Роман Злотников, Антон Корнилов

Последняя крепость

Том 1

Пролог

Этот бассейн был вырезан в плите голубого мрамора — самой большой, которая только нашлась в мире, где добывают такой камень. Купальщица скользнула с низкого бортика в теплые объятия сверкающе-розовых волн, ласкавших одна другую, вынырнула и, перевернувшись на спину, рассмеялась. Волны, вытянувшись медленными искрящимися струями, окутали тело, погрузили в подобие колыбели.

— Довольно… приятно, — сказала она, расслабившись и позволив колыбели укачивать ее. — Чем ты наполнил бассейн?

Лишенная покровов одежды, девушка стала еще красивей. Она была — невыразимо прекрасной. Длинные пряди волос цвета юной зелени нежными змеями обнимали ее тело, не скрывая, а подчеркивая восхитительную наготу.

Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков только теперь позволил себе улыбнуться.

— Это дыхание певчих птиц, — сказал он. — Его собирали в течение трехсот лет по всем землям гилуглов… Тебе нравится, Инаиксия? Никто и никогда в Тайных Чертогах не вкушал такого купания.

— Я же сказала — это довольно приятно. Но ты дал мне понять: это еще не все из того, что ты мне приготовил?

— Да, любовь моя, это не все.

Она подплыла к бортику и протянула Аллиарию руку.

— Чего ты ждешь? Помоги мне выбраться.

— Страсть разорвет мне сердце, если я осмелюсь сейчас дотронуться до тебя, Инаиксия…

Эти слова рассмешили нагую купальщицу, Лунную Танцовщицу Инаиксию, Принцессу Жемчужного Дома.

— Я слышала о случаях, — смеясь, проговорила она, — когда кое-кто из нашего народа достигал такой степени блаженства, что одну из частей его тела действительно разрывало на части… Но то было вовсе не сердце…

Аллиарий снова улыбнулся, поднялся и, преломившись в поклоне, отступил назад. Вместо него у бортика возникло удивительное существо. Более всего оно напоминало гигантскую стрекозу, но крылья ее были словно из жидкого пламени, а громадные глаза напоминали гроздья кроваво-алых рубинов. Существо протянуло Инаиксии одну из гибких конечностей, гладкую до блеска, и, когда Лунная Танцовщица, удивленно улыбаясь, взялась за нее — взмахнув крыльями, вознесло Принцессу высоко-высоко вверх, под самый потолок необъятно громадного гулкого дворцового зала, а потом осторожно опустило рядом с бассейном — на выточенный из черного хрусталя пол. Затем существо распростерлось на полу, сложив крылья у ног девушки.

— Оно разумно, — сказал Аллиарий, появляясь рядом с Принцессой Жемчужного Дома. — И оно будет служить тебе, выполняя все, что ты пожелаешь…

— Где ты раздобыл эту диковину? — спросила Инаиксия, обходя вокруг огнекрылое создание, чтобы получше его разглядеть. — И как оно называется?

— Называй его, как тебе вздумается, любовь моя. Такого существа, как это, еще нет ни у кого в Чертогах… Поэтому его будут называть тем именем, какое дашь ему ты.

— Я буду звать его… Рубиновый Мечник, — проговорила Лунная Танцовщица и, увидев, как изменилось лицо Аллиария, снова засмеялась. — Забавно, не правда ли? Я введу этих слуг в моду, и очень скоро в Тайных Чертогах будет пруд пруди Рубиновых Мечников! Что это с тобой, Аллиарий? Я обидела тебя?

— Вовсе нет, — пробормотал Рубиновый Мечник Аллиарий и поклонился, скользнув рукой себе за спину, под плащ. Когда он выпрямился, на лице его холодно сияла непроницаемая серебряная маска.

— Оби-иделся, мой бедненький Рубиновый Мечник, — пропела полными губами Инаиксия. — Ты совсем разучился воспринимать дружеские шутки. Разве можно обижаться на друзей, мой милый… Рубиновый Мечник?..

Существо, видно решив, что на этот раз его новая госпожа обращается к нему, заклекотало и захлопало крыльями. Голос Лунной Танцовщицы Инаиксии, Принцессы Жемчужного Дома снова рассыпался довольным смехом.

— Ты знаешь, Инаиксия, что я изо всех сил стараюсь стать для тебя чем-то большим, чем просто друг, — донеслось из-под серебряной маски Аллиария.

— Стараешься, — подтвердила Принцесса. — Но вот — изо всех ли сил? Мой возлюбленный братец Лилатирий, Хранитель Поющих Книг, Глядящий Сквозь Время радует меня чаще и лучше, чем ты… Купание в бассейне и новый слуга — это все, чем ты сегодня решил меня потешить?

— Что есть в Лилатирии такого, чего нет во мне?! — вырвалось глухое восклицание у Аллиария. Но, впрочем, он довольно быстро справился с собой и, вновь поклонившись, ответил: — Нет, любовь моя, это еще не все. Прошу следовать за мной. Не прикажешь ли твоему… слуге подать тебе одеться?

— Нет, — коротко ответила Инаиксия. — Мне нравится, как ты смотришь на меня, когда я без одежды.

Они прошли несколько сотен шагов — подошвы сапог Аллиария звонко цокали о хрустальные плиты, а обнаженная Инаиксия ступала совсем беззвучно — и оказались в центре зала. Аллиарий поднял руку вверх, и в его ладонь опустилась золотая цепь. Он потянул за эту цепь. Из-под потолка выплыла и установилась на полу большая клетка из прозрачного хрусталя.

— Опять гилуглы… — поморщилась Инаиксия, взглянув на закрытых в клетке созданий.

Строением тела и даже чертами лица гилуглы сильно напоминали Аллиария и прочих представителей мужского пола, обитающих в Тайных Чертогах, но были несравненно уродливее. Пышные и богато украшенные одеяния этих созданий делали их еще более отвратительными.

— Снова гилуглы, — повторила Лунная Танцовщица. — Последнее время их столько стало в Чертогах! Поначалу эти создания забавляли меня, но с недавних пор, признаться, начали надоедать. Что они делают?

В клетке находилось трое гилуглов. И все трое были увлечены тем, что, собравшись кучкой, оглаживали и ласкали тела друг друга, постепенно освобождаясь от одежд…

— Если я не ошибаюсь, все они — самцы… — вопросительно проговорила Принцесса Жемчужного Дома.

— Да. И все находятся под действием любовных чар…

— И что же в этом интересного? Уж не предлагаешь ли ты мне, Аллиарий, поразвлечься с троицей гилуглов? Думаешь, я не делала этого?

— Погоди немного, любовь моя…

Аллиарий снова потянул за золотую цепь. В клетку на тонкой цепочке, прикрепленной к нижней конечности, опустилась еще одна особь. В отличие от уже находившихся в заточении, одежды на ней не было. Особь, безвольно покачиваясь, повисла высоко над тремя гилуглами.

— Это самка! — хлопнув в ладоши, догадалась Инаиксия. — Но она… она издохла, что ли?

Призывающий Серебряных Волков нахмурился:

— Кажется, да… Гилуглы такие слабые… Хотя, впрочем, делу это не помешает.

Трое в клетке не сразу заметили четвертую. Но стоило одному, ненароком взглянув вверх, вскочить и подпрыгнуть в безуспешной и безнадежной попытке схватить самку, как в крайнее возбуждение пришли и другие двое.

— Смотри, любовь моя, — шепнул Аллиарий, подвигаясь вплотную к Инаиксии. — Сейчас начнется…

Гилуглы некоторое время просто прыгали и размахивали руками. Но вскоре один из них случайно толкнул другого… Миг — и пара покатилась по хрустальному полу, сцепившись в остервенелой драке и вереща. Они сшибли с ног третьего, и ком из трех извивающихся тел забился под все еще покачивающимся голым трупом.

— Тебе нравится? — спросил Аллиарий.

Принцесса, не говоря ни слова и не отрывая взгляда от зрелища, стряхнула со своего плеча его руку.

Поначалу гилуглы молча дрались кулаками и коленями, потом самец в камзоле с оторванным рукавом впился зубами в лицо своему противнику. Тот истошно заорал, отпихивая врага ногами, — поднялся и снова упал, пытаясь перекрыть ладонями струю крови, бьющую из того места, где только что был его нос… Но злоба пересилила боль. Лишившийся носа, рыча, навалился на первого, попавшегося ему, вцепился в горло, заливая его своей кровью… Вид крови точно опьянил дерущихся. Забыв про кулаки, они рвали друг друга зубами… Вскоре один из гилуглов откатился в сторону. Горло его было разорвано, и глаза уже начали мутнеть, точно застывающая на морозе вода.

— И этот мертв, — прошептала Инаиксия. Наблюдая за кровавой дракой, Принцесса сплетала и расплетала тонкие пальцы, то и дело проводя по губам кончиком языка. — Послушай, Аллиарий, — сказала она, — не думаю, что подобное обращение с гилуглами понравится кому-то еще в Чертогах…

— Главное, что это представление нравится тебе, любовь моя.

— Ты прав, Призывающий Серебряных Волков, ничего подобного я прежде не видела. Но Форум вряд ли это одобрит. Они будут говорить о том, что такое отношение к гилуглам не делает чести Высокому Народу.

Аллиарий звонко рассмеялся:

— О, любовь моя, ты ведь никогда не покидала Тайных Чертогов? Если бы ты хоть раз посетила мир гилуглов, ты могла бы убедиться: то, что мы наблюдаем сейчас, нормальное для этих созданий поведение. Вся их жизнь состоит из кровопролитий; драки и склоки — основы их существования. Это вовсе не фигура речи, это — истина. Хоть время, отпущенное им, — коротко, но размножаются они чересчур обильно.

— То, что происходит в мире гилуглов, — проговорила Инаиксия, с улыбкой глядя на то, как один из дерущихся душит другого, а удушаемый из последних сил старается пальцами выдавить врагу глаза, — пусть остается в мире гилуглов. Кровопролития потешают своей необычностью, но… если воспринимать их как порядок вещей… — она заправила за острое ухо прядь зеленых волос, — понимаешь, насколько это мерзко. Это не для Тайных Чертогов.

— Форум… — пробормотал Рубиновый Мечник. — Что мне Форум! Я столько сделал для Высокого Народа, что мне позволительно и не такое… Это благодаря мне — одному мне — был сокрушен Убийца Из Бездны! Это благодаря мне, а не другим, в числе которых был и твой обожаемый братец Лилатирий, — Тайные Чертоги обрели Темный Сосуд, вместилище могучего духа Блуждающего Бога… Может быть, это Лилатирий или кто-то еще вели воинов Высокого Народа в бой в том сражении в месте, именуемом гилуглами «Предгорье Серых Камней Огров»?! Это мне принадлежит победа в той битве! Это я заслужил право стать Хранителем Темного Сосуда! Я!.. А ты говоришь, возлюбленная Инаиксия, что Форум осудит меня… Они даже пожурить меня не осмелятся!

— Ты не в первый раз произносишь подобные речи, Аллиарий, — снова улыбнулась Лунная Танцовщица. — Но мой брат и Орелий, Принц Хрустального Дворца, Танцующий На Языках Агатового Пламени — так же часто высказываются в том смысле, что ты преувеличиваешь важность своей роли в той битве. И преступно преуменьшаешь — важность их ролей.

— Я был одним из тех, кто сражался! — воскликнул Призывающий Серебряных Волков. — Я командовал отрядами Высокого Народа!

Но Инаиксия уже не слышала его — схватка существ в хрустальной клетке подошла к концу. Выживший, тяжело дыша и кашляя, сидел на трупе с посинелым лицом. Из черноты пустых глазниц победителя до самого подбородка тянулись широкие кровавые полосы. Победитель поднялся и слепо зашарил руками над головой. Лунная Танцовщица с интересом смотрела — что же будет дальше?

Прямо из воздуха над головой Аллиария соткалась птица, матово-черное оперение которой густо покрывала нестерпимо сияющая золотая вязь. Очень длинным и тонким клювом птица коснулась уха Аллиария.

Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков вздрогнул.

Птица сорвалась с его плеча и растаяла.

— Любовь моя, — проговорил Аллиарий, — я должен покинуть тебя ненадолго. Форум требует моего присутствия. У них есть, что сказать мне…

Голос его звучал несколько растерянно. Но Инаиксия не ответила. Она будто и не слышала Рубинового Мечника. Она наблюдала, как ослепленный гилугл, всхрипывая, прыгал, все еще пытаясь ухватить висящий над ним труп самки.

Часть первая

Зараженная кровь

ГЛАВА 1

Его величество король Гаэлона Эрл Победитель стоял на балконе верхнего яруса Башни Ветров, самой высокой башни Дарбионского королевского дворца. Северный ветер, свирепый и дерзкий, трепал вьющиеся пряди золотых волос его величества, шевелил складки тяжелой пурпурной мантии. Взгляд пронзительно-голубых глаз короля был устремлен вниз — на город Дарбион. Глыбистые каменные дома центральной части величайшего города королевства отсюда казались семейством грибов, лепящихся, как к древесному стволу, к громаде дворца. По узким и извилистым улицам, словно по раскрытым норкам, двигались крохотные человечки, медленные, будто гусеницы. Чуть дальше от городского центра улиц было уже не различить, крыши домов наползали друг на друга, как чешуя на тулове свернувшейся в клубок гигантской змеи. А окраины и вовсе представлялись гладкой россыпью мельчайших камешков, наполовину утонувших в голубом утреннем тумане.

А тут, наверху, открывался совсем другой мир — необъятно огромный, распахнутый во все стороны, светлый и свободный. Только птицы — то совсем близко, то далеко-далеко — проплывали по воющим волнам ветра. И, глядя вниз с высоты полета этих птиц, странно было наблюдать скученные в несуразный муравейник тесные жилища людей.

Эрл Победитель был не один. Кроме него на балконе находились еще двое — мимолетного взгляда хватило бы, чтобы определить: это вовсе не люди. Рост этих существ намного превышал человеческий, но они вовсе не казались великанами. Телосложение их было настолько утонченно-изящным, а движения преисполнены такой невыразимой грации, что сразу становилось ясно: раса, представителями которой являлись эти существа, суть идеал физической красоты. А все человеческие красавцы и красавицы — только карикатурные подделки под этот идеал.

Стоявшие в то утро рядом с королем Гаэлона на балконе верхнего яруса Башни Ветров были детьми Высокого Народа, эльфами — как их еще называли на землях Шести Королевств.

— Ты прошел долгий путь, рыцарь, — заговорил один из Высокого Народа. Он был облачен в белые одежды, имя его было — Орелий, Принц Хрустального Дворца, Танцующий На Языках Агатового Пламени, а голос походил на звон алмазных горошин в ледяном кубке. — Ты прошел долгий и славный путь. И принес в свое королевство мир и покой.

— Твой путь был бы еще более долог, был бы неизмеримо более труден, и — кто знает — возможно, прервался бы там, в Предгорье Серых Камней Огров, если бы не помощь нашего Народа, — сказал второй эльф, облаченный в одежды цвета бирюзы. Его имя было — Лилатирий, Хранитель Поющих Книг, Глядящий Сквозь Время. — Тебе и твоим подданным важно помнить об этом.

Король Эрл несколько мгновений молчал. Лучи бледного солнца вспыхивали и гасли на серебряных масках, скрывающих лица эльфов.

— Никто никогда не забудет о том, что Высокий Народ пришел на помощь людям в темные дни войны с узурпатором гаэлонского престола Константином, ведомым Убийцей Из Бездны, — проговорил, повернувшись к Лилатирию, Эрл. — Благодаря вам на землях моего королевства больше не льется кровь и не гибнут безвинные.

— Это так, — сказал Орелий. — Но посмотри, — добавил он и, подняв руку, замысловато изогнул пальцы.

Тотчас ветер ударил в лицо королю, и в ушах его засвистело. Границы поля зрения Эрла вдруг неимоверно расширились, словно король каким-то образом мгновенно взлетел к самому солнцу. Теперь он видел под собой лоскуты крестьянских наделов и поля их господ; увенчанные острыми башенными шпилями города и похожие на скомканные драные тряпочки деревни и поселки, раскиданные по берегам извилистых рек. Видел бескрайние голубые леса на востоке и сияющие изумительной синевой озера Белых гор на западе, угрюмые колючие гряды Скалистых гор на юге и пологие склоны Ледников Андара на севере — откуда брала начало могучая Нарья, рассекающая синим серпом все королевство Гаэлон. Его королевство Гаэлон…

У Эрла захватило дух. Он покачнулся и, ища опоры, судорожно схватился за холодный камень парапета. Подошвы сапог сухо скрипнули по плитам балконного пола. Эрл едва не вскрикнул, удивленный тем, что, оказывается, на самом деле не парит в небесах, а стоит на том же балконе. Но стоило ему оторвать взгляд от мраморных плит, как его голова снова закружилась.

Теперь он ощутил, что словно бы взлетел еще выше.

Теперь король мог видеть не только Гаэлон, но и соседствующие с ним королевства. Стоило чуть повернуть голову, и перед ним открылись лесные поселения Кастарии на юге. Стоило взглянуть на запад — и он увидел башни университетов и библиотек Крафии, укрытой скалами Белых гор от извечного своего врага: небольшого, но воинственного княжества Линдерштерн. Взор короля беспрепятственно проникал за гряды Скалистых гор, где раскинулись владения Марборна, королевства, лишь немного уступающего по могуществу великому Гаэлону, — и еще дальше: сквозь бесплодные Земли Вассы и гибельные Красные Пески — к зеркальным куполам дворцов далекого южного королевства Орабия…

А потом все изменилось. Приобретенное чудесное зрение перестало повиноваться Эрлу. Он видел не то, на что смотрел, а то, что заставляла видеть чужая воля.

…Вот пылают грубо срубленные из массивных бревен сторожевые башни одной из лесных крепостей Кастарии. Беззвучно крича, бросаются из объятых пламенем окон люди. На крепостные стены, земля под которыми истоптана, пропитана кровью и усеяна трупами, при помощи крюков и веревок карабкаются воины в кожаных доспехах. Защитники крепости отчаянно отбиваются — но их остается все меньше и меньше, потому что вражеские лучники, засевшие на ветвях растущих вокруг крепости деревьев, одного за другим сшибают смельчаков длинными стрелами…

…А вот несущий тьму вихрь налетает на пылающую крепость — и под его черными крыльями гаснет пламя. Тьма начинает таять, и скоро становится видно, как по гулким коридорам Уиндромского королевского дворца, уже многие века служившего главной резиденцией марборнских королей, движется вооруженная процессия: дюжина человек с обнаженными мечами в руках, но без доспехов. К правому рукаву каждого из участников процессии приколоты три красных петушиных пера. Ведет вооруженных людей коренастый мужчина с клочковатой пегой бородой — у него, единственного, на плечах плащ с фамильным гербом: красный петух с золотыми шпорами. Люди идут, не таясь. Да и от кого им таиться? То и дело по пути попадаются лежащие вдоль стен тела стражников, лезвия их алебард не обагрены кровью — видимо, на стражей напали внезапно и закололи прежде, чем те успели вступить в бой. Процессия поднимается по широкой лестнице, ведущей к королевским покоям. Широкий коридор, по стенам которого располагаются двери в опочивальни членов королевской семьи, сплошь забрызган кровью. Не менее двух десятков изрубленных тел валяются в коридоре. Люди с красными перьями на рукавах, перешагивая через трупы, приближаются к одной из дверей — самой большой из всех, двустворчатой, окованной массивными железными листами, покрытыми причудливой резьбой. Там их уже ждут. Семеро в темных одеждах, изорванных и залитых кровью. Двое из этих семерых ранены настолько тяжело, что едва могут стоять. Некоторое время пришедшие о чем-то взволнованно разговаривают с ожидавшими. Затем мужчина в плаще решительно распахивает дверь и, держа меч наготове, входит в опочивальню… Возвращается он скоро. Меча при нем уже нет. В одной его руке — королевская корона с прилипшими к ней седыми прядями волос в кровяных сгустках и бело-серыми ошметками мозгового вещества. В другой — отсеченная голова со страдальчески распахнутым бледногубым старческим ртом…

…Тьма пожирает коридоры Уиндромского королевского дворца. И тотчас эту тьму прорезают каменные громады, светящиеся неземным белым светом. Эти горы, точно облитые молоком небесных кобылиц, лежат на запад от Гаэлона — их зовут Белыми горами. Здесь даже самой глухой осенней ночью светло так, что можно видеть на несколько шагов вокруг… По извилистой горной тропе неслышно скользят друг за другом воины, облаченные в косматые одежды из шкур диких животных. Вооружены они тяжелыми топорами, короткими луками; на поясах — по несколько кривых ножей, и почти у каждого за спиной связка легких дротиков. Воины движутся по извивам тропы так быстро, и их так много, что этот нескончаемый поток напоминает громадную хищную многоножку, стремящуюся за добычей.

Горная тропа ныряет в ущелье, выход из которого заперт крепостью с высокими стенами. На сторожевых башнях ровным светом горят костры, караульные ратники в сияющих доспехах мерно вышагивают по стенам. При одном только взгляде на крепость становится ясно: воины в косматых шкурах — сколько бы их ни было — нипочем не смогут взять штурмом эту цитадель. Как и многие столетия до этого, очередная атака князей Линдерштерна разобьется об оборонительные строения на пограничных заставах королевства Крафии. Но почему же ратники Линдерштерна движутся вперед с такой наглой уверенностью? И что несут на плечах воины, замыкающие шествие? Какие-то громоздкие мешки и какие-то странные длинные трубки?..

…И вдруг в глаза Эрлу ударяет солнечный свет, и перед взором короля Гаэлона открывается бескрайняя пустыня, застывшие волны песка, буро-красного, как запекшаяся кровь. Его величество видит каменного идола, высящегося посреди песчаного моря. У этого идола звероподобное угловатое туловище и четыре лица, обращенные на четыре стороны света. То, что идолище поставлено здесь, означает: где-то недалеко располагаются поселения людей. Предки местных жителей возводили таких идолов, чтобы те охраняли их жилища от злобных духов Красных Песков…

У подножия истукана сидит юноша. Кольца его иссиня-черных кудрей перехватывает золотая диадема, украшенная крупным бриллиантом, — в Орабии это знак принадлежности к королевской семье. Одежда (диковинного вида длинная куртка, больше напоминающая женское платье, и широченные штаны) сияет нашитыми разноцветными украшениями, но в нескольких местах она продрана, и в этих прорехах темнеют кровавые раны. В руках у юноши тяжелый ятаган… вернее, то, что от него осталось. Клинок сломан на расстоянии ладони от изукрашенной драгоценностями рукояти. Лицо юноши серо от пыли и отчаяния. По ту сторону идола валяется труп невиданного животного, напоминающего лошадь, но гораздо более крупного, с двумя горбами на поросшей рыжей шерстью спине. Несколько стрел торчат из трупа. От него к подножию идола, где сидит юноша, ведет неровная цепочка шагов.

К истукану торопливо приближаются двое: одежда на них такого же странного покроя, как и на юноше, но из простой ткани, к тому же на головах этих людей намотано тряпье, выполняющее, видимо, роль головного убора. Хищный оскал на лицах людей не оставляет никакого сомнения в том, что они — убийцы, загнавшие наконец свою жертву туда, откуда ей нипочем не сбежать. В руках у убийц — опасно поблескивающие ятаганы. Заслышав шаги, юноша на мгновение замирает. Но тут же, очнувшись, разматывает и срывает с себя пояс. Сломанный ятаган падает на песок, юноша подхватывает его и сует за пазуху. Сложив длинный пояс в несколько слоев, он поднимает с земли три камня, невесть когда отколовшиеся от древнего идола. Затем юноша выскакивает из-за своего укрытия.

Первый снаряд из импровизированной пращи попадает одному из убийц точно между глаз. Тот опрокидывается навзничь, прочерчивает в жарком воздухе кровавую дугу. Два других камня, пущенных юношей, уже не застают врага врасплох — последний из убийц без труда уворачивается от них. И, подняв ятаган, бросается в атаку. Юноша успевает выхватить из-за пазухи свое жалкое оружие. У него получается даже отразить пару ударов. Но хлестким выпадом убийца выбивает сломанный ятаган из рук противника и жестоким ударом рукояти в лицо повергает обезоруженного наземь. Теперь убийца не торопится. Жертве никуда не деться…

Юноша вдруг вскакивает на ноги. Размахивая руками, он что-то говорит, о чем-то умоляет… Откуда-то из складок своего одеяния достает небольшой кожаный мешок и швыряет его к ногам наемника. Золотые треугольные монеты рассыпаются из мешка по красному песку. А убийца, расхохотавшись, указывает кривым клинком на диадему на голове юноши. Тот с исказившимся лицом отрицательно качает головой. Убийца хохочет над нелепыми попытками жертвы выторговать себе жизнь… Что помешает ему обобрать юношу дочиста уже после того, как он разрежет ему горло? Впрочем, через пять ударов сердца наемник опускает ятаган и, склонив голову, начинает прислушиваться внимательнее — к тому, что, задыхаясь и жестикулируя, говорит несчастный. Нетрудно догадаться, о чем идет речь. Этот юноша с диадемой в черных курчавых волосах принадлежит к королевской семье, он несказанно богат. В обмен на свою жизнь он готов дать наемному воину столько золота, сколько тот не видывал даже во снах. Опустившись на колени, юноша пальцами чертит на песке какой-то план. По тому, как он с ненужной тщательностью вырисовывает условные обозначения деревьев, строений и дорог, можно понять — побежденный стремится выиграть время. А безостановочно говорит — чтобы заморочить своего врага. Рисунок на песке становится все больше. Продолжая очередную линию, знатный юноша подползает к убийце (тот, околдованный речью своей жертвы, весь обратился в зрение и слух) и вдруг швыряет в лицо противнику пригоршню песка! Наемник, резко отпрянув, роняет свой ятаган… Через мгновение оба, яростно колотя друг друга, катаются по красному песку — и уже неясно, кто из них убийца, а кто — жертва. Впрочем, жажда жизни оказывается сильнее опыта и силы — подмяв под себя противника, принц впивается руками в его горло; злодей сучит ногами, взбивая красную песчаную пыль, наносит кулаками по лицу и голове неудавшейся жертвы беспорядочные удары, которые становятся все слабее и слабее… Скоро юноша поднимается. Бледная улыбка блуждает по его окровавленному лицу. Неведомый принц из далекой страны сумел выжить. Он победил — но лишь на этот раз. А что ждет его дальше?..

Будто порыв ветра хлестнул по лицу короля Гаэлона. Эрл часто заморгал, почувствовав резь в глазах, а в голове — мутноватое, странное и пугающее ощущение, какое испытывает человек всякий раз, когда его неожиданно вырывают из объятий глубокого сна. Он открыл глаза и обнаружил, что стоит все на том же балконе Башни Ветров, а далеко под ним расстилается великий Дарбион, столица его королевства.

Эльфы застыли по бокам от него.

— Зачем вы показали мне все это? — хотел спросить Эрл, но не успел. Лилатирий заговорил прежде, чем он открыл рот.

— В Гаэлоне теперь спокойно, — сказал Хранитель Поющих Книг, Глядящий Сквозь Время, — но на землях королевств, окружающих его, по-прежнему льется кровь и гибнут люди.

— То, что вы мне показали… — начал было король.

— Происходит на самом деле, — ответил Орелий, Принц Хрустального Дворца, Танцующий На Языках Агатового Пламени, — в этот час, пока мы с тобой, рыцарь, стоим здесь.

Эрл помолчал. Отер лицо ладонями. Все-таки он еще не полностью оправился от резкого перехода из мира беззвучных видений к действительности.

— Так было всегда, — сказал наконец король. — Власть пьянит людей. Константин, называвший себя Великим, стремился объединить все Шесть Королевств в единую Империю. Для этого он создал цепь заговоров, уничтоживших правителей соседствующих с Гаэлоном государств. И поставил на их места своих людей. Но установленная таким образом власть не продержалась долго. Как только вековое равновесие пошатнулось, нашлось множество тех, кто посчитал себя достойным занять престол. Так закрутилось колесо кровавых войн. Но скоро все прекратится. Сильнейшие пожрут слабых, и во всех Шести Королевствах вновь наступит мир.

— Надолго ли? — усомнился Лилатирий. — Стремление людей к власти подобно жажде. Никогда не получится утолить ее досыта. Пройдет какое-то время, и снова захочется пить. Люди гибнут, потому что нет крепкой руки, способной удерживать в кулаке власть над всем человеческим миром сразу.

Эрл удивленно воззрился на эльфа. Он словно не поверил в то, что услышал.

— Высокий Народ обеспокоен тем, что творится в Шести Королевствах, — продолжил Орелий. — Высокий Народ помог народу Гаэлона выбраться из трясины Смутных Времен, тогда как прочие государства накрепко в этой трясине увязли. Мы, эльфы, с одинаковым тщанием заботимся обо всем человечестве. И пока над всеми Шестью Королевствами не воцарится единая власть, на этих землях всегда будет литься кровь.

— Насколько мне известно, — проговорил Эрл, — Высокий Народ всегда противился тому, чтобы люди объединялись. Разве не для того, чтобы предупредить становление новой Империи, Высокий Народ встал на нашу сторону в войне с Константином?

