме Маша не рисковала. Она хорошо помнила примеры из учебников, повествующие о том, как преследовали и угнетали проповедников нового общественного строя. Да и сама успела убедиться, что власть имущие ненавидят поборников свободы и равенства, норовят поскорее упрятать борцов за справедливость в казематы или отправить на каторгу. Здесь Машу всерьез никто не слушал — ни крестьяне, ни горожане, ни рабочий класс. А уж как смеялся над общевизмом Весь! А ведь Вождь учил, что «всеобщая вера в революцию — уже есть начало революции». Вот только как этого достичь, как пробиться через недоверие народа, достучаться до его дремлющего разума?! Ведь даже она сама, убежденная общевистка, нет-нет, но поддавалась тлетворным соблазнам этого мира. То с кузнецом едва не осталась, забыв о своей великой миссии, а теперь вот с аристократом шашни крутит. Ладно, там, у эльфов, это было необходимо, но ведь с тех пор прошло пять дней, и в городе нет никакой надобности продолжать эту постыдную связь с врагом.

Размышлять об этом было стыдно и неприятно. А самым ужасным было то, что Маше попросту нравилось с Весем! И вместо мыслей о революции и Вожде или на крайний случай о возвращении домой голова Маши была занята Весем. Краска бросилась девушке в лицо, когда она в полной мере осознала всю глубину своего морального падения. Она подчинилась инстинктам, пошла на поводу у аристократа, но это, по крайней мере, простительно, учитывая, как долго у нее не было мужчины. А вот то сожаление, которое Маша испытала у ворот столицы, — это уже совсем другое, попахивает предательством интересов партии! Девушка даже остановилась, пораженная открывшейся ей истиной. И почему люди так склонны закрывать глаза на собственные грехи и ошибки, но при этом замечают все промахи окружающих?! Маша была слишком честна, чтоб не признаться себе, как далеко ее могла увести связь с Весем. От гнетущих мыслей ее отвлекли крики. Маша встрепенулась, подняла глаза и только сейчас увидела неподалеку небольшой цветочный рынок, где три дородные торговки сноровисто били худощавого мальчишку лет двенадцати, который держал в руках несколько букетов цветов. Вокруг собралась толпа, люди с интересом смотрели на это безобразие, обмениваясь мнениями и комментариями. Маша с ужасом поняла, что окружающие одобряют это издевательство, полагая, что мальчику правильно досталось: он осмелился продавать цветы, не получив разрешения и не оплатив пошлину. Девушку с головой накрыло возмущение. Наставления Веся о том, что нужно вести себя тише воды и ниже травы, моментально выветрились из головы, и она лишь подумала мельком: хорошо, что не дала клятву, иначе пришлось бы нарушить слово общевистки! Там, впереди, творилось бесчинство, а все остальные считали избиение несчастного сущей безделицей, более того, развлечением! «Вот бы их самих так! Сразу бы поняли, каково это!» — мелькнуло в голове у Маши, пока она решительно прокладывала себе дорогу через толпу. Последний рывок, и Маша бросилась к мальчику, легко отшвырнув в сторону его обидчиц. Силы ей было не занимать, так что выполнить задуманное удалось легко. Не успела толпа ахнуть, как Маша оказалась перед жертвой, уже едва стоящей на ногах, заслонила парнишку собой, сжимая в руках сумку, которую торопливо сдернула с плеча еще по дороге. К сожалению местных воришек, ничего ценного там не было, не считая, разумеется, драгоценной Книги Вождя, которая при случае могла превратиться из источника мудрости в средство самообороны.

Торговки, еще недавно с увлечением пинавшие несчастного мальчика, недоуменно остановились, не зная, что делать дальше. Они чувствовали свою правоту, но вот бить девушку, у которой столь тяжелая рука, — это совсем не то же самое, что мутузить хлипкого парнишку. К тому же стараниями Веся одета Маша была хорошо, так что накинуться на нее женщины не рискнули.

А Машу уже трясло от негодования и ярости. Напрочь забыв, где она находится, девушка принялась честить негодяек на все корки:

— Как можно обижать слабых?! И ради чего, ради мелкой монетки?! Неужели вы не понимаете, что он такой же человек, как и вы, что ему больно и страшно? Прав был Вождь, нет ничего страшнее власти человека над человеком, потому что это порождает эксплуатацию и злоупотребление! Неужели вы не понимаете, что жизнь человека вовсе не равноценна деньгам, что вы поступаете бессовестно и подло?!

Одна из торговок, женщина в ярком изумрудном платке, странно дисгармонирующем с платьем фиалкового цвета, выступила вперед, уперла руки в бока:

— Ты, девка, нас жизни не учи! Мы в своем праве, что мальца проучили! Может, мы и переборщили малость, не до смерти ж его пинать… Так что теперь пусть проваливает и впредь на наше место не зарится!

Маша не стала с ней спорить, ведь самое главное, что мальчик жив. В глазах паренька стояли слезы, а губы подрагивали — его цветы растоптали вздорные торговки, и теперь ему предстояло ни с чем возвращаться домой. Он не сумел заработать даже нескольких монеток. Все, что он получил, — лишь синяки да ссадины, но это не страшно, они заживут, а есть-то хочется всегда!

Женщины вернулись к своим прилавкам, и толпа начала потихоньку разбредаться, что-то разочарованно ворча и обсуждая увиденное. Маша обратилась к мальчику со словами утешения, хотела предложить ему хоть немного мелочи (солидных сумм ей Весь не доверял), но тут ее дернули за рукав и оттащили в сторону. Темноволосый мужчина лет сорока увел ее в проулок и разъяренно прошипел:

— Ты что творишь?! Совсем с ума сошла, так рисковать?

Маша ошалела от такого напора. Она могла поклясться, что никогда не видела этого человека, а тот продолжал разоряться:

— Ты хочешь, чтоб нас всех замели? Там же стукачи были в толпе! Разве ты не понимаешь, что нельзя прилюдно произносить политические речи?

Девушка только хлопала глазами, искренне не понимая, чего от нее хочет этот странный незнакомец. А тот рассматривал ее во все глаза, а потом вдруг пребольно стиснул ее локоть и поинтересовался:

— Ты откуда взялась? Что-то я тебя не припомню. Новенькая? Или подсадная утка?

Последние слова он буквально прошипел.

— Оставьте меня в покое! — выкрикнула Маша. — Никакая я не утка, и вообще, чего вы от меня хотите?!

— Тише, дура! — шикнул на нее мужчина, торопливо оглядываясь по сторонам, не слыхал ли кто. Даже если кто-то и расслышал слова девушки, то предпочел не обратить внимания.

Теперь Маша его хорошо разглядела. На вид он совершенно не казался сумасшедшим: приятный человек, одет аккуратно, хоть и бедно. И высоченный, почти на полголовы выше Маши.

— Быстро говори, кто ты и откуда знаешь о Вожде? — продолжил незнакомец нетерпеливо и встряхнул Машу за плечи. Тут уж она не выдержала, с силой оттолкнула его и возмутилась:

— Как вы смеете со мной так обращаться?

Тот процедил, прищурившись:

— Ясно. Ты, видно, одна из тех дураков, что прониклись идиотским учением какого-то сумасшедшего!

Маша вспыхнула от гнева. Да как он может?!

— Как у вас язык поворачивается так о нем говорить! — запальчиво заявила она, делая шаг вперед. В ярости она даже забыла, что незнакомец крупнее ее самой и, видимо, сильнее. Маша покрепче сжала сумку с заветной Книгой и убежденно продолжила: — Это самый светлый, самый искренний и великий человек!

На лице мужчины внезапно проступили облегчение и радость, он ласково улыбнулся и сказал:

— Слава Книге, ты в самом деле из наших. Прости за эту небольшую проверку, но мы опасаемся шпионов властелина!

Маша только захлопала глазами, и тут до нее дошло! Он сначала говорил о Вожде в непозволительном тоне, а потом извинился за грубые слова… Неужели он — общевист?! Но из мира Маши или из этого? А если из этого, то, выходит, здесь есть общевисты?!

Мужчина нахмурился и уточнил:

— Но почему ты не говоришь, кто тебя привел к нашим?

Может, и не стоило откровенничать со случайным знакомым, но девушка не выдержала. Слишком скучала она все это время по надежному товарищескому плечу, чересчур устала быть одна во враждебном мире.

— Я просто не понимаю, о чем вы говорите! — объяснила Маша. — Меня никто не приводил, я сама по себе!

— Но откуда тогда тебе известно о Вожде? — вновь делаясь подозрительным, уточнил мужчина.

Маша пожала плечами и достала свою верную Книгу.

— Я почти наизусть знаю Книгу Вождя! — гордо заявила она, демонстрируя свое учебное пособие.

Незнакомец с недоумением всмотрелся в обложку, не в силах прочитать заголовок, но потом, видно, заметил символы на книге, и в его взгляде появилось благоговение. Он перевел восторженный взгляд на Машу и прошептал:

— Так ты и есть Избранная!

— Никакая я не избранная, обычная швея-мотористка, — возразила Маша, но не удержалась и похвасталась: — Правда, я лучшая в области! Даже Второй секретарь это признал.

Но мужчина ее будто не слышал:

— Ты избрана, чтоб нести свет истинного учения в этом мире! — Он вдруг глубоко поклонился и закончил: — Рад тебя приветствовать!

— Вождь завещал никому не кланяться! — возмутилась Маша. Да как же это так — собрат-общевист и бьет ей поклоны?!

— Прости, — смутился мужчина. Он вновь торопливо осмотрелся и сказал, понизив голос: — Тут не место для таких разговоров. Пойдем со мной!

— Куда? — поинтересовалась Маша тоже не без подозрения. Увы, жизнь в этом мире научила ее осторожности, а идти невесть куда неведомо с кем…

— К нашим, — ответил он спокойно. Девушка просияла — она увидит товарищей! — и согласно кивнула. Нет, все-таки он общевист, и, похоже, настоящий, так что опасаться, скорее всего, нечего… — Зови меня Впередсмотрящий, — еле слышно представился он и снова оглянулся. — Это мой позывной.

Маша подумала, что ведет он себя слишком приметно, слишком часто озирается. Весь как-то сказал, что всякие таинственные жесты и шепот привлекают внимание, а если хочешь оставаться незамеченным, то нужно делать вид, что ты целиком на ладони, со всеми помыслами и чаяниями, тогда никто ничего не заподозрит. Она решила непременно объяснить это попозже своему новому знакомцу, а пока просто последовала за Впередсмотрящим (интересно, как его можно кратко называть: Вперед или Смотр?) по улицам. Ее новый знакомец петлял по городу, уверенно ориентируясь в хитросплетении проулков и перекрестков. Мужчина явно опасался потерять свою драгоценную спутницу, а потому крепко держал ее за руку, не выпуская, даже когда толпа пыталась их разъединить. Маша уже устала и даже запыхалась. Передвигаться в толчее было не так-то просто, сил на это уходило, по ее впечатлениям, не меньше, чем на фабричную смену; к тому же никто и не думал об окружающих, все стремились пройти первыми, не пропускали детей, стариков и женщин — словом, кошмар! Наконец Впередсмотрящий остановился перед большим зданием из красного кирпича. Постройка казалась хмурой и неприветливой, большинство окон были закрыты ставнями, а в стены намертво въелась серо-коричневая пыль. Оглянувшись, Маша поняла, что они находятся на окраине, в рабочем квартале — строения здесь сильно отличались от изысканных домов центра города, в них, казалось, отражается, будто в зеркале, бедность и безысходность их обитателей.

«Вот они, недовольные властью! Настоящие пролетарии!» — подумала Маша, пока Впередсмотрящий стучал в дверь. Стук был какой-то странный, будто мужчина подавал условный сигнал. Да так оно, по всей видимости, и было. Дверь стремительно распахнулась, хмурая седовласая женщина смерила их подозрительным взглядом и коротко поинтересовалась:

— Пароль?

— Рабочие всех миров — сплотитесь! — отбарабанил мужчина такой знакомый Маше четвертый Весенний постулат и добавил: — Не держи нас на пороге, опасно, сама знаешь! Еще и пароль спрашиваешь, не узнала, что ль?

Та с серьезным видом произнесла отзыв:

— Кто наши враги и кто наши друзья — вопрос, который имеет в революции первостепенное значение! — И только потом добавила, уже совсем другим тоном: — Так ты с девкой какой-то пришел, отколь я знаю, кто она такая?

— Будет болтать, Надежда! — отрезал Впередсмотрящий недовольно и переступил через порог.

Женщина посторонилась, пропуская гостей. Когда дверь закрылась, Маша даже слегка вздрогнула, такое гнетущее чувство вдруг нахлынуло на нее. Но девушка решительно напомнила себе о необходимости материалистического взгляда на мир, который не подразумевал таких глупостей, как предчувствия и интуиция.

Впередсмотрящий провел ее на кухню. Это замызганное помещение не могло быть ничем другим, если судить по очагу и обилию кухонной утвари, что громоздилась на столе и на полках. Маша невольно подумала, что в таком хлеву она бы побрезговала и поросят кормить, не то что людей! Похоже, здешних обитателей не волновали не только удобства, но и элементарная гигиена. Или это маскировка?..

Но долго раздумывать об этом Маше не дали. Впередсмотрящий отодвинул в сторону грязный половичок, под которым обнаружился люк в подпол.

Рывком откинув крышку люка, мужчина взглянул на Машу и сделал приглашающий жест. Но девушка не торопилась следовать его указаниям, она не могла уяснить, зачем им понадобилось спускаться в погреб, где добропорядочные хозяйки хранят соления и запасы на зиму. А что могут хранить там революционеры?! Маше привиделось вдруг, что там штабелями громоздится оружие и сложены трупы расстрелянных врагов, и она почувствовала, как к горлу подступает комок. Впередсмотрящий заметил ее колебания, но, видно, неправильно их истолковал, потому что весело улыбнулся и сказал с гордостью:

— У нас все как положено, настоящее подполье!

Тут до Маши дошло, что он имеет в виду. Но какая причина скрываться непременно в подполе в прямом смысле слова? Маша так и не поняла, было ли это проявлением специфического юмора, или же последователи учения Вождя всерьез решили, что это необходимо!

Девушка покрепче стиснула сумку с Книгой и принялась спускаться по крутым ступенькам. Подвал оказался неожиданно большим, почти с обеденный зал на обычном постоялом дворе. В нем было полтора десятка столов, живо напомнивших Маше парты в школе, только расположены они были полукругом возле трибуны. За ними сидело около десятка мужчин.

Освещался зал масляными лампами, какими в этом мире пользовались исключительно бедняки, поскольку чадили они нещадно, а света давали мало.

«Ученье — свет!» — невольно вспомнилось Маше.

При таком свете попробуй поучись! Нет на них отдела охраны труда!

Но местным революционерам ничуть не мешали плохая освещенность и дым: они еще и вовсю пыхтели трубками, при этом оживленно обсуждая какую-то животрепещущую тему. В общем гаме толком было ничего не разобрать, до Маши доносились только отдельные отрывки разговора: Вождь, руководящая роль, рабочая масса.