— Время идет, и многое меняется, — сказал Орелий. — Разве ты сам не чувствуешь этого, рыцарь? Высокий Народ и люди сражались бок о бок друг с другом, сражались и гибли… Если бы ты узнал об этом до того, как все произошло, — ты бы поверил?

— Нет, — честно ответил Эрл. — После Великой Войны… эльфы лишь изредка снисходили к людям. И никогда не помогали им в их бедах.

— Все изменилось, — повторил Орелий. — Высокий Народ оценил то, как люди могут принимать решения и следовать велениям высшей цели несмотря ни на что. Если хочешь знать правду, рыцарь, мнение эльфов о людях — изменилось. Когда-то мы считали, что человечество еще не достигло той ступени развития, на которой можно перейти к другому уровню существования. После войны с Константином мы поняли: это время настало.

— Высокий Народ, — произнес Лилатирий, — будет рад заключить союз с новой и могучей Империей людей. Единовластие многократно усилит человечество. И нам больше не придется сражаться и умирать, чтобы спасти земли людей от кровавого хаоса. Наш Народ слишком малочислен для этого. Жизнь каждого из нас слишком ценна.

— Гаэлон, Марборн, Крафия, Линдерштерн, Кастария и Орабия станут одним государством, — сказал Орелий. — И лучшего императора, чем ты, рыцарь, мы не видим.

— Не сомневайся, — добавил Лилатирий. — Высокий Народ поможет тебе создать Империю.

— Это… — внезапно охрипнув, проговорил Эрл. — Это очень неожиданно.

— Империи — быть, — твердо произнес Орелий. — Она просто необходима для человечества. И начинать строить ее нужно именно сейчас — когда вековой порядок в Шести Королевствах уже безнадежно разрушен. Удобнее момента не придумаешь. Стать императором должен ты, рыцарь. Кто еще, кроме тебя? Ты молод, но умен. Ты заслужил наше доверие и любовь своих подданных, освободив их от страшного гнета узурпатора. Очень скоро твоя невеста, рыцарь, ее высочество принцесса Лития, прибудет в Дарбион. Вы вступите в брак — и дадите начало новой династии. Императорской династии, рыцарь.

Король Гаэлона Эрл Победитель пришел в себя. Ему теперь даже странно было, что поначалу он так изумился предложению эльфов. Сейчас все, о чем говорили Хранитель Поющих Книг и Принц Хрустального Дворца, казалось простым и понятным. Да — единовластие положит конец череде войн в Шести Королевствах. И да: именно он — тот единственный человек, который сумеет стать первым императором.

— Империи — быть, — негромко повторил Эрл.

— Запомни, рыцарь, — веско произнес Лилатирий. — В этот самый момент решилась судьба всего мира людей. Этот день станет началом новой страницы истории человечества.

Эрл кивнул. Что тут было говорить? И так все предельно ясно…

— Нужно действовать быстро и решительно, — продолжил Лилатирий. — По-настоящему великие свершения не терпят промедлений. И первое, что нужно сделать тебе, рыцарь, — это обуздать Орден Королевских Магов. А еще лучше — вовсе упразднить.

Король нахмурился:

— Но ведь это… Разве можно лишать королевство защиты магов? Орден и без того сильно пострадал в ходе войны. Его нужно восстанавливать, а вовсе не обуздывать или упразднять!

— Восстанавливать? — воскликнул Орелий. — О чем ты говоришь, рыцарь? Маги едва не погубили твое королевство, а ты сам стремишься поскорее залечить их раны!

— Королевство без Ордена Магов сильно ослабеет, — упрямо проговорил Эрл. — Нет… Я никак не могу пойти на это. К тому же те маги, которые сражались против нас, давным-давно мертвы.

— На их место придут другие.

— Другие — вот именно, — кивнул Эрл. — Они будут другими. Я сам воспитаю их так, как должно.

Эльфы переглянулись. И не стали дальше спорить. Видно, в их планы не входило заканчивать столь важный разговор конфликтом. Лилатирий Глядящий Сквозь Время сменил тему:

— Было бы очень хорошо, если бы твоя свадьба с принцессой, рыцарь, состоялась уже в ближайшие дни, — сказал он.

— Двадцать два дня назад я отправил большой отряд во главе с сэром Бранадом к Болотной Крепости Порога, где мои братья рыцари укрыли ее высочество принцессу Литию от слуг Константина, — сообщил Эрл. — Я повелел сэру Бранаду не медлить в пути, но дорога до Туманных Болот так долга…

— Не беспокойся, рыцарь, — сказал Лилатирий. — Я улажу это дело.

Лицо короля вдруг исказилось.

— Нет! — выкрикнул он. Но, тотчас взяв себя в руки, продолжил более спокойно: — Я бы не стал так спешить.

— Почему, рыцарь? — спросил Лилатирий. — Теперь я вижу, что-то беспокоит тебя… — Алые огоньки тепло запульсировали в прорезях его маски.

Король поспешно отвел глаза. Ему вовсе не хотелось, чтобы эльф прочитал в его голове… то темное и смрадное, что жестоко мучило его последние дни. Высокий Народ не должен знать об этом! Никто не должен знать…

— Мы поможем тебе, — сказал Орелий. — Тебе ведь известно, что мы сделаем все, чтобы помочь тебе. Почему ты не хочешь, чтобы ее высочество как можно скорее оказалась во дворце?

— Я… всем сердцем желаю поскорее увидеть Литию! Я просто хочу сказать… следует лучше подготовиться к прибытию принцессы.

— За этим дело не станет, — отозвался Лилатирий. — Если ты пожелаешь, мы и в этом тебе поможем. Итак… я доставлю ее высочество во Дворец уже через несколько дней. Ты ведь не против того, чтобы встретиться с возлюбленной, скажем, через два дня?

Эрл как-то ломано кивнул.

— Да, да… — сказал он. — Конечно, не против…

Это было весеннее яркое утро на опушке зеленого леса, раскинувшего тень близ проезжей дороги, ведущей из города Ардоба — одного из захолустных городков на дальних юго-западных рубежах королевства Гаэлон. На дороге утопала в жирной черной грязи карета, запряженная тройкой жеребцов. Еще около десятка оседланных коней пощипывали неподалеку молодую травку. На козлах кареты сидел тощий, как вяленая треска, кучер и, разинув рот, глядел в сторону опушки.

А над лесом натянутой до предела струной тревожно гудела тишина.

Удивление кучера было понятно. Не бывает такой странной тишины там, где на нешироком пятачке собралась довольно большая группа людей — не менее семи десятков. У дороги стояли на коленях, склонив головы, десять вооруженных воинов. Среди них выделялся один, чьи доспехи во многих местах сияли позолотой, а плюмаж на шлеме полыхал, как костер. Чуть поодаль замер в седлах отряд численностью в полсотни клинков. Возглавлявший отряд чернобородый рыцарь напряженно стиснул ладонь на рукояти меча. Между коленопреклоненными воинами и воинами, восседавшими на конях, стояли пятеро.

Одной из них была юная девушка в простой дорожной одежде из кожи. Волосы ее, туго стянутые на затылке крепким узлом, отливали золотом под весенним солнцем. Рядом с девушкой стояли трое рыцарей. Первый рыцарь был облачен в полный доспех, но необычен был этот доспех — явно не из металла ковался он. Будто в черные зеркала обернули рыцаря, но в зеркала, не способные отражать свет, — казалось, что сама душа тьмы затаилась внутри доспешных пластин. Шлем венчался пучком длинных и гибких игл, а поднятое забрало открывало юное лицо, обрамленное прядями темных волос, в которых почему-то поблескивали нити седины. Второй рыцарь был стар. Об этом представлялась возможность судить по аккуратно подстриженной белой бороде да морщинам на сухом лице — тень от поднятого забрала делала эти морщины еще глубже и резче. Доспех рыцаря также выглядел странно и даже пугающе. Похоже, броню старика изготовили из панцирей каких-то невиданных гигантских насекомых. Она была ядовито-лилового цвета и сплошь щетинилась шипами: на груди и спине — короткими тонкими и прямыми, на сочленениях рук и ног — крупными и зазубренными, а на плечах — длинными и угрожающе изогнутыми. На шее, на поясах и запястьях обоих рыцарей посверкивали десятки диковинных амулетов. Оба были вооружены мечами с рукоятями в виде голов виверны; у юноши — меч висел на поясном ремне, а у старика — крепился за спиной. Третий рыцарь, хоть и смотрелся настоящим великаном, возрастом явно ненамного превосходил юношу с сединой в волосах. Грубоватое его лицо понизу курчавилось жидкой светлой бородкой, а белокурые, коротко остриженные волосы, должно быть, никогда не знали гребня. Доспехи верзилы были кожаными, давно и изрядно иссеченными. Над правым его плечом торчала рукоять боевого топора.

А пятый… тот, который стоял напротив этих четверых… и вовсе не являлся представителем человеческой расы. Его звали — Лилатирий, Хранитель Поющих Книг, Глядящий Сквозь Время.

Было слышно лишь лошадиное фырканье да беззаботное пение птиц. Люди не издавали ни звука. Тишина казалась настолько страшной и тянулась так долго, что ничего удивительного не было в том, что откуда-то из группы стоящих на коленях послышался истерический всхлип.

Вслед за этим юный рыцарь в черных доспехах обнажил меч — жуткий меч с багровым, причудливо искривленным клинком. Опустил забрало и проговорил, обращаясь к эльфу:

— Она останется.

Из ротовой прорези серебряной маски эльфа вырвалось короткое, едва слышное шипение.

— Ты представляешь себе, рыцарь, — прозвенел голос Лилатирия, — какие последствия повлечет за собой твой поступок?

Черный рыцарь ничего не ответил. За него сказал старик в шипастых доспехах:

— Ее высочество не изъявила желания следовать за тобой. Чтобы заставить ее, ты применил магию. Когда действием своих амулетов мы развеяли твои чары, ее высочество подтвердила свой отказ. У нас нет причин доверять тебе, эльф. Но даже если бы и были — сэр Кай и сэр Оттар поклялись оберегать принцессу от всех напастей…

Юный рыцарь в черных доспехах (как видно, его звали сэр Кай) и белокурый великан, вооруженный топором (это он носил непривычное для уха жителей Гаэлона имя Оттар), одновременно обернулись, чтобы поклониться золотоволосой. Принцесса ответила им преисполненным благодарности взглядом. На дне ее глаз все еще плавал страх, и по тому, что страх этот загорался ярче, когда она смотрела на эльфа, было ясно: Лилатирий пугал ее.

— И пока никто не освобождал их от несения этой службы, — договорил старик. — Ее высочество пойдет в Дарбион вместе с нами.

— Я не намерен причинить ее высочеству ни малейшего вреда. — Теперь голос Лилатирия звучал вкрадчиво — но в нем ясно были слышны нотки едва сдерживаемого гнева. — Я всего лишь предложил ее высочеству силой магии перенестись в Дарбионский королевский дворец. Это займет только мгновение, тогда как обычный путь растянется на долгие недели.

— Сказано тебе, — прорычал белокурый великан в кожаных доспехах. — Принцесса пойдет вместе с нами. И нечего больше турусить.

По рядам воинов, окружавших эльфа, принцессу и рыцарей, пронесся изумленный вздох. Мыслимо ли представить, чтобы обычные люди так разговаривали с представителем Высокого Народа?! Народа, коему все человечество было обязано избавлением от беззаконной власти ужасного мага Константина?!

Лилатирий, кажется, хотел что-то сказать. Но, видно, прорвавшийся наружу гнев не дал ему сделать этого. Он снова зашипел, и на этот раз шипение вышло громким: режущим слух, точно ржавый кинжал.

Старик-рыцарь опустил забрало. Белокурый сэр Оттар поднял руку к рукояти топора, видневшейся за плечом.

Тогда эльф неуловимо быстро изогнулся всем телом, словно пронзенный внезапной судорогой. Он вскинул руки вверх и молниеносным взглядом, вспыхнувшим в глазных прорезях серебряной маски, окинул все вокруг.

Будто рябь пронеслась по картине действительности, на крохотную долю мгновения превратив реальность в плоское изображение. А когда все снова стало как обычно, в том месте, где только что находился Лилатирий, медленно развеивались полосы синего дыма.

И тут же злобный — как бы нечеловеческий рев — накрыл лесную опушку. Этот рев рвался из распяленных ртов ратников, окружавших принцессу и рыцарей. Те, кто стоял на коленях, повскакивали на ноги, с лязгом выхватывая мечи из ножен. Те, кто сидел на конях, кинулись на землю, торопясь так, что многие запутались в стременах.

Воины — все, более шестидесяти человек — с обнаженными мечами в руках бросились на троих рыцарей. Даже облепленные дорожной грязью мужики-слуги, путешествовавшие на запятках кареты, размахивая кулаками, ринулись в бой. Даже тщедушный кучер — и тот соскочил с козел и, поудобней перехватив рукоять своего кнута, вклинился в общую вопящую кучу.

Волны нападавших обрушились со всех сторон и захлестнули рыцарей и принцессу.

Оттар проворно выпростал двуручный топор из наспинной перевязи, успел крутануть его над головой, разминая руки. Первого, кто подбежал к нему, он встретил мощным ударом по голове — и только в последний момент повернул свое оружие так, что удар пришелся плашмя. Воин отлетел в сторону, сшиб с ног сразу троих своих товарищей.

— Брат Оттар! — строго окликнул верзилу сэр Кай. — Сдерживай свой гнев! Помни, что рыцарю Болотной Крепости не пристало сражаться с людьми… Тем более с теми, чей разум пленен магическими чарами… Если ты стремишься к тому, чтобы войти в Крепость, наши правила — теперь твои правила!

Кай молниеносным движением багрового клинка перерубил мечи двоих подскочивших к нему воинов. И закончил:

— Рыцарь Болотной Крепости может только вразумлять людей…

Оттар послушно кивнул. И следующий удар нанес уже рукоятью своего топора. Кай же бросил меч в ножны и с ловкостью, невероятной для человека, облаченного в доспехи, скользнул вперед — поднырнул под занесенный над ним меч. Схватив атакующего одной рукой за правое запястье, а другой — за широкий кожаный ремень, он резким толчком крутанул его, с размаху швырнув о землю. И тотчас развернулся в сторону очередного противника, который обрушил на его голову утыканную массивными треугольными шипами булаву. Если бы разум обладателя булавы не был затуманен эльфийской магией, он бы точно подивился тому, каким это волшебным образом его булава вдруг оказалась в руках у рыцаря в черных доспехах. Впрочем, имей даже этот ратник возможность мыслить свободно, вполне вероятно, он все равно не успел бы ничему удивиться. Потому что сразу после того, как Кай завладел его оружием, сам воин полетел кувырком и еще в полете лишился чувств. Чудесный доспех сэра Кая практически не стеснял его движения. Тогда как облаченные в тяжелую броню враги, будучи повергнуты на землю, далеко не сразу могли подняться.

— Брат Кай! — рыкнул Оттар, сосредоточенно орудуя своим топором, лезвие которого до сих пор не было обагрено кровью. — Ее высочество-то, брат Кай!..

— Не тревожься об этом, брат Оттар, — откликнулся Кай и, резко присев, полоснул тяжелой булавой по ногам напирающих на него воинов.

Ратники, казалось, вовсе не замечали золотоволосой принцессы. Словно быки, не видящие ничего, кроме раздражающей зрение красной тряпки, они различали лишь силуэты троих рыцарей. Для них, влекомых кровожадной страстью убийства, ничего другого сейчас не существовало.

Но принцесса, как только на придорожной лесной опушке закипела битва, вышла из оцепенения. Будто с исчезновением эльфа с нее спали незримые путы неуверенности и страха. Выхватив из ножен, висящих на поясе, короткий меч, она приняла боевую стойку. Впрочем, вступить в схватку не получилось. Седобородый старик в утыканных устрашающими шипами доспехах сразу занял такую позицию, что золотоволосая Лития оказалась между его спиной и спиной сэра Кая.

Старик-рыцарь даже не пытался обнажить свой меч. Он стянул с обеих рук латные перчатки, сделанные из того же диковинного материала, что и весь его доспех, и, действуя ими, как кистенем, опрокинул навзничь первых двух ринувшихся на него ратников, проломив им решетки забрала. Видимо, материал, из которого изготавливали броню старика, был намного прочнее металла. Затем старый рыцарь бросил перчатки под ноги, пронзительно свистнул и, бормоча что-то себе под нос, вытянул вперед руки. Сразу несколько человек кинулись на безоружного, но подоспевший на сигнал старика Кай разбросал их отнятой у врага булавой.

Закончив бормотать, седобородый всплеснул руками, словно стряхивая с них воду. Из-под ногтя каждого пальца его вдруг плеснуло серым дымом — дымные струйки мгновенно вытянулись, обретая плотность и необычайную подвижность, и превратились в подобия длинных плетей. Старик хлестнул этими плетьми ближайших к нему нападавших. Эффект этого удара оказался невероятным. Тех, кого коснулись дымные плети, отбросило на несколько шагов. Старик взмахнул плетьми еще раз и еще… Дымные плети мяли и плющили доспехи, рвали кожаные ремни, соединявшие части лат; прожигали подлатники и куртки — оставляли на обнажившихся телах жуткие багровые ссадины, от которых валил густой дым, но не черный, а красный — будто раны таким образом кровоточили.

— Ах ты… — выдохнул за спиною старика сэр Оттар, ударяя тупой стороной топора в плечо очередного ратника, который с отчаянным ревом бросился в атаку, словно не замечая того, что клинок его переломлен у самой рукояти. — Да они совсем полоумные! — завопил верзила. — Я вот энтого уже два раза сшибал! У него половина костей точно переломана, а все равно лезет! А ты куда?! — рявкнул Оттар, отшвыривая ногой воина — тот, не имея сил встать, все же пытался вцепиться в лодыжку рыцаря зубами. — Тебя уложили, значит — лежи!

Ратники, сбитые с ног ударами булавы Кая, корячась на земле, сдирали с себя покореженные доспехи — чтобы легче было подняться, чтобы скорее снова кинуться в бой. Даже те, которые получили такие травмы, что уж точно никак не должны были сражаться дальше, продолжали наступать. Те, у кого выбивали или ломали оружие, — хватали что попадалось под руку: камни с земли, части доспехов, а то и просто пытались достать рыцарей голыми руками. Вой и рев метался над опушкой — нападая, ратники не переставали страшно вопить.

Брошенным одним из противником камнем Оттару рассекло бровь. Страшно выругавшись, верзила тряхнул головой — половину его лица тут же залила кровь.

Старик, мельком оглянувшись на Оттара, снова пронзительно свистнул. Кай глянул в его сторону, и старый рыцарь прокричал ему какое-то непонятное слово, словно состоящее из одного рычания. Кай понимающе кивнул и метнул булаву в рыцаря с пышным тюрбаном на шлеме, мчащегося прямо на принцессу. Булава угодила латнику точно в правый наплечник, заставив его, прежде чем он шмякнулся о землю, сделать два полных оборота вокруг своей оси. Избавившись от оружия, Кай поднял руки и сцепил их в замок над головой. И запел — сначала тихо, а потом все громче и громче. Он будто бы пел одно-единственное слово, переполненное нескончаемым и непонятным для всех остальных людей смыслом. Пока рыцарь пел, старик отшвыривал от него своими дымными плетьми подскакивающих безумцев.

Сэр Кай смолк. И тотчас движения ратников замедлились — они двигались теперь, будто воздух вокруг них превратился в прозрачный ил, продраться через который стоило немалых усилий. Рев, оглушавший рыцарей и их спутницу все это время, превратился в негромкое, чрезвычайно низкое рокотание — похожее на ворчанье далекого-далекого грома. Принцесса и Оттар в изумлении заозирались, а Кай упал на колени, забрало его шлема лязгнуло о нагрудник, руки обвисли.

Тогда запел седобородый. Пение его не было похожим на пение Кая. Старик-рыцарь ритмично выкрикивал отрывистые короткие слова, которые, казалось, не уносились прочь, а затвердевали в воздухе невидимыми сгустками, загромождая пространство. Когда седобородый закончил петь, над головами принцессы и троих рыцарей появились… словно бы их отражения — четыре трепещущих фантома. Золотоволосая прикрыла глаза рукой. Оттар выругался и подпрыгнул, чтобы схватить за ногу своего призрачного двойника. Рука рыцаря прошла сквозь фантом, не встретив никакого сопротивления.

И вновь над лесной опушкой взметнулся рев обезумевших ратников. Движения их снова стали быстры — с прежней свирепостью ратники бросились на своих противников. Но седобородый взмахнул рукой, и фантомы поплыли над поверхностью земли в сторону леса. Ратники — и те, которые не успели получить серьезных повреждений, и те, кто уже с трудом передвигался — устремились вслед за своими эфирными двойниками. Очень скоро на опушке стало тихо и просторно. О бушевавшем здесь только что сражении говорили лишь валявшиеся повсюду обломки оружия и доспехов, да еще — несколько изувеченных бесчувственных тел, лежавших главным образом там, где орудовал своим топором сэр Оттар. Кони рыцарей, заранее стреноженные, тревожно ржали поодаль. Коней ратников нигде не было видно — испуганные шумом битвы, они разбежались кто куда…

Сэр Кай с трудом стащил с головы шлем. Принцесса поразилась тому, как бледно было лицо юного рыцаря. Она шагнула к нему, но тот через силу усмехнулся и успокаивающе поднял руку.

— Н-да… — проворчал Оттар, озираясь по сторонам. — Они что — не вернутся?

Ему ответил Кай.

— Они будут бежать вслед за фантомами, пока силы окончательно не оставят их, — сказал рыцарь, не пытаясь подняться, напротив, усаживаясь поудобнее. — Эльфийские чары сильны… Возможно, лишь к утру следующего дня воины придут в себя…

Принцесса неуверенно усмехнулась. Посмотрев на меч в своих руках, медленно вложила его в ножны.

— Эльфийские чары сильны, — повторила она. — Но ваша магия, сэр Кай… Кто бы мог подумать, что заклинанием можно замедлить время. Я всегда считала, что на такое не способен ни один — даже самый сильный — маг.

— Это не… — начал говорить Кай, но вдруг, закатив глаза, повалился на бок.

Вскрикнув, золотоволосая кинулась к нему. А Оттар тревожно нахмурился и вопросительно окликнул седобородого.

Старик в это время был занят тем, что обходил лежащих без сознания недавних врагов своих и осматривал их раны. Он обернулся на оклик верзилы и сообщил:

— Замедлить или остановить время не может никто. Заклинание, которое произнес брат Кай, просто ускорило всех нас, сделало наши тела стремительнее — правда, ненадолго. Кай отдал нам свою жизненную энергию.

— Он!.. — выкрикнула Лития. — Он, кажется, не дышит!..

— С ним все будет в порядке, — сказал старик, снимая с одного из ратников помятую кирасу, чтобы осмотреть грудную клетку. — Брат Кай не вполне еще оправился после своей битвы с Ловцом Разума… Оттого и прочтение Великого Слова Жертвы далось ему нелегко. Отвар голубиной травы приведет его в чувство. Вы знаете, как приготовить отвар, ваше высочество…

Последняя фраза была произнесена с интонацией утвердительной. Лития кивнула и, не теряя времени, направилась к лесу.

— Брат Оттар! — позвал седобородый верзилу. — Ее высочество позаботится о брате Кае, а ты должен помочь мне. Здесь полно обломков клинков — мне нужны те, что подлиннее. И еще — крепежные латные ремни. Нужно изготовить несколько шин…

— Убивать людей куда как проще, чем их вразумлять, — проворчал северянин, проводя пальцем по лезвию топора, покрытому зазубринами, но не испачканному кровью. — Они нас разорвать пытались, а мы теперь на царапинки им дуем.

— Хороши царапинки, — усмехнулся старик, глядя, как Оттар собирает сломанные клинки в охапку, будто дрова. — Ты так здорово обработал этих несчастных, что, если им не оказать сейчас помощь, они вряд ли уже придут в себя… А мы не можем допустить, чтобы по нашей вине гибли люди. Наш Долг — защищать людей, а не убивать их… Поэтому я и создал фантомов — когда понял, что этих ратников удастся остановить, только убив или сильно покалечив.

— Зато коней теперь — сколько угодно, — сказал Оттар, ссыпая к ногам старика груду клинков, — целый табун. Да и откормленные какие… В ближайшем городе за них хорошо заплатят. Только собрать их надобно. Это я быстро — вряд ли они очень уж далеко удрали… А эвона — штук пять по степи рыщут…

— Не нужно брать с собою больше того, что ты сможешь без труда унести, — наставительно произнес седобородый. — Всегда избегай обузы в долгой дороге.

Он выпрямился, мелко ступая, медленно повернулся вокруг своей оси, точно выглядывая нечто, кому-то другому невидимое. Затем дважды замысловато свистнул.

Менее чем через четверть часа на опушку со всех четырех сторон стали сбредаться оседланные кони, волоча за собой поводья и привязанные к лукам седел, но слетевшие от дикой скачки мешки с провизией.

— Хэх! — мотнул головой Оттар и тут же сморщился — видно, плеснулась в ушибленной его черепушке боль. — Слушаются они тебя… — сказал, потирая затылок, — а ведь, считай, первый раз видят…

Старик усмехнулся. Поднял голову и свистнул еще раз — свистом свирбяще-тонким, от которого у Оттара противно заныло в ушах. Северянин моргнул, огляделся по сторонам и вдруг охнул, уставился в сторону леса. Оттуда, двигаясь редкими и короткими прыжками, показался заяц. Потом еще один. Потом еще… Зверьки подбирались к людям осторожно, но, казалось, без особого страха. Старик свистнул еще раз. Зайцы — будто их вытянули плетью — с визгом бросились обратно в лес.

— Этому не учат в Укрывище! — звонким от обиды голосом воскликнул верзила.

— Этому учит старый Аша, что живет на Грязном пастбище, у берегов Горши, — сказал седобородый старик. — Жаль, что у тебя не хватило времени навестить его.

— Жаль, — согласился Оттар.

Пока старик накладывал первую шину, верзила отошел, чтобы подобрать еще ремней. Торопливым шагом вернулась из леса принцесса. Кроме пучка травы она несла еще и несколько сухих сучьев, между которыми были воткнуты лоскуты седого прошлогоднего мха. Переломав сучья и поставив их пирамидкой, Лития обложила образовавшуюся пирамидку мхом. Затем сняла с пояса огниво. И опытный лесной охотник не смог бы разжечь костра так же быстро, как сделала это золотоволосая принцесса. Более года прошло с тех пор, как она вынуждена была бежать из Дарбионского королевского дворца. Куда подевалась та испуганная девчонка, не умевшая не то что разжигать костры, а даже самостоятельно затянуть корсет? Странствия с рыцарями Братства Порога и обучение в Укрывище на Туманных Болотах полностью изменили принцессу. Можно было смело ставить золотой гаэлон против конского копыта, что во всех Шести Королевствах не найдется особы королевской крови, способной превзойти Литию в бою без оружия или на мечах, в искусстве врачевания травами или умении выживать в безлюдной местности… Впрочем, все эти навыки были лишь частью тех знаний, которые приобрела принцесса за те долгие месяцы, когда путь в родной дом был для нее закрыт.

Все трое действовали сосредоточенно и слаженно. В котелке над костром уже закипало варево из тщательно растертых стеблей голубиной травы, оставался лишь один раненый, которому следовало наложить повязки и шины. Тогда сэр Оттар вновь нарушил молчание.

— А долговязый-то, — проговорил он, имея в виду, вероятно, бежавшего с поля сражения эльфа, — отменной гадиной оказался. Будь на нашем месте кто-нибудь другой, этого кого-нибудь толпа одуревших болванов вмиг затоптала бы. А то на каждом углу только и слышишь, как людишки славословят Высокий Народ. И эльфы — вона какие, оказывается… Правильно брат Кай тогда, в Дарбионском дворце, вломил им по первое число! А вот тех ребят, которые брату Каю в Болотной Крепости тем случаем в глаза тыкали, привести бы сюда… Поглядели бы — на тех, за кого заступаются! Ишь ты: не понравилось, как ему прекословят!

— Высокий Народ так же подвержен страстям, как и люди, — ответил седобородый. — Нельзя судить обо всем народе по одному только его представителю. А этого эльфа нельзя судить за один только его поступок. Мы сражаемся лишь с теми, кого наш Кодекс велит считать врагом рода человеческого. А из того, что мы знаем о Высоком Народе, нельзя утверждать, что они — враги. В конце концов именно эльфы встали на сторону брата Эрла в войне с Константином. Именно они предотвратили гибель тысяч и тысяч людей. Следовательно, нельзя полагать врагами тех, кто принес человечеству великое благо.

Раненый, которому накладывали шину на сломанную руку, вдруг очнулся. Сверкнув налитыми кровью глазами, он зарычал и попытался укусить Оттара за палец. Верзила проворно отдернул руку и тут же закатил очнувшемуся оплеуху, от которой тот снова лишился чувств.

— Чтоб не дергался, — пояснил Оттар укоризненно взглянувшему на него старику, — ему же добро делаешь, а он тебя зубами тяпнуть норовит!

Седобородый рыцарь усмехнулся.

— Совсем непросто разглядеть, — сказал он, — что есть благо, а что — худо. Где истинный враг, а где — всего лишь фантом.

ГЛАВА 2

Парселис по прозвищу Сверчок три последних года был занят тем, что обучал стихосложению самого герцога Циана — одного из богатейших аристократов королевства Крафия. К концу обучения герцог преуспел в высоком искусстве настолько, что его поэме рукоплескала сама ее величество королева Крафии Киссиария Высокомудрая. Правда, при дворе шептались, что восторг ее величества был обусловлен не столько талантом Циана, сколько ларцом с драгоценностями, который герцог преподнес своей королеве вместе с поэмой. Но, как бы то ни было, на следующий же день после того, как строки, сочиненные герцогом Цианом под чутким руководством Парселиса, прозвучали в тронном зале Таланского королевского дворца, придворные менестрели во все лопатки принялись перекладывать поэму на музыку, а сам Циан решил, что в услугах Парселиса более не нуждается. Парселис же — не будь дурак — разуверять Циана в этом не стал. А наоборот: со светлыми слезами радости на глазах сообщил герцогу о том, что высшее счастье для настоящего поэта — это когда ученик превосходит своего учителя. Поэтому и получил в награду за трехлетние свои труды немалый кошель золота и в придачу звание капитана одной из приграничных застав, что располагалась на окраине обширных владений герцога. Вверяя в руки поэта крепость с гарнизоном в сотню воинов, окрестную деревеньку с двумя десятками крестьян, Циан рассуждал следующим образом: если человек способен понять и прочувствовать то, что неизмеримо выше всяких земных проблем, то уж разрешить эти самые проблемы для него не составит никакого труда. Кстати сказать, в Крафии подобного рода случаи ни у кого удивления не вызывали. Все потому, что вот уже долгие века правители этих земель всеми силами поддерживали статус своей страны — как самой просвещенной из всех Шести Королевств. Нигде, кроме как в Крафии, нельзя было найти столько университетов, библиотек, обсерваторий и магических лабораторий. Крафийские ученые, историки, поэты и маги — если им вдруг взбредало в головы покинуть родину — легко находили себе место при дворе любого из соседних государств. За исключением, пожалуй, княжества Линдерштерн: давнего и лютого врага страны.

В этот теплый весенний вечер Парселис Сверчок возлежал в глубоком кресле, задрав тощие голые ноги на заваленный пергаментными свитками стол. Кроме свитков на столе помещались еще два преогромных кувшина, один из которых был полон, а другой — почти пуст. И, судя по багровеющему в скудном свете потолочного масляного светильника носу поэта, в кувшинах этих налито было далеко не молоко. Парселис мирно похрапывал, сложив руки на начищенной кирасе, надетой прямо поверх ночной рубахи — и, возможно, продремал бы так до утра, но гулкий удар медного колокола, укрепленного на воротах крепости с внешней стороны, заставил его открыть глаза.

Парселис икнул и попытался принять вертикальное положение, вследствие чего свалился с кресла на пол, едва не опрокинув стол.

Колокол ударил снова.

Обалдело моргая, Сверчок не без труда вскарабкался обратно в кресло.

— Кого это несет? — спросил Парселис у кувшинов дребезжащим тоненьким голоском. — А? Кого несет-то в такое время?

Кувшины, понятное дело, промолчали. Вообще-то Парселису не впервой было разговаривать с неодушевленными предметами, но вот отвечать они ему начинали, только когда он выпивал не менее десяти — двенадцати кружек. Сейчас же до того состояния, когда и кувшин становится приятным собеседником, поэту недоставало еще кружек пяти.

Парселис вздохнул и тут же принялся исправлять это досадное недоразумение. Выпив одну за другой три кружки, Сверчок воодушевился настолько, что прочитал кувшинам длинное лирическое стихотворение. Однако, вместо того чтобы восхищаться и рукоплескать, кувшины все так же тупо молчали. Поэт обиделся.

— Болваны вы, — сказал он. — Как и все здесь…

Опрокинув еще кружку, Парселис ударил кулаком по столу и прослезился.

— Пропадаю я в этой глуши, — пожаловался поэт кувшинам, — мне бы в Талан, во дворец… Эх, я блистал бы там! Густое вино в золотых кубках… Придворные дамы… Благодарные слушатели… А здесь? Мерзкое пойло, от которого по утрам голова трещит, жирные кухарки да тупоумные дуболомы со своими железяками. Даже поговорить не с кем.

Кряхтя, Сверчок поднялся с кресла и подковылял к окну. Картина за окном открывалась унылая: темень, в которой грязный двор выглядел еще более грязным, часть зубчатой крепостной стены, на которой дремал, облокотившись на копье, караульный. А за стеной мутно белели горы, и высоко-высоко в небе висел громадный шар луны, тоже казавшийся неряшливым и нечистым из-за покрывавших его пятен.

— Тоска-а… — проскулил Парселис и тут же вспомнил об ударах колокола, разбудивших его.

Немного оживившись, поэт пересек комнату, открыл дверь и толкнул босой ногой спящего в коридоре слугу.

— Эй ты… — сказал Сверчок, — как там тебя?.. Почему в воротный колокол били?

Слуга — косматый, заросший бородой, удивительно похожий на приблудную собаку — вскочил и прохрипел что-то вроде: «Не могу знать…»

— Так пойди и выясни, дур-рак! — тоненько выкрикнул Сверчок, подкрепив свой приказ еще одним пинком.

Слуга вернулся к тому времени, когда Парселис успел опорожнить очередную кружку.

— Там, господин, бродяга какой-то… — зевая и почесываясь, сообщил слуга. — Старикан бородатый. Говорит, издалека идет.

— Чего ж в крепость-то лезет? — удивился поэт. — Если бродяга, пускай до деревни шкандыбает. У нас тут и своих блох хватает.

— Ему так и сказали. А он говорит, что ноги стер, не дойти ему до деревни. Да! Говорит еще, что он не попрошайка какой-нибудь, а странствующий жрец Нэлы Милостивой. Но врет, конечно.

— Странствующий жрец? — заинтересовался Парселис. — А ну-ка… Скажи, чтоб впустили. Скажи, господин капитан велел. И сразу его ко мне веди. Понял?

Слуга ответил, что понял, и отправился выполнять поручение.

Ожидая гостя, поэт выпил еще кружечку. Сделав последний глоток, он проговорил, обращаясь к кувшинам:

— Слыхали? Жрец! Значит, человек хоть чуть-чуть поумнее этих болванов, что меня здесь окружают. Да еще странствующий, ходил везде, видал много. Вот с кем поговорить можно.

Парселису показалось, что один из кувшинов ему подмигнул.

— То-то, — добавил поэт и налил себе еще.

Странствующий жрец оказался стариком с густой белой бородой и обширной лысиной, коричневой от солнца. Остатки волос на висках и затылке были заплетены в длинную и тонкую косицу. Одеждой жрецу служила бесформенная хламида из грубой холстины, ноги были босы и окровавлены. На плече старика висела тощая сумка. Этот человек явно знавал когда-то и лучшие времена: когда-то он был упитан и даже толст, теперь же растянутая кожа щек уродливо свисала с костей его лица.

— Садись, — указал Парселис старику на голый пол рядом с креслом, в котором сидел сам. — А ты… как там тебя… — обратился он к слуге, — притащи сюда еще пару кувшинов и чего-нибудь пожевать.

Прежде чем сесть, гость глухим и низким голосом поблагодарил за милость, оказанную ему господином капитаном. Господин капитан ответил кивком головы, побарабанил пальцами по металлу своей кирасы и задал первый вопрос:

— Как тебя звать?

Старик непонятно почему помедлил с ответом.

— Гарк… господин капитан, — сказал он.

— Откуда ты?

— Можно сказать, что ниоткуда, — устало усмехнулся старик, — я странствую так давно, что уже забыл страну, которая была мне родиной.

— Но ты не из Крафии?

— Нет, господин капитан.

— А бывал ли раньше в Крафии?

— Нет, господин капитан.

— Скажи мне, чем ты занимаешься?

— Я жрец Нэлы Милостивой, — ответил Гарк, прикоснувшись ладонью к левой стороне груди — как полагалось делать при упоминании имени богини плодородия. — Я странствую по землям людей, исполняя божественные ритуалы на крестьянских полях. Ведь не в каждой деревне стоит храм.

Поэт видел, что жрец очень устал и скорее всего голоден. И на вопросы отвечает безо всякого удовольствия, просто из почтения. Но это Парселиса мало волновало.

— И что же, — хихикнул стихотворец. — Твои ритуалы на самом деле помогают улучшить урожай?

— Великая Нэла дарует каждому просящему по воле своей, господин капитан.

От восторга поэт даже засучил ногами.

— Вот молодчина! — завизжал он своим писклявым голосом, благодаря которому, кстати сказать, и получил прозвище — Сверчок. — Ну не молодчина ли ты, старик?! Как удобно: по воле своей! То есть захочет даровать много — и подарит. А не захочет — никто ничего не получит! Хе-хе! А ты, старик, как там тебя?..

— Гарк, господин капитан.

— А ты, Гарк, в любом случае монетку за пазуху положишь. А?

— Я беру немного, господин капитан. Каждый дает мне столько, сколько может.

— А теперь послушай меня, старик… как там тебя?.. Ладно, неважно… Послушай! — Сверчок воздел к потолку костлявый палец и сурово свел на переносице редкие брови. — Ты находишься в Крафии. В самом просвещенном королевстве мира людей! Наука, искусство и магия — вот чем живут здешние обитатели!..

Вошел слуга, таща два кувшина, кружку и холодную вареную баранью ногу. Поставив напитки и снедь на стол, он разлил вино по кружкам и удалился. Поэт бросил мясо старику, присосался к одной из кружек, выпил ее досуха, смачно рыгнул и вновь воздел палец вверх. Пока гость жадно обгладывал баранью ногу, Парселис успел продребезжать ему целую речь об особенном предназначении Крафии.

— В нашем королевстве уже мало кто верит во всякие там ритуалы и жертвоприношения! — сказал в заключение поэт. — Конечно, мы признаем, что наш мир создал Неизъяснимый, явившийся из Великого Хаоса. Мы признаем, что Неизъяснимый сотворил Харана Темного, Вайара Светоносного и Нэлу Плодоносящую и Милостивую. Мы признаем, что, зачав от Вайара, родила Нэла тех, кто положил начало роду человеческому: Андара Громобоя, что нес в себе дух Войны и Разрушения; Гарнака Лукавого, породившего Ложь, Воровство и Искусство; Безмолвного Сафа, даровавшего впоследствии людям Любознание и Мудрость… Родила Нэла от Вайара Алу Прекрасную, которая была сама Красота и Магия; Иллу Хранительницу, которая была Верность, Любовь и Терпение; Вассу Повелительницу Бурь, сберегшую истоки Страсти и Неистовства. Да! И в незапамятные времена Безмолвный Саф осенил своей милостью эту долину, в которой позже выросли города и селения великой Крафии! Осенил! И доказательством этому служит то, что и по сей день каждый подданный нашего королевства смыслом жизни своей видит: постигать новое! Учиться самому и учить других!.. Служить наукам! Или искусству! Или магии! Каждый подданный!.. Ну, не каждый… — сбавил темпы, подумав, поэт. — А только самые лучшие из подданных. Самые умные и просвещенные. Истинные крафийцы!

Старик-жрец тем временем закончил с мясом. Несколько оживившись, он потянулся за кружкой с вином.

— Боги давным-давно отвернулись от людей, — продолжал вещать Парселис. — Где доказательство того, что они слышат нас? Мы, крафийцы, верим только тому, что можно увидеть, пощупать и взвесить! Крестьяне получат хороший урожай, если летом начнут идти дожди и солнце станет греть землю, а не выжигать. А если ты зарежешь на поле хоть сотню красных петухов, на будущий урожай это никак не повлияет. Ты своими глупыми ритуалами не сможешь сделать даже того простейшего, на что способен любой более-менее грамотный маг — вызвать дождь в засуху!

— Маги за свои услуги берут дорого, — мягко возразил на верещания Парселиса Гарк. — А я доволен даже краюхе хлеба. К тому же, господин капитан, люди таковы, что упорному труду всегда предпочтут более легкий обходной путь. Куда как проще накормить странствующего жреца и тем обеспечить себе надежду на обильный урожай, чем горбатиться с киркой и мотыгой дни напролет.

— О-о-о! — удивился поэт. — Вы только посмотрите на него! — предложил он кувшинам, кивнув на старика. — Да этот бродяга не так-то прост… А я сразу увидел в тебе неглупого человека. Вот что я скажу… как тебя?

— Гарк, господин капитан.

— Ну, да… Вот что я скажу тебе, Гарк… Ничего ты не заработаешь в нашем королевстве. Глупцов в Крафии не так много, как в других странах. Тебе бы в Линдерштерн податься. Тамошние дикари всему верят. Озолотят тебя… — снова захихикал поэт. — Если, конечно, сначала не зарежут.

— Я слышал, — покачал головой Гарк, — в Линдерштерне неспокойно. Княжества снова готовят нападение на Крафию.

Сверчок беспечно махнул рукой.

— Сколько уже эти варвары пытаются уничтожить великую Крафию! — сказал он. — Да только ничего у них не выходит и не выйдет. Потому как невежество и дикость никогда не одолеют высокоразвитую цивилизацию. Я уже почти полгода сижу в этой крепости. Знаешь, сколько раз мы подвергались нападениям отрядов линдерштернских князей? Трижды! Трижды, старик! И что же? Только пятеро из нашего гарнизона погибли, и еще… не помню сколько — получили ранения. А дикари Линдерштерна всякий раз уволакивали от неприступных стен моей крепости десятки трупов! Сотник моего гарнизона… этот, как его?., не помню имени — отличный воин, к тому же долгое время изучавший боевую магию Сферы Огня. На него можно положиться. Крепкий мужик. А! Нет! Четыре раза линдерштернцы пытались взять крепость! Четыре! Про четвертый раз-то я забыл… Признаться, в ночь последнего нападения я немного… ну… болел. Вот и проспал до самого утра и, только проснувшись, узнал о том, что был бой.

— Видимо, — чуть улыбнулся странствующий жрец, — сотник гарнизона вашей, господин капитан, крепости и на самом деле отлично знает свое ремесло.

— Ага, — согласился Парселис. — Я-то в воинском искусстве мало смыслю. Я, знаешь ли, старик, — поэт!

— Поистине Крафия — удивительная страна, — чуть улыбнулся гость. — В Гаэлоне или Марборне никогда не бывает, чтобы поэты занимали столь высокие должности.

— Я об этом тебе и говорю, — важно кивнул Парселис. — Крафия, осененная милостью Безмолвного Сафа, — особая страна. А я в этой крепости — как Крафия среди прочих королевств. — Сверчок даже языком прищелкнул, довольный сравнением. — Тоже особенный. Пусть те, которые рождены сражаться, сражаются. Те, чье призвание — кашеварить, пускай кашеварят. А я стою высоко над всеми ними!

— Позвольте спросить, господин капитан, — почтительно поинтересовался вдруг Гарк, — в чем же состоят ваши обязанности капитана?

Парселис допил остатки вина, икнул и уронил кружку. Затем хихикнул над очевидной глупостью вопроса:

— Что значит — в чем состоят?.. А как же гарнизон без меня? Да если б меня не было — что они все делали бы тут? Это ж, понимаешь, Жженая Плешь! Тут держи ухо востро! Ну ты и сказанул, старик… как там тебя?..

— Гарк, — в который уже раз подсказал жрец. — Жженая Плешь? Что это?

Сверчок захихикал:

— Как это — «что это»? А вот! — С риском для равновесия он широко развел руками. — Вот это все и есть — Жженая Плешь. Равнина эта так называется. Тут, понимаешь ли… как тебя? А, неважно… Если с Белых гор спускаться, то как раз на Жженую Плешь и выйдешь. Нет, можно, конечно, и в другом месте спуститься, но только здесь — тропы такие удобные, что по ним многочисленные отряды пройти смогут. Потому в Жженой — наши пограничные заставы, столько, сколько больше нигде по крафийским рубежам и близко нет. От одной заставы до другой — рукой подать. Они ж… — доверительно понизил голос Парселис, — варвары эти горные, грязнозадые, иногда и большие набеги устраивают. Ага, а как ты думал?! Чаще всего какой-нибудь князек со своей дружиной ломанет наугад в надежде близлежащие деревеньки пограбить… да быстро по носу получит и назад ковыляет. А бывает такое, что несколько князей объединятся. Их же в Белых горах больше, чем конских яблок в степи… Немалое войско получится. Такое и целый город разграбить сможет, но такое и по узким тропам не проведешь. И нигде, кроме как через Жженую Плешь, в Крафию войти у такого войска не получится. Потому-то на этой равнине вся трава и все деревья повырублены и повыжжены — чтобы никто незаметно подобраться не смог. Потому-то мы здесь и поставлены. Чтобы родное королевство бер-речь! — неожиданно взревел поэт, погрозив кулаком кувшинам. — Понимаешь?

— Да, — кротко сказал жрец.

Парселис кивнул, но, уронив голову, с трудом уже смог поднять ее. И задребезжал снова, видимо забыв, о чем шел разговор до этого:

— Слухи ходят, что, мол, в Линдерштерне появилось какое-то ужасное оружие… Мол, узнали эти дикари секрет какого-то порошка, который, будучи разогрет на огне, превращается в огонь, способный пожрать все, даже камень. И никак его потушить нельзя. Только магией разве что… Говорят… сконструировали якобы безмозглые горцы такое орудие — пыхающие на большие расстояния ужасным этим огнем длинные трубки, соединенные с котлами, обложенными углями… Говорят еще, орудия эти просты в изготовлении, легко разбираются, и всего лишь трое воинов могут нести их на плечах. Хе-хе!.. Ты слышал, старик? — Окосевший поэт постучал по горлышку один из кувшинов, явно принимая его за жреца. — Вот уж враки-то! Врут еще, что этим орудием дикари уже сожгли одну из дальних застав на Жженой Плеши — прямо дотла! Как слышу эти бредни, меня смех разбирает. Ну разве способны линдерштернские болваны изобрести что-нибудь путное?

Непонятно почему, но жрец после этой новости изменился в лице.

— Слухи рождаются всегда, господин капитан, — тихо произнес он. — Но очень редко оказывается враньем то, о чем говорят с такими подробностями. А что, если это новое оружие — изобретение вовсе не Линдерштерна? Что, если кто-то даровал им секрет этого… смерть-огня?

— Кто? — хрюкнул Парселис. — Кому они на хрен нужны? Эти дикари враждуют со всеми окрестными странами. Да и друг с другом. Ведь Линдерштерн только по традиции до сих пор называется княжеством. Когда-то он и на самом деле являлся государством, во главе которого стояла одна правящая династия, но с того времени — сколько сотен лет прошло! А теперь — кто его знает, сколько князей порвали на лоскуты свою землю! Ну, десятка два, наверное… И каждый мнит себя величайшим среди ничтожнейших и постоянно стремится это доказать… дубиной по башке или ножом в бок. Это еще удивительно, как они не перегрызлись! Да! О чем мы говорили… А, вспомнил… Кому нужны эти дикари, старик! У них нет друзей!

— И как часто появляются в приграничье слухи о каком-нибудь страшном оружии Линдерштерна? — уточнил Гарк.

— Да никогда не было ничего подобного, — хихикнул Парселис. — Сама мысль о том, что тупоумные горцы могут сражаться чем-нибудь, кроме топоров, дубин, мечей и всяких там дротиков, — просто смешна! Воины Линдерштерна настолько глупы, что даже магией овладеть по-настоящему им не под силу. Разве хоть один сильный маг рождался в этом княжестве?

— За все время противостояния Крафии и Линдерштерна впервые заговорили о новом мощном оружии горного княжества, да еще и упоминая такие подробности… — Жрец покачал головой.

Поэт фыркнул.

— А… ч-чего это… — выговорил он, — тебя — чужестранца — так заботит судьба моего королевства? А? Это непр-ра-вильно! Она не это… не должна тебя заботить! Вот я! — Он с размаху стукнул себя кулаком по загудевшей от этого удара кирасе. — Вот я — подданный великой Крафии — это я должен страдать о своей стране! Это я должен… кровавыми слезами плакать!

Сказав это, поэт и вправду заплакал. Но не кровавыми слезами, а вполне обыкновенными: обильными и пьяными.

Жрец ничего не ответил. Он замолчал, погрузившись в себя. А Парселис по прозвищу Сверчок, глотнув еще из кувшина, пришел вдруг в крайнее возбуждение. Он сполз со своего кресла, подхватил с пола обглоданную стариком кость и, размахивая ей, как мечом, громогласно изъявил желание прямо сейчас отправиться в горы, чтобы лично разнести по камешкам свирепое княжество. Желания своего Парселис осуществить не смог, потому что не сумел найти дверь. Тогда он развернул полномасштабные военные действия против опустевших кувшинов и одержал полную и безоговорочную победу. Правда, когда на забрызганном вином столе остались одни черепки, поэт начал догадываться, что несколько ошибся с выбором врага. С криком:

— Эй, ты, как там тебя… тащи еще вина! — он рванулся к ближайшей стене и, врезавшись в нее на полном ходу, рухнул на пол.

Трижды повторял стихотворец попытки пробиться к храпевшему в коридоре слуге, набил себе на лбу гигантскую фиолетовую гулю — и внезапно замер посреди комнаты, озираясь.

— Ага! — взвизгнул поэт, видимо определив-таки местоположение двери. Кинулся на нее, как хищник на добычу, промахнулся, шлепнулся о стену, отполз и вновь кинулся в атаку. Однако и на этот раз коварная дверь ускользнула от Сверчка. — Да что же это такое?! — плаксиво осведомился Парселис у потолочного светильника. — Я же выпить хочу!

Подковыляв к столу, он поднял один из черепков, в котором плескалась еще жалкая капля вина, но выпить не смог — уронил черепушку.

— Эй, ты! — запищал Парселис. — Как тебя?!.. Принеси мне вина! Эй! Я же слышу, как ты храпишь, гадина ленивая! Или хотя бы дверь принеси, чтобы я выйти смог… и рожу тебе начистить!

Громоподобный храп из коридора красноречиво свидетельствовал о том, что призывы поэта так и останутся без ответа. Тогда, осознав весь ужас происходящего, Сверчок рухнул в кресло и зарыдал.

Старик-жрец, о существовании которого поэт давно и накрепко забыл, пошевелился на полу. Усталое лицо Гарка было бледно и покрыто мелкими каплями пота.

— Значит, они решили уничтожить Крафию, — пробормотал он. — Конечно, руками несчастного княжества… Великие боги, когда я шел сюда, я даже и не думал, что это может случиться. И случиться так скоро… Спасти, спасти… Спасти, что еще можно спасти… — Он стиснул дрожащие руки и добавил уже едва слышно: — А иначе все будет кончено… Навсегда…

Парселис по прозвищу Сверчок затих, услышав странное бормотание старика.

— К-кто здесь? — позвал поэт. — К-кто это сюда… прокрался?

— Скажи мне, капитан… — Голос бродяги-жреца звучал теперь строго и даже повелительно. — Далеко ли отсюда ближайший город?

— Ты кто? — поразился Сверчок.

Жрец поднялся на ноги, шагнул к Парселису и отвесил ему оплеуху.

— Ай! — изумленно сказал Сверчок, вперившись мутными глазами в старика. — Ваша светлость… достославный герцог Циан, это вы?.. Здесь?..

— Отвечай!

— Да… как… куда… — закудахтал Парселис, но, получив еще одну оплеуху, вдруг заговорил четко и быстро: — До Сириса день езды, если кони хорошие.

— Долго… — прошептал жрец. И снова возвысил голос: — Есть ли в этом городе ученые мужи или великие маги?

— Маги есть, но великие… В Талане прорва сильных магов, ваша светлость, неужто вы не знаете? А в Сирисе… А в Сирисе живет Варкус, один из самых известных историков Крафии. Но зачем вашей светлости…

Старик не дал Сверчку договорить. Он сунул ему в руки свою кружку с вином, которую едва пригубил.

— Пей одним махом! — велел жрец.

— Ваша светлость!.. — умильно искривился Парселис. — Да за такое… Да вы ж… солнце вы мое лучезарное…

— Пей!

В один прием поэт выхлебал содержимое кружки и обмяк в кресле.

Странствующий жрец прошел в угол комнаты, к сваленной там куче тряпья. Откопал пару сандалий, надел их на свои стертые в кровь ноги, затянул ремешки. После этого он выглянул в коридор, разбудил слугу и сообщил ему, что господин капитан требует еще вина. Дождавшись возвращения слуги, старик поставил кувшин на стол — прямо перед Парселисом, а сам, хромая и сутулясь, вышел во двор. Сел под стеной и закутался в свою хламиду. Смена караула, проходя мимо него, слышала, как жрец невнятно бормотал себе под нос:

— А может быть, это все и на самом деле слухи? Может быть, я напрасно беспокоюсь?.. Но даже если то, чего я боюсь, правда… Что тогда делать? Что я могу сделать — один в чужой стране?..

Но ратники на бормотание полоумного старика внимания не обратили.

На рассвете стража открыла ворота крепости — крестьяне из близлежащей деревушки ввозили телегу гнилого прошлогоднего картофеля. Старик попытался было покинуть крепость, но один из стражников придержал его за плечо.

— Куда собрался? — осклабился он в лицо жрецу. — Господин капитан велел тебя пустить, так господин капитан теперь пущай приказ дает обратно выпускать. Здесь тебе не постоялый двор, а пограничная застава.

— Долго придется ждать, пока господин капитан очухается… — пробурчал старик.

— Чего-о? — разинул рот стражник, угрожающе надвигаясь на жреца.

Но тут со сторожевой башни донесся тревожный свист. Стражники задрали головы.

— Двое всадников, — проорал ратник на башне, — знамена… Не разобрать пока… Но уж шибко скачут — как бы не случилось чего… Слухи-то вон эва какие ходят…

Никто из воинов крепости не заметил, как при этих словах побледнело лицо старика.

— Разобрал знамена! — крикнули с башни. — С южной заставы парни скачут. Что ж такое стряслось-то?

К тому времени, когда всадники осадили коней у стен крепости, в воротах сгрудилась добрая половина гарнизона.

— Люди князя Рагатристеля… — первое, что сказал один из прибывших — воин в испачканном копотью кожаном панцире. Кисть правой руки его, подвешенной на грязном лоскуте к шее, была черна и скрючена, — этой ночью… — голос его оказался тускл и ровен, — в полночь… — И он замолчал, точно в горло ему вбили кляп.

Второй воин не спешивался. Он тяжело дышал, будто добирался до крепости не верхом, а пешком. Глаза его блуждали по сторонам, но словно не видели ничего вокруг.

Ратник с изувеченной рукой прокашлялся и продолжил:

— Только знамена и спасли, — сказал он. — Шестеро нас… осталось.

Кто-то из крепости капитана Парселиса охнул:

— Да у вас же гарнизон в две сотни мечей был! Сколько же воинов привел Рагатристель к заставе?

Ратник, оставшийся в седле, встретившись глазами с Гарком, вдруг расплылся в бессмысленной, полубезумной улыбке.

— Три десятка, — бесцветно продолжал воин погибшей заставы. — Потому мы их так близко и подпустили к стенам… Надо подмоги просить, парни. Завтра-послезавтра горцы здесь будут…

— Три десятка… — прошептал стражник, задержавший старика-жреца. — Это?.. Как это?..

— Трубки, мечущие огонь, — сказал ратник, шевельнув покалеченной рукой, — слыхали о них? О том, что этот огонь заставляет гореть даже камень? О том, что только магией можно его потушить?

Никто ему ничего не сказал. Тогда ратник ответил на свой вопрос сам.

— Слухи врут, — проговорил он. — Магией этот огонь тоже потушить нельзя. Он горит, пока есть, чему гореть.

ГЛАВА 3

Даже придворные историки вряд ли могли точно сказать, когда был построен Дарбионский королевский дворец; говорили, что башни дворца высились еще тогда, когда самого Дарбиона и прочих городов королевства и в помине не было. И с тех незапамятных времен каждый из множества правящих Гаэлоном королей что-то пристраивал к дворцу. Шли годы, десятилетия и века, и стал дворец огромен, как город. Даже те, кто прожили в нем всю жизнь, могли легко заблудиться, свернув куда-нибудь не туда в дальних переходах.

Впрочем, потеряться можно было и в обжитой, центральной, части дворца. Особенно в этот день, когда весь королевский двор с часу на час ожидал прибытия ее высочества принцессы Литии. Огромные залы, уставленные столами с яствами, кишели сновавшими между колоннами слугами — так, что рябило в глазах. На возвышениях, украшенных гирляндами цветов, музыканты настраивали свои инструменты, певцы пробовали голос, распеваясь, — и шум стоял такой, что трудно было услышать самого себя. Свою лепту в общую сумятицу вносили придворные всех мастей, разодетые и надушенные, крайне возбужденные в предвкушении большого праздника. Королевские церемониймейстеры и распорядители, раскрасневшиеся и потные, отчаянно пробиваясь через праздную гомонящую толпу, ежеминутно отдавливали кому-то ноги, получали подзатыльники, пинки и затрещины и замученно хрипели извинения.