Маша с радостью поняла, что все-таки попала по адресу. Как же прекрасно было осознавать, что она наконец среди своих, в окружении товарищей!

Но тем, похоже, было не до нее. Спор набирал обороты, и в запале революционеры не замечали ничего вокруг. Впередсмотрящий громко окликнул друзей:

— Товарищи, разрешите вам представить Машу, она посланница самого Вождя!

Увы, на него никто не обратил внимания! Именно в этот момент, окончательно исчерпав аргументы, оголтелые революционеры повскакивали со своих мест и принялись мутузить друг друга, превратив собрание в общую свалку. Хорошо еще, Машу и Впередсмотрящего, стоящих чуть в стороне, возле лестницы, не трогали, разбираясь по-товарищески, между собой.

Девушка беспомощно оглянулась на Впередсмотрящего, но тот только пожал плечами и объяснил чуть виновато:

— У нас часто бывают дебаты.

Это — дебаты?! Объяснять суть расхождений можно и нужно без применения грубой силы, иначе такое обсуждение ни к чему хорошему не приведет, уж это-то Маша усвоила твердо. На уроках истории ее учили, что партия должна быть единой, иначе множественность мнений приводит к раздробленности революционных сил, а это сводит на нет единый порыв трудового народа. Как можно призывать трудящихся к революции, объяснять им учение Вождя, если и сам не слишком хорошо его знаешь? Именно поэтому в родном мире Маши постоянно действовали политкружки, регулярно проводились партсобрания и собрания молодых общевистов, да и общими праздниками не пренебрегали. Ведь нужно твердо осознавать, что ты являешься частицей чего-то большего, единого фронта, что весь народ в общем порыве готов подняться ради свержения эксплуататоров! Но сейчас-то что ей делать?

«Нужно уметь работать с тем человеческим материалом, который есть в наличии. Других людей нам не дадут», — всплыла в голове Маши подсказка, сказанная голосом Книги.

«Надо их разнять и объяснить суть заблуждений!» — решила Маша, достала верную Книгу из сумки и отважно ринулась в гущу сражения.

Впередсмотрящий только восхищенно цокнул языком, наблюдая, как девушка раздает удары направо и налево и как моментально утихает драка.

— Даешь интеллигентные методы ведения политической дискуссии! — приговаривала Маша, с каждым словом опуская на чью-то голову тяжеленную Книгу.

Это орудие пролетариата действовало на собравшихся иначе, чем на Веся, — терять сознание никто не торопился, видно, головы у них были покрепче, но все же Книга сработала не хуже холодного душа.

Маше хватило буквально нескольких минут, чтоб навести порядок в оплоте общевизма. Потирая шишки и ноющие головы, поборники революционных идей окружили Машу. Отбиваться они не пытались — то ли считали неприличным бить женщину, то ли вообще дрались не всерьез, а лишь чтобы выпустить пар.

— Ты кто такая? — негостеприимно пробурчал один из них, седой как лунь, но с удивительно молодым лицом.

— Это Маша, она Избранная и посланница Вождя! — подал голос Впередсмотрящий.

Все дружно обернулись к нему, но понимания не проявили, видимо, революционерам изрядно досталось: не такими уж легкими были удары Маши, вот и заторможенность налицо!

— Она та самая, из другого мира! — пояснил Впередсмотрящий.

Вот теперь на лицах проступило осознание и даже благоговение. Судя по всему, в глазах революционеров она действительно была избранной!

— Голос Вождя, — прошептал один из подпольщиков, худенький паренек лет шестнадцати.

— Пусть это и будет ее позывной, — улыбнулся Впередсмотрящий. — Теперь среди нас ты будешь зваться Голос.

Маша благодарно кивнула, чувствуя, как от эмоций перехватывает горло. Это была великая честь!

— Расскажи нам о Вожде и о своем мире! — попросил кто-то в стороне, и Маша, взойдя на трибуну, принялась рассказывать… О равенстве и братстве, о том, как прекрасно быть среди товарищей, трудиться и жить среди равных… О том, как зреют богатые урожаи на полях Родины, как каждый стремится сделать как можно больше ради процветания общего мира…

А потом посыпались вопросы, и вот тут Маша несколько растерялась. Попробуй объясни, почему так, а не иначе! Маша знала, как правильно, но не всегда могла растолковать, отчего это так. И хотелось плакать, когда не хватало слов, когда в обращенных на нее глазах читалось непонимание, а она не могла правильно объяснить мудрость Вождя.

Но Маша старалась изо всех сил, стремясь поделиться своей верой, показать товарищам всю правильность общевизма!

Поначалу девушка очень удивилась тому, что идеи Вождя, оказывается, смогли укорениться в этом неприветливом мире. Она все не могла понять, откуда в столице взялись товарищи-общевисты?! Но загадка легко разрешилась: оказывается, не все столь невнимательно слушали ее проповеди в Перепутинске, как думала сама Маша. Кто-то из друзей Впередсмотрящего проникся поразительными рассказами об ином мире, хоть и не выказывал своей заинтересованности, чтоб не вызвать подозрений у власти. Впоследствии он перебрался на заработки в Ксандират и поведал обо всем товарищам — таким же бедным трудягам, как и он сам. Вот так и пошло-поехало. А ведь Маша искренне полагала, что посеянные ею семена общевизма не взошли на каменистой почве.

Для нее не было тайной, что здесь собрались юные идеалисты и те, кому терять уже попросту нечего. Они ничего не понимали в революциях, да и Маша мало что об этом знала. Конечно, она помнила школьные уроки, но там рассказывали только в общих чертах, больше останавливаясь на сути общевистского учения, а не на методах революционного движения. У нее не было необходимых знаний, не говоря уж о практических навыках. «Все революции делают дилетанты». Конечно, Маша помнила это хрестоматийное высказывание, однако как именно непрофессионалы должны бороться с махиной власти и многочисленными эксплуататорами?! Если рассуждать здраво, у них очень мало шансов на победу. Горсточки революционеров недостаточно для уничтожения прогнившего строя, их же пока едва набиралось два десятка! К тому же среди этих немногочисленных апологетов общевизма тоже не было единства, они уже разбились на два крыла, — левых и правых, — и они с пеной у рта спорили о допустимости террора и о том, достаточно ли просветительской работы для дела революции.

Маша приняла сторону противников террора, полагая, что пока слишком рано применять силовые методы. Орлята Вождя должны окрепнуть, встать на крыло, нести идеи общевизма в народ! А вот когда народные массы будут готовы, тогда уж можно браться за дело. Сам Вождь утверждал, что «идеи становятся силой, когда они овладевают массами!». Нужно добиться, чтоб любой в народе знал, что орлята — защитники простых людей, что они борются за лучшую жизнь.

Глава 29

Революция

Со дня знакомства с Впередсмотрящим и революционерами жизнь Маши изменилась коренным образом.

Теперь она под любым предлогом ускользала из гостиницы и торопилась в подполье, по дороге тщательно проверяя, нет ли за ней слежки. Маша не слишком понимала, как это правильно делать, однако старалась изо всех сил. Теперь любой взгляд казался ей подозрительным, каждого, кто пытался заговорить с ней, она мгновенно принимала за шпиона. Что и говорить, жизнь у подпольщиков была тяжелой!

Встречи, бесконечные споры о политике и пути общевизма, горящие глаза товарищей… Маша чувствовала себя на своем месте, среди друзей, будто она снова была дома, и сердце ее пело от мысли, что ей все же удалось зародить семена общевизма и они взошли даже на этой неплодородной почве.

С Весем у нее все оставалось по-прежнему. Он где-то пропадал, не обращая на нее особого внимания, и даже не интересовался, удалось ей что-нибудь выяснить или она впустую тратит время. Это было Маше на руку — не хватало, чтобы узнал о подполье, ведь вмиг запретит ей встречаться с товарищами, и попробуй поспорь! С него станется Машу на замок запереть, если не что похуже…

Маша хотела было отказаться жить с ним, и даже открыто заявила о своем намерении. Ведь он враг народа, а она — общевистка! С ним приятно, конечно, но ведь это предательство народных интересов!

Однако жаркая речь ее пропала втуне. Весь, поглощенный какими-то своими проектами, преспокойно пожал плечами и сказал:

— Не хочешь, не надо, я тебя силой в койку не тяну. Но только учти: я долго без женской ласки обходиться не привык, значит, будешь видеть меня еще реже. И о хорошем ужине тогда забудь — денег и так в обрез!

Он замолчал, давая Маше осознать последствия. Ясно, откажи она ему, он снова пойдет к гулящим девкам и будет проделывать это регулярно. И сколько денег он просадит, неизвестно! Но, надо думать, много: в столице все втридорога. А ведь Маша не знала, сколько у Веся осталось золота! Перспектива оказаться на улице, когда хозяйка выгонит их за неуплату, не вдохновляла. Может, подпольщики и поселили бы ее где-нибудь, но с деньгами у них и так негусто, сколько они смогут ее содержать? На хорошую работу ей не устроиться, только в посудомойки или прачки идти, а это тяжелый труд с утра до ночи и крохотный заработок, только-только прокормиться! А главное, тогда ведь не останется времени на встречи с подпольщиками!

Маша вздохнула и не стала отталкивать Веся ни этой ночью, ни последующими…

Так и протекала ее жизнь — днем душа грелась среди товарищей, а ночью приходил час для наслаждения тела. Машу угнетала эта запретная связь, но она, поразмыслив, решила, что пока у нее попросту нет другого выхода, и смирилась с таким положением.

С товарищами тоже не все шло гладко. Впередсмотрящий привел откуда-то еще троих новоявленных общевистов, Надежда (это тоже была партийная кличка) нашла двух молодых женщин, обозленных на богатых хозяев жизни. И в стане сторонников террора прибыло. Всякий раз приходилось осаживать чересчур бесшабашных молодых людей, готовых хоть сейчас идти вешать богатеев и штурмовать дворец властелина! Как это делать и удастся ли им хотя бы дойти до ворот, они толком не задумывались. И, как казалось Маше, переставали прислушиваться к доводам рассудка.

Почти отчаявшись вдолбить в эти горячие головы хоть немного разума (может, стоило снова воспользоваться Книгой?), Маша пыталась занять их хоть чем-нибудь. Вот, например, можно листовки на улицах расклеивать! Так делали революционеры в ее мире, и это работало. Люди узнавали о бесчинствах властей, которые обычно замалчивались, об учении Вождя… Но идея эта едва не провалилась по совершенно неожиданной причине.

— Не выйдет ничего, — уныло сказал Впередсмотрящий, выслушав ее предложение. — Где мы бумаги столько возьмем?

— Я куплю! — ответила Маша — ей удалось скопить немного денег, Весь давал на мелкие расходы, а она, конечно, ничего не тратила, как ни хотелось порой вкусного пряника или там леденца… — В типографии никого знакомого у вас нет?

— Где? — изумился тот.

— Ну, где книги печатают, — пояснила Маша.

— А! В печатне-то? Нету, что ты, — махнул он рукой. — Туда с разбором нанимают, и кто там служит, все грамотные, гордые донельзя. И платят им хорошо. К ним и не сунешься!

— Тогда придется переписывать вручную, — строго сказала девушка. Она была готова засадить всю ячейку за листовки — заодно не будет времени буянить.

— Оно бы хорошо, — почесал в затылке Впередсмотрящий, — только как бы тебе сказать… Толку с этого не будет!

— Да почему же?!

— Да потому что у нас тут в грамоте хорошо если три человека разумеют, — объяснил мужчина. — То есть имя свое написать или там вывеску прочесть все могут, а что другое — вряд ли. Ни к чему нам это. А тут такие слова мудреные. Их выговорить-то сложно, а написать — так и вовсе. Переврем еще, а разве можно слова Вождя переиначивать? Ты ж сама так говорила! Ну и к тому же… Если на улицах расклеить, листовки твои только богатеи прочесть и сумеют, народишко-то остальной вроде наших!

Маша потрясенно молчала. Да как же так?! Революция явно откладывалась на неопределенный срок ввиду наличия обстоятельств непреодолимой силы: невозможности вести пропаганду посредством печатного слова! Но она не привыкла сдаваться…

— Ладно, — решила девушка. — Раз читать и писать толком никто не умеет, будем листовки рисовать!

— Как это? — вытаращился Впередсмотрящий.

Пришлось объяснять.

В интернате Маша часто помогала оформлять стенгазету: у нее неплохо получалось рисовать карикатуры. Лучше всего выходили толстопузые буржуи и мускулистые рабочие. Только и надо было у буржуев поменять шляпы на короны, пририсовать длинные плащи и сапоги со шпорами — и пожалуйста! Маша долго корпела над своими рисунками, и в итоге получилось очень даже неплохо: вот коронованный толстяк угнетает тощих замученных детей и женщин в цепях, а вот его скидывают с верхушки башни несколько дюжих бородатых мужиков, а над ними восходит солнце!

Как ни странно, примитивные ее рисунки пришлись по вкусу всем присутствующим, их передавали из рук в руки, смеялись и предлагали еще сюжеты. Нашлось двое ребят, которые могли перерисовать картинки, и работа закипела: кто добывал бумагу, кто чернила, кто клей, и вскоре первая партия листовок отправилась на улицы столицы… Расклеивали их по ночам, всякий раз опасаясь, как бы стража не заметила. Маша страшно переживала за товарищей: ей самой ночью было не уйти.

Это тоже ее угнетало: если подпольщики узнают, с кем живет Голос Вождя, что они подумают о ней? Много ли веры будет ее словам?! И она отговаривалась тем, что хозяйка у нее очень строгая, а сама по пути домой все оглядывалась: вдруг кто из товарищей решит проводить ее из самых лучших побуждений и случайно узнает… Но пока ей везло.

Проходя уже хорошо знакомыми улицами, Маша всякий раз огорчалась, не увидев на стене листовки: то ли их срывала стража, то ли торговки — они сворачивали из изрисованных бумажек кульки для орехов, бестолковые женщины! А если все-таки замечала маленький листок, то радовалась и наблюдала: рассматривает ли кто-нибудь рисунок, что при этом написано у него на лице. К ее огорчению, мало кто интересовался листовками, разве только несмышленые ребятишки. Взрослым было недосуг!

Вскоре поняли это и подпольщики, и работа приостановилась. Нужно было придумывать новые методы борьбы, возобновились дебаты, и Маше с трудом удавалось докричаться до товарищей, так они горячились. Все чаще звучали призывы к насилию, молодежь всерьез планировала какую-нибудь акцию, которая дала бы властям понять — не все довольны! Предлагали отравить городские колодцы, сломать статую властелина на центральной площади, побить окна в чьем-нибудь богатом доме, но это все было или гнусно, или мелко… Окна, правда, все-таки кому-то высадили: ребята говорили об этом свершении с торжествующим видом, а Маша тосковала — ясно было, революции уже не избежать, и вряд ли получится сделать ее бескровной! И, кажется, именно она стала тем камешком, что стронул с места лавину!..

…Маша стояла в толпе, в первых рядах, вокруг кричали, свистели и улюлюкали, хохотали и лезли обниматься к незнакомым людям. Но сегодня незнакомых не было, одни лишь товарищи! А те, которые не товарищи, а вовсе даже наоборот — вон они, на высоком помосте, который взгромоздили на центральной площади на месте снесенного памятника какому-то из прежних властелинов…

Над толпой реяли флаги цвета солнца, рыжие, яркие, они бросали теплые отблески на радостные раскрасневшиеся лица, звучали песни — пока не слишком уверенные, не все знали слова, но тут и там запевали:

Орлы Вождя парят над миром,

орлята учатся летать!

И подхватывали в толпе:

Но скоро крылья их поднимут,

немного нужно подождать!..

Трудно было не заразиться всеобщим ликованием, но происходящее казалось Маше немного нереальным. Как-то слишком легко все получилось, не пришлось вести долгой подготовительной работы… Видно, народ совсем изнемог под пятой властелина и его приближенных, и хватило одной горящей спички, одного стихийного митинга, чтобы вспыхнул настоящий пожар!

— Везут, везут! — раздалось в толпе, Маша вздрогнула и обернулась.

По разбитой мостовой — из нее выворачивали булыжники, другого оружия у людей зачастую не было — прогрохотала очередная телега, подъехала к помосту. С нее согнали несколько человек, втащили на помост, поставили лицом к толпе.

— Вот они, смотрите! — раздались крики. — Угнетатели! Кровопийцы! Вот ужо вам! Прошло ваше времечко! За все теперь ответите!..

Маша тоже смотрела в ту сторону, отчетливо различала лица приговоренных к повешению: один толстый, осанистый, с большой окладистой бородой, видимо купец. Второй тощий и длинный, с виду — крючкотвор, законник или еще кто-то из этой братии. Двое явных аристократов, оборванных и насмерть перепуганных. Один их них, маленький толстячок, все норовил упасть на колени и то ли покаяться, то ли вымолить прощение. Была даже женщина, мощного сложения дама с тремя подбородками, с таким невыносимо презрительным видом взиравшая на беснующуюся толпу, что так и хотелось запустить в нее капустной кочерыжкой.

Маша перевела взгляд левее и вдруг встретилась взглядом с еще одним приговоренным. Невысокий, худой, он казался еще меньше рядом с монументальной дамой. Он был босиком, со скрученными за спиной руками, драная рубашка клочьями свисала с плеч, обнажая покрытое синяками и кровоподтеками тело, теплый ветерок трепал спутанные, неровно, будто ножом обрезанные золотистые волосы. И только зеленые глаза горели живым огнем, но теперь это была всего лишь бессильная ярость…

Маша невольно подалась назад, будто он мог разглядеть ее в толпе, наступила кому-то на ногу.

— Ничего! — сказал тот, бородатый дядька, и весело осклабился. Видимо, он неправильно истолковал выражение ее лица, потому что добавил: — Нечего их теперь бояться, девка! Вот кончим кровопийц и тогда уж заживем! Ты гляди, гляди, уже петли готовы.

— А чего вешают, дядь? — спросил случившийся рядом паренек. — Раньше головы рубили!

— Так для кровососов этих благородных унизительнее казни не придумать, — объяснил тот. — Это только для таких, как мы, было, а им, понимаешь, палача с топором подавай! Нет уж, пускай подрыгаются!

Маша снова взглянула на помост. Палач уже подходил к последнему приговоренному, тот смотрел на него в упор и зло улыбался разбитыми губами. Должно быть, он что-то сказал вешателю, потому что тот вдруг побагровел и залепил приговоренному оплеуху. Выпрямившись, тот сплюнул кровь и снова ухмыльнулся, а потом сам подставил шею.

Вот сейчас палач махнет рукой, откроется люк в помосте, и тогда…

— Весь! — закричала Маша на всю площадь. — Весь!..

Она кинулась сквозь толпу, но это было безнадежно — люди стояли плечом к плечу, и даже рослой сильной Маше не удавалось протиснуться к помосту, а времени уже не осталось, и она почти ничего не видела… Что это, слезы?..

— Чего ты орешь мне в ухо? — недовольно спросил знакомый голос, и Маша рывком села. — Лежит, стонет, будто ее болотный дух щекочет! Опять на ужин какую-нибудь дрянь сожрала? Ну так иди на двор, дай поспать спокойно!

«Сон… — Маша прижала руки к груди, унимая бешено колотящееся сердце. — Это был всего лишь сон. Революция еще не свершилась, никого пока не повесили на площади. Но это непременно случится! Революции не бывают бескровными!»

— Ну? — Тон Веся изменился, будто он почувствовал что-то неладное: — Ты спать будешь или так и просидишь до утра? Если да, отдай одеяло…

— Я спать буду, — пообещала Маша и улеглась. Под щеку ей попалась коса Веся, прохладная и шелковистая на ощупь. Помнится, Маша как-то спросонья решила, что в постель забралась змея, и завизжала, а Весь потом несколько дней припоминал ей этот испуг и смеялся совершенно неприличным образом, мерзавец.

Весь только хмыкнул и, кажется, мгновенно уснул. Во всяком случае, Маше хотелось так думать, когда она осторожно придвинулась ближе и уткнулась носом в его плечо.

Он, конечно, дрянь, аристократ, не заслуживающий снисхождения и жалости! Но почему-то ей все равно не хотелось увидеть его на виселице. Непростительная слабость для общевистки, но Маша уже отчаялась понять, что правильно, а что нет.

А на следующий день Весь ни с того ни с сего захворал. Ночью у него разболелась голова, к тому же его мучила тошнота, начался жар. Испуганная Маша просидела с ним целый день, не зная, чем помочь. Она хотела сбегать за лекарем, но мужчина ее не пустил. К тому же девушка опасалась оставлять его одного.

Весь утверждал, что это скоро пройдет, и к вечеру ему в самом деле полегчало, но на следующий день его еще слегка лихорадило (измерить температуру не было никакой возможности, градусников тут еще не изобрели!), и он был совершенно невыносим. Маша с ним намучилась: то подай, это принеси, закрой окно — дует, открой окно — душно, подложи подушку — низко лежать, убери — слишком высоко!

А хуже всего было то, что на этот вечер Весь назначил какую-то важную встречу в очередном притоне, но в одиночку идти не рисковал, осознавая свою слабость после болезни. Отменить встречу оказалось совершенно невозможно — Весь этого так долго добивался, так много сил приложил ради того, чтоб его представили этому человеку! Он все уши девушке этим прожужжал!

Оставался единственный вариант — отправиться вместе с Машей. Несложно сделать вид, что она просто его любовница (да по сути так оно и было), и это не помешает разговору. В стороне обождет, всего-то! Пришлось ей надеть самое нарядное платье и сопровождать Веся — он даже экипаж ради такого случая нанял, то ли опасался грохнуться с Разбоя, то ли еще что… Да и не на Зорьке же верхом Маше было ехать!

А еще мужчина опасался, что Маша что-нибудь не вовремя ляпнет, а потому изводил девушку требованиями молчать и терпеть, что бы ни случилось!

Маша готова была держать язык за зубами хотя бы ради того, чтоб Весь от нее отвязался. К тому же она два дня не была в подполье, и теперь все мысли Маши занимал вопрос: как там товарищи? До чего договорились, что придумали? Не ищут ли свою предводительницу, обеспокоенные ее исчезновением?

Вопреки опасениям Веся, встреча прошла прекрасно: во всяком случае, Маша так решила, видя его довольную физиономию. Что уж там ему посулили: личную аудиенцию у властелина мира или еще что, она не знала. Во время разговора она скромно сидела в сторонке, а Весь рассказывать не собирался.

Казалось, от хороших новостей его болезнь куда-то подевалась. Ему совершенно не требовалась поддержка Маши, и обратно на постоялый двор они отправились пешком, отпустив экипаж. Весь с удовольствием рассматривал прогуливающихся дам, отпускал рискованные замечания, заставлявшие Машу краснеть, словом, вел себя как обычно!

Девушке пришло в голову: может, Весь ей соврал и ему вовсе не нужна была помощь? Вполне могло статься, что ему просто было неприлично являться без сопровождения — его собеседника сопровождал десяток человек, начиная от охранников и заканчивая носильщиком! Но мог бы и правду сказать, неужели бы она не поняла! Нет, этот человек так привык лгать даже по мелочам, что его только виселица исправит, подумала Маша и невольно передернулась, вспомнив свой сон.

И тут — они как раз миновали центральную площадь — случилось нечто такое, от чего из Машиной головы моментально вылетели все посторонние мысли.

Навстречу Маше с Весем двигались три повозки, окруженные конными стражниками. На них были устроены настоящие клетки, вот только везли вовсе не поросят и не молодых бычков (да и кто бы повез скот через центр города!), а товарищей Маши!

Она встретилась взглядом с Впередсмотрящим. Он был сильно избит, кровь текла из носа и из разбитой губы, но глаза сверкали необоримой верой. При взгляде на Машу глаза его расширились от удивления, и он долго еще выворачивал шею, стремясь понять, Голос Вождя ли он видел в таком нарядном платье, под руку с богато одетым кавалером, или же обознался…

Маша не смогла сдержать вскрика и прижала руку ко рту. Кроме Впередсмотрящего она разглядела там и других: Двойку, которого прозвали так за то, что раньше он был мелким шулером; Дазвсемира (его позывной означал «да здравствует всемирная революция») — самого молодого из них, почти мальчишку, который верил так чистосердечно и истово; Железного Дровосека, который мог пальцами гнуть подковы; Надежду…

Всех их арестовали!

Стражники теснили людей, заставляя прижиматься к стенам и освободить проезд, и Машу с Весем это не миновало.

— Чего это они натворили, ась? — расслышала она неподалеку разговор какого-то лавочника с покупателем. Оба жадно наблюдали за процессией.

— Против властелина, говорят, злоумышляли, убить его хотели! — со знанием дела ответил торговец. — А для начала самобеглую телегу поломали, взорвалась она, неужто грохота не слышали? Хотели ее отбить да на ней во дворец прорваться, ночью увести решили. Возница услышал, за ними побежал, стал рычаг отбирать, ну и рвануло. Жалко его, хороший был парень, молодой совсем! Обе ноги ему оторвало, будет ли жив, и то неизвестно. У, ироды! — погрозил он кулаком вслед повозкам.

У Маши все поплыло перед глазами. Ведь говорила же, убеждала, что еще не время для силовых методов! Но стоило ей пару дней не прийти, как все ее усилия пошли насмарку!

Неужели теперь все они погибнут?! Маша не обольщалась, она прекрасно знала, как ненавидят общевистов правящие классы. Так что ничего хорошего арестованных не ждало…

Глава 30

Ларчик просто открывался…

Весь молчал, пока они добирались до постоялого двора, видимо не рискуя говорить при посторонних, и молчание его ничего хорошего не сулило.

Он крепко держал Машу за руку, будто опасался, что она вырвется и убежит. Потом быстрыми шагами поднялся по лестнице, волоча за собой девушку.

Войдя в комнату и захлопнув за собой дверь, он бесцеремонно швырнул Машу на кровать. Потом налил себе крепленого вина и залпом выпил. После этого он, видно, решил, что готов к разговору.

— Теперь рассказывай, как ты связана с этими революционерами! — потребовал Весь, зло глядя на расстроенную девушку.

На скулах у него играли желваки, а все лицо как-то вдруг будто заострилось. Весь явно пребывал в ярости, и немудрено осердиться, ведь Маша спутала ему все карты!

Запинаясь, Маша рассказала все о своих отношениях с начала и до конца. Какой смысл таиться, если Весь и так все знает?

— Так… — процедил он после завершения ее повествования.

На мгновение Маше показалось, что сейчас мужчина ее ударит.

— И чем ты думала, позволь поинтересоваться? — процедил Весьямиэль, отвернувшись к окну.

Так и знал, что нельзя оставлять Машу без присмотра! От скуки она определенно дуреет и ввязывается в какие-то сомнительные авантюры. Это ведь додуматься нужно — связаться с подпольщиками! И именно тогда, когда он делает все возможное для того, чтобы очистить свое… ну ладно, их имена от вполне вероятного обвинения в измене, покушении на законную власть, а то и в чем похуже!

— Я… — начала Маша, явно готовая защищаться, но не договорила.

В дверь постучали, громко, уверенно, как никогда не стучит прислуга.

Весьямиэль усмехнулся.

— Что стоишь? — сказал он. — Поди открой.

За спиной послышался скрип петель, а потом громкий Машин визг.

Весьямиэль с любопытством посмотрел на того, кто сумел-таки напугать храбрую общевистку. Ну… немудрено завизжать, столкнувшись нос к носу с рослым мужчиной, на плечах которого сидит собачья голова.

— Р-разрешите, — произнес псоглавец и потеснил Машу. За ним в коридоре угадывались еще люди (или не вполне люди).

На пришельце красовалась форма, которой Весьямиэль еще не видел, во всяком случае, городская стража такой не носила точно. Значит, это за ними…

Псоглавец уставился на мужчину. Глаза у него были умные, настороженные, светло-карие, голова могла бы принадлежать овчарке с изрядной примесью волчьей крови: буровато-серая гладкая шерсть с черными подпалинами на длинной морде, острые уши — одно порвано в какой-то давней драке. Шрам через всю морду, похоже, от ножа или чего-то вроде того. Видно, бывалый… пес.

— Пр-рошу пр-рощения за втор-ржение, — чуть наклонил голову псоглавец. — Вы — Весьямиэль зи-Нас’Туэр-рже?

— Совершенно верно, — кивнул тот.

— Капитан двор-рцовой стр-ражи Шаррикан, — представился пришелец. — Пр-рошу вас и вашу спутницу пр-роследовать со мной. Ав-вас желает видеть властелин.

Как псоглавец умудрялся разговаривать с собачьей пастью, неведомо, но слова он произносил вполне разборчиво, хотя и проскальзывал в его речи какой-то песий акцент.

— Ну что ж… — Весьямиэль сдернул камзол со спинки стула, неторопливо оделся, поправил прическу. Уничижительно взглянул на Машу и любезно сказал терпеливо дожидающемуся Шаррикану: — Я готов отправляться. Негоже заставлять властелина ждать.

Капитан пропустил его вперед (Весьямиэль оценил, как тот двигается, и решил, что в случае чего это будет очень опасный противник), покосился на Машу. Та, прижав к груди драгоценную книгу, бочком, бочком, по стеночке вышла из комнаты. Чем ее так напугал Шаррикан, Весьямиэлю было невдомек. Ну, человек с собачьей головой, и что теперь? Крылатый Реталь ведь ее не смущал! Хотя, скорее всего, дело в другом: Маша так вжилась в роль подпольщицы, что появление незнакомца в форме перепугало ее насмерть. Должно быть, мысленно она уже репетировала роль пленной общевистки в застенках у классового врага.

— Ваш конь уже оседлан, — сказал Шаррикан. Он вел себя вполне учтиво, равно как и остальные члены его отряда, тоже сплошь псоглавцы.