Первый королевский министр, господин Гавэн, шел через дворцовые залы не спеша. Никаких препятствий на своем пути он не встречал, потому что перед ним с равной почтительностью расступались и слуги, и распорядители, и знатные вельможи, и феодалы-богачи из поместий близ Дарбиона, прибывшие в королевскую резиденцию выразить свой восторг по поводу возвращения в родной дом принцессы Литии.

Господин Гавэн очень изменился с тех пор, как покинул Серые Камни Огров и вместе с сэром Эрлом вернулся в Дарбион. Гавэн сильно располнел, и полнота его казалась какой-то нездоровой, будто, раз отведав непривычных для себя лишений, он до сих пор не мог насытиться безопасной и роскошной жизнью. Изменился и облик Гавэна: у углов рта его пролегли две глубокие косые морщины, а на дне серых глаз прочно затаилась тревога, которую нельзя было скрыть от внимательного наблюдателя. И причины той тревоги не понимал никто. В самом деле, после того как сгинул маг-узурпатор Константин, как пала беззаконная его власть — в Дарбионском королевском дворце, а значит, и во всем Гаэлоне, не было человека влиятельней, чем господин Гавэн. Он стал первым после короля. Вернувшись с войны в ореоле славы в столицу королевства, Гавэн полностью поменял весь министерский аппарат, и не имелось ни малейшего препятствия его слову и делу. Король доверял Гавэну, своему родному дяде. Более того, не имевший ранее опыта управления государством Эрл во многом опирался на советы родственника. Судили об этом по тому, что единолично король никогда ничего не решал. Любой указ обсуждался королем и его первым министром за закрытыми дверями; время от времени в Зал Совета допускались и прочие министры. Но уж кроме них — никто. Многие замечали; помимо родственных уз что-то еще связывало Эрла и Гавэна. Нечто, о чем могли знать только эти двое, и чего больше никому знать не следовало. Этим таинственным знанием, судя по всему, король и его первый министр и руководствовались, принимая свои решения. А уж по поводу того, кто именно открыл Эрлу и Гавэну то, чего не знали и не должны были знать высокопоставленные государственные мужи, при дворе не сомневались. Высокий Народ! Мудрые эльфы, снизошедшие впервые за долгие века человеческой истории до проблем людей. Доблестные эльфы, без которых войска Эрла нипочем не одержали бы победу над демонами и магами Константина.

И эта нежданная милость Высокого Народа вселила в сердца обитателей дворца, жителей Дарбиона — да и остальных подданных великого королевства Гаэлон — уверенность в том, что и дальше все будет только хорошо. Смутные времена кончились, и на пороге — новая эра всеобщего благоденствия. Было ясно, что эльфы, оказав помощь в страшной войне, станут помогать и дальше. Тем более что об этом на своей коронации объявил сам Эрл.

Но — все же — что тревожило первого королевского министра? Отчего мертвящей тоской смотрели его глаза? Словно он знал больше, чем его величество король Гаэлона Эрл Победитель…

Если до коронации эльфы почти каждый день являлись во дворец, то после того, как Эрл стал королем, визиты Высокого Народа почти прекратились. Но два дня назад Дарбионский королевский дворец снова посетили двое из Высокого Народа. В тот день с самого утра и до ночи король с господином Гавэном находились в Зале Совета, и двери зала были закрыты, даже стражу удалили от этих дверей. Никому не было известно, о чем говорили король со своим первым министром, и до сих пор никто об этом не узнал. Но на утро следующего дня Гавэн объявил о том, что завтра во дворец вернется ее высочество принцесса Лития, а уже через неделю состоится свадьба Эрла и Литии. Упомянул он и о том, что не кто иной, как сам Лилатирий, Хранитель Поющих Книг, Глядящий Сквозь Время, окажет его величеству эту милость — перенеся силой своей магии принцессу через необозримые пространства от дальних рубежей королевства в Дарбион. Придворные восприняли новость с привычным восторгом, и кое-кто из них тут же начал обсуждать, какую очередную диковину подарят добрые эльфы королю и принцессе на свадьбу…

Первый королевский министр шел через заполненные людьми залы. Он, казалось, не воспринимал ни предпраздничной сутолоки, ни оглушающего многоголосого шума. Министр был полностью погружен в свои мысли. Придворные заметили, что в таком состоянии Гавэн находился все время после того неимоверно затянувшегося совета с королем. Да и сам его величество тоже два последних дня был чрезвычайно увлечен какой-то думой. Что-то грядет вскоре — так рассудил весь двор. Что-то очень важное и значительное, раз о том пока не дают знать даже министрам, верным приближенным господина Гавэна… Но это «что-то», это неведомое пока великое событие, явно породит перемены к лучшему. Потому как иначе и быть не может. Потому как такие уж счастливые пошли времена, что поворота к худу ждать не приходится… Уже появились первые весточки грядущих перемен: полным ходом идет создание новой — многократно превосходящей численностью старую — королевской гвардии, генералами в которой становятся выходцы из Серых Камней Огров. Орден Королевских Магов, чудовищно выхолощенный во время войны, открывает в Дарбионе школы, куда стекаются со всех концов Гаэлона юноши и — чего не бывало никогда за всю историю Ордена — девушки. По всему видно, что его величество решил как можно скорее набрать мощь…

Господин Гавэн, не сбавляя шага, щелчком пальцев остановил пробегавшего мимо слугу с кувшином вина на подносе. Напрасно окружающие считали, что министр так ушел в раздумья, что ничего вокруг себя на замечает. Гавэн не стал бы тем, кем стал, если бы не привык постоянно контролировать мир вокруг себя.

Слуга, запнувшись от неожиданности, едва не навернулся со своим кувшином. Но быстро опомнился, развернулся и помчался вслед первому министру. Гавэн вытянул руку, и в ней, как по волшебству, появился золотой кубок — это уже изловчился кто-то из придворных. Пока слуга наливал вино в кубок, первый министр поднял голову и оглядел стоявших рядом. Те, на кого пал взгляд, почтительно поклонились. Сделав несколько мелких глотков, Гавэн, не глядя, отвел руку с кубком, и кубок тотчас же подхватили. Первый королевский министр продолжил свой путь.

Впрочем, уже через пару шагов он остановился. Как-то неловко повернулся вокруг своей оси, вдохнул, широко распялив тонкогубый рот, и положил руку на левую сторону груди.

Все, смотревшие в тот момент на министра, замерли.

Лицо Гавэна исказилось. Он сжал руками голову, будто пытаясь спастись от чего-то, что со страшной силой поразило его разум. И рухнул навзничь.

— Отравлен… — растерянно проговорил кто-то.

Истошно завизжала одна из придворных дам, и визг этот всколыхнул дворцовый зал. Поднялись сумятица и шум. Вокруг корчившегося на мраморном полу в мучительных судорогах министра мгновенно появился и стал расти круг пустоты — люди стремились оказаться подальше от места страшного преступления. Грохнул опрокинутый стол, зазвенели, кувыркаясь по мрамору, золотые и серебряные кубки и блюда. Забухал бас капитана дворцовой стражи, но стражники не сразу сумели пробиться к Гавэну. А когда им это удалось, они, вместо того чтобы поднять министра, отшатнулись в ужасе. Тело господина Гавэна, еще несколько раз крупно вздрогнув, обмякло — и одежда на нем густо задымилась.

Затем первого королевского министра тряхнуло так сильно, что он неожиданно принял сидячее положение. Но не опрокинулся снова. Опершись руками о пол, министр поднял голову и открыл глаза. Страшно было его лицо, окутанное черными змеями дыма. Глядя прямо перед собой выпученными, налитыми кровью глазами, Гавэн хрипло и раздельно проговорил:

— Мне. Нужно. Видеть. Короля.

— Право сидеть в присутствии монарших особ даровано тебе, дядюшка, еще стариком Ганелоном, — сказал Эрл, — отныне я дарую тебе право — лежать, находясь в одной комнате с королем.

Гавэн криво улыбнулся и положил дрожащую руку на левую сторону груди. Его не успели переодеть, Эрл сам снял с себя пурпурную мантию и накрыл ею первого министра — одежда того теперь представляла собой обугленные лохмотья. Но — странно — в прорехах не было заметно багровых следов ожогов.

В тесной комнате с закрытыми ставнями стало трудно дышать от набившихся туда лекарей и магов Сферы Жизни, практикующих целительство. Но Гавэн не подпускал их к себе.

— Позволь им осмотреть тебя, — второй раз предложил его величество, но первый министр, приподнявшись на широкой лежанке, покрытой медвежьей шкурой, наморщился и с усилием выговорил:

— Не… нужно…

Это были первые его слова с того момента, как он объявил о своем желании видеть Эрла.

— Вина… — просипел Гавэн, — пусть принесут вина…

— Не следует ничего пить и есть, если ты не знаешь, каким ядом тебя пытались отравить, — нахмурился король.

Гавэн поднял руку. Рука тряслась, будто кто-то дергал за привязанные к ней невидимые ниточки.

— Пусть… они уйдут, — сказал министр. — Но сначала… вина…

— Вина, — разрешил король.

Толпа лекарей задвигалась. И сразу же приоткрылась дверь, и в образовавшуюся щель просунулась голова стражника.

— Генерал дворцовой стражи сэр Айман, — проскрипел стражник и тут же исчез.

На порог ступил генерал дворцовой стражи. Лицо его было так бледно, что черная борода смотрелась неестественно, как приклеенная. Лязгнув доспехами, генерал опустился на одно колено.

— Ваше величество, — трудно дыша, выговорил он. — Поймали этого злодея… который господина первого министра отравить пытался…

— Что он говорит? — резко спросил король.

— Пока ничего не говорит, ваше величество, верещит. Ему еще только на ногах пальцы пообрубали. Как за руки примемся, все расскажет. Уж поверьте…

— Если через час я не узнаю имени того, кто подсыпал яд в кубок с вином господина Гавэна, — четко произнес Эрл, — распрощаться с пальцами придется тебе, сэр Айман.

Генерал судорожно дернул кадыком.

— Иди, — велел король. — Все уходите.

В комнате стало пусто. Только у приоткрытой двери, за которой были слышны приглушенный гомон и лязг оружия и доспехов, застыл слуга с кубком в руках. Повинуясь взгляду короля, он осторожно приблизился к министру. Поднося кубок к губам Гавэна, слуга даже зажмурился.

— Постой! — остановил его Эрл. — Отпей сначала сам.

Слуга со страху хватил такой большой глоток, что чуть сам тут же не отдал концы от сильного приступа кашля. Впрочем, откашлявшись, он вполне свободно перевел дыхание. Король кивнул.

Гавэн опорожнил кубок безо всякой опаски. Когда слуга поспешно удалился, Эрл коснулся рукой плеча первого министра.

— Война воспитала в тебе храбрость воина, дядюшка, — сказал король. — Едва оправившись от кубка с отравленным вином, ты тут же пьешь второй.

Гавэн ничего не ответил. Он лежал, закрыв глаза, но губы его шевелились, словно говорили что-то про себя. В полной тишине прошло довольно много времени. Наконец Эрл забеспокоился. И, когда он снова тронул первого министра за плечо, тот открыл глаза.

— Не было… никакого яда, — голосом еще хриплым, но уже более ясным проговорил Гавэн.

— Что?

— Не было яда.

— Тогда… что же это было? Я не понимаю.

— Поначалу и я не понял, — сказал Гавэн. — Будто раскаленная игла впилась в мой мозг. Такой боли я никогда не испытывал. Никогда и не думал, что есть на свете такая боль. Это было… послание.

— Послание? — недоуменно повторил король.

Гавэн приподнялся и сел, свесив ноги и опершись спиной о стену.

— Когда они хотят говорить с тобой, — произнес он, — им совершенно не обязательно являться тебе. Ты знаешь об этом.

— Ты говоришь об эльфах? Это дело рук эльфов? Но… почему?

— Они могут передавать на какое угодно расстояние не только свои мысли, — сказал первый королевский министр, — но и свои чувства.

Король наконец осердился.

— Говори же толком! — повысил он голос. — К чему ходить вокруг да около?!

— Это был Лилатирий, — негромко произнес Гавэн. — И, когда он говорил со мной… он был в бешенстве. Не приведи боги никому почувствовать на себе гнев Высокого Народа.

— Что произошло? Что-то с ее высочеством?!

Гавэн кивнул. Эрл побледнел. То, что он услышал, подействовало на него, как удар в лицо. Король дернул головой и отшатнулся.

— Клянусь, — тихо сказал он. — Я убью любого, кто причинил хоть какой-то вред Литии…

— Она невредима, ваше величество, — сообщил Гавэн, — но…

Министр вздохнул.

— Отряд сэра Бранада, который вы изволили послать навстречу ее высочеству, — начал рассказывать он, — уже почти достиг своей цели. Лилатирий явился принцессе незадолго до того, как ратники увидели ее высочество. Как и обещал, Лилатирий вознамерился силой своей магии перенести принцессу во дворец в одно мгновение ока. Но ему не позволили сделать это.

— Кто?.. — начал было король… Но тут же осекся.

— Да, — подтвердил Гавэн. — Сэр Кай и сэр Оттар. С ними был еще один рыцарь, предположительно из Болотной Крепости Порога. Они воспротивились воле эльфа. Они воспротивились и вашей воле, ваше величество.

Король молчал, опустив голову.

— Значит, — проговорил он, словно забывшись в раздумье, — свадьба все-таки откладывается. Слава богам…

— Более того, — продолжал Гавэн, не услышав короля. — Они разбили отряд Бранада. Отряд, посланный приказом действующего монарха, правителя Гаэлона.

Король молчал. Гавэн внимательно посмотрел на него.

— Я знаю, что рыцари — ваши друзья… — заговорил снова первый министр.

— Они — мои братья, — поправил Эрл.

— Пусть так, ваше величество. Когда-то вы, сэр Кай и сэр Оттар принадлежали одному Братству. Братству Порога…

— Когда-то? — поднял голову король. Кажется, только сейчас он полностью вместил в свой разум сведения, которые донес до него Гавэн. — Когда-то?.. Я и сейчас остаюсь рыцарем Порога, и изгнать меня из Братства может только Магистр моего Ордена. Но он… — Эрл не договорил.

— Сэр Генри, ваш батюшка и мой возлюбленный брат ни за что этого не сделает, — мягко возразил Гавэн. Его голос уже обрел прежнюю податливость и стал выражать те чувства, которые хотел выразить министр.

— Я никогда и ни в чем не нарушил Кодекса своего Ордена, — твердо произнес Эрл. — Я клялся защищать людей от Тварей, приходящих из-за Порога, и я положу все силы, чтобы выполнять свой долг, даже если положение дел требует моего постоянного присутствия в Дарбионе. Горная Крепость Порога, где я заслужил право вступить в Орден, получает столько оружия и провианта, сколько необходимо. Все, что нужно, отправляется и в Северную Крепость. А теперь еще налаживается и обеспечение Болотной Крепости, которая долгие века была отрезана от обжитых земель… Я рыцарь Порога! — повторил Эрл. — И первое, чему меня учили, — это следовать своему Долгу, не сходя с прямого пути ни на шаг!

— Я прекрасно осведомлен об этом, ваше величество. Я и помыслить не могу о том, что вы способны нарушить клятву. Но… вы уже не простой рыцарь. Вы — король Гаэлона! И, став королем, вы приняли на себя обязательство заботиться о своих подданных. А то, что сделали эти трое… ужасно. Преступление, которое они совершили, грозит крахом всем нашим планам. Великим планам, ваше величество! Создание Империи, подданные которой станут жить, не зная страха, в спокойствии и достатке… Империи, в которой уже не будет места кровавым распрям алчных до власти… Когда все Шесть Королевств объединятся в единое могучее государство, вот тогда вы уверенно сможете сказать, что с честью и до конца исполнили свой королевский Долг! Разве не так, ваше величество? Может быть, я неверно понимаю ваш Долг короля?

— То, что ты говоришь, правильно, — ответил Эрл, — но…

Дальше этого «но…» он не продвинулся.

— Высокому Народу нанесено чудовищное оскорбление, — заговорил Гавэн. — А если эльфы не поддержат нас в создании Империи, у нас ничего не получится. Все так же будет литься кровь, все так же будут гореть селения и города, все так же будут гибнуть люди. И не ровен час, пламя войны перекинется из соседних, раздираемых смутой королевств в Гаэлон… заботиться о подданных которого — ваш Долг, ваше величество.

Эрл отошел к окну. Ударом кулака распахнул ставни. Зазвенел на плитах пола оторвавшийся бронзовый засов.

— Ваше величество… Эрл, мальчик мой… прости за то, что я осмеливаюсь называть тебя так… Я предан тебе до последнего вздоха — как королю. Но я и люблю тебя всем сердцем — как сына своего родного брата. Я понимаю: ты доверяешь рыцарям своего Братства, душой своей ты всегда будешь с ними. Но бремя короны тяжело… Поверь мне, иногда наступает такой момент, когда приходится делать выбор. Сложный выбор, невероятно сложный. Дружба — она и есть дружба. Но Долг короля — в том, чтобы суметь поступиться личным ради блага своего королевства. Того, что произошло, нельзя оставлять без последствий. Рыцари нарушили твою волю — за одно это их должно покарать смертью. Но ведь их жуткий поступок угрожает будущему всего королевства! Будущему не рожденной еще Империи…

— Брат Кай и брат Оттар поклялись везде и всюду сопровождать ее высочество, оберегая жизнь и спокойствие Литии, — оборвал король Гавэна. — Ты знаешь об этом. Не отпустив принцессу с Лилатирием — они всего лишь выполнили свой Долг. Они не могли отпустить Литию. Потому что самое страшное для рыцаря Братства Порога — сойти с пути Долга. Они сами приведут принцессу в Дарбион. Пока ее высочество с ними, я могу не опасаться за ее жизнь.

— Они оскорбили Высокий Народ недоверием, — покачал головой первый министр. — Они обнажили оружие против эльфа. Они нарушили волю короля. Что будут говорить при дворе, когда узнают: принцесса не прибудет в ближайшее время во дворец? Ведь о возвращении ее высочества говорили от вашего имени… А слово короля должно быть тверже камня.

Эрл стиснул зубы и коротко выдохнул.

— Эти рыцари… — торопился дальше высказаться Гавэн, — они… обязаны предстать перед судом. И это должен быть не суд Совета министров. Это должен быть — Королевский суд. Да… Простите меня, ваше величество, но… если вы этого не сделаете, вы отступите от своего Долга. От Долга короля.

На мгновение Гавэну показалось, что Эрл выхватит меч и зарубит его прямо сейчас и здесь — на лежанке, покрытой медвежьей шкурой, зарубит, запятнав его кровью свою же пурпурную мантию. Первый министр заставил себя смотреть в глаза королю, хотя больше всего ему сейчас хотелось вскочить и выбежать из комнаты.

Взгляд Эрла окаменел. Гавэну показалось, что прошла целая вечность, прежде чем король заговорил.

— Долг короля… — медленно и тихо произнес он. — Долг короля — делать все ради блага своих подданных. Но и право короля: казнить или миловать тех, кого он судит. — Голос Эрла окреп. — Они поймут меня…

— Казнят или милуют тех, кто предстал перед судом, — осторожно произнес Гавэн.

Эрл поморщился с досадой:

— Не говори мне очевидных вещей. Итак… Мой Долг велит мне взять под стражу рыцарей Братства Порога, осмелившихся нарушить королевскую волю, дерзнувших — пусть даже без умысла — поставить под угрозу благополучие королевства. Что ж… Да будет так.

Гавэн сполз с лежанки и встал на колени.

— Я вижу перед собой истинного короля, — проговорил он, упершись лбом в пол. — Я понимаю, Эрл, мальчик мой, как тяжело тебе было сделать свой выбор…

Король остался безучастным к действиям министра. Он сказал:

— Запомни, господин первый министр Гавэн: я ни за что не стану казнить своих братьев. Ты понимаешь меня?

— Я понимаю вас, ваше величество, — не вставая с колен, ответил Гавэн. — Виновны или нет обвиненные на Королевском суде, решает Совет Министров. Но окончательное слово принадлежит королю — и только королю. Вам не о чем беспокоиться — жизнь ваших братьев в ваших же руках.

— Эй! — крикнул Эрл, и дверь в комнату тут же приоткрылась. — Пергамент, чернила и сургуч! Быстро!.. Поднимись и ляг, господин первый министр, — добавил он, кладя руку на королевскую печать, висящую на поясе, — ты еще слаб… Да! И распорядись, чтобы того несчастного слугу, который подал тебе кубок с вином, освободили… и выдай ему из казны… сколько посчитаешь нужным.

— Ваше величество! Я позабочусь о нем, — пообещал первый королевский министр.

Кряхтя и морщась, Гавэн поднялся с колен и тут же уселся на лежанку. Говорить было больше не о чем, но первый министр, кажется, чего-то еще ждал от короля. Да и сам Эрл не спешил — ни покидать комнаты, ни призывать слуг, чтобы они доставили Гавэна в его покои.

— Ваше величество, — осторожно начал первый королевский министр, — мне показалось, что вы не слишком опечалены тем известием, что прибытие принцессы в Дарбион задержится. Быть может… ваши братья действовали по вашему указу?

— О чем ты говоришь, дядюшка? — нахмурился король. И, избегая глядеть министру в лицо, снова отвернулся к окну.

Гавэн вздохнул и неловко пошевелился — лежанка отозвалась тихим скрипом.

— Мне было еще меньше лет, чем вам, ваше величество, когда я начал служить королю Ганелону в Дарбионском королевском дворце, — произнес он. — Можно сказать, я всю свою жизнь провел при дворе. Ничто из того, что происходит здесь, не укроется от моего внимания.

Эрл промолчал.

— Ваше величество… — позвал Гавэн.

— Если ты так много знаешь, о чем же ты спрашиваешь? — резко произнес король.

— То, что я знаю, — тихо сказал Гавэн, — знаю только я. И еще те, кто никогда не откроет рта без моего позволения. Я думаю, что нам нужно поговорить с вами, ваше величество, потому что…

— Не о чем говорить! — резко оборвал министра Эрл. — Кроме разве что вот чего… Убери от меня своих соглядатаев. Или ты думаешь, что я — рыцарь Ордена Горной Крепости Порога — не способен распознать слежку за собой? Говорю тебе, если я еще раз почувствую взгляд в спину, я не погнушаюсь, лично догоню твоих крыс и отрублю им ноги.

— Помилуйте, ваше величество! — распахнул глаза Гавэн. — Вы мой король, и я знаю вас с самого вашего рождения! Неужели я посмел бы следить за вами?!

— Хочешь сказать, что я лгу?! — Лицо Эрла покраснело.

— С тех пор, как я заметил, что с вами что-то творится, я велел приставить к вам охрану, — скороговоркой выпалил Гавэн.

— Что? — удивился король.

— Моим людям приказано, оставаясь в тени и не попадаясь на глаза, стеречь вашу безопасность, отмечать, кто, когда и зачем приближается к вам или оказывается рядом с вещами, которыми вы могли бы воспользоваться. Если такова будет ваша воля, я распоряжусь убрать этих людей — и вы больше никогда их не увидите. Но, ваше величество… Все, что я делаю, направлено на ваше благо и благо королевства. И я бы советовал…

— И что же докладывали тебе твои… мои охранники? — перебил Гавэна Эрл, и голос его звучал напряженно-насмешливо.

— Вот об этом я и хотел говорить с вами, ваше величество…

— Не о чем разговаривать! — мгновенно переменившись в лице, снова воскликнул король.

И, тяжело ступая, крепко хлопнул дверью.

Спустя час, когда слуги натирали душистыми маслами его тело, Гавэн вдруг прислушался, сторожко подняв голову, и вскинул руку, отталкивая ближайшего к нему прислужника.

— Вон отсюда, — негромко потребовал он. — Быстро!

Ни о чем не спрашивая, слуги один за другим покинули покои первого королевского министра. Гавэн натянул на голую, блестящую от масла грудь покрывало. Тотчас гобелен на стене комнаты дрогнул и разошелся надвое, будто оконные занавеси, обнажив вовсе не каменную кладку стены, а черный четырехугольный провал. Из того провала неслышно выступил человек в темных одеждах. Удивительно было лицо появившегося: тусклые, словно полустертые черты не выражали никаких чувств, и оттого, наверное, ничей даже самый пытливый взгляд не задержался бы на этом лице надолго.

Человек в темном не произнес ни слова. В ответ на вопросительный взгляд министра он одной рукой нарисовал в воздухе какой-то знак, а вторую — с растопыренной пятерней — приставил к затылку, обозначив над своей головой несуразное подобие королевской короны.

Гавэн кивнул человеку. Спустя мгновение в комнате, кроме него самого, никого не было. И гобелен, как прежде, плотно укрывал стену от потолка до пола. Первый министр откинулся на подушки и закрыл глаза. Очень скоро дверь в его опочивальню открылась. Его величество король Гаэлона Эрл Победитель перешагнул порог и плотно прикрыл за собою дверь.

Король был без привычных рыцарских доспехов; под тяжелой мантией поблескивал вышитый золотом камзол, подбитые железом сапоги гулко постукивали по плитам пола. Эрл выглядел измученным. Он глядел исподлобья, и лицо его было серо. Гавэн попытался подняться навстречу королю, но тот знаком разрешил ему лежать. Эрл молча положил руку на спинку стоящего у стены массивного кресла и одним движением придвинул его к постели министра. Уселся и тяжело вздохнул.

— Я отпустил стражу от дверей твоих покоев, — сказал король, устало потирая лицо ладонями. — Ты хотел говорить со мной… Знаю, о чем будет этот разговор. И знаю, что этот разговор нужен мне. Я… кричал на тебя, дядюшка… — Поморщившись, он мотнул головой. — Я так устал за последние дни.

— Ваше величество, позвольте мне принести свои извинения за то, что я посмел расстроить вас, но я…

— Говори, — пристукнув рукой по подлокотнику, сказал король. — Говори все, что знаешь.

Голос Эрла отвердел, как отвердел и его взгляд, вперившийся в лицо министра. И Гавэн понял, что вовсе не церемонных извинений ждет от него, король.

— Фрейлина Ариада… — осторожно заговорил первый министр, чутко следя за выражением лица короля. — Я знаю, что ваше величество изволило дважды встретиться с ней спустя два дня после того, как мы триумфально прибыли в Дарбион. И уже на следующий день после последней встречи Ариада была отослана из дворца и из города. А через пять дней королевские покои посетил маг Сферы Жизни Тулус, один из лучших целителей нашего королевства.

— Этот болван проболтался! — вскинулся после последних слов министра Эрл. — Вайар Светоносный, он же поклялся мне — своему королю — что никто никогда не узнает об этом визите!

— Ваше величество, — вкрадчиво проговорил Гавэн. — Если бы вы с самого начала доверили это дело мне, вам бы не о чем было так беспокоиться. Сколько раз я выполнял подобные поручения для старого Ганелона! Но… почтенный Тулус вовсе не нарушал данную вам клятву…

— Как тогда ты узнал о нем? Он явился ко мне переодетым в одежду слуги, и лицо его было закрыто капюшоном.

— Я уже говорил вам, ваше величество: мне известно все, что происходит во дворце… Почти все. Между нами, ваше величество… — Гавэн хотел было понимающе улыбнуться, но, взглянув на плотно стиснутые губы Эрла, не стал этого делать. — Почтенный Тулус, конечно, сведущий маг и опытный целитель, но заболевания, которыми порой дарят нас наши прекрасные подруги, это особые заболевания. В большинстве случаев магия исцеления здесь не помогает. Потому что Орден Королевских Магов попросту не дает своим членам знания в данной области. Лечение лучше доверять тем, кто именно этим и занимается. Во дворце есть такой человек, его зовут Ашас. Долгие годы он трудится на королевской кухне, и, надо сказать, довольно много смыслит в кулинарии. Но еще лучше заварных кремов ему удаются снадобья, снимающие последствия потаенных ночных встреч…

Эрл молчал, опустив голову. Гавэн услышал какой-то странный скрежещущий звук и на мгновение прервал речь, чтобы понять его происхождение. Он удивленно поднял брови, когда увидел, что тяжелое кресло, в подлокотники которого изо всех сил вцепился король, мелко-мелко трясется, скрежеща ножками по полу.

— Ваше величество, позвольте мне снова говорить с вами не как с моим королем, а как с моим племянником, — понизил голос первый министр. — Мальчик мой, ты знаешь, я всегда любил тебя как сына… Тебе следовало бы сказать мне о своих желаниях… в которых нет ничего постыдного. Сколько раз я оказывал его величеству Ганелону Милостивому подобные услуги. Поймите… Пойми, мой мальчик, ты — правитель королевства. Твое здоровье стоит дорого, очень дорого. А твое семя — еще дороже. Неожиданное появление незаконнорожденных наследников очень опасно для королевской семьи… Поэтому для удовлетворения желаний короля при дворе обычно держат… женщин, которым боги не даровали радости материнства. И чье тело чисто, как лунный свет. Но если королю понравится какая-нибудь еще прелестница, не входящая в их число, с ней сначала поработают сведущие люди — это не проблема. Все, что тебе нужно было сделать, Эрл, мой мальчик, это — сказать мне. Просто сказать.