Были они самыми разными: в основном «овчарками», как и капитан, но на глаза Весьямиэлю попался еще огромный, курносый, брыластый псоглавец, смахивающий на собаку, какими на родине мужчины травили быков, а другой оказался высоким, стройным, длинноволосым (или длинношерстным?) — вылитая борзая. А вон поблескивает глазами из-под густой черной челки курчавый лохматый экземпляр — пастушья собака, что ли? Впрочем, неважно. Главное, они не давали собраться любопытным: Весьямиэлю вовсе не улыбалось шествовать на выход под взглядами постояльцев! Но, по счастью, псоглавцев (или, скорее, их формы) тут боялись, а потому тихо сидели по своим комнатам.

— Пр-рошу. — Похожий на борзую псоглавец вручил Весьямиэлю поводья Разбоя. Удивительно, но конь вовсе не пугался странного создания. Впрочем, не пешком же сюда стражники явились, вон их лошади привязаны! — Телегу, пр-ростите, бр-рать не будем. Девушке пр-ридется ехать вер-рхом.

Зорьку тоже оседлали, позаимствовав чужую сбрую, — лошадь недоуменно косилась, прежде на ней разве только деревенские мальчишки верхом ездили, когда гнали в ночное. Маша неумело забралась на кобылу (платье задралось выше колен, вот конфуз!), и маленькая процессия двинулась за ворота.

На улице к ним присоединилась вторая часть отряда, и вот тут Маша чуть не грохнулась с Зорьки, да и Весьямиэль невольно округлил глаза.

Псоглавцы выдвинулись вперед, капитан остался рядом с Весьямиэлем, а с тыла и флангов отряд прикрыли… сложно даже название-то придумать! Конелюди? Людокони? В общем, из лошадиного тела рос человеческий торс, и это не выглядело уродством, людокони казались соразмерными и на свой лад красивыми: лошадиные части как на подбор могучие, ухоженные, а человеческие могли бы принадлежать настоящим великанам. Лица были немного странными — чересчур широкие, со слишком большими глазами, но в целом не отталкивающие. Одеты эти создания были так же, как псоглавцы, спины покрывали попоны того же цвета, что и форма, на перевязях за спинами висели страшноватого вида клинки в тяжелых ножнах. Да, должно быть, людоконь и сам по себе очень опасен в бою! Взглянуть хотя бы на огромные копыта, на тяжеленные подковы… В мире Весьямиэля использовались шипастые боевые подковы: если обученный конь, встав на дыбы, начинал бить передними ногами либо же лягался, то тому, кто угодил под удар, оставалось только посочувствовать. И можно представить, каковы в сражении эти гиганты, особенно если заковать их в броню!

— Тяжелые ка-ав! — валеристы особого полка, — пояснил Шаррикан, видя замешательство людей. — Даны нам в сопр-ровождение. Для обеспечения безопасности.

— Начинаю чувствовать себя либо очень важной персоной, либо крайне опасным преступником, — усмехнулся Весьямиэль. — Не подскажете, любезный капитан, что ближе к истине?

— Полагаю, и то, и др-ругое, — растянул черные губы в ухмылке псоглавец, показав здоровенные клыки.

Маша приметно побледнела.

— Могу я узнать, в чем именно меня подозревают? — все так же светски поинтересовался мужчина.

— Если вкр-ратце: в злоумышлении пр-ротив законно пра-ав! — вящей пер-рсоны, — охотно ответил Шаррикан.

— А что за это полагается? — подала голос Маша.

— Смер-ртная казнь, — серьезно сказал псоглавец, и у девушки сделалось вовсе уж несчастное лицо. — Однако властелин не пр-ривык р-рубить с плеча. Он желает лично удостовер-риться, что в р-рассказах о вас пр-равда, а что выдумки.

— Искренне ему за это признателен, — вздохнул Весьямиэль.

Пока дела выглядели не так скверно, как можно было предположить. Весьямиэль вполне ожидал того, что их могут скрутить и сунуть в какой-нибудь мерзкий застенок до выяснения обстоятельств. Этим будет заниматься какой-нибудь чинуша, возможно, даже добросовестный, но в итоге дело все равно закончится на плахе. То, что властелин ими заинтересовался, с одной стороны, радовало: возможно, представится шанс объясниться. С другой… еще неизвестно, каким он окажется, законно правящая персона!

Но, усмехнулся Весьямиэль про себя, возможно, он не так уж дурен. Судя по рассказам, властелин умен и относительно справедлив (каждый ведь понимает справедливость по-своему, а потому и оценивает ее по-разному). Ну а человек, окружающий себя такой охраной, как минимум сообразителен и предусмотрителен: псы и кони подличают и предают куда реже, чем отпрыски рода человеческого. Хотя, конечно, неизвестно, какая часть преобладает в псоглавцах и людоконях, человечья или звериная.

— Но отчего такой почетный эскорт? — спросил Весьямиэль, чтобы отвлечься от философских мыслей. Одно радовало — людокони своими массивными телами прикрывали задержанных от любопытных взглядов. — Опасаетесь, что я могу сбежать?

— Отчасти, — снова вздернул верхнюю губу в улыбке Шаррикан. — Но, кр-роме того, вы важная пер-рсона. Властелин ува-ав! — жает благородных пр-ришлецов и не позволяет себе унижать их.

— Как это великодушно с его стороны, — вздохнул Весьямиэль. Что ж, приятно, что у властелина такие принципы, мог ведь приказать привязать к лошадиному хвосту и заставить идти пешком через полгорода. А то еще цепи — тоже приятного мало! — Господин капитан, позвольте полюбопытствовать и не сочтите мой интерес за оскорбление…

Псоглавец приподнял брови и дернул порванным ухом, демонстрируя готовность слушать.

— Вы и ваши… хм… соплеменники, а также господа кавалеристы — пришлецы?

Это действительно интересовало Весьямиэля: допустим, эльфы, те годами собирались в Запретной долине, но эти? Ладно, один-двое, но их ведь целый отряд, да и людокони… целый полк — это немало!

— Никак нет, — ответил тот охотно. — Мы здешние ур-роженцы. С др-ругой стор-роны Закатного мор-ря. На наших землях пр-робудилась огненная гор-ра, жить там стало нельзя. Сгор-рели леса, где мы охотились, выгор-рели степи, где жили наши соседи. Пр-ришлось искать новый дом. Властелин, да сла-ав! — вится его имя, позволил нам поселиться на свободных землях на востоке. В благодар-рность наши мужчины вер-рно служат ему и будут служить его наследникам! — Шаррикан вдруг ухмыльнулся во всю пасть, показав впечатляющий набор зубов. — Но в своем р-роде мы и пр-равда пр-ришлецы!

— Прибыли, и-го-господин капитан, — густым басом проговорил ближайший людоконь, гнедой, с буйной бурой шевелюрой, заплетенной в две спускающиеся на могучую грудь косы.

Перед отрядом вырос дворец. Весьямиэль уже видел его вблизи и любовался им — величественное строение не подавляло, не внушало страха, оно будто парило над вершиной пологого холма, на котором когда-то зародился этот город. Теперь столица разрослась, а весь холм и часть прилегающей территории заняли дворцовые постройки и громадный парк.

Бесшумно поднялась решетка, пропуская процессию, один людоконь поскакал вперед, видимо, сообщить о прибытии — несмотря на внушительные размеры, скакал он быстро, от топота копыт гудела земля.

Весьямиэль огляделся: парковой аллеей они двигались к дворцу. Парк казался запущенным, но тут и там среди деревьев мелькали то беседка, то озерцо, то поляна, то фонтан, то цветочные клумбы. На поддержание иллюзии дикости, надо полагать, у слуг уходили немалые усилия, но оно того стоило. Весьямиэль решил, что парк нравится ему даже больше императорского, со скошенными лужайками и подстриженными по линейке кустами.

— Пр-рошу. — Шаррикан спешился возле лестницы, у которой застыли на карауле еще четверо людоконей — эти были не такими огромными, как тяжелые кавалеристы, статью походили больше на скаковых лошадей.

Это явно был не парадный вход, но Весьямиэль такого и не ожидал. Скорее всего, властелин примет их в рабочем кабинете.

— Следуйте за мной.

Ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Маша топала позади и тяжко вздыхала, пару раз порывалась что-то сказать, но так и не рискнула. Боялась, наверно, что Шаррикан услышит и доложит кому следует.

Внутреннее убранство дворца Весьямиэля тоже приятно удивило: никакой бьющей в глаза роскоши, однако человек знающий сразу поймет, сколько может стоить такая вот нарочито строгая простота! Кое-где эту строгость оттеняли пристроившиеся в самых неожиданных местах яркие детали: то зеркало в вычурной раме, то вдруг яркий букет цветов в вазе из старого пня, то какая-то замысловатая безделушка… Да, похоже, у властелина очень и очень интересные вкусы! Пожалуй, решил Весьямиэль, даже к лучшему, что он сегодня одет не в самый лучший свой костюм, да и драгоценностей на нем самый минимум: неизвестно, как правитель отнесся бы к вычурной роскоши, так любимой императрицей и придворными. Первое впечатление всегда важно.

— Сюда, — поманил их Шаррикан.

Они вошли в небольшое помещение без окон, следом набились еще псоглавцы (по счастью, от них хотя бы псиной не воняло!), а потом начались чудеса. Дверной проем вдруг закрылся, пол вздрогнул, и Весьямиэль ощутил движение.

— Это же лифт! — в полный голос выпалила Маша.

— Подъемник, — кивнул Шаррикан, явно гордый тем, что удалось произвести впечатление. — Идти по лестнице слишком долго.

«Неплохая придумка, — усмехнулся про себя Весьямиэль. — Самодвижущуюся телегу я уже видел, теперь вот подъемник. Кажется, на императорской кухне пользовались чем-то подобным, но меньших размеров. Должно быть, властелин — любитель механических новинок…»

Подъемник вздрогнул и остановился. Маша почему-то выглядела несчастной, наверно, вспоминала о водопроводе в эльфийском замке и думала, что сейчас где-то в подвале рабы обливаются потом, налегая на рычаги, чтобы поднять их наверх. Весьямиэль подозревал, что подъемник работает не на живой силе, но спрашивать не стал. Рано или поздно он все узнает, если будет, конечно, это «поздно»…

— Мы пр-рибыли, — возвестил Шаррикан, остановившись у высоких дверей, рядом с которыми замерли два псоглавца с алебардами. Те отдали капитану честь и освободили проход. — Пр-рошу, входите. Властелин ждет!

Весьямиэль первым переступил порог. Любопытно… На кабинет не похоже: почти пустой зал, высокие окна пропускают достаточно света, чтобы разглядеть обстановку. На небольшом возвышении у противоположной стены стоит резное кресло с высокой спинкой (как бы не трон!), по стенам — простые скамьи. Относительно простые — резьба на них поистине замечательна. Зал для совещаний? Для тех, на которых присутствуют только избранные? Быть может…

Но самым неожиданным оказалось то, что гостей ожидал не один властелин, как можно было подумать. В зале находилось четверо, и Шаррикан не сделал даже попытки поклониться кому-то из них, не дал ни малейшего намека на то, кто из четверых — повелитель. А по его собачьей морде прочесть что-либо было невозможно. Четверка неизвестных тоже взирала на вошедших молча, не давая подсказок.

«Сукин сын, — подумал Весьямиэль, хотя по отношению к псоглавцу это вряд ли можно было считать оскорблением. — И что это означает? Хм… пожалуй, своего рода испытание: сумею ли я узнать властелина. Ну что ж! Если ему угодны такие игры, я с удовольствием поучаствую в них».

Он вгляделся в четверку, представшую перед ним. Первый — мрачный гигант в дорогой кольчуге, при оружии, в длинном, видно, парадном плаще: взгляд суровый, лицо умное, обезображенное следом сильного ожога, в темных волосах и аккуратно подстриженной бороде мелькает седина. Вторая — высокая белокурая женщина в темно-синем платье, переливающемся серебром при малейшем ее движении. Очень красивая, хотя уже не юная, с властным, надменным лицом и холодным, мудрым, насквозь видящим взглядом опытной и старой придворной интриганки (не стоит, не стоит обманываться ее внешностью!). Третий — сухопарый старик в багряной мантии с золотой оторочкой. Изборожденное морщинами лицо, ухоженная белоснежная борода, в глазах светится ум, вся фигура выражает величие — этот больше всех походил на властелина, тем более в нем чувствовалась магия. Так Весьямиэль думал до тех пор, пока не взглянул на четвертого.

Это оказался молодой — или же молодо выглядящий — человек, одетый совсем просто, вряд ли богаче Весьямиэля в его повседневном камзоле, круглолицый, с вихрастой русой головой. Он сидел на подоконнике, разглядывая вошедших с веселым любопытством. По сравнению с троими прочими он выглядел совершенно несолидно, сущим мальчишкой.

Приняв решение, Весьямиэль сделал шаг вперед и склонился в изысканном придворном поклоне перед одним из четверки.

— Имею ли я честь лицезреть властелина мира? — спросил он, выпрямляясь и встречаясь взглядом с тем, кого выбрал.

— Вы совершенно правы. — Молодой человек спрыгнул с подоконника, широко улыбнулся, взглянул на Весьямиэля, чуть склонив голову набок. — Я в вас не ошибся, это отрадно.

Повелительный жест, и остальные трое, коротко поклонившись, покинули зал. Шаррикан остался. Судя по тому, как подергивался его нос, можно было сделать предположение, что псоглавец давится от смеха.

— Прошу извинить за этот розыгрыш, — сказал властелин, — но так уж повелось. Если человек не способен распознать, кто есть кто, вряд ли он может претендовать на место при дворе.

— И многие… распознают? — поинтересовался Весьямиэль.

— Увы, нет, — усмехнулся тот. — Но и им находится дело. Впрочем, мы отвлеклись. Пойдемте-ка, здесь слишком неуютно, чтобы разговаривать приватно. Тут только на послов во время аудиенций страх нагонять.

Властелин быстрым шагом направился к трону, дотронулся до подлокотника, и изрядная часть стены бесшумно повернулась, открывая проход. Молодой человек сделал приглашающий жест, и оставалось только следовать за ним. Шаррикан шел следом, но его присутствие Весьямиэля не смущало: ясное дело, никто не оставит властелина наедине с неизвестными пришлецами, пусть даже они безоружны!

Глава 31

Властелин

Проход вел в соседнее помещение, небольшое, просто обставленное — низкий столик, несколько кресел, шкаф, забитый книгами. Тут же обнаружился камин, сейчас не топленный по причине жары. В окно, распахнутое настежь, врывался теплый ветерок, трепал легкие занавеси, доносились крики ласточек…

— Устраивайтесь, — пригласил властелин. На родине Весьямиэля дозволение сидеть в присутствии венценосной особы считалось великой честью и даровалось далеко не каждому, однако этот человек явно придерживался иных принципов. — Да садитесь вы, в сиденьях нет отравленных игл или чего там вы опасаетесь. Шаррикан, друг мой, гавкни, будь любезен, пусть принесут чего-нибудь, а то я снова позабыл колокольчик!