— Я не думал, что все произойдет так… Ариада… Мы просто разговаривали, а потом…

— Это я виноват, — вздохнул Гавэн. — Надо было мне вспомнить о твоем воспитании в Горной Крепости. Но ведь там были женщины?

— Мой отец нечасто позволял мне… И они были совсем не такие, как дворцовые фрейлины… Великий Вайар, какое бесчестье!..

— Не переживай, мой мальчик, это обычное дело… Сейчас же здесь будет Ашас, и скоро ты выздоровеешь. А фрейлины уже нет во дворце. И ты никогда ее больше не увидишь.

— Что? — поднял голову Эрл. — Почему ты так уверен в этом? Ты что?..

— Конечно, я послал людей отследить ее. Я же говорил тебе о незаконнорожденных детях короля. Мой долг — заботиться о тебе… заботиться о вас, ваше величество… Простите меня за то, что я не успел вовремя.

— А если?.. — тяжело дыша, спросил Эрл, тут же позабыв о фрейлине. — Если это?.. Останется?.. А если Лития?..

— Ашас знает свое дело, ваше величество. И никто ничего не заподозрит.

Король расстегнул золотую пряжку в виде львиной головы и повел плечами — тяжелые складки мантии с шумом упали на пол по обе стороны от кресла. Не поднимая головы, Эрл развязал сверху шнуровку камзола. Потом резко дернул ворог, обнажая грудь.

Гавэн, взяв со столика свечу, подсвечивая себе, подался ближе к королю.

Левая часть грудь Эрла представляла собой сплошное бугристое черно-багровое месиво, которое топорщилось лохмотьями мертво-бледных струпьев, а под ними налились крупные капли грязно-желтого гноя. Первый королевский министр невольно отдернул голову.

— Сначала появилась маленькая ранка, — хрипло говорил Эрл, все так же глядя в пол, — как от укуса пчелы. Я и не обратил внимания, а ранка скоро превратилась в язву… и язва стала расти… Это убивает меня, дядюшка… Меня не страшат смерть и боль. Меня страшит позор. И еще… все это так уродливо… Я будто гнию заживо. Во что я превращусь через месяц? Через два? Каким увидят меня мои подданные? Каким увидят меня эльфы?! Каким увидит меня — Лития?!.. Более всего я боюсь, чтобы об этом жутком позоре не узнал Высокий Народ… И она — моя принцесса…

Гавэн сполз с постели, торопливо подбежал к гобелену и дернул за свисавший сбоку шнур. Едва он успел отступить на шаг, гобелен, разделившись на две части, открыл черный проход, в котором мелькнуло серое лицо. Первый министр шепнул несколько слов прибывшему и снова закрыл потайной ход.

Ашас — пожилой румяный толстячок в простом, но добротном камзоле и сапогах на мягкой подошве — явился через четверть часа. Он приступил к осмотру немедленно, не сказав ни слова, и никак не дал понять, что узнал, кого ему предстоит врачевать. Видимо, таков был устоявшийся обычай его ремесла. Густо намазав руки какой-то вонючей дрянью, он принялся надавливать на изуродованную плоть, приподнимать струпья, запускать пальцы в глубокие, сочащиеся гноем черные рассечины язв. Движения его, поначалу деловито-быстрые, постепенно замедлялись… Скоро Ашас вовсе опустил руки. Не глядя на застывшего в кресле Эрла, словно замечая в комнате только Гавэна, он отошел на середину комнаты. Первый министр, поколебавшись, подступил к нему.

— Это ни на что не похоже, — шипящим шепотом проговорил лекарь, — я не знаю, что это такое. Хотелось бы посмотреть на бабу…

— На бабу теперь любуется Харан в своем Темном мире, — очень тихо сказал сквозь зубы Гавэн.

Но Эрл услышал их.

— Тулус говорил мне, что, вероятнее всего, эта болезнь — магического происхождения, — подал голос король. — Но как избавиться от нее, он тоже не имел ни малейшего понятия… — Эрл осторожно и медленно запахнул ворот камзола. — Очевидно, фрейлину кто-то проклял, а она… передала это проклятие мне.

— Сгинь, — приказал Гавэн Ашасу.

Когда тот исчез, бесшумно ступая по каменным плитам пола своими сапогами на мягкой подошве, первый королевский министр закрыл тайный ход и обернулся к Эрлу.

— Ваше величество, — сказал он, — я приложу все усилия, чтобы помочь вам. Но… может быть, попросить эльфов? Я уверен, что их мудрость…

— Нет! — громко захрипел король. — Это невозможно! Только не это! В их глазах каждый человек низок и гнусен, а от такой-то мерзости они отшатнутся в ужасе! Я сражался бок о бок с ними, они являются только мне одному и только со мной говорят… Нет! Эльфы не должны знать об этом! Я умру от стыда, если им станет известно о беде, которая приключилась со мной… Если им… И Литии…

Некоторое время Гавэн размышлял. Затем устало опустился на свою постель и проговорил:

— Эрл, мальчик мой. Я жизнь положу, чтобы спасти тебя… Но мне нужна свобода действий.

— Ты получишь ее, — не думая, проговорил Эрл, — отныне ты волен поступать так, как тебе покажется правильным, не испрашивая моего позволения. До того дня, как эта позорная погань уйдет из моего тела. Сделай так, чтобы я выздоровел, дядюшка!

— Клянусь жизнью! — торжественно возгласил первый королевский министр господин Гавэн.

Король тяжело поднялся и накинул на плечи мантию…

Оставшись один в своих покоях, Гавэн улегся в постель. Он долго лежал, не двигаясь, только шевеля губами, точно размышляя, разговаривал сам с собой. Потом вдруг открыл глаза, гортанно вскрикнул и, приподнявшись, схватился за грудь.

— Не надо… — с трудом проговорил министр. — Не надо… Зачем это?..

Мертвенный холод стиснул его сердце. Злобное существо, снова проснувшееся в груди Гавэна, зашевелилось, причиняя невыносимую боль. И тем страшна была эта боль, что явственно ощущалось: она не обычный предвестник раны или болезни. Эта боль могла означать только одно — скорую и неминуемую смерть. Абсолютный конец, после которого нет и не может быть ничего.

— Я сделал все, как вы хотели, досточтимый Лилатирий, — захрипел министр, — я сделал все, что от меня зависело… Клянусь, большего не смог бы никто! Почему же?..

«Это еще не все, — зазвучал в его голове певучий голос, — далеко не все… Мало убедить короля взять под стражу и судить Королевским судом тех, кого называют болотниками. Я хочу, чтобы их приговорили к смерти. Чтобы они были казнены при большом стечении людей, казнью жестокой и позорной. Я хочу, чтобы о святотатстве, свершенном этими гнусными преступниками перед Высоким Народом, знал весь Дарбион… Я хочу, чтобы жители великого города сами жаждали смерти для болотников. Ты понял меня?»

— Да… — заскулил Гавэн, корчась на постели, — я понял, понял… Я сделаю, как вы велите… Народ Гаэлона возненавидит болотников, посмевших оскорбить вас… Я… я… Не надо меня мучить больше, досточтимый Лилатирий!.. Я же и так верно служу вам!.. Какая польза от того, что я сдохну от боли?.. Я все сделаю, все! Король верит мне, как никому другому! Вы же и сами знаете уже — он таки открыл мне поразившую его напасть! Он дал мне свободу действий, чтобы я помог ему излечиться! Видите, я не подвел вас! И дальше не подведу!

«Вот то, что понадобится тебе», — прозвенело еще в голове первого министра. И смолкло.

Ледяной комок в груди Гавэна стал медленно оттаивать. Боль отступала. Он, тяжело дыша, откинулся на перину. Слезы бежали по его морщинистым щекам. Вытянув ноги, он почувствовал, как ступни уперлись во что-то тяжелое. Приподнявшись, министр увидел в изножье своей кровати большой кожаный мешок. Толкнув его, услышал приглушенное металлическое звяканье. От толчка мешок неуклюже накренился — и из неплотно стянутого горла сияющим потоком посыпались на пол золотые монеты.

Ни одно из заклинаний, провешивающих телепорт, здесь не работало. Маклак попробовал их все, и не по одному разу. И портал Трех Сердец, и Пронизывающую Нить, и даже могущий мгновенно перенести за тысячи шагов отряд из десятка человек Звездный Путь… И — ничего. Когда до завершения заклинания оставалось лишь несколько слов, когда тело уже крупно тряслось от избытка магической энергии, требующей выхода, безжалостные стрелы неумолимого ледяного холода вонзались в мозг, парализуя мысли. И над головой заклинателя разверзалась невидимая, но остро ощущаемая дыра в пространстве, всасывающая в себя энергию.

Вот уже более семи дней Маклак метался в этих стенах. Подумать только — раньше он сам мечтал попасть сюда! Более того, ему пришлось доказывать, что он достоин того, чтобы оказаться здесь. А теперь он полжизни готов был отдать за то, чтобы выбраться…

Страшная это штука — предопределенность…

Комната, отведенная Маклаку, оказалась не мала и не велика. Пожалуй, скорее, велика, но из-за обилия стеллажей, полки которых были забиты свитками и книгами, из-за двух больших столов, уставленных ретортами, колбами и прочими разнообразными склянками, из-за совсем уж невообразимого количества травяных пучков и засушенных тушек змей, жаб, червей и мелких животных, висящих под потолком на веревках и крючках, — комната эта казалось тесноватой.

Но здесь было все, что могло понадобиться магу для работы. И, наверное, даже больше. Маклак до сих пор не познакомился и с десятой частью книг и свитков.

Впрочем, времени для этого у него теперь имелось достаточно. Более чем достаточно.

За дверью комнаты, в коридоре, было тихо.

Отдышавшись, Маклак разжег огонь в камине под небольшим котлом. Пока нагревалась вода, вытер потное лицо, пятерней постарался распутать клоки свалявшейся бороды… Присел у камина, вытянув ноги и машинально расправляя складки длинного балахона теплого светло-серого цвета. Хороший это был балахон, удобный. Совсем не стеснял движений, отлично впитывал пот, но не держал запаха. Насколько Маклак мог судить, ткань не обрабатывали магией, а изготовили каким-то необычным способом.

Вода закипела. Маклак отщипнул по одному стебельку от разных пучков трав, каждый стебелек взвесил на крохотных настольных весах. Он изучал магию Сферы Огня, поэтому нечасто работал с травами — и, когда ему приходилось делать это, всегда соблюдал крайнюю, зачастую даже ненужную осторожность. Он вообще был осторожен: прежде чем принять какое-нибудь мало-мальски значительное решение, взвешивал в уме все аргументы «за» и «против» — вот как эти травяные стебельки сейчас. И — надо же — в конце концов на пятидесятом году жизни умудрился угодить в такую западню…

Стебельки полетели в котелок. Туда же отправились кончик хвоста белой саламандры и три высушенных крысиных усика. На полке у камина рядком лежали несколько десятков палочек: вырезанных из ветвей деревьев разных видов, выкованных из различных металлов и сплавов, изготовленных из костей животных и человека. Маклак поискал и нашел ясеневую палочку. Ею он помешивал варево, считая вслух до тридцати пяти. Произнеся: «тридцать пять», вернул палочку на полку и снял котелок с огня. Варево полагалось пить сразу же, не дожидаясь, пока оно остынет. Привычно морщась и шумно дыша через нос, Маклак выпил весь котелок, не отрываясь. Длинно отрыгнул зеленоватым дымным облачком.

Эффект от выпитого отвара не заставил себя долго ждать. Мага бросило в пот, потом в дрожь. А потом он на малую долю мгновения потерял сознание. Очнувшись, пошатнулся, но на ногах устоял. Радостно выдохнул. Тело вновь наполнилось силой, разум встрепенулся, ожил — будто Маклак и не истязал себя долгое время магическими упражнениями.

— Хорошо же, — пробормотал он. — Это место защищено от заклинаний перемещения. А что, если попробовать попросту прорыть себе лаз на поверхность?

Подумав немного, прочтением стандартной формулы открыл для себя энергетические потоки и, черпнув нужное количество энергии, произнес заклинание Пламенеющего Клинка.

В его руках появился тонкий и длинный светящийся стержень. Маклак взмахнул им, стержень, вспыхнув, обвился языками пламени — и превратился в подобие пылающего меча. Подойдя к одной из стен, маг рубанул Клинком стеллаж с книгами. Сердце его запело, когда на пол полетели чадящие обрывки бумаги и древесины. Маклак ударил еще раз — по обнажившимся каменным плитам.

Пламенеющий Клинок взорвался огненным цветком, коснувшись плит. Мага отбросило на несколько шагов.

Придя в себя, он обнаружил, что в руках у него ничего уже нет, голова кружится, а ладони покрыты толстым слоем жирной копоти. Полосы черного дыма плавали под потолком.

Снова неудача.

— Ничего… — тяжело дыша, прохрипел Маклак, поднимаясь на ноги, — ничего… Должен быть способ бежать отсюда. Неужто я — маг Сферы Огня — не найду решения?!

За дверью послышались шаги. Он заметался по комнате в лихорадочном стремлении уничтожить следы своей преступной деятельности… Но вовремя сообразил, что ведет себя глупо. Это место набито опытными магами, которые наверняка давно уже поняли, чем он здесь занимается. Другое дело, что почему-то никто не пытался его остановить.

С тихим всхлипом открылась эта диковинная дверь. В комнату шагнул седобородый старец с совершенно голой, как костяной шар, головой. Одет он был в точно такой же светло-серый балахон, как и у Маклака. А в руках держал глиняный кувшин и ковригу кукурузного хлеба.

Маг глянул на старца исподлобья, шагнул в сторону и устало опустился на единственный табурет.

— Приветствую тебя, Хранитель Маклак, — тихо сказал старец, словно и не замечая кавардака в комнате. — Ты который день не выходишь к нам, поэтому я взял на себя смелость побеспокоить тебя и принести еды. Ты слишком увлечен, Хранитель Маклак, и забываешь поесть. Так нельзя. Следует хорошо питать тело, ибо оно — обиталище разума.

Маг молчал. Этот старик заходил к нему не первый раз. Маклак даже запомнил его имя — Разис. То бишь — Хранитель Разис.

— Все мы здесь делаем одно общее дело, — продолжал Хранитель Разис. — Великое дело! Оберегаем знания прошлых поколений от них, тех-кто-смотрят… — Глаза старца вспыхнули огнем застарелой ненависти, и голос зазвучал тверже и громче. — От тех, кто когда-то раз и навсегда остановил развитие человечества, заключив свободный полет мысли в клетку запретов. Мы храним знания и совершенствуем их… Поэтому мы стараемся чаще общаться друг с другом, — заговорил Разис спокойнее. — Это полезно, Хранитель Маклак, это дает тебе новые мысли и новые идеи. То, над чем ты сейчас работаешь… — старик бросил взгляд на покореженный стеллаж, — довольно перспективно и интересно: покинуть место, которое покинуть невозможно. Но… пока ты идешь дорогой, которую в свое время проходил почти каждый из нас. А чтобы получить действительно значимый результат, нужно искать новые пути.

Маклак с удивлением воззрился на гостя. Ну да — этот Разис и прочие Хранители знают о его отчаянных попытках вырваться отсюда, из этой западни. И что же, это их нисколько не беспокоит?

— Всех нас поначалу терзала тоска по прошлой жизни, — проговорил старик. — Кого-то больше, кого-то меньше. И многие, как и ты, потратили уйму времени, чтобы найти выход отсюда. Надеюсь, не надо говорить тебе о том, что ни у кого это не получилось. Но кое-кто, стремясь к ложно понимаемой свободе, сделал… довольно интересные открытия. Кому-то даже посчастливилось создать новые заклинания — а ты знаешь, насколько редко такое случается.

Хранитель Разис положил кувшин и хлеб на стол. И направился к выходу. У самой двери он обернулся.

— Пройдет время, — сказал он, — и ты успокоишься. Ты поймешь, что здесь — самое место тебе и таким, как ты. И обретешь счастье труда и творчества. И вспомнишь — зачем ты сюда явился. А пока… Что ж… занимайся тем, чем занимаешься. И если тебе понадобится помощь или совет — обращайся к любому из нас.

Маклак так и не проронил ни слова. Разис удалился.

Оставшись в одиночестве, маг вскочил со стула и забегал по комнате.

Великое дело! Хранить и приумножать знания. Общее дело, великое дело! Совсем недавно для него это были не пустые слова. Совсем недавно он был готов покинуть жалкий косный мир, где ему — тому, кто не удовлетворен изысканиями в одной лишь Сфере искусства магии, — приходилось таиться, скрывать жадный интерес к запретному. Совсем недавно он стремился найти место, где все — такие, как он: жаждущие учиться и творить без оглядки на глупые древние запреты. И это произошло. Вот он здесь: и необъятные просторы познания открылись ему. Казалось бы, случилось то, о чем мечталось. Но…

Тот, кто привел его сюда, утаил от него главное: оказавшись здесь, Маклак никогда уже не сможет вернуться назад. Никогда.

Предопределенность — страшная штука.

Полностью осознав это, маг запаниковал. Он прожил половину отведенного человеку века, привыкнув ненавидеть и презирать свой мир — мир тупых и ленивых слюнтяев, живущих лишь ради того, чтобы полнее набить желудок да сгрести побольше золота в сундуки. Идиоты… Счастье чистого познания — вот к чему следует стремиться. Объяв разумом сущее, ты станешь могущественнее любого короля. Для него это было ясно как день. А те, другие, этого совершенно не понимали… Как он тогда желал, чтобы его оставили в покое, позволив заниматься тем, чем он хочет… Но сейчас… Сейчас он отдал бы все — лишь бы вернуться обратно. Разис говорил: Хранители проходят через это, но Маклак чувствовал, что тоска по прошлой жизни никогда не угаснет в нем.

Возможно, дело тут было в том, что его — в отличие от других Хранителей — привела сюда не ненависть к тем-кто-смотрит, а всего лишь желание делать то, что запрещено: изучать магию всех четырех Сфер, а не одной, когда-то единожды избранной. Маклака всегда бесили рамки и ограничения. Он пришел сюда, чтобы избавиться от них, а очутился в еще более страшных тисках.

Кем были для него те-кто-смотрят? Он никогда над этим не задумывался. Этот Разис и прочие Хранители… полагали их причиной всех зол на земле. Глупости… Маклак считал, что люди сами виноваты в своих бедах. Проще всего свалить вину на кого-нибудь другого… А те-кто-смотрят… Разве этим существам, таким могущественным, придет в голову влезать в дела людишек? Это все равно как если бы ему самому, искусному магу Сферы Огня, вдруг взбрело в голову поучать каких-нибудь пастухов или гончаров — как им делать их дело… Зачем? Если бы они молили его о помощи, может быть, он и снизошел бы к их просьбам. Но сам ни за что не стал бы вникать в их ничтожные жизни.

Маклак подошел к столу, отпил глоток из принесенного Разисом кувшина. В кувшине оказалась вода, холодная и вкусная. Неимоверная жажда проснулась в нем — это кипящий мыслями разум наконец внял зову плоти. Когда он последний раз ел или пил? Маклак, несколько раз отрываясь, чтобы перевести дыхание, осушил кувшин. Потом взялся за хлеб. Жуя, маг продолжал размышлять.

Итак, Хранители спокойно отнеслись к тому, что новоприбывший только тем и занимается, что пытается выбраться отсюда. Значит, они уверены в том, что это невозможно. Но пленник знал, что ничего невозможного нет. Просто те, кто искал выход до него, — испробовали не все.

Магия? Ясно, что тут ему ловить нечего…

Копать лаз вручную? Он не успеет углубиться и на ладонь, как его остановят.

Что еще остается? Взывать к богам? Молиться? Но маги не имеют права надоедать богам своими просьбами. Каждому известно, что боги не слушают тех, кто посвятил свою жизнь изучению искусства магии. А если когда прислушаются и решат вмешаться — сделают не как надо, а наоборот, назло… Ведь быть магом — значит стремиться к божественному могуществу. А боги этого не терпят…

«Пока ты идешь дорогой, которую в свое время проходил почти каждый из нас…» — говорил Хранитель Разис.

— Не совсем так, — мысленно ответил ему Маклак. — Не совсем…

Было у него кое-что, к чему никогда не прибегали новоприбывшие Хранители, которых тоска по прошлой жизни заставляла искать пути бегства отсюда. К чему не прибегали, о чем даже и помыслить не могли…

Покончив с едой, Маклак вышел на середину комнаты и, закрыв глаза, сосредоточился.

«О, дети Высокого Народа! — беззвучно заговорил он. — Вы, всевидящие и всеслышащие, обратите на меня, недостойного, свой взор. Спасите меня! Явите свою милость!.. Кроме как на вас, нет у меня надежды ни на кого… Укажите мне путь, ведущий отсюда! Укажите мне путь, ведущий отсюда…»

То, что Маклак делал сейчас, он делал не впервые с тех пор, как оказался здесь, в этом месте. Никакого ответа от тех, к кому взывал, он ни разу не получил, и, наверное, прекратил бы бессмысленное это занятие, но два или три дня тому назад — во время очередного обращения к тем-кто-смотрят — его посетило странное ощущение чьего-то незримого присутствия. Почти незаметное ощущение ободрило его.

На самом деле: после Смуты Высокий Народ стал чаще являться людям. И являться с добром… Почему бы им, тем-кто-смотрят, не ответить на его мольбу? Ведь ничего дурного Маклак Высокому Народу не сделал — даже в мыслях. Он согласился прийти сюда для того, чтобы получить возможность заниматься тем, чем хочет. Только и всего. Никогда он не считал тех-кто-смотрят — врагами рода человеческого, каковыми считали их все эти Хранители…

Маг прервал свою мысленную речь. Ему вдруг показалось, что кроме него в комнате кто-то есть. Он осторожно открыл глаза и огляделся.

И — никого не увидел. Но чувство присутствия кого-то — то самое, чуть коснувшееся его недавно — все еще сохранялось. Впрочем, оно начало быстро таять, это чувство, как ком снега в горячей воде — и вскоре истаяло окончательно.

Но Маклак понял, что его снова услышали.

Слезы выступили на его глазах. Быть может, скоро Высокий Народ явит ему свою милость? И спасет, вытащит его отсюда?

ГЛАВА 4

С самого рождения ему приходилось труднее, чем остальным. Когда мамаша была им беременна, ее сбил с ног бодливый бычок. Думали, ребенок мертвым родится, а он родился живым. Правда, левая нога у него оказалась кривовата и короче правой, личико было — темным и сморщенным, как у древнего старика, а нос — маленьким и вздернутым, до жути напоминающим поросячий пятачок. Жители деревни, как увидели младенца, хотели уж было отнять его у матери и сжечь. Больно похож оказался новорожденный на отродье демона. Но потом вспомнили про случай с бычком… да еще обратили внимание на папашу, тоже красотой не блиставшего… В общем, оставили мальчишку в покое.

На шестой день после рождения, как полагается, он получил имя. Ему и тут не повезло. Папаша назвал его Аж. В честь своего деда, который явился когда-то в эту деревню невесть из каких краев. Что за имя — Аж? Будто зевнул кто-то… Когда Аж подрос, папаша уверял его, что в тех землях, откуда пришел дедушка, это имя считается славным именем и дается отпрыскам уважаемых семей. Правда, из каких именно земель пришел давно почивший дедушка, папаша сказать не мог. Не знал он, и что заставило отпрыска уважаемой семьи пройти долгий путь, чтобы в конце концов прибиться к крестьянам, выстроить хибарку на краю деревни, получить надел в болотистой низине, надорваться в этой низине и помереть, только и успев что жениться и дать жизнь единственному сыну.

Аж подрос, и по имени его называть стали редко. Дали прозвище — Полторы Ноги, потому что увечье его с годами никуда, конечно, не делось. Ну, шпыняли деревенские пацаны его по малолетству, не без этого, а он за ними не бегал. По хозяйству матери помогал, в лес ходил: силками птиц ловил, грибы приносил. Как подрос Аж Полторы Ноги, деревенские присмотрелись и удивились: а ведь парень-то вполне себе даже ничего. Ну, хромой. Ну, на рожу, прямо скажем, не принц. Нос как был поросячьим пятачком, так и остался. Так ведь с лица-то воду не пить. Вон у баронского кузнеца, того, что в замке живет, вообще носа нет — по пьяной лавочке сам себе молотом промеж глаз засветил — так никто отсутствием носа кузнеца в нос не тычет. Попробуй тыкнуть, кузнец тебе за это сам так тыкнет. Не то что без носа, без башки останешься… Нос это что? Так, ненужный бугорок. Зато Аж, несмотря на свои полторы ноги, самый работящий парень в деревне. В низину, где надел его, земли натаскал с лесной опушки — три года в корзине на собственном горбу таскал вместе с отцом, и урожай снимали не хуже, чем у прочих. Оброк барону исправно платили. Зимой Аж не бездельничал, научился горшки из глины лепить и обжигать. Овец завели. И каждую осень вместе с мешком зерна отвозили на телеге старосты в баронский замок еще и овечью тушу… Стало Ажу пятнадцать лет, и начали на него девки по-особому посматривать. А он — словно назло всем — взял и выбрал в жены Ильку: девку низкорослую, почти карлицу, да еще и болезную, припадочную. А мог бы и Авлену в свой дом привести — старостину дочку. И сам староста Барбак вроде бы не против был… Эх, зажил бы Аж тогда! Но он, будто привыкнув преодолевать трудности, боялся сойти с предначертанного богами нелегкого своего пути, должно быть, чтобы не разгневать их… Но и с припадочной Илькой Аж жил не хуже, чем другие деревенские. Собственную хижину отстроил рядом с родительской. В два года замужества Илька родила ему двоих детей, на удивление здоровых, правда, мелких и некрасивых, как крысята. Да и сама как-то похорошела, округлилась. И припадки у нее теперь случались не каждую неделю, как раньше, а раза два в месяц — не чаще.

Именно привычка добиваться своего вопреки неизменно враждебной ему действительности заставила Ажа двинуться через лес к дому охотника Варга вечером. Кто другой отложил бы это дело до утра следующего дня, но Аж был не из таких. Его нож, доставшийся ему от отца, сточившись до тоненькой тусклой полоски, сломался. А как в хозяйстве без ножа? Металл дорог, и достать его негде. Кузнец из замка для крестьян ковать отказывался — потому что у него договоренность со старостой Барбаком. Тот у кузнеца скупал ножи, топоры, мотыги и прочие металлические изделия — и продавал их деревенским уже от себя. То есть не продавал, конечно. Откуда у крестьян монеты? Выменивал на яйца, мясо, шкуры и зерно… да на что попало выменивал. Аж вчера было сунулся к нему, а Барбак заломил ему за нож — целую овцу! Явно ту старую обиду за дочку не простил. Кроме как к Варгу, податься Ажу было некуда. Охотник жил небедно, хотя земли не пахал и оброков не платил. Уж лишний нож-то найдется. А старательно выделанная овечья шкура да пара кувшинов — плата хорошая.

К Варгу Аж добрался, когда солнце уже село. Жилище охотника и в дневную пору никто из деревенских разыскать не сможет, а тут — ночь, да еще и в лесу. Но Аж с малых лет здесь все тропки звериные знал и с закрытыми глазами дорогу мог найти. Заблудиться он не боялся. Он боялся кое-чего другого… И в тот момент, когда багровый отсвет заката погас на древесных листьях, когда небо в прогалах ветвей потемнело, когда деревья превратились в шепчущих что-то угрожающее косматых многоруких великанов, в животе у Ажа все-таки противно заныло. Но дом Варга был вот уже — рукой подать.

Хороший дом выстроил себе охотник. Приземистый сруб, окруженный высоченным частоколом, в котором прорублена низенькая калитка, запираемая на массивный засов. В таком доме нестрашно жить даже в глухом лесу. Хотя — в связи с тем, что в последнее время творилось в окрестностях деревни по ночам, — Аж и в таком доме-крепости в лесу поселиться не рискнул бы.

Варг, жилистый, длиннорукий и длинноногий мужик с исхудалым мрачным лицом, отпер ему калитку сразу, будто ждал. Провел в дом. На скамье, укрытая одеялом из волчьих шкур, храпела его жена — удивительно толстая баба. За столом сидел взрослый сын, погодок Ажа, строгал полено. По бессмысленному выражению лица и неумелым движениям было понятно: парень просто занимает руки, а не изготавливает что-то дельное. Варг помял в руках овчину, посопел носом, бросил овчину на скамью. Кувшины, которые были завернуты в овечью шкуру, он пощелкал сильным узловатым пальцем и, одобрительно цокнув языком, поставил на полку. Затем без слов сунулся куда-то за одну из скамей и достал оттуда длинный кривой нож с простой деревянной рукоятью. Аж обрадовался: охотник-то явно продешевил! Таким ножом и воин не побрезгует — мощное оружие, особенно в умелой руке. Интересно, откуда у Варга этот нож?

Сделку отметили парой кружек крепкого пива, которое тоже нашлось у хозяина. Варг не против был налить еще кружку, но Ажу пора было возвращаться домой.

— Остался бы, — сказал ему на это охотник. — Сам знаешь, по ночам шастать сейчас никак нельзя. Не ровен час… худое может случиться.