Псоглавец развернулся к двери (Весьямиэль только сейчас заметил, что у него имеется хвост, пушистый и ухоженный, и сдержал ухмылку) и действительно басовито что-то пролаял. Ему звонко гавкнули в ответ, и через пару минут симпатичная псоглавица, кудрявая, рыжая, почти как Маша, внесла поднос, ловко расставила на столе бокалы, разлила что-то золотисто-зеленое, пенящееся, пахнущее свежо и приятно, и удалилась. Весьямиэль проводил ее заинтересованным взглядом. Маша возмущенно заерзала в кресле.

— У вас в горле не пересохло? — поинтересовался властелин и протянул один бокал Шаррикану. Несмотря на собачью пасть, тот управился с напитком в два глотка, кивнул в знак благодарности. — Жара такая… Не отравлено, правда.

Что напиток не отравлен, Весьямиэль и сам видел, привык проверять после Эйлисы да Оливьели… Но как странно ведет себя этот человек!

— Итак, — поняв, что гости так и будут молчать, властелин сам перешел к делу, — вы, значит, и есть граф Весьямиэль зи-Нас’Туэрже? Вы позволите называть вас так коротко?

— Пожалуй, — в тон ему ответил Весьямиэль. — Не то беседа наша, боюсь, затянется!

Властелин хмыкнул и весело взглянул на гостей. Глаза у него были зеленовато-серые, с темным ободком по краю радужки, а на носу красовались веснушки.

— Я думаю, вы уже знаете, почему оказались здесь, — сказал он.

Весьямиэль кивнул.

— Если вы позволите мне объясниться, я смогу доказать, что обвинение в злоумышлении против вашей персоны… — начал он, но властелин замахал на него руками.

— Да знаю я, знаю, — сказал он, посерьезнев. — Информаторы у меня превосходные, можете не сомневаться. И в том, что вы, господин зи-Нас’Туэрже, никакого отношения к революционным бредням не имеете, я тоже прекрасно осведомлен. Вы меня заинтересовали совсем другим…

— Чем же? — Этот человек Весьямиэля нервировал. Доводилось ему встречать облеченных властью весельчаков и балагуров, и они всякий раз оказывались куда опаснее внешне суровых и безжалостных людей. Интересно, этот из таких же?

— Ну, как сказать… — Властелин неопределенно улыбнулся. — Если бы вы остались дожидаться моих посланников в Перепутинске, сидя под домашним арестом, мы бы с вами вот так не беседовали.

Маша сдавленно ахнула.

— Ну что вы перепугались? — огорчился властелин. — Я имею в виду, я поговорил бы с господином зи-Нас’Туэрже как полагается, вероятно, нашел бы для него дело… — он усмехнулся, — и все.

— А наш побег, выходит, вас заинтересовал, — констатировал Весьямиэль.

— Еще как! — ответил тот. — Вы ловко обвели вокруг пальца Реталя… хотя на это как раз много ума не надо, этот олух ощипанный давно напрашивался…

— С ним все в порядке? — пискнула Маша.

— Перелиняет, встанет на крыло, — отмахнулся властелин. — Так о чем я? Ах да… Вы, господин зи-Нас’Туэрже, оказались человеком деятельным и не пожелали отправляться в столицу под стражей. Прекрасно вас понимаю! Однако вы и не попытались сбежать, а двинулись опять же в столицу… О чем это говорило? Я сделал вывод, что вы намерены добраться до меня и избавиться от обвинений. Хороший ход! И скрываться вам удавалось довольно долго, что тоже меня удивило, — вы, простите, не похожи на человека, способного долго обходиться без стаи слуг!

— Не похож, верно, — улыбнулся тот в ответ. — Моя внешность многих вводит в заблуждение. И многие жестоко поплатились за это. Прошу простить, но вы знали, что я в столице?

— Мог говорить об этом с большой вероятностью, — кивнул властелин. — Догадываетесь, где впервые серьезно выдали себя?

— В том гнилом городишке, где у меня… сорвалось выступление, — мгновенно ответил Весьямиэль и скривился. — Там был ваш человек, как я впоследствии узнал. Очевидно, мое описание уже было разослано, и он доложил наверх.

— Абсолютно верно. Вы выбрали не самый безопасный способ маскировки, но он себя оправдал. Если бы не случайность, вы смогли бы добраться до столицы вовсе не замеченными. Правда, тут вам сложнее было бы скрываться, — сказал молодой человек. — Мне, если честно, было смертельно интересно, как же вы все-таки со мной встретитесь. Я не сомневался, что вы сумеете это провернуть. Что там было у вас в планах? Подкуп стражи, штурм дворцовых стен?

— Менее тривиальные и более изящные ходы, — внес коррективы Весьямиэль.

— Вот я и намеревался полюбоваться вашей ювелирной работой, — вздохнул тот. — Однако планы нарушила ваша спутница. Все бы ничего, но эти… хм… подпольщики вдруг воодушевились и решили действовать, а не реагировать на подобное, увы, невозможно. Пришлось несколько форсировать события, иначе пошли бы слухи. А к чему портить вам репутацию?

— Ни к чему, — кивнул Весьямиэль, начиная понимать, куда клонит властелин.

— Так вы знали про подполье! — подала вдруг голос Маша, до сего момента лишь переводившая взгляд с одного мужчины на другого.

— Конечно, знал, — усмехнулся властелин. — Хорош бы я был, если бы не видел, что у меня под носом творится. За ними давно приглядывали, но, пока они играли в тайное общество, не трогали. А вот террор, извините, другое дело.

— Но… но… — Маша явно растерялась.

— Милая девушка… — Властелин вдруг посерьезнел, и стало ясно, что он старше, чем кажется. Несолидная внешность — это отличная маскировка, как и изысканный облик Весьямиэля. Но взгляд выдавал человека опытного, немало повидавшего на своем веку. — Позвольте вашу книгу.

Поскольку Маша замешкалась, Шаррикан забрал у нее книгу и передал властелину. Тот раскрыл ее, пролистал, вчитался в какой-то абзац, хмыкнул и вернул толстый том девушке.

— Очень, очень похоже… — задумчиво сказал он. — Видите ли, эти идеи для меня не в новинку. Нечто схожее с общевизмом просуществовало у нас семьдесят лет, так что я примерно представляю, как это начинается и во что может вылиться.

— У вас? — удивилась Маша и даже оглянулась. В самом деле, трудно было представить, что в этом мире мог когда-то процветать общевизм… ну, пусть нечто похожее.

— Вы не здешний, — уверенно сказал Весьямиэль. — Вы тоже пришлец.

— Догадаться несложно, правда? — улыбнулся тот.

— После ваших слов, да, — кивнул мужчина. — Кроме того, книга. Вы ее читали, а она написана не на местном языке. Только пришлецы понимают любые наречия, не так ли?

— Тьфу ты! — совершенно искренне огорчился властелин. — Вечно я об этом забываю… Но в наблюдательности вам не откажешь, господин зи-Нас’Туэрже, лишний раз убеждаюсь в этом.

— При дворе иначе не выжить, — ответил тот.

— Вижу, вам любопытно, как пришлец смог стать властелином мира? — поинтересовался молодой человек и добавил не без намека: — Да еще, скажем так, будучи человеком не самого высокого происхождения?

— Не стану скрывать, это интересно, — кивнул Весьямиэль. Маша молчала, вцепившись в свою книгу. — Ну а происхождение… И в моем мире бывали случаи, когда солдат не просто становился полководцем, а брал на копье корону!

— Все очень просто, — сказал властелин. — Не знаю, когда это началось, но все властелины с незапамятных времен были пришлецами.

— Но почему не сложилась династия? — нахмурился Весьямиэль.

— Хороший вопрос, — усмехнулся молодой человек. — Закономерный. Ответ прост: чтобы стать властелином, недостаточно быть сыном или дочерью властелина. Нужны еще кое-какие качества, а отчего-то дети их не перенимают. Может, их способен дать только родной мир властелина, или дело в чем-то еще… Маги бьются над этой загадкой, но ответа пока не нашли. Только однажды отпрыск властелина тоже взошел на престол, но это случилось в такие незапамятные времена, что уже никто не помнит, как так вышло!

— Но каким тогда образом наследуется власть? — Весьямиэль заинтересовался.

— Властелин присматривается ко всем пришлецам благородных кровей, — ответил тот. — Остальные — ну, крестьянин или ремесленник — управлять не смогут. Да и среди благородных по большей части попадаются удивительно никчемные субъекты! Но уж если встречается человек или не человек, но умный, волевой, не без склонностей к магии, этого сразу берут на заметку. Многим находится дело при дворе, догадываетесь почему?

— У них нет связей, нет семей, на них сложно давить, — озвучил давнюю догадку Весьямиэль. — Так?

— Ну да. Властители вершин, холмов и равнин сидят по своим имениям, и пусть сидят, они неплохо управляются на местах. А вот чтобы держать их в повиновении, нужны совсем иные люди. — Молодой человек улыбнулся. — И еще любой властелин подыскивает достойного преемника. Бывает, долго. Я вот тоже ищу много лет, да пока не нашел. Есть недурные кандидатуры, но пока у меня есть еще время выбирать.

— Но вы такой молодой, — встряла Маша. — А говорите, ищете много лет…

— Я же сказал, — терпеливо произнес тот. — Властелин без магических способностей — не властелин. А магия позволяет жить куда дольше, чем отведено обычным людям. Так что я, милая девушка, значительно старше вас, равно как и господина зи-Нас’Туэрже. Он ведь это понял, верно?

— Да, — улыбнулся тот. — Еще в зале. Вы выглядите молодо, но взгляд у вас такой же, как у того старика в мантии. Юноши так смотреть не умеют.

— Буду маскироваться тщательнее, — пообещал властелин. — Отращу челку, например… Итак, о чем я?

— О престолонаследии.

— А! В сущности, я закончил. Лучший из лучших занимает место властелина, когда тому приходит срок умирать, а он таки приходит, и даже магия не помогает. А убить властелина нельзя, — добавил он, видя, что Весьямиэль собирается что-то сказать. — И дело не в охране. Вернее, убить-то можно, если очень постараться и нанять десяток магов посильнее, но… Бывали прецеденты, узурпаторы долго не жили. То ли в магии дело, то ли еще в чем, но уж поверьте, это так. Ну что?

— О чем вы? — поинтересовался Весьямиэль. Все это звучало… заманчиво!

— Вы один из лучших, кого я встречал, — просто сказал властелин. — Не в смысле человеческих своих качеств, я вижу, характер у вас не подарок. Ага, девушка согласна! Но вы очень умны, хитры, изобретательны и сведущи в придворных интригах… я их, к слову, так и не полюбил. У меня найдется для вас интересное дело. Хоть я и зовусь властелином мира, мир этот — лишь пятая часть суши, имеются и другие державы, с которыми мы не всегда уживаемся.

— У них тоже есть пришлецы? — спросил Весьямиэль.

— Только если наши сбегают, — пожал тот плечами. — Отчего-то эта аномалия происходит именно на наших землях, и я этому очень рад. Так вот, мы то торгуем, то воюем, то еще что-нибудь, и мне страшно не хватает надежных людей, способных провести тамошних интриганов. Вы, думаю, справитесь.

— Я ничего не знаю об отношениях ваших стран, об их обычаях и прочем, а это немаловажно для дипломата.

— Узнаете. Не так это сложно, если даже я разобрался! — Властелин усмехнулся. — А уж вам и карты в руки, с вашим опытом. Язык для вас не проблема, остальное тоже решаемо. Титул и содержание, разумеется, вы получите соответствующие вашему положению, — при дворе существует система ненаследуемых званий, специально для пришлецов. Земли… Не знаю, если захотите стать властителем, завоюете себе что-нибудь, тут полным-полно прекрасных местечек!

— Заманчивое предложение. — Весьямиэль сделал вид, будто задумался. Размышлять особенно было не над чем. Может, и имелся в предложении властелина подвох, но выбирать-то не приходилось. — Но не отвратит ли вас то, что я — жрец бога Смерти? И он, похоже, может действовать и в этом мире.

— Ну так и прекрасно, — пожал плечами властелин. — Поддержка сильного бога никогда не помешает, это раз. А два… господин зи-Нас’Туэрже, тут встречаются такие создания, что удивляться устанешь! Если вы будете на моей стороне, то мне все равно, чьим жрецом вы являетесь, если, конечно, не собираетесь приносить человеческие жертвы…

— Кроликов вполне достаточно, — серьезно ответил Весьямиэль.

— Это означает, что вы согласны?

— Разве у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда, — улыбнулся властелин. — Но осталась одна маленькая проблема.

Он повернулся к Маше.

— Я не могу отпустить эту милую девушку разгуливать по улицам и рассказывать об общевизме, — сказал он. — Как видите, кое-кто прислушивается. Пока это лишь игра, да. Но я не собираюсь допустить, чтобы игра перешла в войну. Гонений на общевистов не будет — если что-то запретить, оно станет лишь более привлекательным, это все знают. Пожалуйста, пускай верят в эти свои заветы, не жаль. Только подальше отсюда. На севере есть прекрасные необжитые земли, отличные леса. На юге, на краю степи, тоже недурно. Так что, — он усмехнулся, — истинные общевисты могут спокойно отправляться туда и жить как заблагорассудится. Им даже дадут денег на дорогу.

— Это… это ссылка! — воскликнула Маша гневно. — Политическая ссылка!

— Совершенно верно, — ответил властелин и посмотрел на Весьямиэля. — Как вы полагаете, многие согласятся уехать?

— В лучшем случае один из пяти, — ответил тот. — Самые нищеброды. У кого здесь есть хоть какое-то имущество, семьи, работа, кому хватает на жизнь, не стронется с места. А кто уедет… Думаю, заветы общевизма быстро выветрятся из их голов: чтобы устроиться на новом месте и не вымереть в первую же зиму, нужен хороший предводитель.

— Вождь, — подсказал властелин.

— Ну да. Но, боюсь, с равенством и братством у них не выйдет, — предсказал Весьямиэль.

— А мы понаблюдаем, — решил тот. — Времени предостаточно.

— Это будет любопытно, — согласился мужчина. — Главное, не упускать их из виду.

— Уж будьте спокойны, о таком я не позабуду, — усмехнулся властелин. — Все это крайне занимательно, конечно, но до ситуации, когда низы не хотят более жить, как живут, а верхи не могут управлять достойно, в этом мире пока не дошло. И я очень рассчитываю на то, что не дойдет.

— Пожалуй, вашими стараниями верхи смогут продержаться изрядное время, — хмыкнул Весьямиэль. — Видал я империи, и люди жили много хуже, чем здесь, однако же терпели…

Властелин кивнул и вдруг снова посерьезнел:

— Господин зи-Нас’Туэрже, мы отвлеклись. Итак, что касается девушки… Отпустить ее я не могу. Она ведь не удержится, вновь начнет просвещать народ! Вряд ли можно предположить, что она спокойно выйдет замуж и заживет, как обычная женщина.

— Ее ожидает привлекательный кузнец, — сказал Весьямиэль. — Он уже получил задаток в счет ее приданого.

— Да что ты… — Маша явно разозлилась. — Я к нему не вернусь! Он такой же, как вы все, продажный!..

— Спокойнее, спокойнее, — остановил властелин. — Насильно вас замуж никто не выдаст. Есть другой путь… Если вы, господин зи-Нас’Туэрже, поручитесь за вашу спутницу и, более того, как вы утверждали, супругу, и обеспечите ее молчание относительно идей общевизма…

— В Запретной долине у вас тоже есть осведомитель? — желчно спросил Весьямиэль.

— Ну разумеется! За эльфами глаз да глаз… — улыбнулся тот. — Итак?.. Проведем брачную церемонию, подтвердим ваш брак, и вы…

— Нет, — холодно сказал Весьямиэль, игнорируя взгляд Маши. Что он с ней будет делать? Отправится с посольством и оставит ее здесь? Или повезет с собой, никогда не зная, что она ляпнет в следующий момент? Всю жизнь станет следить, чтобы она не сказала лишнего? Вот уж увольте! — Я трезво оцениваю свои силы. Заставить ее забыть об общевизме сможет разве что сильный маг.

— Опасно, — поморщился властелин. — Есть риск лишить человека рассудка. Ну что ж, тогда последний вариант.

Маша, выглядевшая совершенно потерянной, посмотрела на него.

— Придется вернуть ее домой, — сказал он.

Воцарилось молчание.

— Значит, это возможно, — медленно проговорил Весьямиэль.

— Конечно. Не очень просто, но возможно, — кивнул молодой человек.

— Но мне вы этого не предложили.

— А вы желаете вернуться? — приподнял бровь властелин.

— Нет, — после паузы ответил Весьямиэль. Усмехнулся: — Меня ждет позор и опала. Вряд ли кто-то поверит, что я больше полугода пропадал в ином мире!

— Вот видите, — вздохнул тот.

— А остальные? — пытливо посмотрел на него мужчина. — Им вы тоже не говорите о возможности вернуться?

— Только тем, кто этого хочет, — улыбнулся властелин.

— Как же вы это определяете?

— Просто вижу, — пожал тот плечами. — Вы вот уже принадлежите этому миру. Вы обдумываете мое предложение, вам интересно, вы хотите испытать себя. Видно, чего-то вам не хватало на родине. Знаете, есть теория, что сюда забрасывает только тех, кто не может удержаться на родной земле…

— Очень может быть, — медленно выговорил Весьямиэль. — И… многие желают вернуться?

— Насчет крестьян не знаю, — честно ответил властелин. — Если кому-то из них взбредет в голову, что дома лучше, он сумеет найти способ добраться до кого-то из моих людей, мне сообщат. Не помню, когда это случалось в последний раз, обычно они тут неплохо устраиваются: земли много, края плодородные, живи себе! А люди вроде вас… Кто-то попадает сюда с поля боя — вернется, решат, что дезертировал. Кто-то — в минуту смертельной опасности. Вот тот старик, которого вы видели, угодил сюда с костра, на котором его собирались сжечь. Он слабый маг, но прекрасный ученый и… хм… несколько опередил свое время, за что и пострадал.

— А эльфы? Эти-то, насколько я знаю, держатся своих!

— У них те же мотивы, что и у людей. Гадэль с Оливьелью так вовсе счастливы были, что угодили сюда. Они, видите ли, затеяли переворот, хотели свергнуть своего кузена с престола и усадить на его место Гадэля, но не вышло, — хмыкнул властелин. — Теперь у них собственное королевство. Однако обо всем этом у нас еще будет время поговорить. Итак, Маша, — он впервые назвал ее по имени, — что вы выбираете? Кузнеца, заточение в какой-нибудь священной обители, — их у нас достаточно, — или возвращение домой?

— Конечно, я хочу домой! — выпалила Маша раньше, чем он закончил, а потом вдруг взглянула на Весьямиэля. Странно как-то взглянула, он удивился, не видел никогда, чтобы она так смотрела — растерянно и вроде бы виновато. С чего бы? Но думать об этом он не стал — как раз размышлял над тем, почему бы следующему властелину не носить фамилию зи-Нас’Туэрже…

— Отлично! — Властелин встал, Весьямиэль поднялся следом, но тот остановил его жестом. — Мне нужно кое-что приготовить, а вы пока можете попрощаться. Все-таки не вовсе чужие люди! — Он посмотрел на псоглавца. — Шаррикан, пришли кого-нибудь, чтобы подобрали девушке одежду попроще. Пусть она скажет, что у них носят. У вас есть полчаса.

Псоглавец кивнул и испарился, следом ушел властелин, несолидно насвистывая незнакомую мелодию. Весьямиэль и Маша остались одни.

Глава 32

Пятый постулат

Маша не умела прощаться. Вот просто не умела, и все. В ее жизни случались разлуки, не без того, однако до сих пор ей не приходилось расставаться с близкими людьми, зная, что она больше их никогда не увидит.

Только сейчас Маша осознала, насколько сблизилась за это время с Весем. Да, он гад и асоциальный элемент, циник и насмешник, однако почему-то именно рядом с ним так надежно…

Видимо, байки о том, что женщины частенько инстинктивно привязываются к своим партнерам, оказались чистой правдой. Иначе как объяснить, что ей не хочется расставаться с Весем?! Но еще меньше охоты было оставаться в этом сумасшедшем мире. Дома ждут друзья и единомышленники, там ее любят, ценят и знают. Машино место там, в невообразимой дали, в другом мире. Там, куда Весь не может последовать за ней, где его немедленно расстреляли бы! Маша знала, конечно, насколько унизительной и запретной была эта связь, но почему-то она, несмотря на это, увлеклась презренным аристократом! И как ему теперь объяснить, что она должна уйти?

Может, значок передовика производства подарить ему на память? Его девушка еще в Перепутинске приколола к закладке Книги, чтобы не потерять, и с тех пор берегла пуще глаза. Больше у Маши ничего ценного не было, но значок Весь, чего доброго, еще выкинет, не желая связываться с реликвиями опальных общевистов, да и жалко заслуженную награду отдавать в чужие руки…

Маша и Весьямиэль молчали, думая каждый о своем.

Девушка не могла преодолеть неловкость, мучительно пыталась подобрать слова, бродила из угла в угол, не находя себе места. Конечно, она понимала, что Весь не любит ее по-настоящему (да и бывает ли она, настоящая любовь, о которой так много слышали, но мало кто видел воочию?), но думала, что ему все же грустно будет расставаться со своей временной подругой. Ведь они столько пережили вместе, да еще и провели вместе много приятных часов, что всегда сближает.

Но он же аристократ, как общевистка может к нему привязаться?!

Весьямиэль же раздумывал, за что приняться в первую очередь. Средствами его властелин не обделит, это уж точно, об этом можно не думать. Необходимо как следует присмотреться ко всей здешней верхушке и тщательно разобраться в расстановке сил. За последнее время он, конечно, выяснил немало, но узнать здешнюю кухню изнутри — жизненно важно. Чтобы оказаться наравне с прочими приближенными властелина, нужно знать о них все, а не те крохи, что имеются сейчас в его распоряжении. Информация — это самое ценное, что только можно придумать, она стоит куда дороже тех денег, что он платит за нее! Кстати, нужно обзавестись сетью надежных осведомителей, заручиться поддержкой нужных людей, да и верные слуги не помешают… А дальше, ухмыльнулся он, дальше начнется привычная игра, по которой он порядком соскучился — двор, интриги, сложные ходы, неожиданные союзы!

Словом, мысли Весьямиэля были целиком заняты поставленной перед ним задачей, ему было не до прощания.

Впрочем, девушка тоже молчала, видимо понимая, что его мысли сейчас далеко. Увы, он явно переоценил сообразительность Маши, поскольку не прошло и десяти минут, как та заговорила, старательно не глядя на него и сбиваясь чуть ли не на каждом слове:

— Весь, понимаешь, мне обязательно нужно вернуться, потому что…

— Я все понимаю, — перебил ее он преспокойно и поморщился.

Сейчас еще эта ненормальная девка начнет приставать с нежностями, а ему совершенно не до того, чтобы вразумлять ее! Весьямиэль терпеть не мог успокаивать рыдающих девиц, а эта, судя по всему, именно расплакаться и намеревалась.

«Хоть императрица, хоть последняя крестьянка, хоть даже общевистка — а все равно баба всегда остается бабой!» — подумал он, неприятно усмехаясь.

Лестно, конечно, сознавать, что даже такую дикую кошку он сумел приручить, но сейчас Весьямиэлю было не до романтических сцен — сколько дел впереди, подумать только, сколько интересного его ждет! Маша станет только помехой, увы!

«Нужно ее расхолодить! — решил Весьямиэль. — А то еще, чего доброго, передумает возвращаться в свой мир. Жаль будет, если ее все-таки казнят, но и таскаться с ней охоты нет».

Он пошевелился, устраиваясь поудобнее, и окликнул девушку:

— Маша, тебе здесь не место. Что, на каторгу хочешь угодить? Или в ссылку к своим приятелям? Учти, я тебя прикрывать не буду!

Маша вздрогнула и взглянула на Веся, который вальяжно развалился в кресле. Он вовсе не казался опечаленным, напротив, выглядел вполне довольным жизнью.

— Так что отправляйся-ка ты домой, нечего тебе тут делать, — закончил мужчина безжалостно.

«Да он… как он может! — задохнулась от возмущения Маша. — Он что же, решил, что я буду умолять его отправиться со мной, или останусь ради его прекрасных глаз?! Нет, не бывать этому!»

Она уже открыла рот, чтоб достойно ответить на наглые слова Веся, однако от продолжения перепалки их избавила псоглавица, которая принесла ворох одежды для Маши.

Девушка отвлеклась на выбор наряда, гневно размышляя о словах Веся.

«Постель — это не повод для знакомства!» — вспомнилась Маше услышанная где-то фраза.

Что ж, это тоже оказалось чистой правдой. Какой же дурочкой она была, поверила в то, что для Веся тоже что-то значила эта неравная связь!

Глупости, конечно… И когда она успела набраться романтических бредней?! С самого начала же знала, что они не пара! Страшно даже представить, как бы они жили, если бы Весь все-таки согласился с властелином мира и женился на ней! Ведь Маша не смогла бы отказаться от общевизма, от веры в Вождя, от вросших в плоть и кровь принципов равенства и братства! А для Веся это все бред, как и простые человеческие радости, как настоящие чувства…

Брак — это равноправный союз, а для Весьямиэля Маша никогда не станет равной! Он не понимает и никогда не осознает своей ущербности, не оценит всего того, что теряет, будучи циником. Полноте, да любил ли он хоть когда-нибудь кого-нибудь, кроме себя?!

Похоже, он относился к ней просто как к вещи не слишком хорошего качества, которой можно попользоваться за неимением лучшего, а теперь с легкостью бросил, как ненужную обузу.

Обидно, но… чего еще ждать от аристократа? Просто она увлеклась и забылась! И хватит! Довольно она совершила ошибок!

Маша сердито передернула плечами, отгоняя неприятные мысли, и сосредоточилась на выборе наряда.

Видимо, не зная, что предпочтет Маша, ей предложили и женскую, и мужскую одежду. Она отложила в сторону простые полотняные штаны и рубашку — не отправляться же обратно в платьях до пола по местной моде! Знать бы еще, дома тоже лето или там холодно? Впрочем, гадать бессмысленно.

Она поблагодарила услужливую псоглавицу за помощь. Та поклонилась, собрала остальные вещи и отправилась восвояси, а Маша остановилась в нерешительности. Уединиться здесь было негде, а переодеваться на глазах у Веся не хотелось.

Она вздернула подбородок и решительно потребовала:

— Отвернись!

— Чего ради? — пожал он плечами. — Не забывай, я тебя во всех видах уже видал, и не только видал.

Он ухмыльнулся препохабнейше, и девушка вспыхнула до корней волос. Он будто задался целью побольнее уколоть ее напоследок! Но заставить его силком отвернуться она не сможет, это ясно.

Маша рассерженно отвернулась, быстро стянула платье, досадуя про себя, что взгляд мужчины все равно будоражит кровь. Она торопливо переоделась, выбрала самое дальнее от Веся кресло и уселась в него, сложив руки на коленях и даже не глядя на мужчину. А тому будто только того и надо было.

Комната вновь погрузилась в тишину. Так они и молчали вплоть до возвращения властелина.

Тот только окинул взглядом хмурую Машу и задумчиво-расслабленного Веся и тут же предложил девушке немедленно отправляться.

Маша обрадовалась, что можно больше не тянуть эту пытку, и вскочила с кресла. Она взяла сумку с драгоценной Книгой и прижала к груди. Это все, что у нее оставалось, — единственная подруга и помощник в этом негостеприимном мире…

— Вы больше ничего не хотите с собой взять? — проницательно поинтересовался властелин.

— Нет! — решительно ответила Маша.

Все, что принадлежит этому миру, должно остаться в нем, ну, не считая одежды. Не брать же с собой платья, и бусы, подаренные Яныком, пусть тоже останутся здесь!

— Тогда пойдемте, — предложил властелин. Кажется, он очень многое знал о Маше и Весе, а о чем не знал — догадывался. — Здесь близко.

Идти и в самом деле оказалось недалеко.

Весьямиэль зачем-то тоже отправился с ними, будто хотел попрощаться.

«Не нужно мне никаких прощаний! — сердито подумала Маша. — Нравится ему тут — пусть и остается. Самое место для таких, как он!»

Властелин привел их в небольшую комнату без окон. Она была совершенно пустой — ни ковров, ни украшений, ни даже мебели, лишь ослепительная, почти осязаемо плотная белизна, от которой резало глаза. Это было странно — ламп Маша не заметила, но комната сияла собственным слепящим светом.

Властелин попросил их немного подождать, подошел к противоположной от входа стене и прямо пальцем вывел на ней несколько символов. Прищурившись, Маша сумела разглядеть, что там тоже есть дверь, которая от нарисованных властелином знаков вдруг начала заметно светиться, и свет этот был иным, нежели тот, что источала комната.

— Ваш мир за этой дверью, — обернувшись к Маше, объяснил властелин. — Все готово, вам нужно только войти в нее, и вы окажетесь дома.

Он отступил в сторону, давая дорогу девушке.

Маша неуверенно шагнула вперед, ее вдруг одолели сомнения и страх. А если она окажется не дома, а в другом, незнакомом мире? Опять будет совершенно одна… Весь, конечно, зло, но зло знакомое!

Девушка нерешительно остановилась перед дверью, пытаясь преодолеть боязнь.

— Маша! — неожиданно окликнул ее Весь.

Она вздрогнула и обернулась. Может, он все же решил попрощаться по-человечески?

Мужчина вдруг оказался совсем рядом, прижал к себе Машу и крепко поцеловал, так что Маша совершенно обо всем забыла, полностью отдаваясь ласке.

Властелин деликатно отвернулся, пряча улыбку, но Маша этого даже не заметила. Умеет же, подлец, увлечь девушку!

«Жаль все-таки, но прав был старик Евклид со своим пятым постулатом, — даже с некоторым сочувствием подумал властелин, — что бы там ни говорили, параллельные прямые не пересекаются!»

Наконец Весь оторвался от ее губ и сказал насмешливо:

— Надеюсь, ты запомнила все, чему я тебя учил? Передай своим мужчинам, а то совсем они у вас ущербные!