Аж действительно знал. Поджилки тряслись при мысли о том, что ему предстоит идти через ночной лес. Но такова уж была его натура: не мог он позволить себе дать слабину и покориться воле обстоятельств. Раз уж задумал навестить охотника и в тот же день вернуться, значит, так тому и быть. С рассветом предстояло выйти в поле и трудиться там до темноты. Он уж и так целых полдня потратил, чтобы приобрести нож. А за эти полдня сколько можно было всего сделать!

— Так это… — неуверенно сказал парень. — Оно всегда ведь на дороге рыщет, что близ леса проходит. Не было еще ни разу случая, чтобы оно нападало на тех, кто через лес идет…

Как и прочие крестьяне, Аж был уверен в том, что не следовало называть чудовище его именем, оно могло услышать и явиться.

— Не было случая, — хмыкнув, подтвердил Варг. — Потому как таких дураков, чтобы по ночам в лесу шарахаться, нет. Вчера вот после полуночи… — приглушив голос, проговорил он, — ка-ак завыло прямо возле дома — близко-близко. Проснулись мы, светильник зажгли, так до самого света и просидели. Страшно.

— Страшно, — согласился Аж. А сам подумал: каким надо быть отчаянным человеком, чтобы продолжать жить в лесу, вдали от людей, когда оно, кроме того, чтобы нападать на случайных путников на дороге, иногда подбирается и к самой деревне…

Сын Варга, отложив свое полено, превратившееся в тонкую палочку, проворчал что-то, убрался в угол, улегся на крытую шкурами кучу веток. Охотник Варг объявился в этих краях года четыре тому назад. Сам-то он довольно часто выбирался из леса. То в деревню, то к баронскому замку: продавал или выменивал дичь. А его сын и толстая жена, кажется, вовсе дома никогда не покидали. Когда случалось Ажу войти в жилище охотника, женушку его он всегда заставал спящей или дремлющей все на той же скамье. Сын — или тоже спал, или забавлялся какой-нибудь безделицей: вязал узлы из веревок, строгал палки, гонял пальцами по столу муравьев и вшей… Ни жена охотника, ни его сын никогда не обращали на гостя никакого внимания.

— Под скамьей ляжешь, — сказал Варг, подливая Ажу в кружку. — И тепло, и сухо. А как солнце выглянет — пойдешь.

Ажу польстила такая забота. Ведь охотник, почитай, ни с кем, кроме него, приятельства не водил. Конечно, их отношения даже приятельскими назвать было трудно, но все ж таки… И тем не менее парень, поблагодарив за приглашение, допил кружку и поднялся.

— Пойду я, — сказал он.

— Как знаешь, — тут же став равнодушным, ответил Варг.

Когда грохнул засов запираемой калитки за его спиной, парень сглотнул. За частоколом не было видно света в окне дома охотника, и лес — такой привычный и безопасный ясным днем — теперь представлялся враждебной человеку чашей, в густой темени которой таились до поры до времени страшные существа. И полная луна таращилась с неба выпученным белым глазом. Полная луна — а это значило, что чудовище уже вышло на свою кровавую охоту.

Потрогав рукоять заткнутого за пояс ножа, Аж двинулся в путь. Ходить по лесу ему было не впервой, но сейчас он торопился, почти бежал, оттого и натыкался то и дело на ветви, спотыкался о корни. Пару раз казалось, что он заплутал. Тогда парень останавливался, задирал голову и по распухшему в небесной мгле лунному шару определял верное направление.

Словно назло, в голову лезли пугающие мысли. С тех пор как близ деревни появилось оно, погибло уже четверо крестьян, а на дороге один за другим нашли шесть трупов прохожих незнакомцев. Десять человек получается, почти дюжина… А сколько еще оно уволокло в лес, так что тел найти нельзя было?! Аж припомнил жуткие рассказы очевидцев, обнаруживших трупы жертв чудовища. Все тела были обнажены, страшно изуродованы и буквально плавали в лужах крови. Мясо с тел оно обгладывало до костей и, видать, жрало одежду вместе с мясом. Вокруг тел находили жалкие клочки ткани.

Аж торопливо забормотал молитву Милостивой Нэле и Илле Хранительнице.

С неделю тому назад перепуганные крестьяне, так и не осмелившись изловить чудовище своими силами, отправились молить о помощи барона. Барон Жаром послал пятерых ратников на охоту за ним. Ратники безрезультатно проблуждали по лесу весь день и остановились на ночлег у дороги: чтобы предупреждать об опасности путников, если таковые покажутся. Ближе к рассвету один из воинов отошел по нужде. Его товарищи, услыхав отчаянный вопль, кинулись на помощь, но помочь несчастному не успели. Тот умер, так ничего им и не рассказав: трудно говорить с разорванным горлом. Впрочем, кажется, и чудовище получило рану — при ратнике не обнаружили его меча. Должно быть, он изловчился-таки вонзить его в чудовище, и оно унесло оружие в своем мерзком теле…

Позади Ажа послышался шорох.

Темный лес всегда пугает запоздалого путника — то скрипнет древесный ствол, то хрустнет ветка, то крикнет ночная птица… Зная об этом, Аж не стал останавливаться и прислушиваться. А припустил еще быстрее. Увечная его нога заныла от нагрузки, но он продолжал бежать.

Позади снова что-то зашуршало и затрещало — и на этот раз отчетливей и громче. Теперь сомнений быть не могло: кто-то шел вслед за парнем, быстро и не особо скрываясь. Когда Аж это понял, он завопил от ужаса. Каким он был дураком, что отказался переночевать у Варга!

Парень выхватил нож. Но что было толку в этом ноже? Если уж обученный баронский ратник не сумел отбиться от чудовища мечом… То какие тогда шансы у бедного крестьянского парня, еще к тому же хромоногого?.. Он едва удержался от искушения выбросить нож вообще — так было бы легче бежать.

Какая-то коварная коряга подвернулась под ноги Ажу. И он, споткнувшись, рухнул лицом вниз в прелый ковер гнилых прошлогодних листьев.

Тотчас на него навалилась страшная тяжесть. Перебив запах прелых листьев, в нос Ажу ударила вонь мокрой псины, а над ухом клацнули мощные челюсти. Заорав, парень рванулся изо всех сил, хотя и понимал, что скинуть с себя чудовище ему не удастся.

Неизвестно, кто расслышал его поспешную молитву: Нэла Милостивая или Илла Хранительница — но кто-то из них явил самое настоящее чудо. У Ажа все-таки получилось освободиться. Он перекатился на спину и взмахнул сразу обеими руками, упреждая новый бросок чудовища. Сгусток тьмы, показавшийся парню невероятно громадным, на миг закрыл от него шар луны, жуткая морда — раззявленная пасть, утыканная длинными зубами, и мутно-синие, как у утопленника, глаза — возникла перед лицом парня. Обеими руками Аж ударил в эту морду. И попал.

Раздался хриплый рев, чудовище метнулось куда-то в сторону, и луна прыгнула в глазах Ажа. Он вскочил на ноги и бросился бежать. Но рев настиг его. Острая боль захлестнула левое плечо парня — точно его окатили целой лоханью крутого кипятка. Аж даже не закричал — он захлебнулся криком. Закрутившись на месте, беспорядочно замахал ножом. И снова кривой клинок полоснул чудовище.

Оно захрипело и отпрянуло назад.

И тогда Аж побежал. Не выбирая направления, просто подальше от всего этого кошмара. Никогда в жизни он так не бегал.

Ему повезло. Он мог бы сослепу влететь в самую чащу, и тогда оно уж точно добралось бы до него и покончило с ним. Но, когда парень уже начал выбиваться из сил, когда во рту стало солоно от крови, поднявшейся из надорвавшихся легких, темень впереди него стала таять. Деревья расступились, и парень, вырвавшись на лесную опушку, в изнеможении упал в траву.

Но тут же вскочил снова. В ушах его все еще стоял хриплый рев, глаза все еще видели неясный, но оттого еще более пугающий громадный силуэт. Надо было двигаться дальше. Ни за что нельзя было останавливаться. Чудовище отстало, да. Но теперь Ажа подстерегала новая опасность — не менее ужасная. Требовалось добраться до тех, кто сумеет помочь. Сейчас Аж сам себе помочь не мог… Эта рана…

Впереди на холмах мерцали огоньки деревенских домов. Всхлипывая и шатаясь, крестьянин побрел на свет этих огоньков. Левой руки он не чувствовал вовсе. Левая часть спины онемела. Левая нога — та самая, искривленная от рождения — все подламывалась. Ажу казалось, что он облит собственной кровью от макушки до пяток. Почти уже войдя в деревню, парень едва удерживал сознание — у него кружилась голова, а к горлу то и дело подкатывала тошнота. Залаяли, завизжали и завыли деревенские собаки, словно почуяв приближение чужака. Они прекрасно знали Ажа, но, видно, тот нес с собой вонь чудовища…

Крестьянин постучался в первый же дом, но к тому времени настолько обессилел, что даже не понял, кому этот дом принадлежит. Ему открыли. Бородатая изумленная физиономия мутно замаячила перед парнем.

— Огня… — захрипел Аж. — Огня…

Он ввалился в дом и все-таки упал. Кто-то что-то говорил ему, но смысла слов пострадавший разобрать не мог. Кто-то наклонился над ним и, вероятно разглядев его рану, вскрикнул от ужаса и отвращения.

— Огня… — стонал Аж. — Огня!.. — молил он, силясь, чтобы его поняли.

И его поняли.

В доме подожгли смоляной факел. Потом охваченное трескучим пламенем оконечье коснулось раны на плече Ажа. Странно, но боли он не почувствовал. Раздалось шипение. Почуяв вонь горелого мяса — своего собственного мяса, — Аж, наконец, лишился чувств.

Четверо всадников ехали по высокому речному берегу — вдоль по течению, туда, где далеко-далеко на горизонте широкое русло реки изгибалось и пряталось за хмурую тучу леса. День клонился к закату. Раскаленное солнце медленно опускалось в потемневшую воду и, казалось, вот-вот зашипит.

Всадники ехали небыстро и друг подле друга — цепью. Это позволяло им, всем четверым, вести разговор, не слишком напрягая голос.

— Ты говоришь, брат Герб, эльфы так же подвержены страстям, как и люди, — произнес Кай. — Но разве допустимо жертвовать жизнями тех, кого оберегаешь и о ком заботишься, ради своего личного сиюминутного желания?

Ехавший по левую руку от Кая седобородый рыцарь в доспехах, щетинившихся шипами, усмехнулся.

— Брат Кай, — сказал он. — Тебе посчастливилось попасть на Туманные Болота в юном возрасте. Понятие Долга вошло в твою плоть и кровь раньше того, как ты успел узнать, что страсть может накрепко пленить разум. Поверь мне, даже самые лучшие из людей могут обезуметь… от любви, ненависти, жадности, тщеславия… и прочих страстей.

— Это верно, — задумчиво подтвердил Оттар (его конь осторожно переступал копытами на самой кромке обрыва, под которым лениво набегали на бурый песок пологие речные волны), — это верно… Помню, как прибыл я из Северной Крепости в Дарбион. Ополоумел же поначалу! У нас ведь, на Ледниках Андара, житуха суровая. Дозоры по скальным ущельям, по ледяным тропам… А как море разыграется — в обе руки по крюку, только так и ползаешь, чтоб не смыло. Брызгами обдаст, обтянет тебя ледяной коркой с ног до головы… Пальцев не чуешь. Поневоле ждешь, когда из морской пучины покажется Тварь, чтобы кровь хоть немного по жилам разогнать. Это здесь, на юге, день сменяется ночью, не перепутаешь. А там: полгода темень — глаз коли. Посереет небо, ветер чуть поослабнет, значит — лето пришло. Да… И после этого — Дарбионский королевский дворец! Мягкая перина! Пива и вина сколько хочешь! И главное — бабы!.. Гх-м… — осекся верзила, искоса глянув на принцессу, едущую с другого края цепи. Лития сделал вид, что не расслышала, и северянин продолжал, несколько, впрочем, понизив голос. — Баб-то я до этого и не нюхал даже. А во дворце их — пруд пруди. И ведь сами на шею вешаются, хоть пинками отбивайся: и служанки, и кухарки, и фрейлины, и даже знатные дамы… Первые дни из постели не вылезал, про что другое и думать забыл. Точно говоришь, брат Герб, — от страсти свихнуться легче легкого. Вот, помню, схлестнулся с одной шмарой. То есть не шмарой, а графиней. Но это только одно название, что — графиня. А на деле — самая настоящая…

Тут принцесса, видимо найдя, что пришла все-таки пора заткнуть фонтан красноречия чересчур увлекшегося воспоминаниями Оттара, звучно прокашлялась. Верзила замолчал и сделал вид, что очень занят приведением в порядок перекрутившихся поводьев. Седобородый Герб довольно сурово взглянул на него, и Оттар, вздохнув, извинился перед Литией.

— Мы определяем своих врагов — как Тварей, — заговорил Кай, напряженно размышлявший все время, пока Оттар предавался воспоминаниям о сказочной жизни во дворце. — Что есть Тварь? Нелюдь, враждебная людям. Не-человек, враг рода человеческого. Когда я — вопреки правилам Кодекса — обнажил свой меч против людей, я рассуждал так: если человек встал на сторону Твари — он сам стал Тварью…

— Сражаясь против людей-магов, призывающих демонов, — продолжил за него Герб, — ты уничтожил и демонов, и магов. И гвардейцев, которых привели с собой маги.

— Я бился не с людьми, — упрямо покачал головой Кай. — Я бился с Тварями. То есть… тогда я видел перед собой Тварей, а не людей. А сейчас… глядя в прошлое… я не знаю. До сих пор не могу разобраться, прав я был или неправ.

— Людей легко запутать и обмануть, — подала голос золотоволосая принцесса. — Сегодняшним утром мы в этом очень даже хорошо убедились.

— Мне кажется, — проговорил юноша-рыцарь с седыми прядями в черных волосах, — следует отличать заблуждение от сознательного выбора.

Лицо Кая было сосредоточенным, печать внутреннего неспокойствия лежала на этом лице. И сейчас, и во время утренней битвы рыцарь выглядел так, будто самым необходимым для него было обдумать какое-то решение. Точно та мысленная битва, которая вот уже долгие дни гремела в пространстве его разума, во внутреннем его мире, была неизмеримо важнее всего, что происходит с рыцарем в мире внешнем. Вернее, не так… Очевидно, эта обезумевшая орда, напавшая на путников сегодняшним утром, не шла ни в какое сравнение с незримыми и неведомыми чудовищами, атакующими разум рыцаря.

— Человек не может становиться на сторону Твари! — вдруг сказал Герб — громко и отчетливо. Так, словно эта мысль только что пришла ему в голову. — Потому что Тварь противоположна Человеку… Потому что это невозможно. Это противно здравому смыслу. Это противоречит природе. Человек не может встать на сторону Твари. Он может лишь ошибочно полагать, что использует силу Твари для каких-либо своих целей.

— Почему — ошибочно? — живо повернулся к собеседнику Кай.

— Потому что на самом деле это Тварь использует его.

— Значит, убивая людей тогда, в сражении в городе Лиане, — я был прав?

Герб взял в горсть бороду. Подумал немного. Затем твердо ответил:

— Сейчас я полагаю, что… нет. Ты был неправ. Принимая то или иное решение, люди ошибаются так же часто, как и тогда, когда они действуют под влиянием страстей. А заблуждающихся должно — вразумлять. Но никак не убивать.

— Выходит… я все-таки нарушил Кодекс, — проговорил Кай, глядя прямо вперед, — и никакого оправдания мне быть не может.

Седобородый Герб, дернув ртом, как от внезапного приступа боли, длинно выдохнул. Потом заговорил:

— Кодекс… Условия нашей жизни на Туманных Болотах таковы, что если мы не будем соблюдать правила Кодекса… если мы даже думать начнем вразрез с правилами — Твари одолеют нас. Кодекс складывался столетиями, и он — одно из важнейших условий того, чтобы твердыня Крепости оставалась незыблемой, чтобы Твари, появляющиеся из-за Порога, не добрались до людей. Долгие века Болотная Крепость почти не сообщалась с Большим миром. Рыцари нашего Ордена несли службу близ Порога — и в Большой мир выбирались лишь изредка, по мере необходимости. Чтобы добыть что-то, чего на Туманных Болотах найти или изготовить невозможно. На этот случай Кодекс четко прописывал запреты: мы не имели права вмешиваться в дела людей, сражаться с людьми и убивать людей. Какие бы страшные душегубы ни встречались нам в пути, судить их — не наше дело, пусть они тысячу раз заслуживают смерти. Наше дело и наш Долг — защищать людей от Тварей. Лишь в крайних случаях допускалось вразумлять людей, творящих с другими несправедливость…

— Так было до тех пор, пока я — велением короля — не покинул Крепость с тем, чтобы нести службу в королевском Дарбионском дворце, — продолжил за него Кай.

— Сэр Кай сражался с людьми и убивал людей, — быстро проговорила принцесса, — но, делая это, он исполнял свой Долг. Если бы он не обнажил меча против моих врагов… кто знает, как повернулась бы тогда моя судьба. И судьба всего королевства…

— Это точно, — поддакнул Оттар. — Меня бы точно уже в живых не было, если бы брат Кай не решился тогда, во Дворце, кое-кому кишки повыпустить. А уж потом, когда мы бежали от псов Константина… Только мечом можно было проложить дорогу.

— Жить среди людей и не вмешиваться в их дела — невозможно, — сказал Герб. — Это главное, что мы поняли. Но вот — убивать… Подняв меч против человека однажды — уже трудно остановиться. Брату Каю это известно лучше, чем кому бы то ни было.

Кай опустил голову и надолго замолчал.

— Наш Долг состоит в том, чтобы защищать людей, уничтожая Тварей, — говорил Герб. — Там, близ Болотного Порога, все просто: вот враги, а вот друзья. Даже смешно предполагать, чтобы кто-то мог перепутать врага с другом. Там Тварь — всегда Тварь, а значит — враг. А человек — всегда человек. Друг и соратник. В Большом мире все совсем по-другому. И к этому сложно привыкнуть. Но мы с тобой, брат Кай, посланы сюда, чтобы изменить правила Кодекса, касающиеся службы рыцарей нашего Ордена в Большом мире. Это труднейшая задача, и, чтобы выполнить ее, нужно попытаться понять то, с чем мы раньше никогда не сталкивались.

— Это да, — нахмурился Оттар. — Братство — это одно. А обычные люди — есть обычные люди. Хрен поймешь, кто здесь друг и соратник, а кто — вражина.

— А по-моему, определить, кто перед тобой, друг или враг — несложно, — сказала Лития. — Тот, кто тебе добро делает и не ждет взамен ничего, — тот и друг.

— Это что получается, ваше высочество… — хмыкнул Оттар. — От каждого встречного и поперечного ждать добра бескорыстного? Помрешь, пока дождешься. Он же тебе нож в спину и всадит. А ежели на каждого смотреть так, будто он тебе нож в спину готов всадить, так и свихнуться недолго.

— Недопустимо делить людей на друзей или врагов, — поднял голову Кай. — Наши враги — Твари.

— Ты прав, — откликнулся Герб. Но слова его прозвучали как-то… неокончательно. Словно требовали еще какого-то дополнения, которое пока старик-рыцарь не мог уловить и ясно выразить.

И Кай ответил ему понимающим взглядом.

— Мы отдалились от темы нашего разговора, — заметила принцесса. — Говорили о Высоком Народе.

— О Высоком Народе… — эхом отозвался Герб. — Что же… Я думаю, и здесь еще рано делать выводы. Мы не знаем, чем ведомы эльфы. Какие помыслы руководят ими? Почему они вдруг стали дарить человечеству — благо?

— А я вот как понимаю, — бухнул вдруг Оттар. — Им чего-то от людей надобно. Потому они такие предобрые и стали. Ну да — они и в войне с Константином помогли, и после войны всякие услуги брату Эрлу оказывают. Только, сдается мне, пройдет время, и эльфы потребуют за все заплатить… Вот как.

Принцесса посмотрела на Оттара с некоторым удивлением. Тот приосанился в седле, точно говоря: «Да, вот я какой! А вы думали, от меня ни одного умного слова не услышите?»

— Вполне возможно, вполне возможно, — промычал в бороду Герб. — Очень здравая мысль. Давайте вспомним о том, что именно эльфы еще в незапамятные времена устроили оборону Порогов. Именно по воле Высокого Народа на трех Порогах выросли три Крепости. Именно Высокий Народ дал начало Братству Порога.

— По какой-то причине эльфы оказались неспособны сопротивляться магии Тварей, приходящих из-за Порога, — очнулся от своих раздумий Кай. — И они стали использовать в качестве щита против Тварей — людей.

— Константин, устанавливая свою власть, — поддерживая юношу, заговорил быстрее Герб, — был опасен Высокому Народу тем, что, как они предполагали, при его правлении оборона Порогов ослабнет. Поэтому эльфы и поддержали брата Эрла в борьбе против мага-узурпатора.

— Многие века назад из-за опасности ослабления обороны Порогов эльфы, наказывая людей за беспечность, истребили человечество почти полностью, — сказала принцесса. — То, что происходило тогда, очень напоминает то, что случилось не так давно. Явился выдающийся правитель, возжелавший объединить все королевства в единую Империю. Увлеченные кровавыми распрями, люди забыли о Порогах…

— И эльфы развязали Великую Войну, — кивнул Герб. — Теперь же, вместо того чтобы повторить жестокий урок, эльфы вдруг стали изо всех сил помогать людям.

Оттар, явно потерявший нить рассуждений, хлопал глазами, жалобно поглядывая то на Кая, то на Герба, то на принцессу.

— Константин повержен, — сказал Кай. — Обороне Порогов ничего не угрожает. Почему же эльфы не оставляют людей? Почему же они вдруг озаботились процветанием человечества?

— Это — вопрос… — вздохнул Герб.

— И надо еще подумать — процветанием ли озаботились эльфы? — добавил Кай.

— Погодите! — взмолилась принцесса. — Я что-то не до конца понимаю… Ведь эльфы на самом деле несут добро! По одной причине или подругой — какая разница! Главное, что они — оберегают человечество, помогают ему…

— Оборона Порогов — не единственная цель, которую преследуют сейчас наши союзники, — проговорил Герб. — Есть еще что-то… что движет ими. Еще что-то, чего я никак не могу уловить.

— Выяснив истинные цели Высокого Народа, — подытожил Кай, — мы сумеем определить: кем нам считать эльфов? Нелюдями, играющими с людьми себе во благо, человечеству во вред? Или?..

— Если они — суть Твари, — добавил Герб, — значит, они подлежат безоговорочному уничтожению. Если же нет…

— Чую дым! — вдруг громко объявил приподнявшийся в седле Оттар. — Не вижу, но чую! Ветер дует… вот оттуда, значит, костры жгут — во-он за теми холмами! — Он указал рукой на гряду невысоких холмов, лежащих к западу от реки.

— Не костры, — поправил его Кай. — Пахнет горящей сухой древесиной… и нагретым камнем. Это дым от печных труб. За холмами деревня.

— И довольно большая, — добавил седобородый Герб, втянув ноздрями сырой вечерний воздух.

Путники остановили коней. Оба рыцаря, старик и юноша, по очереди посмотрели на Литию и верзилу Оттара. Взгляды их были вроде как испытывающими. Принцесса нахмурилась. Оттар, выпятив челюсть, прикусил губу.

— Кажется… — неуверенно проговорила золотоволосая, — дрова березовые… и осиновые.

— Просяные лепешки, — усердно крутя головой и нюхая воздух, сказал Оттар. — Жареная свинина… кукурузные хлебцы… зайчатина… Что еще?.. Похлебка… из овса.

— Похлебка из проса, — снова поправил северянина Кай. — Но в остальном — правильно. Хорошо, брат Оттар! А вы, ваше высочество… Неверно. Дрова — клен и ясень.

— Это нечестно, — нахмурилась принцесса. — Я взяла на себя более сложную задачу. А по части еды сэр Оттар кого угодно за пояс заткнет.

— Это — да, — радостно подтвердил северянин. — В этом вы правы, ваше высочество. Насчет пожрать — тут мне равных нет. С самого детства приучен так: ежели что есть пожрать, так надо до конца подмести. Лопнуть, а ни крошки не оставить… В ваших краях, наверное, про Жадоеда не слыхали? — неожиданно осведомился Оттар.

— Признаться, не слышала, — сказала принцесса.

Отрицательно ответили и Кай с Гербом.

— Значит, только в моих краях эта Тварь водится, — заключил Оттар. — Мне еще мамаша про него рассказывала, когда я малой был… Видом Жадоед не человек, но и не зверюга. Тело у него — кривое поленце черное, рук и ног по две пары и все — длинные-предлинные. Он из теней, что по углам дома лежат, рождается и передвигаться может: хочешь, по полу; хочешь, по стенам; хочешь, по потолку. И на руках, и на ногах — все равно. Башки у Жадоеда нет. А есть — там, где брюху должно быть — зубастая пасть. А из той пасти язык черный свисает, тоже длинный-предлинный. Он этим языком подбирает остатки еды, которую люди не доели. А по объедкам, ровно как по следу, находит человека, который объедки эти оставил. Накидывает язык свой, как петлю, душит и в зубастую пасть утягивает. Сжирает, значит. Ух, я боялся Жадоеда, когда малой был! Да не я один, все мальцы из нашей деревни боялись. И не было случая, когда кто-нибудь из нас что-нибудь не доел… Я и посейчас этого чудища боюсь, — признался вдруг Оттар. — И не стыдно нисколько! — торопливо повысил он голос, будто ждал, что кто-то из спутников вот-вот начнет его стыдить. — Не стыдно, потому что никакой Твари, кроме этой, никогда в жизни не боялся. А уж сколько я Тварей перевидал! И перебил их сколько… А Жадоед… Я вырос давно, а все еще нет-нет да и приснится он мне.

Северянин передернул широченными плечами.

— Послушай, сэр Оттар, — сочувственно проговорила принцесса, — а Жадо… питом тебя в детстве не пугали?

— Кем? Кто? Как это? — встрепенулся северный рыцарь.

— Жадопит, — повторила Лития. — Такое жуткое страшилище, которое после каждой попойки выползает из угла и выхлебывает, что осталось в кувшинах и кружках. А потом и до самих бражников добирается, которые не допили… Наверное, все-таки пугали, — определила она. — Потому что ты, сэр Оттар, ни за что не оставишь ни в кружке, ни в кувшине ни самой крохотной капли вина.

Не дожидаясь ответа, она рассмеялась. Расхохотался и Герб. Даже Кай решил посмотреть сквозь косую трещину панциря своей озабоченной настороженности — улыбнулся.

— Ну вот, — буркнул Оттар. — Я, можно сказать, душу вам открываю, а вы ржете… То есть это вы ржете, братья, — быстро поправился он. — А ее высочество — изволит веселиться.

— Ох, сэр Оттар, — отсмеявшись, сказала Лития. — Только что вы так умно рассуждали о мотивах действий Высокого Народа, и вот — на тебе! Жадоед!

— А ежели я и на самом деле его боюсь, — проворчал северянин. — Вот так, в уме здравом не боюсь, а когда ночью привидится — в холодном поту пробуждаюсь!

— Тут я могу тебя понять, брат Оттар, — сказал Кай. — Твари внутри нас всегда оказываются страшнее Тварей, которых можно встретить в действительности.

Староста Барбак задыхался от волнения. Это надо же: сама принцесса Гаэлона гостит в его доме! Никогда бы он не поверил в то, что такое может произойти, а тут… Нет, как и всякий подданный королевства, он знал, конечно, что ее высочество принцесса Лития следует в Дарбионский королевский дворец из какой-то дальней крепости, где ее прятали от богомерзкого полудемона Константина, но ему почему-то казалось: все судьбоносные для страны события происходят где-то далеко-далеко от его деревни. Староста Барбак и барона-то Жарома, на чьей земле он жил, видел всего несколько раз в жизни, а сейчас — поди-ка! Ее высочество принцесса Гаэлона Лития! Дочь старого короля Ганелона, подло убитого приспешниками Константина!

Двор дома старосты был просто забит народом; забор, на котором, словно галки, сидели вездесущие мальчишки, трещал и угрожал опрокинуться; в открытых воротах толпились любопытные; вытягивая шеи, пытались заглянуть поверх голов своих земляков в окна дома. Хорошо еще, у Барбака руки не доходили покрыть двор, а то не обошлось бы без жертв — в закрытом пространстве несколько человек точно задохнулись бы.

Семья Барбака: жена, двое сыновей-подростков и дочь Авлена (та самая, которую староста прочил в жены Ажу), помещалась на крыльце. Сам Барбак прислуживал за столом принцессе и ее спутникам, не желая делиться высокой этой честью ни с кем.

Сейчас, когда напор бьющего у старосты в груди восторга понемногу стал ослабевать, он посматривал на принцессу уже… несколько удивленно. Все-таки совсем не так он представлял ее высочество. По представлениям Барбака принцесса должна быть в пышном платье, богато изукрашенном драгоценными каменьями (как-то он слышал, что камзол самого неважно одетого придворного стоит столько же, сколько стоят три хороших вола, на которых крестьяне пашут землю). А эта юная золотоволосая красавица, сидящая за столом в его доме, была облачена в простую дорожную одежду из кожи, и никаких украшений на ней не имелось. Она, конечно, возвращалась из глуши, но уж справить-то приличную одежду могла в любом городе. Да и прибыла Лития не в карете, а просто верхом.

Нет, Барбак вовсе не думал, что назвавшаяся принцессой Гаэлона — самозванка. Просто он начал чувствовать себя как-то… будто его обсчитали на базаре. Ненамного, но обсчитали. Недодали того, что он потом всю жизнь будет тратить, рассказывая всем встречным и поперечным о том, как в его доме останавливалась ее высочество, будущая королева… невеста его величества Эрла Победителя, того самого, который поверг Константина…

А уж спутники принцессы выглядели и вовсе странно.

Здоровенный парень в кожаном доспехе, с топором за спиной — еще ничего. Но другие двое рыцарей в своих невиданных пугающих облачениях смотрелись, словно ратники воинства демонов, исчадия Темного мира.

Подавая блюда, Барбак старался не поворачиваться к этим двоим спиной и не приближаться на расстояние вытянутой руки. От волнения и подобострастия, от усердия и непонятного иррационального страха перед рыцарями в диковинных доспехах Барбак взмок. Он уже выставил гостям все, что было приготовлено на ужин для его семьи, и принялся беспощадно потрошить собственные запасы, гремя полками в кладовой, опрокидывая лари и горшки. Желание угодить затмило здравый смысл: когда то, чем можно было угостить, уже стояло на столе, Барбак не остановился. Он водрузил на стол корзинку с сырыми яйцами, приткнул между плошек и кувшинов цельный свиной окорок. За этим последовали головка козьего сыра размером с только что рожденного козленка, вязанка с луком, несколько ниток сушеных грибов… Когда съестное в доме закончилось, запыхавшийся староста молвил:

— Один момент, ваше высочество! — и ринулся со всех ног во двор.

Принцесса рассмеялась. Она еще не притрагивалась к еде — поэтому ее спутники также не начинали ужин. Оттар, сидящий рядом с Литией, откровенно томился: разливал вино по глиняным кружкам, переставлял блюда и миски с места на место, беспрестанно покашливал, дергал себя за жидкую бороденку, постукивал ногами под столом и скрипел табуретом.

— Истинно говорят, — поглядев на него, произнес Герб. — Победи себя — и ты сумеешь победить любого противника. Помню, как ты, брат Оттар, в Укрывище Туманных Болот одержал славную победу над своей гордыней. Видно, твой аппетит — зверь пострашнее тщеславия. Ты должен быть благодарен ее высочеству: сейчас она на твоей стороне в этой битве.

Словно дразня северянина, принцесса подняла из миски кукурузную лепешку (Оттар хищно изготовился схватить окорок, лежащий прямо на столе рядом с ним), но, повертев ее в руках, положила обратно. Воин судорожно выдохнул сквозь стиснутые губы. Принцесса снова рассмеялась.

— Прости меня, сэр Оттар, — тут же спохватилась она, заметив, как обиженно нахмурился верзила. — Но ты так потешно ведешь себя, что я не сдержалась… Что ж, не буду больше испытывать твое терпение…

Она отломила кусок лепешки и положила его в рот, тем самым подав знак, что можно приступать к еде. Но Оттар брякнул на стол тяжелые кулаки.

— И что в том, что я голоден и хочу поскорее насытиться? — осведомился он. — Мое тело требует пищи, потому что ему нужны силы. Разве быть сильным — неважно для настоящего воина?

— Ты только начал учиться быть воином, брат Оттар, — сказал Герб. — На Туманных Болотах ты постиг многое, но еще больше тебе предстоит постичь. Чем сейчас заняты твой разум и твои чувства?

Верзила угрюмо хмыкнул. Ответ на этот вопрос казался столь очевидным, что его не нужно было даже озвучивать.

— Рыцарь всегда и везде должен видеть и слышать, что происходит вокруг него, — сказал Герб. — Всегда и везде. Разум и чувства воина никогда не ослабевают. И уж точно никогда не находятся в покое. Ты говорил о том, что сила важна для воина. Разве забыл, чему учили тебя Мастера Укрывища?

— Разум — вот главное оружие рыцаря, важнейшая сущность воина, — отчеканил северянин. — А тело — лишь послушный инструмент. Но… брат Герб. И оружие нужно иногда чистить и точить.

Кай и Герб переглянулись. Лития прыснула со смеха.

— Обучение у вас, досточтимые сэры, — проговорила она, — стремительно изменяет сэра Оттара в лучшую сторону. Как и меня, впрочем. Но в самом деле… Большой мир — это не Туманные Болота. Вы, сэр Кай и сэр Герб, привыкли жить на Болотах в состоянии нескончаемой войны, потому что иначе там просто не выжить. Но мне кажется, что здесь, в Большом мире, не следует контролировать окружающую действительность с той же тщательностью, что и за Стеной. Опасности встречаются здесь гораздо реже. А силы разума тоже нуждаются в отдыхе.

— Большой мир коварен еще и тем, — проговорил Кай, обращаясь, скорее, к Гербу, чем к прочим собеседникам, — что у оказавшихся в нем создается иллюзия относительной безопасности. Но это именно иллюзия…

Герб кивнул. Притихший Оттар слушал, ничего не говоря. Но заговорила принцесса.

— Опасности таятся и в Большом мире, — сказала она, — я не говорила, что их нет вовсе. Но, сэр Кай, мне подумалось о том, что, если беспрестанно искать врага, можно найти его там, где его и вовсе нет. Вот, например, сейчас… Что может угрожать нам здесь — в этой деревне, в этом доме, окруженном толпой моих подданных? Предположим, какие-нибудь душегубы и вознамерились повредить нам. Но, чтобы напасть, сначала они должны будут пробиться через крестьян. И уж тогда-то мы точно их заметим.

— Вы забываете, ваше высочество, — почтительно молвил Кай, — о вероятности того, что опасность может угрожать вовсе и не нам. А этим самым крестьянам. А наш Долг — оберегать людей от Тварей.

— Но откуда же здесь взяться… — начала было Лития и не успела договорить.

В комнату ввалился Барбак. В одной руке — под мышкой — он держал отчаянно визжащего поросенка. Другой — тащил за собой парнишку лет восьми.

— Прикажете зарезать и изжарить, ваше высочество? — тяжко дыша, осведомился староста.

Принцесса от неожиданности едва не подавилась лепешкой. Оттар гыгыкнул.

— Да нет! — поняв, что развеселило северянина, воскликнул Барбак. — Не пацана… Это сын мой. Я всего лишь желаю, ваше высочество, завтра отправить его с вами, чтобы он показал вам дорогу к замку барона Жарома. А ну, поклонись ее высочеству, щенок!

Парнишка, застывший от смущения и страха перед высокими господами, получил подзатыльник и пал на колени.

— Еды здесь достаточно, добрый человек, — улыбнулась Лития. — Да и провожатые нам не нужны. Мы не будем останавливаться у барона. К чему лишние задержки в пути?

Поросенок все-таки вырвался и с визгом прыснул прочь из комнаты в приоткрытую дверь. Староста вздохнул и пинком отправил своего отпрыска туда же, куда улизнул поросенок.

— Позвольте тогда спросить, — склонился Барбак, — может быть, еще чего-то желаете?

— Благодарю тебя, добрый человек, — ответила Лития. — Ты и так уже сделал для нас достаточно.

Герб глянул на Кая. Тот кивнул ему и обратился к Барбаку.

— Я желаю кое-чего, — сказал юный рыцарь. — Я желаю знать, как ты допустил такое, что человек, укушенный оборотнем сегодня ночью, до сих пор не умерщвлен? Ты разве не знаешь о том, что бывает с теми, в чью кровь попала слюна оборотня?

Барбак обалдело вытаращился на Кая. Оттар выронил нож, которым собирался отмахнуть себе кусок окорока. Принцесса приоткрыла рот.

— Ваш-ш-ш… с-с-светлость… — изумленно просипел Барбак. — Откуда же вы могли узнать?.. Я же ничего еще не говорил вам… Я же… пока туда, пока сюда… Разве ж в первую очередь о таком вываливают?

— Ты должен был сообщить нам о том, что в ваших краях появился оборотень, сразу, как только увидел нас, — строго сказал Кай. — Деревня избрала тебя старостой, значит, это твой долг — заботиться о безопасности и благополучии ее жителей. Сам ты не сможешь с ним справиться. Следовательно: твоя прямая задача сообщить о чудовище, убивающем вверенных тебе людей, тем, кто сильнее тебя. Потребовать защиты. Почему ты не сделал этого?

Староста хрипел и булькал горлом, силясь выдавить хоть слово.

— Но откуда, сэр Кай, вы узнали об оборотне? — спросила принцесса.

— Рыцарь всегда и везде должен видеть и слышать, что происходит вокруг него, — повторил слова Герба Кай. — Всегда и везде. Поэтому искусство видеть и слышать — это первое, чему обучают на Туманных Болотах.

Принцесса обернулась к окну, за которым все так же восторженно гудела толпа.

— Вы неплохо постигаете искусство видеть и слышать, ваше высочество, — продолжил юный рыцарь, — и вы вполне могли бы выудить из разговоров сгрудившихся во дворе крестьян нужную информацию. Но вам не пришло в голову делать это. Потому что вы считали, что ни вам, ни окружающим вас людям ничего не угрожает.

Кай посмотрел на Оттара. Тот, уже поняв, о чем скажет ему товарищ, понурил голову.

— А чувства и разум брата Оттара были заглушены страстным желанием поскорее утолить голод, — сообщил рыцарь.

— Нигде и никогда не следует ослаблять внимания, — подытожил Герб, когда Кай замолчал. — Мир может казаться безопасным, но это не так — опасность всегда растворена в нем. Об этом мы и пытались сказать вам, ваше высочество, и тебе, брат Оттар…

— Крестьянин этой деревни, Аж, — произнес Кай, обращаясь к принцессе, — вчерашней ночью подвергся нападению оборотня, по глупости своей отправившись к охотнику Варгу по темноте. Ажу удалось спастись и даже — как он сам успел рассказать — ранить Тварь. Но оборотень успел укусить его. Аж добрался до деревни и упросил Сима Бородача прижечь рану огнем. Вам нужно знать, ваше высочество, если слюна оборотня заражает человека — его уже нельзя излечить никакими снадобьями и никакой магией. Рано или поздно в человеке проснется зверь. Поэтому укушенного непременно нужно уничтожить. Этого до сих пор не сделали. Велите старосте немедленно послать людей и умертвить Ажа.

Лития взглянула на Барбака. Тот топтался на пороге, вытирая обильный пот с лица.

— Так это ж… — прохрипел староста. — Известно нам все это… Но Аж никому никогда не делал зла. Уважают его у нас. Оно бы и надо приткнуть его, да ни у кого рука не подымается… Его Сим Бородач в погреб сунул, он там так и сидит. Стонет. Никому неохота в погреб-то лезть. Можно, конечно, и огня в погребушку накидать, так и хижина Сима тогда сгорит…

— Аж еще жив, — заметил Кай, — потому что у него в деревне нет врагов. Человек так устроен, что не может убить другого человека. Человек убивает того, кого считает врагом, потому что для убийства необходима причина. А крестьянин по имени Аж уже мертв, — взглянул Кай на Барбака, — Тварь сидит в оболочке его тела. Вот эту Тварь вы и должны уничтожить.

— Еще раньше надо было сделать вот что, — присовокупил Герб, — обратить внимание на охотника. Что заставляет его жить в отдалении от людей?

— Так это ж… — одурело потряхивая головой, бормотнул староста, — подозревали мы его, как без этого… Но Варг дважды при полной луне входил в деревню — уже после того, как чудовище объявилось в наших краях. Он не чудовище, нет… И домашние его — тоже не могут быть оборотнями. Потому как не бывало того, чтобы люди и чудища под одной крышей жили.

— Ты себе и представить не можешь, староста, — горько усмехнулся Кай, — как часто люди Большого мира мирятся с Тварями…

— Я велю тебе, староста Барбак, — произнесла Лития, выслушав рыцарей, — послать людей, чтобы умертвить того, кого вы знали под именем Ажа.

— Ага, так… — опустился староста на колени. — Сделаем, ваше высочество. Оно, конечно… так и надо.

— Давайте поедим, — предложил Герб. — До полуночи у нас еще есть время. А потом отправимся на охоту за Тварью.

— Вот это правильно! — возликовал Оттар и набросился на еду.

— Хорошо бы быстрее покончить с чудовищем, — сказал Кай, подвигая к себе миску с просяной похлебкой. — Завтра чуть свет — выходить.

— Добрые господа… — промямлил Барбак. — Да как же вы это… Баронские ратники с ним не справились, людей грызет просто, как кот мышей, а вы… Кто ж вы такие, добрые господа?

— Болотники это, — не отрываясь от похлебки, ответил Оттар.

ГЛАВА 5

Когда к пограничной крепости прибыли уцелевшие ратники с сожженной заставы, воины гарнизона и думать забыли о старике-бродяге Гарке. Его даже не окликнули, когда он двинулся вдоль стены, а потом — прямо по дороге, ведущей к городу Сирису.

Когда крепость осталась далеко позади, Гарка обогнал небольшой отряд всадников, скачущих во весь опор.

Старик шел, не останавливаясь, весь день, хотя по обочинам дороги несколько раз вырастали хижины деревень. И, когда стемнело, упал и заснул прямо на дороге, не имея даже сил отползти из липкой грязи на траву.

Возможно, Гарк проспал бы до самого вечера, если бы около полудня его не разбудил шум. Увидев движущуюся навстречу колонну тяжеловооруженных конных воинов, старик поднялся и, шатаясь, поспешил убраться с дороги. Сидя на обочине, он насчитал не менее сотни всадников. Замыкала шествие колесница с колесами в половину человеческого роста, в которой сидели четверо в красных балахонах, расписанных символическими изображениями языков пламени. Гарк без труда узнал эти балахоны: такую одежду имели право носить только маги Сферы Огня.

— Не поможет… — пробормотал старик, проводив мутным взглядом воинскую колонну. — Если они взялись за дело, значит, уже ничего не поможет…

Один из всадников бросил Гарку кусок хлеба, видимо приняв старика за нищего. Да, впрочем, кого, кроме нищего, можно было теперь увидеть в Гарке? Жуя на ходу, старик двинулся дальше.

Через несколько часов он поравнялся с телегой, увлекаемой двумя волами. В телеге, среди овечьих, коровьих и конских шкур, нашлось место и для путника, а правящий телегой скорняк, возвращавшийся в Сирис из местной деревни, оказался так добр, что позволил старику это место занять.

В город они въехали, когда небо уже накрепко сковали сырые весенние сумерки.

Наутро Гарк, переночевавший под стеной какого-то случайного строения, отыскал дом господина Варкуса. Знаменитый крафийский историк жил в огромном особняке, окруженном высоченной стеной. Старик, оглядев свое изорванное и забрызганное грязью одеяние, тяжело вздохнул. Нечего было даже и думать проситься на прием к известному ученому. Да и на что он, вообще, надеялся, стремясь сюда? Что он скажет Варкусу? Как объяснит цель своего визита? Он и для самого себя не сумел бы четко сформулировать свои ближайшие действия. Гарк точно знал — что ему делать. Но совершенно не представлял — как. На всякий случай он подошел к воротам особняка, оказавшимся не обычными деревянными, а — решетчатыми, скованными из металлических, причудливо изогнутых прутьев, которым искусно придали вид древесных ветвей. За воротами виднелся уютный ухоженный сад, в центре которого располагался фонтан с мраморными бортиками. Такого великолепия Гарк увидеть не ожидал. Как не ожидал увидеть Гарка в непосредственной близости от ворот привратник. Изумленный наглостью оборванца, он даже не нашел слов. Чтобы прогнать старика, просунул между прутьями копье и сделал несколько довольно-таки красноречивых выпадов.

Гарк пошел вдоль стены. Обойдя особняк, он заметил маленькую калитку, явно предназначавшуюся для слуг. Мгновенно в просветлевшей голове старика вспыхнул план. Проникнуть во двор под видом клянчащего подаяние нищего ему скорее всего удастся. А потом… А потом он найдет способ предстать перед господином Варкусом.

«В конце концов, — сказал себе Гарк, — кто как не ученый-историк способен понять меня?..»

Он толкнул калитку, и та — о чудо! — свободно подалась. Старик шагнул под освежающую тень по-весеннему ярко зеленеющих деревьев. От калитки вела извилистая тропинка, но в самый последний момент Гарк струсил. И осторожно двинулся в глубь сада, надеясь неизвестно на что.

Пройдя несколько шагов, остановился — услышал негромкое поскуливание неподалеку. Конечно, как он сразу об этом не подумал: этакий богатый дом должны охранять собаки! Сжавшись от страха, Гарк присел, ожидая, что вот-вот из-за какого-нибудь дерева на него вылетит громадный сторожевой пес.

Но ничего не произошло. Старик, стыдясь самого себя, медленно, с трудом выпрямился.

«Великие боги! — горько подумал он. — В кого ты превратился!..»

Однако скулеж не утихал. Неожиданно Гарк сообразил, что это вовсе не собака скулит. Это тянет кто-то жалобную песню. Путник пошел на голос… и скоро остановился, прильнув к стволу дерева.

Спиной к нему стоял на коленях совершенно лысый, невысокий, худой и сутулый человек, одетый в такие лохмотья, на фоне которых собственная одежда Гарка могла показаться камзолом придворного вельможи. Этот сутулый ловко подрезал сверкающим кривым ножом едва проклюнувшиеся у корней дерева побеги. Оказавшись так близко от этого человека, Гарк вдруг понял: несмотря на то что мотив песни ему незнаком, слова он разобрать может. И, сообразив, откуда ему известны слова, вскрикнул от изумления.

Сутулый садовник вскочил на ноги и обернулся. Нож блеснул в его руках кривым грозным лезвием, но, пораженный, Гарк даже не отпрянул.

— Ага, — скрипуче вымолвил садовник, разглядывая старика. — Опять я забыл калитку запереть. Сколько вас в дом господина Варкуса пролезло, а?

Гарк не сумел ничего ответить. Садовник странно подмигнул ему и, переложив нож в другую руку, достал из поясной сумки кусок хлеба, обгрызенный и облепленный какой-то дрянью.

— На! — подманивая Гарка, словно собаку, проскрипел он. — Бери! И убирайся отсюда, покуда тебя не заметили.

Садовник снова подмигнул, на этот раз другим глазом. Кажется, это непонятное, ни с чем не вяжущееся подмигивание являлось следствием болезни; судя по всему — душевной. Мужчина не просто подмигивал. Лицо его постоянно непроизвольно искажалось: открывались и закрывались глаза, вздрагивал подбородок, криво приоткрывался рот, обнажая темные дурные зубы. Морщины то появлялись, то исчезали на лице, поэтому нельзя было с уверенностью сказать, сколько лет садовнику — сорок или семьдесят.

— Ты… — хрипло выговорил старик. — Ты сейчас пел…

— Пел, — с готовностью согласился тот и подмигнул старику. — И что с того? Люди поют, когда им плохо, люди поют, когда им хорошо. А мне всегда хорошо… И всегда плохо.

— Язык, на котором твоя песня… Это язык глогов. То есть, я имею в виду, язык древней расы, жившей на этих землях еще до того, как здесь появились люди. А не тех полузверей-полулюдей, в которых выродилась эта раса, и которых — как говорят — еще можно встретить на заснеженных вершинах Серых Камней Огров…

— Не-э-э… — кривя рот, беспечно ответил садовник. — Какие еще глоги? Какие Серые Камни?.. Я сам, из своей головы, пою всякую бессмыслицу.

— Эти древние слова обладают могучей силой, — сказал Гарк, внимательно глядя на мужчину и пока что не понимая, как к нему относиться. — На этом языке складываются магические заклинания для всех Сфер. Произносить их вслух, не боясь самых страшных последствий, может только опытный и сведущий маг…

— Или сумасшедший, — подмигнул садовник. — Верно ведь? Сведущий маг или сбрендивший с ума полудурок!

На мгновение в голову Гарка пришла мысль, что перед ним сам великий ученый господин Варкус. На самом деле — почему бы и нет? Оделся в лохмотья и работает в своем саду… Мало ли причуд у богатых мудрецов? Но тут лысый садовник сунул палец в рот, пустил слюну и осклабился так глупо, что старик эту свою мысль сразу же отринул. Но откуда же тогда этому слабоумному известен древний язык магических заклинаний?

— Ладно, — сказал Гарк. — Как бы то ни было… Я пришел издалека. И мне нужно видеть господина Варкуса по очень важному делу.

— Ага, — со всхлипом втянув вязкую ниточку слюны, хихикнул лысый. — Тогда ты промахнулся. Нету здесь господина Варкуса.

— Но это его дом?

— Его, чей же еще.

— А где же он тогда?..

— В Талане, где ему еще быть, — охотно пояснил садовник, не переставая гримасничать. — В славном городе Талане, столице нашего великого королевства. Господин Варкус там почти безвылазно живет — в Таланском королевском дворце! А сюда изредка выбирается. От трудов своих отдохнуть.

— В Талане, — протянул Гарк. — Это… далеко отсюда?.. — безнадежно спросил он, зная о том, что Талан находится в центре Крафии.

— У-у-у! — загудел садовник и замахал руками. — Далеко! И сказать нельзя, как далеко!..

Гарк в изнеможении присел на траву. Значит, все напрасно. Его долгий путь сюда… Этот тоненький волосок надежды… Все напрасно. Все погибнет, и он ничего не сможет и не успеет сделать. Садовник протянул ему кусок хлеба, и старик — не понимая и не чувствуя того, что делает — принял краюшку и стал есть ее.

— Где ж ему еще быть, как не в Таланском королевском дворце, — продолжал между тем болтать лысый садовник. — Чтобы неустанно трудиться над жизнеописанием действующего монарха, нужно постоянно при нем находиться. Подумать только: какое великое дело он делает, наш господин Варкус, дело, которому посвятил всю свою жизнь! Грядущие поколения обязаны знать каждое мгновение жизни выдающегося человека, ее величества королевы Крафии Киссиарии Высокомудрой!

Гарк поднял голову.

— Знаменитый историк господин Варкус занимается именно тем, о чем ты сейчас говорил? — спросил он.

— Конечно. Разве ты не знал? Все в Крафии знают, что подлинная история человечества — это история жизни знатных особ. Господин Варкус удостоился чести жизнеописать ее величество. Другие историки Крафии — менее выдающиеся — ведут хроники славных деяний прочих высокородных лиц.

В груди старика вскипела злость. Да что же это такое?! Сумасшедший — будто прочитав потаенные его мысли — издевается над ним?! Нет, бред все это. Дело в том, что он, несчастный бродяга Гарк, уже давно в пути, обессилел и телом, и, как видно, умом. Вот и мерещится всякое…

— Я пришел издалека, — повторил старик. — Прослышав о том, что Крафия — избранная Безмолвным Сафом земля, я положил для себя встретиться с самыми мудрыми сынами этого королевства. Я ведь… — Тут старик помедлил. — Я ведь и сам немного… ученый. Мое имя… Мое имя — Гарк.

Садовник дурашливо захохотал.

— И что же именно ты изучаешь, господин Гарк? — спросил он.

— Все науки мне одинаково интересны, — ответил старик. — Я немного историк, немного математик, немного географ…

— Маг?

— Нет, — твердо ответил Гарк. — Эта область познания мне незнакома.

— Однако ты говорил о том, что знаешь язык, на котором составляются заклинания…

Старик взглянул на садовника пристальнее. Тот подмигнул ему поочередно обоими глазами и высунул язык.

— Знания древних языков доступны и историкам, — сказал он.

— Истинно! Истинно! — вскричал сутулый. Но тут же осекся, втянул лысую голову в плечи и украдкой оглянулся по сторонам.

— Скажи мне, добрый человек… — попросил Гарк. — Знаешь ли ты имена ученых мужей, живущих в этом городе? Скажем… историков? Но… понимаешь ли… меня интересуют не те, которые занимаются жизнеописанием знатных деятелей государства. А… другие…

— Другие? — переспросил садовник, и глаза его сверкнули. — Что ж… Слыхал ли ты о некоем историке Клуте?

Это имя отозвалось в душе старика болью былых времен. Времен, когда все только начиналось. Времен трудов, опасностей и мечтаний, которым — как тогда казалось — суждено было сбыться вскорости.

— Клут! — выдохнул Гарк. — Да, да! Клут! Жив ли он? Неужели он живет в этом… Сирисе?

— Он жив, — ответил садовник. — Но зачем он тебе? Этот недостойный пасынок науки дошел в своих измышлениях до таких бредней, что ни один из уважающих себя мудрецов Крафии не рискнул бы назвать его своим собратом по ремеслу.

— Меня не волнует, что думают о нем. Скажи мне, как найти Клута? — жадно спросил Гарк.

Садовник задумчиво поковырял в носу.

— Может быть, скажу… — произнес своим скрипучим голосом, — а может быть, и нет. Память моя стала дырявой, как мои одежды. Вот что… Гарк. Ты устал с дороги. Не желаешь ли ты немного отдохнуть? Добрый господин Варкус, приняв меня на службу, дал мне каморку в подвале своего дома. Там найдется лежанка, и там найдется кое-что вкуснее и питательнее куска хлеба.

— Я с радостью принимаю твое приглашение.

— Только не шуми. Добрый господин Варкус не позволяет мне приводить в дом чужаков. Кто-нибудь видел тебя, когда ты входил во двор?

— Нет, никто… Привратник только… я появился у ворот, но он прогнал меня.

— Но возле калитки никого не было, когда ты входил?

— Никого.

Лысый садовник кивнул старику, повернулся и пошел куда-то в гущу деревьев. Походка у него была дерганой, подпрыгивающей, словно лысый ступал не по земле, а по тлеющим угольям. Гарк устремился вслед за садовником.

Пройдя через сад, они оказались у самого дома, выложенного белым камнем и имеющего аж три этажа. Под стеной, в том месте, где остановился лысый, виднелся прикрытый коряво сколоченной крышкой лаз.

— Иди за мной, — сказал садовник, откинул крышку и начал спускаться под землю. — Закрой за собой… — прогудел он, уже исчезнув во тьме.

Гарк повиновался.

Он недолго шел в полной темноте, шаря перед собой руками. Вскоре вспыхнул ярким светом зажженный факел. И, проморгавшись, старик увидел перед своим лицом поблескивающее лезвие кривого ножа садовника.

— Ты говоришь, тебя интересует Клут? — осведомился садовник голосом каким-то новым, вовсе не скрипучим, а ясным и чистым.

— Что ты делаешь? — пролепетал Гарк.

— Просил указать тебе дорогу к Клуту? Так вот ты и отправишься туда, куда не так давно ушел историк. Дорога будет недолгой. И легкой. Хорошая дорога. Единственное, чем она плоха — так это тем, что обратно по ней вернуться не получится.

Гарк молчал. Он вдруг почувствовал, что смертельно устал. Понимал, что сейчас случится, но это понимание почему-то не вызвало в нем ни страха, ни тоски. Он испытал даже что-то вроде облегчения.

— Имеешь ли ты что сказать напоследок, называющий себя Гарком? — звонко осведомился лысый садовник. И кривое лезвие сползло ниже. К горлу старика.

Тот пожал плечами. Он увидел, что лицо сумасшедшего волшебным образом разгладилось. Будто кто-то провел по нему исцеляющей ладонью. Время тянулось ненормально долго. Словно Гарк стоял так — с ножом, приставленным к горлу — уже несколько часов. Чтобы как-то скоротать долгие эти часы, старик начал прикидывать: а что же и вправду можно сказать перед ликом неминуемой смерти? Наверное, что-то важное, имеющее исключительное значение для всей его жизни. Для главного дела всей его жизни.

И он сказал:

— Невежды возводят города.

Холодный клинок чиркнул ему по горлу и окрасился кровью.

— Болотники… — ошалело пролепетал староста Барбак.

Лицо его неестественно исказилось, он осел на задницу.

Некоторое время староста только хлопал глазами и беззвучно разжимал и сжимал губы. Потом тихо произнес:

— Не надо нам…

— Что — не надо? — удивилась принцесса.

— А не надо… Чудище-то — не надо…

— Говори толком! — рявкнул на Барбака Оттар. — Чего мямлишь?

— Ваше высочество! — завопил вдруг староста и пополз на коленях к принцессе. — Владычица светозарная! Велите, чтоб болотники не вязались в наши дела! Не надо нам! С чудищем мы сами справимся! К его сиятельству барону Жарому опять пошлем, он десять ратников отрядит! Да и мы всем миром соберемся, лес прошарим, логово поганое найдем, и… А болотникам велите, чтобы не ходили никуда! Пожалейте нас, ваше высочество! Детей малых пожалейте!

Он совсем уж было добрался до изумленной Литии, но Оттар поймал его за шиворот и отшвырнул в угол. Треснувшись головой о стену, Барбак замолчал. Только всхлипывал тихо:

— Рази ж мы знали, кто они такие… Не надо, нет… Лучше уж оборотень, чем с этакими дело иметь…

Кай и Герб молча ели. Оттар передернул плечами, недоуменно усмехнулся и посмотрел на принцессу. Золотоволосая Лития потерла ладонью лоб.