Маша мгновение пыталась осознать, что он имеет в виду, потом гневно вспыхнула, вырвалась из его рук и влепила ему пощечину.

Тот только усмехнулся, потирая щеку.

«Надо было Книгой садануть!» — с досадой подумала Маша, отворачиваясь, но теперь он был предупрежден и, без сомнений, не дал бы себя ударить.

Какой все-таки бездушный человек, настоящий аристократ!

«Рабочий и богач никогда не пойдут рука об руку, как не пересекаются параллельные прямые, и если даже в отдельных буржуазных учениях эти прямые и пересекаются, то лишь в одной точке», — легко всплыл в памяти пятый Весенний постулат.

Заученные назубок строчки принесли полнейшую ясность, расставив все по местам.

Маша в очередной раз подивилась мудрости Вождя. Что он мог знать о такой мелкой сошке, как Маша?! А ведь его слова все равно помогают, направляют и наставляют честную общевистку!

И Маше вдруг отчаянно захотелось в свой мир, туда, где все верят в Вождя, где люди живут правдиво, где все трудятся на благо общества и где нет ни аристократов, ни бедняков.

Она тихонько шмыгнула носом, решительно двинулась вперед, рывком распахнула дверь и шагнула прямо в ослепительно-яркий свет, крепко прижимая к груди сумку с Книгой.

Домой!

Эпилог

— Ну что же, могу вас поздравить, господин зи-Нас’Туэрже! — Властелин закинул ноги на низкий столик, весело глядя на Весьямиэля. — Еще и полугода не прошло с тех пор, как вы присоединились к нашей теплой компании, а вас уже ненавидят все дипломаты всех сопредельных государств!

— Вы преувеличиваете мои достижения, — промурлыкал тот, потягиваясь в удобном кресле. — Еще далеко не все… Но я работаю над этим!

— Очень упорно работаете, — заметил властелин и налил еще вина обоим. Весьямиэль давно уже узнал, что тот не брезгует делать это собственноручно, будучи в узком кругу доверенных лиц. — Кстати, что это у вас с лицом?

— Это? — Весьямиэль коснулся подбородка. — Ах, право, пустяки. Немного повздорил с одним горячим молодым человеком — он слегка перебрал и зачем-то решил вызвать меня на дуэль, только позабыл, что поединщиков должно быть только двое.

— Сколько? — кротко поинтересовался властелин.

— Трое, а четвертый пытался подобраться сзади и пырнуть кинжалом, — вздохнул тот и улыбнулся. — Прекрасная разминка, но один чуть не вышиб мне глаз. Хорошо, промахнулся, а это, — он снова коснулся длинной царапины, — до завтра заживет.

— Будьте осторожнее, — предостерег властелин. — В прошлый раз было только двое.

— Тот раз не считается, — небрежно отмахнулся Весьмиэль. — То были какие-то сумасшедшие простолюдины!

— Не стоит недооценивать плебеев, — усмехнулся властелин, отпив глоток вина. — Тем более что они оказались не безумными, а просто верующими в какого-то божка. А вера способна на многое, уж вам ли не знать?

Весьямиэль только склонил голову, соглашаясь. В самом деле, не так давно он наглядно убедился, что вера — отнюдь не пустой звук и что среди простолюдинов тоже случаются волевые личности, способные достичь многого. Взять того же властелина…

Властелин вернулся к прежней теме:

— Не было ли это покушением?

— Почти наверняка было, — ответил Весьямиэль. — Можно подумать, это в первый раз… Однако не будем о грустном! Скажите, не собираетесь ли вы, мой дорогой повелитель, обратить свой взор на запад? Морские торговые пути так и ждут, пока ваша милостивая рука не протянется в эту благословенную сторону и не начнет собирать дань с торговцев за безопасный проход через ваши воды…

По правде говоря, властелин уже пару раз в личных беседах предостерегал чересчур ретивого дипломата, что его, того и гляди, отравят или прирежут по-тихому. Впрочем, Весьямиэля это не пугало — риск придавал игре особую остроту.

— Весьямиэль, друг мой, зачем же так торопить события! — с деланым огорчением воскликнул его собеседник. — Я рассчитывал… хм… обратить свой взор на запад, как вы изволили выразиться, года через два, не ранее! Наш военачальник говорит, что войска пока недостаточно готовы…

— Войска — может быть, — кивнул мужчина. — Ни в коем случае не хочу умалить достоинств нашего прекрасного полководца, но обычная война тут не поможет. С вашего позволения, я попробовал бы развязать войну торговую…

— Да вы что с позволением, что без него, все равно сделаете по-своему, — хмыкнул властелин. — Ладно, если вам нужно мое благословение…

— Санкция, — поправил Весьямиэль и ухмыльнулся.

Мужчины обменялись понимающими взглядами.

— Вы прямо сейчас намерены пугать наших соседей экономической блокадой или чем-то еще? — спросил властелин. — Или все-таки немного отдохнете после предыдущей миссии?

— Только немного! — решил Весьямиэль и одним гибким движением поднялся на ноги.

— Где будете отдыхать?

— Есть в дивном Ксандирате несколько прекрасных местечек, — задумчиво ответил он. — Туда и направлюсь. Простите, намерен надраться до потери сознания. Расслабиться, одним словом…

— Могу ли я составить вам компанию? — поинтересовался властелин.

— Вы?.. — Весьямиэль задумчиво взглянул на него и вдруг ухмыльнулся: — Буду польщен! Однако вы авантюрист!

— Не более чем вы, — серьезно ответил тот, провел руками по лицу, мгновенно преображаясь в совершенно другого человека, лишь глаза остались прежними. — Только истинный авантюрист мог так быстро обустроиться в чужом мире и достичь подобных успехов… Сознайтесь, вам ведь было скучно дома?

— О да, — сознался Весьямиэль, криво усмехаясь. — Слишком знакомая территория, все давно известно, все поделено и расписано. Не то что здесь… Кстати, это вот у вас очень удобное умение — я про смену внешности! Этак же можно накуролесить и сбежать, не расплатившись. Научите?

— Обязательно, — кивнул властелин. — Это просто.

Это и в самом деле оказалось легче легкого, и вскоре преобразился и Весьямиэль.

— Итак, я готов! — сказал его повелитель. — Только, прошу, обойдемся без властелинов, иначе вся маскировка насмарку… Ксандер, пожалуй, сойдет.

— Тогда стану на некоторое время Весем, — усмехнулся тот. Рыженькая псоглавица принесла еще вина, глянула на него, повела ухом и ушла, соблазнительно подергивая кончиком пушистого хвоста. Весьямиэль проводил ее заинтересованным взглядом.

— Нравятся вам рыжие, я вижу, — произнес властелин не без намека.

— Они горячее прочих, — ответил Весьямиэль, чему-то усмехнувшись. Что греха таить, вспоминалась ему время от времени рыженькая общевистка, такая наивная и упрямая… — Хотя некоторые говорят то же самое о брюнетках! Идемте же, Ксандер, пока без нас не выпили все вино!

Властелин мира с одним из своих приближенных поднялись (и немного замешкались — ни один не желал оставлять другого у себя за спиной, не было у них такой скверной привычки) и шагнули в дверь, за которой ничего не было, чтобы незаметно выйти на одну из центральных улиц славного Ксандирата…

— Хорошо сегодня поработали, девчонки!

— План-то на сколько перевыполнили?

— Да, пожалуй что процентов на десять точно!

— Маловато, в прошлом квартале все двадцать давали! Надо постараться, а то наш цех в хвосте окажется, вымпел пятому передадут, стыдоба какая!

Девушки громко перекликались — в ушах еще стоял гул станков и прочих механизмов, казалось, что до соседки не докричишься.

Маша стянула спецовку, переоделась (нательная рубашка сразу прилипла к влажной спине — в цеху было жарко, в раздевалке пахло потом), натянула поверх брюк ватные штаны (на улице снова стояли трескучие морозы), стала заправлять их в валенки. Толстая рыжая коса все падала вперед, мешала, и Маша досадливо отбрасывала ее назад, за спину. Была б подлиннее, не сползала бы обратно, но не доросла еще…

В общем разговоре она не участвовала: устала за день, к тому же близких подруг у нее здесь не водилось, не успели появиться. На нее посматривали с любопытством: мастерица, каких поискать, но очень уж нелюдимая. И коса… Девушки на фабрике стриглись коротко, так удобнее, а Маша, наоборот, волосы отращивала. Говорила, в ее родном городке так модно, только ей не очень-то верили.

Маша одной из первых вышла на проходную: хотелось поскорее оказаться на свежем воздухе. Сотрудницы все еще переодевались, пересмеивались, сплетничали о том, что такая-то из пятого цеха моток пряжи запорола, а ее даже почетного значка не лишили!

Девушка застегнула телогрейку, закинула на плечо сумку с книгой — она всегда была при ней, даже в цеху она ставила сумку под ноги так, чтоб не мешала. Из-за этой странности на нее тоже смотрели косо, но вслух ничего не говорили: все-таки это была книга Вождя…

На проходной мастер цеха о чем-то негромко разговаривал с молоденькой ученицей, совсем недавно пришедшей на фабрику. Маша невольно прислушалась.

— Да ты погоди отказываться, дуреха! — увещевал тот. — Ты свою выгоду пойми! Ты уже сколько в ученицах ходишь? Вот то-то и оно… А тут раз-раз, и разряд мастерский получишь… а там и следующий, если будешь умницей!

— Я… ну… — мялась девчонка. Она была очень хорошенькой: белокурые кудряшки, синие глазищи, стройненькая такая. — Не знаю…

— Что тут знать-то, — терял терпение мастер. — Ты вот что, приходи вечерком ко мне. Знаешь, где живу? В третьем общежитии, там спросишь дежурного… Вот приходи, там и побеседуем. У меня конфеты есть, чайку попьем!

— Ну это как-то неудобно… — тянула ученица. Она и отказываться боялась, и соглашаться не хотела, Маша видела.

— А будешь хорошо себя вести, глядишь, отдельная комната в общежитии найдется, — добавил мастер. — Поди, живешь с десятком девчонок? Хочешь в отдельную-то комнату?

— А кто же не хочет, — вздохнула девчонка.

— Только ты языком-то не трепи, — ласково сказал мужчина. — А то век из учениц не выйдешь…

И тут Маша не выдержала.

Да что же это такое?! Здесь, в Запряжинске, в хорошем общевистском городке, происходит в точности то же самое, что в иномирском Перепутинске и любом другом тамошнем поселке! Ты — мне, я — тебе, а тот, кто старше и сильнее, может делать что угодно? Тот, у кого есть власть, может диктовать условия, принуждать? Подкупать или запугивать?!

За последние полгода Маша частенько видела такое, о чем раньше даже подумать не могла, только держала язык за зубами. Она очень хорошо научилась помалкивать, только думала иногда: неужели всегда так было, только она этого не замечала? Не замечала, потому что представления не имела, что бывает иначе, чем в умных и добрых книгах, написанных умными и добрыми людьми, чем в рассказах учителей и наставников?

Но сейчас она не сдержалась.

— Это вы что девушке предлагаете? — спросила она зловеще, подступая к мастеру. Тот был на полголовы ниже Маши и заметно щуплее, поэтому невольно шагнул назад.

— А в чем дело, товарищ работница? — спросил он, нахмурившись.

— А в том, что вы ее склоняете к сожительству против ее воли, — сказала Маша, и не думая приглушить голос. — В обмен на улучшение жилищных условий и повышение разряда!

— Что за глупости? — Мастер заозирался. Показавшиеся из раздевалки девушки с интересом прислушивались к разговору. Ученица стояла молча и краснела. Мастер обратился к ней: — Девушка, я вам что-нибудь предлагал? Что-то обещал?

Маша уставилась на девчонку. Та опустила глаза и помотала головой.

— Дай честное общевистское, — сказала ей Маша, — что ничего не было. Вот на Книге Вождя клянись! И я даже извинюсь!

Ученица уставилась на нее несчастными глазами, но ничего не сказала. Дать ложную клятву она не могла.

— Вот так, да? — Маша посмотрела на нее, потом на мастера. — А вы что скажете? Тоже будете головой мотать или таки слово дадите?

— Даю честное общевистское слово, — громко произнес тот, — что ничего этой девушке не предлагал!

Повисла тишина, только шушукались сотрудницы в отдалении, да вахтер навострил уши в своей будочке.

— Все понятно, — сказала Маша. На душе у нее было поразительно гадко. — В таком случае прошу прощения. До свидания.

— Я на вас жаловаться буду, — желчно сообщил ей мастер. — За клевету! Сообщу куда следует!

Она, не обратив внимания на его слова, прошла мимо мастера, так и не взглянув больше на ученицу.

— Так она же неблагонадежная, — послышался чей-то голос. — Чего от нее ждать!

Хлопнула тяжелая дверь, отсекая фабричный шум и голоса.

На улице было тихо. Маша полной грудью вдохнула морозный воздух и медленно пошла по улице к общежитию. Потом передумала и направилась к окраине поселка: возвращаться домой не хотелось. Да и какой это дом? Маленькая холодная комната, которую она делила еще с тремя фабричными работницами: одна храпела, вторая боялась простуды и запрещала открывать окно (а Маша отчего-то начала тосковать по свежему воздуху), третья любила читать по ночам, и свет мешал спать всем остальным. Впору было пожалеть, что нельзя взять одеяло и уйти ночевать в теплую конюшню, на мягкое сено, где уютно пофыркивают и хрустят овсом лошади. Пахнет, конечно, не слишком приятно, но и в общежитской комнате не сказать чтобы благоухало: баню топили раз в неделю, а зимой желающих обливаться холодной водой в летней душевой не находилось. (Запряжинск был меньше Верхнешвейска, водопровод тут провели пока только к промышленным объектам.) А еще одна соседка (которая боялась простуды) обожала розовую воду и брызгалась ею каждое утро (где только добывала!). Маша всякий раз начинала чихать и выскакивала из комнаты как ошпаренная.

Под черным зимним небом в ярких холодных звездах думалось хорошо. Маша и размышляла, загребая валенками снег на нечищеной дорожке, поглядывала по сторонам, подмечая, как тускло светятся окна: видно, опять напряжение упало. Местная подстанция частенько выходила из строя, а резервная с трудом выдерживала нагрузку.

Почему она раньше не замечала, как бедно они живут? Не в честной простоте, как завещал Вождь, а именно бедно! В том, другом мире даже в крестьянских домах топили печи, а на полу лежали хоть вытертые, да половички. Да и на стол худо-бедно можно было собрать: своя живность все-таки, не корова, так хоть коза или куры, да еще огород… Неподалеку ведь тоже обхоз находится, куда летом ездят на прополку, а осенью картошку копать! Там и коровы есть, и большущие курятники, и где это все? Почему в столовой каждый день, считай, одно и то же, пресное и водянистое? Хлеб и тот какой-то будто картонный… Маша вспомнила деревенские караваи и тяжело вздохнула.

Первое время по возвращении она думала, что это ей кажется. Насмотрелась на чужую мещанскую жизнь, отвыкла от присущей общевистам простоты, вот и давится комковатой кашей! Но шло время, и она постепенно начала понимать — нет, ей не кажется. А еще можно было смотреть по сторонам, и она частенько подмечала, как общежитская повариха таскает к себе какие-то кульки и кастрюльки. Догадаться, что в них, было несложно. А еще она подмечала, что некоторые отчего-то живут получше других, и это не всегда соответствует их заслугам перед обществом. У кого-то, хоть он всего-то слесарь пятого разряда, отдельная комната, а у кого-то даже две — в бараке на три семьи, хотя семьи у него как раз и нет. Все это было странно, но думать Маша умела, и выводы, к которым она пришла, ей совсем не нравились.

Правда, приглядываться Маша начала не так уж давно: сразу по возвращении ею занялись соответствующие органы. Она не возражала, честно отвечала на все вопросы, повторявшиеся по сотне раз. Она считала, что это правильно, ведь неизвестно, где она была, чего там набралась. Может, она забыла принципы общевизма. Или, того хуже, ее совратили с пути истинного и послали шпионить, чтобы потом вторгнуться в мир взошедшего солнца и вновь установить в нем волчьи законы капитализма!

И Маша снова и снова рассказывала, как старалась донести до чужих людей заветы Вождя, а над ней смеялись, как наконец нашла товарищей, но тех выследили власти и отправили в ссылку, а ее вернули обратно. Вот последнее очень интересовало сотрудников органов: почему это самую опасную в том мире общевистку отпустили с миром, а не казнили? Маша отвечала первое, что приходило в голову, все-таки немного она поняла тех людей: если б ее казнили, то товарищи бы ее не забыли, сделали символом, а тогда с ними стало бы сложнее бороться. А так ее уход наверняка преподнесли как бегство, а какая вера беглецу? Так вот подорвали устои едва зародившегося общевизма в том мире!..

Спрашивали также, почему она не боролась до конца? Тут уж Маша честно могла сказать, что ей, простой ткачихе, не под силу оказалось в одиночку объяснить людям, что общевизм лучше их гнилого капитализма, и она думала, что сможет получить помощь.

Только об одном она умолчала — о Весе. Маша прекрасно понимала, что, если сама расскажет о связи с аристократом, даже и вынужденной, ей конец. Такого ей не простит ни один товарищеский суд, и придется ей доживать свой век где-нибудь в исправительной колонии для таких же, как она, предательниц. И то, что она себя предательницей никак не чувствовала, ей бы не помогло.

Неизвестно, поверили ли ей (все-таки Маша не расставалась с Книгой Вождя, могла цитировать ее наизусть с любой страницы и назубок знала все, что полагается знать хорошей общевистке), но в итоге все-таки отпустили и разрешили вернуться в Верхнешвейск и восстановиться на фабрике.

Так она и поступила, радуясь, что возвращается наконец домой. Только дома ее не очень-то ждали, как выяснилось. Место ее на фабрике успели отдать новенькой, пришлось ждать, пока будет вакансия, а пока работать на подхвате. Место в общежитии тоже заняли, ее поселили с вовсе не знакомыми девицами из прядильно-мотального цеха, которые вечно обсуждали неизвестных Маше парней.

А еще — ее сторонились, Маша это скоро поняла. Иногда за спиной перешептывались: как же, пропадала неизвестно где, ею занимались органы, она неблагонадежная, вот как они говорили! Если бы только ей дали рассказать, объяснить… Но в органах ее особо предупредили, чтобы не вздумала ничего никому говорить. Военная тайна, сказали они сурово, и Маша дала честное общевистское слово, что не выдаст ее никому.

Не только женщины, но и мужчины, славные парни, с которыми она когда-то приятельствовала, стали обходить ее стороной. А липли к ней теперь все сплошь такие, что хоть оторви да выбрось: или лентяи, на которых другие девушки не смотрели, или те, кто хотел продемонстрировать свою смелость — как же, с неблагонадежной-то погулять, удаль показать! Маша это прекрасно понимала, и ей было горько.

Тогда она и решила переехать, выпросила перевод в Запряжинск, думала, на новом месте все будет иначе. Но слухи как-то добрались и сюда. Не успела она прижиться, как началось все то же самое.

«Может, и правда надо было остаться да выйти замуж за Яныка, — думала она иногда в сердцах. — Пускай он до денег охоч, но он же о хозяйстве радел. О том, чтобы у нас с ним и у деток все было, чтобы не голодать…»

Она сразу отмахивалась от таких мыслей, потому что следом за Яныком вспоминался Весь, а о нем она думать вовсе не хотела. Может, когда-нибудь еще вспомнит и попробует разобраться в своем к нему отношении, но не прямо сейчас. Сейчас и более насущных проблем хватает! Тем более вспоминается-то не его аристократическое высокомерие, заносчивость, подлость и жадность, а вовсе даже другое. Это он днем сыпал колкостями, часа не проходило, чтобы гадость не сказал, а вот по ночам… Умел же быть и ласковым, и нежным, и улыбался не язвительно и зло, а совсем по-человечески, и с ним бывало хорошо, — будто совсем другой человек! Эти воспоминания Маша тем более гнала, отлично понимая, что если с Яныком бы у нее жизнь сложиться могла, то с Весем… Он ясно дал понять, во что ее ставит. Ни во что, если уж по правде! Ну и зачем о нем вспоминать, проклятом недобитке капитализма? Сам-то домой не вернулся, Маша видела, как у него глаза разгорелись от посулов властелина. Точно, авантюрист, на месте не сиделось, о семье и долге забыл, о службе так и тем более!

«Что теперь делать? — размышляла Маша. Под ногами скрипел снег, холод пробирался под телогрейку. — Ясно, молва меня обгоняет. Может, податься в большой город? Сказать, что учиться хочу. На инженера. А что, я же не дура! Подучусь и поеду экзамены сдавать!»

Она вздохнула.

«Никто тебя в институт не возьмет, — сказал ей внутренний голос. Отчего-то он имел интонации Веся, не привычно-язвительного, а вполне серьезного, как в те минуты, когда он объяснял ей что-то важное. — Ты наверняка занесена в соответствующий список. И в личном деле твоем отметки сделаны. Даже если будешь зубрить целый год, все равно провалишься. Сидеть тебе до конца жизни на фабрике! Даже и замуж не выйдешь, если только за какого-нибудь особенно глупого и храброго. Или дурака негодящего».

Маша и это понимала. Но как же так? Почему любимый, светлый и добрый мир вдруг повернулся к ней такой стороной?! Это чужой мир ее так испортил? Нет, вряд ли, она ведь не отступилась от своей веры, ничего не забыла! Тогда что? Неужели было ложью то, чему ее учили с детства? Ведь она была так счастлива тогда…

«Нет, нет! — помотала головой девушка. — Такого не может быть! Вождь писал умные и справедливые вещи, я же сама читала! Если бы было так, как он написал, тогда мы все жили бы мирно и счастливо. И мастер бы не тащил к себе ученицу, соблазняя разрядом и отдельной комнатой. И повариха бы не воровала продукты. И не давали бы ложной клятвы! — Она утерла рукавицей внезапно выступившие слезы. — Вождь не мог ошибаться. Просто люди, наверно, не все до единого готовы всей душой отдаться делу общевизма. Есть среди них всякие… элементы. И вот они-то и искажают учение Вождя, а мы, глупые, думаем, что так и надо, что так и должно быть… Но что делать? Рассказать? Кто станет меня слушать! Но и оставить это так нельзя, потому что иначе какая же я общевистка?!»

Маша твердо решила, что на ближайшем же собрании встанет и выскажет все, что думает, по поводу замеченных ею пороков общества. Потом вспомнила мастера с фабрики и передернулась. Зря она, наверно, так выступила. Весь вот тоже говорил, что она сперва ляпнет, а потом только подумает… Доказательств-то никаких, ученица будет молчать, потому что мастера боится: возьмет и вовсе ей разряд не присвоит, что тогда? А мастер… ну, от человека, преспокойно давшего ложное слово, всего можно ожидать. Наверняка нажалуется, ему Маша сразу чем-то не понравилась. Может, тем, что, когда он попытался за ней поухаживать, посмотрела сверху вниз, да так, что он отскочил? Ну, он-то ей сразу не глянулся, плюгавый мужичонка, подлый, это все работницы знали и старались отношений с ним не портить.

«Вот как пить дать нажалуется, — мрачно подумала Маша. — Будут протаскивать на собрании. Только я ведь тоже молчать не стану! Хотя какая мне вера, неблагонадежной… А он — мастер! Хоть бы вовсе меня не отпускали, а отправили на север, лес валить и сплавлять! Только знать бы, что и там не такие же заправляют…»

Она начала мерзнуть и повернула к общежитию. Так и до простуды догуляться недолго, а лечение в Запряжинске известно какое… от такого ноги протянуть можно!

— Девушка! — окликнули ее, и Маша обернулась. — Вы машинно-автоматическая швея номер триста семьдесят два?

— Да, это я, — недоуменно ответила она. К ней приближались двое мужчин, рослых, подтянутых. Заблудились, что ли? Но откуда им знать ее полное имя? Кто такие? На знакомых не похожи и одеты не по-фабричному…

— Пройдемте с нами, — предложил один из мужчин, и Маше все стало ясно.

Мастер все-таки нажаловался, до утра ждать не стал. Может, побоялся, что ученица передумает и выдаст его, а может, просто из врожденной подлости. А раз Маша неблагонадежная… Ее ведь предупредили — один неверный шаг, и все. И надо было связаться! Но если бы не связалась, чувствовала бы себя распоследней дрянью!

— Куда? — спросила она. Может, все обойдется беседой.

— Вам этого знать не положено, — ответил второй.

— Я в чем-то провинилась?..

— Там разберутся, — сказал первый и как-то так посмотрел на девушку, что та поняла: разбираться никто не будет. Неблагонадежные никому не нужны, даже и на лесоповале. Особенно такие бунтарки, как Маша. — Пройдемте.

Маша мотнула головой, прижимая к груди книгу, спрятанную в сумке, и отступила назад. Сейчас бы открыть верную спутницу, погадать! Только, кажется, по возвращении домой книга потеряла волшебные свойства, больше не разговаривала с Машей.

— Стоять! — скомандовал второй и что-то выхватил из-за пазухи, но Маша уже развернулась и опрометью бросилась в лес, подступавший к самому поселку.

Глупо, конечно, далеко ей не убежать, но… но…

Сзади топотали преследователи, пока еще приказывали остановиться и не сопротивляться, пока не применили силу, но Маша слушаться не собиралась. Теперь уж все равно!

Бежать в валенках по снегу было неудобно, но мужчинам приходилось еще хуже: в таких сапогах по лесу не побегаешь!

«Спрятаться где-нибудь, пересидеть, — лихорадочно неслось в голове. — А утром уйти… По следам найдут! Да и куда идти? В столицу? К самому Вождю? Ко Второму секретарю, вдруг он меня вспомнит? Как же, сходила одна такая!..»

— Последний раз приказываю — стоять! — выкрикнул, запыхавшись, кто-то из преследователей. — Кому говорю!

Маша даже не оглянулась, а за хрустом снега толком ничего не расслышала, только вдруг от ствола дерева прямо перед ней отлетела длинная щепка. Внутри похолодело — у мужчин было оружие и, кажется, они не собирались упустить добычу! Но сдаваться теперь… «Нет уж, — решила Маша, — пускай лучше застрелят!» Вот только ее так и запомнят неблагонадежной, но тут она ничего поделать не могла…

Еще одна пуля впилась в дерево, Машу осыпало снежной пылью, запорошило глаза, она кинулась наугад, споткнулась о спрятавшуюся в сугробе ветку и полетела в какую-то яму…

«Ну все, конец», — решила она, а потом наступила темнота.

Очнулась Маша от холода. Снег набился в рукава телогрейки, в валенки, за шиворот. Она ощупью проверила, на месте ли книга, потом только приподняла голову, протерла глаза — ресницы смерзлись. «Неужто я до утра пролежала, а меня не нашли?» — поразилась она. Вокруг искрился снежный лес, сияло солнце…

Маша огляделась: никаких следов вокруг, а ведь она проделала ого-го какую борозду в сугробах! Может, ночью шел снег и ее запорошило? Нет, глупости, она бы замерзла до утра! Тем более свалилась она в десятке шагов от преследователей, не могли они ее не обнаружить…

Девушка смахнула с челки снег, села и посмотрела по сторонам внимательнее. Вполне обычный, привычный для Маши лесной пейзаж. Деревья вроде бы такие же, какие она видела каждый день, но в то же время не такие. На одном вот, высоко, выше человеческого роста, засечка — три горизонтальные полосы перечеркнуты косым крестом. Глубокая засечка, старая. Мальчишки, что ли, баловались? Кажется, однажды она уже видела похожие метки…

Маша встала на колени, прислушалась, принюхалась — ей показалось, что откуда-то едва заметно тянет дымком, да не фабричным, обыкновенным. А вот легкий ветерок донес с той же стороны отголосок собачьего лая. В Запряжинске не держали собак, совершенно точно, даже для охраны, Маша знала наверняка. И в обхозе не держали, считалось, что собаки кур пугают!

Так где же она?

Маша зажмурилась, потрясла головой и снова посмотрела вокруг. Ясное зимнее утро, собачий лай, запах дыма, а главное — тишина. Такой тишины не может быть рядом с промышленным поселком! В это время уже вовсю гудят фабрики, перекрикиваются работники. И еще — проводов не видно и вышек! Небо чистое-чистое, без единого облачка! И вот там, вдалеке, виднеются дымки и такие знакомые крыши…

Маша медленно выдохнула и осела обратно в сугроб. Перед ее носом на ветке висела гроздь сверкающих крохотных сосулек, похожих на драгоценности, которые она видела лишь однажды. Таких в ее мире никто не носил.

Вот только это был вовсе не ее мир…

Примечания

1

ЗаБРАК (сокр.) — запись брачных актов.

Content

Кира Измайлова, Анна Орлова
ПЯТЫЙ ПОСТУЛАТ

Глава 1 Встреча

Глава 2 Лес

Глава 3 Поселок

Глава 4 Новая жизнь

Глава 5 Выбор женщины

Глава 6 В людях

Глава 7 Птица счастья

Глава 8 Летите, голуби!

Глава 9 Расплата

Глава 10 Побег

Глава 11 Сказки на ночь

Глава 12 Гнев богов

Глава 13 Глас свыше

Глава 14 Романтики с большой дороги

Глава 15 Кто не работает… тот ест!

Глава 16 Золотая клетка

Глава 17 Опасные игры

Глава 18 Спасительница

Глава 19 Перелом

Глава 20 Есть женщины…

Глава 21 Дилемма

Глава 22 Доброе дело

Глава 23 Запретная долина

Глава 24 Представление

Глава 25 Плоды обмана

Глава 26 Цена свободы

Глава 27 Источник знаний

Глава 28 Товарищи

Глава 29 Революция

Глава 30 Ларчик просто открывался…

Глава 31 Властелин

Глава 32 Пятый постулат

Эпилог

Примечания