— Ничего не понимаю, — сказала она. — Я слышала как-то, что во дворце рассказывали какие-то пугающие небылицы про болотников, но, познакомившись с сэром Каем, очень скоро убедилась, что все это чушь. Староста! Ты можешь внятно сказать, почему вы так боитесь рыцарей Ордена Болотной Крепости Порога?

— Ась? — прекратив всхлипывать, воззрился на нее Барбак. — Какая Крепость? Какие рыцари?! Мы никаких рыцарей не боимся… Чего нам их бояться?..

— Рыцарей Болотной Крепости! — громоподобно повторил слова принцессы Оттар.

— Болотной Крепости?..

— Ну, глухома-ань… — протянул северянин. — Ты что, упырь лесной, про Пороги ничего не слыхал?

— Слыхал, слыхал, как не слыхать… — забормотал староста, не смея смотреть в сторону Кая и Герба. — Порог… Это дыра такая в нашем сотворенном Неизъяснимым мире… Через дыру ту ползут ужасные страшилища: драконы, пыхающие огнем и ядовитым дымом. Как не слыхать! Дыра эта — Порог то есть — в Скалистых горах расположена, и там стоит Горная Крепость, рыцари которой не пускают драконов к людям, доблестно бьются с ними. Его величество король Гаэлона Эрл Победитель — оттудова, из этих самых горных рыцарей!.. Говорят еще, — сделав паузу, чтобы перевести дыхание, торопливо продолжал Барбак, — есть еще одна такая дыра… Далеко-далеко на севере, в том месте, где Ледники Андара спускаются во Вьюжное море. Там тоже Крепость стоит. Северная называется. Из-за Северного Порога, что на дне Вьюжного моря, тоже чудища лезут. Да не драконы, а, говорят, еще пострашнее драконов — морские твари, один клык у которых размером с лошадь. Только, сдается мне, россказни все это… Не бывает таких чудовищ, чтобы клык размером с лошадь. И Северной Крепости, думается, вовсе нет. Страшная сказка такая…

— Северной Крепости — нет! — хмыкнул Оттар. — Тебя бы туда — на Побережье! Живо бы убедился, что — сказка, а что — правда. Кр-ретин… Нет, какая стерва, а? — постепенно накаляясь, говорил северянин. — Мы, рыцари Ордена Северной Крепости Порога, жизни свои кладем, чтобы морских Тварей сдерживать! Мерзнем, голодаем, по полгода света не видим, а он — сказка! Это я-то — сказка?! — загремел верзила, приподнимаясь. — Это я-то — россказни?! Это меня-то — и вовсе нет?! Ах ты, гадина!

И, словно для того, чтобы доказать, что он создание из плоти и крови, а не мираж, Оттар схватил со стола пустую плошку и швырнул ее в старосту. Плошка с треском разбилась о голову Барбака.

— Сэр Оттар! — воскликнула принцесса. — Ты же убьешь его!

— Рыцари Порога не убивают людей, — прорычал северянин. — Но, когда следует вразумить — вразумляют! Как же этому скоту по башке не зарядить, если он по-другому не понимает никак?! Три Порога в нашем мире! Три! И три Крепости закрывают три Порога! Горная Крепость, Северная и Болотная! Понял ты? И рыцари Северной и Болотной Крепостей не менее достойны уважения, чем рыцари Горной Крепости! Понял, дурачина?! Не менее, а даже — более! Вот так!

— По… понял, господин, — корчился в углу Барбак, — пусть три… Сколько угодно… Нас это не касаемо. Это дело храбрых и могучих рыцарей — защищать нас от страшилищ, лезущих из-за Порогов. Разве Пороги эти, Крепости и страшилища — доступны нашему разумению?..

— Тебе бы в ноги поклониться сэру Каю и сэру Гербу — рыцарям Болотной Крепости Порога — за то, что они покой твой оберегают, — гаркнул северянин, вроде бы немного успокоившись, — а не дрянь всякую глупую о них нести… Что же у вас, у народишка-то, мозги набекрень, а?

— Ведь сказали же, что они… эти господа — болотники… — недоуменно всхлипнул староста, искоса бросая осторожный взгляд на Кая и Герба. — А теперь говорите, что они — рыцари… Как же вас понимать, добрый господин?

— Так болотники — не рыцари тебе, что ли? — хрястнул кулаком о стол Оттар. — Вот тупой ублюдок! Как сэр Эрл — рыцарь Горной Крепости, как я — рыцарь Северной Крепости, так они — рыцари Болотной Крепости!

— И лучше воинов, чем рыцари Болотной Крепости, не найти во всем мире! — заговорила принцесса, глядя то на Кая с Гербом, то на старосту. По лицу Литии было видно, что она испытывает стыд за глупого своего подданного. — Потому что те Твари, что приходят из-за Болотного Порога, неизмеримо ужаснее Тварей, приходящих из-за двух других Порогов.

— Это так, — подтвердил Оттар. — Горные и северные рыцари не продержались бы в бою близ Болотного Порога и пары мгновений!

— Учиться у таких великих воинов, как болотники, большая честь даже для меня, принцессы Гаэлона, — присовокупила Лития.

Барбак искривил окровавленное лицо в безнадежной попытке понять, что же хотят донести до него его принцесса и этот гневливый верзила.

— Как же это?.. — прохныкал он. — Рыцари — это одно. А болотники… — староста передернулся, — совсем другое… Какие же болотники — рыцари?.. Совсем не понимаю я вас, добрый господин…

— Зар-раза тупорылая! — рявкнул северянин, снова замахиваясь на несчастного Барбака — на этот раз кувшином.

Староста, скорчившись в углу, заскулил. Было странно смотреть, как этот здоровый и крепкий мужчина плачет, словно малое дитя, размазывая по лицу сопли и кровь, струящуюся из рассеченного лба. Но еще более странно было видеть, какой непереносимый, животный страх возбуждают в нем рыцари Кай и Герб…

— Ваше высочество!.. — позвал он. — Да пущай он меня хоть всю ночь колотит! Только скажите, чтобы… болотники чудище не убивали!.. Не надо! Только не они… Сами справимся. А не справимся… пусть нас всех сожрут лучше, но с болотниками дела иметь не будем… Ваше высочество!

И Герб, и Кай продолжали трапезу, словно не замечая бившегося в истерике старосты.

— Да объясни ты, наконец! — повысила голос изумленная Лития. — Почему это слово «болотники» внушает тебе такой ужас?!

— Как вы не понимаете, ваше высочество, как вы не понимаете?! — заверещал Барбак, видимо совсем ополоумев от страха, — они ж такие, эти болотники… Чего им стоит оборотня убить? Да ничего! Потому как они — еще хуже этого оборотня! Куда как хуже! Сказывают, все они как один — колдуны и демоны! Сказывают, они кровь младенцев пьют и человечиной питаются, Харану Темному поклоняются, жертвы ему приносят… Оттого и сила им такая дадена! Пожалейте нас, ваше высочество!.. Болотники… Они детей воруют и к себе в логово уволакивают… Сказывают, они взглядом могут убить! Или слюной своей ядовитой! Они огонь могут вызвать с неба! Могут землю всколыхнуть, в гибельную топь ее обратить… Могут морок навести, заставить мать детей собственных пожрать, могут кишки в утробе в змей превратить! Они добрых людей мытарят, калечат. А ежели им разбойники какие встретятся, то они разбойников тех не трогают. Они — зло, ваше высочество! Зло!..

— О, великие боги!.. — выдохнула Лития.

— А ежели они плату потребуют за то, что чудище истребили? — взвизгнул Барбак. — Детей наших себе на пожрание?..

— Ваше высочество! — кровожадно оскалился Оттар. — Ежели разрешите, я сейчас этому дураку ум вправлю… через одно место!

— Прекрати, сэр Оттар. Сэр Кай! Сэр Герб! Почему вы молчите?

Кай положил обглоданное свиное ребро на стол. Вытер губы ладонью.

— Мы знаем, что люди боятся нас, — сказал он. — А боятся они, потому что их страшит все непохожее на них и все непонятное им. Люди так мало знают о мире, в котором живут. И не хотят знать больше. Люди неразумны и слепы. Там, где благо, — они видят зло. А зло понимают как правду. Многие из людей не знают, кто они и зачем живут, — в этом причина их слепоты.

Герб опорожнил кружку. Аккуратно поставил ее.

— Для того чтобы вечерами шептать друг другу пугающие истории, людям достаточно одного лишь Горного Порога, — проговорил он, обращаясь к принцессе. — И ничего странного нет в том, что сведения о Северной и Болотной Крепостях не доходят до большинства подданных Шести Королевств. Если знание истины не жизненно необходимо, истина перестает быть нужной.

— Когда я думаю о том, сколько мне придется сделать, когда я стану королевой, — сказала Лития, — мне становится не по себе. Тысячи и тысячи людей живут, не зная, кому обязаны своим спокойствием.

— Как не знать, ваше высочество! — подал голос староста, преданно глядя на принцессу и желая, видимо, оправдаться в ее глазах. — Его величеству сэру Эрлу обязаны! Вам, ваше высочество, обязаны… Рыцарям Горной Крепости… — Он поймал взгляд северянина и, втянув голову в плечи, скороговоркой добавил: — Другим… разным рыцарям обязаны. И конечно, Высокому Народу! Но избави нас боги от болотников!..

— Те, кого вы, кретины, называете болотниками, — заорал выведенный из себя Оттар, — и есть рыцари Болотной Крепости Порога!

Барбак застыл в той позе, в которой и застал его крик северянина: низко припав к полу, будто жаба.

— Ступай и сделай то, что велела тебе ее высочество, — вывел его из ступора спокойный голос Герба. — Укушенный оборотнем должен умереть. Убей его сам, если не можешь заставить сделать это жителей своей деревни.

Староста, шатаясь и обалдело мыча, покинул комнату.

— Наши умения и способности всегда вызывали у людей оторопь, — спокойно проговорил Кай, поднимаясь из-за стола. — Наши поступки для них непонятны. Разве удивительно, что о нас слагают такие истории?

Герб, встав, оправил на себе пояс, попробовал, легко ли покидает ножны меч.

— Брат Оттар, останься с ее высочеством, — сказал он. — Мы постараемся управиться поскорее.

Очнулся он в полной темноте и первые мгновения не мог понять, где находится и что произошло накануне. Но, стоило открыть глаза и поднять голову, острая вспышка боли пробудила его разум. Поход к охотнику Варгу… Покупка ножа… Обратный путь домой… И нападение чудовища…

Аж застонал, попытавшись встать на ноги. Левая рука практически не действовала — он едва мог приподнять ее. Рана на плече пульсировала дикой болью, боль разливалась по всему телу, отдаваясь в голове яркими всплесками. Аж попробовал нащупать рану здоровой рукой — когда ему это удалось, заскрипел зубами. Слезы сами собой брызнули из его глаз.

Чудовище ужасными своими клыками выдрало из плеча кусок мяса, должно быть, с кулак величиной. Рука крестьянина никогда не обретет прежнюю подвижность и, скорее всего, начнет сохнуть… Но и это не было самым страшным. Ядовитая слюна чудовища попала в его кровь. И вряд ли огонь смог уберечь Ажа от заражения. Ведь всем известно, что огонь может помочь, только если рану прижечь немедленно после укуса. А сколько он бежал через ночной лес?..

Лучше бы чудовище сожрало его, как и других жертв. Он и так фактически мертв. Как только взойдет на ночное небо полная луна, Аж Полторы Ноги обратится громадным волком, жаждущим человеческой крови…

Над его головой послышались какие-то звуки. Вскинувшись, парень призывно вскрикнул, но вместо крика из пересохшего и сдавленного мукой горла вырвался хриплый, похожий на рычание, стон.

Наверху кто-то испуганно охнул — и простучали быстро удаляющиеся шаги. На голову Ажу посыпалась труха.

Некоторое время он сидел неподвижно. Потом с удивлением понял, что глаза его привыкли к темноте. Крестьянин увидел очертания полок, на которых смутно белели непонятные предметы размером с человеческую голову. Он подковылял к полке, вытянув вперед здоровую руку. Пальцы его наткнулись на холодную шероховатую поверхность обожженной глины. Кувшин! От неловкого движения Ажа сосуд покачнулся и упал с полки. Аж тут же услышал глухой треск и почувствовал запах кислого молока.

И сразу же стало ясно: он в погребе. Крышка погреба закрыта, и лестница вытянута наверх.

Вот оно что. Его спустили сюда… Но не убили. Почему не убили? Разве найдется на этих землях хоть один человек, который не знает того, что укушенный оборотнем непременно сам станет оборотнем? Может быть, у него все-таки есть надежда? Может быть, огонь все-таки помог?

Несколько минут, пока не устали и не задрожали ослабевшие ноги, Аж стоял у полки, напряженно размышляя. Потом сел на холодный и сырой земляной пол. Криво усмехнулся.

В памяти вдруг всплыли события прошлогоднего лета. Тогда Бешеный Вак, мужик сухой и резкий, получивший свое прозвище за чрезмерную вспыльчивость, поймал на своем заднем дворе бродягу, пытавшегося увести овцу. Дело было на самом рассвете, когда сон особенно тягуч и сладок, — на это, видать, и рассчитывал вор. Не учел он только того, что в деревнях встают рано, обычно еще до света — должно быть, сам бродяга привык чаще живать в городах. Вак, вооруженный дубиной, выгнал воришку на улицу… Сейчас, сидя в сыром подвале, снедаемый болью и смертной тоской, Аж вдруг ясно увидел то утро.

На отчаянные вопли Вака сбежалась почти вся деревня. Встревоженный, прихромал и сам Аж… Остывшая за ночь земля холодила босые ноги, из дворов — тут и там — со всех сторон раздавалось мычание коров, которых некому было выгнать… Люди, вставшие плотным кольцом, разноголосо вопили. Захлебывались лаем деревенские лохматые собаки. А в центре кольца, как безумный, в одних портках скакал Вак. В руках Бешеного была короткая дубина. Узкая безволосая грудь Вака, несмотря на прохладное утро, блестела от пота. Тот, вокруг которого в приступе неистовства метался Вак — молодой парень с испитым лицом, неровно поросшим клочковатой бороденкой, — сидел на земле, поджав под себя ноги, руками обхватив плечи. Голова парня была задрана вверх, он испуганно зыркал глазами туда-сюда. Будто пытался поймать на лицах окружавших его крестьян хоть что-то, что могло его успокоить. Но видел он только злобу и враждебность. Бродяга не кричал, не умолял и не двигался с места. А жители деревни сыпали проклятиями, подбадривая Вака. И тот, в который раз уже слыша призывы «размозжить башку ублюдку», все ближе и ближе подступал к воришке, заносил дубину для удара — но почему-то не бил. Аж и сам выкрикивал несколько раз что-то вроде: «Кончай с ним!» Ну а как же еще поступать с такими гадами? Работаешь изо дня в день, чтобы прокормить жену и малых детей, руки в кровь стираешь, а тут является какой-то чужак — и норовит тебя в одночасье лишить твоего родного, кровного, тяжко заработанного. Сволочь! В землю затоптать такого, как поганую змею! Аж и сам бы воришку прибил, да как-то… боязно было начинать самому. Человека убить — это ж не курицу… В деревне, конечно, случались драки, особенно часто — в праздники, но обходилось без серьезных увечий, дрались кулаками, иногда — колошматили друг друга дубьем. Разбойники в эти края не забредали, так что никому из местных никогда не приходилось брать в руки оружие с целью убить или ранить кого-нибудь… Может, если бы воришка бросился бы на кого-то или попытался бежать… Или хотя бы заорал… кто-нибудь из толпы и решился бы. Но он только сидел, сжавшись, пытаясь уцепиться испуганным взглядом хоть за кого-то. Вот в толпе мелькнула красная рожа старосты Барбака, мелькнула и скрылась. О том, что воришку следовало скрутить и везти в баронский замок, Аж тогда почему-то не подумал. И, наверное, никто из деревенских не подумал тоже…

Вак, все распаляясь и распаляясь от крика, прыгнул наконец на воришку. И ударил. Но не дубиной, а ногой по физиономии. Бродяга запрокинулся навзничь. Из ноздрей его брызнула кровь. Вак взвизгнул. Он взмахнул своей дубинкой. И принялся колотить ею воришку — по плечам, по спине, по голове… И тогда деревенских как прорвало. Каждый изо всех сил стремился к бесчувственно растянувшемуся по земле телу, чтобы хоть раз ударить. Аж и сам попробовал было протолкаться к воришке, но куда там… Когда толпа расступилась, растеклась в разные стороны, в побуревшей от крови пыли осталось лежать бездыханное тело. Истоптанное и изорванное так, что в нем и человеческие очертания с трудом можно было распознать. Кровавый кусок мяса, обернутый в лохмотья, а не тело…

Аж пошевелился во тьме.

Он понял, что остался жив вовсе не потому, что жители его деревни рассчитывали, что он каким-то образом избежит страшной участи. А потому что не нашлось такого человека, который расхрабрился бы первым нанести удар. Впрочем, в том, что такой человек рано или поздно найдется, крестьянин не сомневался. Пошлют за баронскими ратниками в конце концов. Или… замуруют в этом погребе и заморят голодом…

Наверху опять забубнило множество голосов. Потом скрипнула деревянная крышка, и Ажа окатило волной ослепительного света. Голоса стали слышны отчетливо, и среди них — отчаянным визгом прорезался женский, такой знакомый!

— Илька! — ахнул Аж.

Причитания жены резко стихли, будто Ильке зажали рот. Потом на Ажа, слепо моргающего в желтом световом четырехугольнике, пала тяжелая тень.

— Глянь… — услышал парень. — Не обратился еще.

— Да куды, — сказал еще кто-то. — Луна-то пока не взошла… Поспеть надо, пока не взошла. Потом с ним не справимся.

Обоих говоривших Аж узнал. Первым был тот самый Бешеный Вак. Вторым — Сим Бородач. Это к Бородачу Аж ввалился, спасшись от чудовища. Это значит, в его погребе он сейчас находился.

— Слышь-ка! — позвал Вак. — Эй! Как ты там?

— Мне… — постарался выговорить яснее Аж. — Мне… больно…

— Больно, говорит, — повторил за Ажем Вак. — Слышь, мы тебе сейчас веревку бросим. Обвяжись, мы тебя вытащим.

Сразу вслед за этим на колени парню упал моток веревки, скрученной из конского волоса.

«Вот и все», — мелькнуло в голове.

— Давай, давай, — крикнули сверху, — бери веревку-то! Обвязывайся покрепче.

Аж сцепил зубы. Жуткая мысль резанула его. Как же теперь Илька с детьми-то? Как они проживут? Кто будет работать на поле? Кто за овцами будет ходить? Ведь погибни он, погибнут и они… Свет, падающий сверху… неровный, пятнистый. Свет горящих факелов. Значит, сейчас уже сумерки. Значит, почти сутки прошли с тех пор, как чудовище напало на него. А он, кроме боли, не чувствует никаких изменений в своем теле. А если огонь и впрямь поборол страшную заразу? А его убьют…

И натура Ажа Полторы Ноги, превратившая его из калеки в одного из самых справных крестьян, снова взяла вверх. Если есть хоть крохотная искра надежды — не сдаваться. Бороться до конца.

— Огонь… — хрипнул Аж. — Огонь сжег яд, попавший в рану. А я не чудовище! Я человек!

— Слышь ты, — удивленно гукнул Вак, — говорит, человек он…

— Чего вы раскудахтались? — Аж узнал голос старосты Барбака. — А ну быстрее!

— Дак не привязывается он.

Аж решительно отпихнул от себя веревку.

— Пусть взойдет луна! — прокричал он селянам. — Ежели я обернусь чудищем — бейте без пощады. А ежели нет… Погодите, братцы! Жену с детьми пожалейте!..

Староста Барбак топал ногами и пихал в сторону погреба каждого, кто попадал ему под руку. В хижине Сима, где вот уже целый день толпился народ, сразу стало просторно — люди, уворачиваясь от тычков Барбака, ломились наружу.

— Прыгайте в погреб! — ревел староста. — Кому говорят?! Бейте его там! Убить надо чудище, убить, пока не поздно! Прыгайте, а то хуже будет! Всем будет хуже!

— А ежели цапнет? — удирая, обронил кто-то. — Сам прыгай, если такой умный…

Он остановился только тогда, когда остался один в хижине — среди поломанной утвари и перевернутых скамеек и стола. Шагнул к распахнутой двери.

То, что увидел староста, заставило его икнуть от страха и юркнуть обратно в хижину. Болотники — юноша и старик — размеренным, но быстрым шагом шли по единственной деревенской улочке, направляясь к лесу. Народ, сгрудившийся вокруг хижины, притих. Кое-кто от греха подальше брызнул огородами подальше отсюда: первое, что сделал староста, поспешно покинув свой дом, — это дал знать землякам, кем на самом деле оказались двое из его гостей.

— Болотники… — зашелестело над головами попятившихся с дороги рыцарей людей.

Болотники изменили направление. Теперь они шли к хижине. Староста заметался меж стен, ища, куда спрятаться. Но спрятаться было негде — только нырнуть в погреб, где стонало жуткое чудовище, находящееся до времени в человечьем обличье. Возможно, одурев от страха, он так и поступил бы, но отчаянный крик, донесшийся со двора хижины, отвлек его.

Кричала Илька.

Трясясь и цепляясь за дверной косяк, Барбак высунул голову во двор. Улица, прекрасно просматривающаяся сквозь жиденький плетень, была пуста. Где-то вдалеке скулили собаки — даже они не осмеливались лаять и бросаться на ужасных болотников. А низкорослая Илька, растрепанная и зареванная, бросилась в ноги юноше-болотнику, он шел первым.

— Добрые господа! — захлебывалась Илька. — Пощадите, добрые господа!

Она попыталась ухватить болотника за ногу, но отчего-то у нее это не получилось — и женщина грохнулась в пыль.

— Добрые господа! — завопила она, кидаясь теперь в ноги старику в пугающих шипастых доспехах. — Не губите мужа моего!

Как и юноша, старик неуловимо-ловко избежал того, чтобы бесстрашная от отчаянья крестьянка поймала его за лодыжку.

— Тварь должна быть уничтожена, — строго молвил старый воин, проходя мимо барахтающейся в пыль Ильки.

— Да не тварь он! Ведь не знаете наверняка, добрые господа!

Это восклицание болотники оставили без ответа.

Барбак отпрянул в хижину. И спустя пару ударов сердца порог ее перешагнул юноша. Мельком глянув на старосту, он опустил забрало и обнажил меч. Увидев диковинно искривленный багровый клинок, староста зажмурился.

— Помилуйте, — только и пролепетал Барбак, — старался я… Что уж с этими тупоумными поделаешь…

Когда он открыл глаза, болотника в хижине не было. Болотник прыгнул в погреб.

Он стоял, прижавшись к стене. Он и сам не понял, как это случилось — прямо перед ним оказался закованный в черные доспехи рыцарь. Лицо его было закрыто решеткой забрала, а в руке страшным багровым светом светился изогнутый клинок меча. Откуда взялся этот рыцарь?

Аж успел выкрикнуть:

— Не надо!

Это не возымело никакого действия. Багровый клинок метнулся к нему, и пленник, понимая уже, что сейчас умрет, проорал что-то срывающимся больным голосом.

Клинок замер у его лица. Аж перевел дыхание. Потом заорал снова. Этот безмолвный черный рыцарь пугал его так сильно, что парень даже не отдавал себе отчета в том, что именно орал. Но пронзительные его мольбы неожиданно подействовали. Клинок с лязгом влетел в ножны. Рыцарь одним движением сбросил с правой руки латную перчатку (наверное, она крепилась к основному доспеху каким-то хитрым замком) и вытянул вперед руку. Потом, безошибочно угадав в полутьме местонахождение ужасной раны, вложил в нее беспощадно твердые пальцы.

Такой боли Аж не чувствовал никогда. Глаза его взорвались снопом ярких искр. Ноги подломились, и парень лишился чувств.

Когда Кай выволок наружу крестьянина, шею которого оплетала веревка, Барбак охнул и рванулся к выходу. Но на пороге хижины столкнулся со стариком-болотником, едва не напоровшись на шипы его доспеха. Герб удивленно нахмурился, глядя на Кая.

— Он не может являться Тварью, — ответил Кай на безмолвный вопрос старого рыцаря.

— Он укушен оборотнем, — возразил Герб, — рано или поздно этот человек станет Тварью — обращение неотвратимо.

Кай дернул конец веревки, который держал в руках. Аж, постанывая, открыл глаза. Понемногу парень приходил в себя.

— Тварь — есть нечеловек, вредящий людям, — сказал юноша. — Когда он молил меня о пощаде, он прокричал о том, что на нем нет вины. Он никогда не причинял людям никакого вреда.

— Пока — не причинял, — уточнил Герб. — Но как только взойдет луна…

— Да, — сказал Кай. — Но сейчас он еще остается человеком. На нем еще нет крови, а значит — на нем еще нет вины. Следовательно, он не подпадает под определение Твари. Убив его сейчас, я изменю правилам Кодекса. Не забывай, брат Герб, пока мы не создали новые правила, мы обязаны придерживаться прежних.

— Что ж… — подумав, проговорил Герб, — возможно, ты прав.

Он обернулся к старосте.

— Ступай, — сказал ему старик, — успокой людей. Пусть они расходятся по домам. Хоть это приказание ты способен исполнить?

— Есть и еще кое-что, — добавил Кай, когда Барбак выбежал из хижины. — Посмотри, брат Герб…

Старик присел на одно колено, склонившись над едва шевелящимся Ажем. Сняв перчатку, он ощупал ужасную рану, сочившуюся кровью из разрывов запекшейся корочки обожженной плоти. Аж издал дикий крик и снова потерял сознание. Словно не понимая, какую жуткую боль он причиняет парню, а точнее — не принимая этого во внимание, старик тщательно исследовал рану.

— Странно, — поднявшись, сказал он.

— Да, — кивнул Кай. — Следы от резцов и клыков — практически одинаковые. Ты знаешь об оборотнях больше, чем я, брат Герб…

— Строение пасти оборотня, — покачав головой, проговорил Герб, — такое же, как и строение пасти волка — только много больше. Исключений не существует. А зубы, разорвавшие тело этого крестьянина… они равны по длине и толщине. Как зубцы гребенки.

— На крестьянина напал не оборотень?

— На крестьянина напала другая Тварь. Скорее всего, похожая на громадного волка — оттого-то здешние жители и спутали ее с оборотнем.

Аж пошевелился. Кай достал из поясной сумки крохотный шарик — две скрепленные смолой ореховые скорлупки. Осторожно разъединив их, юноша капнул ярко-красной, как кровь, жидкостью на пересохшие губы парня. Аж тотчас открыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Это придаст тебе силы, — сказал Кай, снова запечатывая орех, — чтобы идти. Мы возьмем тебя с собой. Мы не имеем права оставлять тебя среди людей, пока не узнаем, что за Тварь на тебя напала.

Ночной лес казался теперь Ажу совсем чужим. Хоть ветра не было совсем, парню чудилось, что древесные корявые ветви шевелятся и листва на них шепчет что-то угрожающее. Тьма колыхалась вокруг, будто живой и сильный зверь, ожидающий момента, когда люди заберутся поглубже в его раззявленную пасть — чтобы сомкнуть ужасные челюсти.

Парень тащился вперед — туда, куда увлекала его веревка. В кромешной тьме едва можно было различить силуэты деревьев, и небо было черным и низким, как крышка погреба, в котором совсем недавно нашел себя парень. Эти жуткие рыцари шли впереди, но Аж не видел их. Мало того, он даже не слышал, как лязгали их доспехи, не слышал, как трещали сучья под их ногами. Словно никаких рыцарей и не было. Словно волокла Ажа на веревке — сама тьма. Это странное снадобье, смочившее ему губы, было, видимо, волшебным. Неимоверная усталость и слабость от раны покинули тело. Даже боль чувствовалась приглушенно. Обычной бодрости Аж не ощущал, но ему было ясно — под действием снадобья он сможет держаться на ногах еще очень долго.

А потом на небо выкатилась луна, и все вокруг оказалось забрызганным ее мертвенным светом. Аж моргнул и замер, увидев два клинка, направленных ему в лицо.

— Он остался человеком, — прогудел рыцарь в черных доспехах из-под опущенного забрала.

— Пока, — отозвался рыцарь, на доспешных шипах которого тусклым серебром отливал лунный свет. — Возможно, Тварь, ранившая его, не обладает ядом, способным изменить человека. Возможно, у яда этой Твари другие свойства.

— Возможно, в слюне этой Твари вовсе нет никакого яда, — добавил черный рыцарь.

— Возможно и это, — согласился его товарищ.

Клинки исчезли в ножнах. Аж сглотнул. И тут только осознал, что — спасен! Он не превратился в оборотня! Он не стал кровожадным чудовищем! Значит, он выживет!.. Невольно парень рассмеялся. Ноги его задрожали, и он опустился на землю.

— Оставайся здесь, — сказал ему черный рыцарь.

Оба рыцаря исчезли — бесшумно и молниеносно — прежде чем смысл услышанной Ажем фразы успел проникнуть в его разум. Крестьянин остался один.

Первое время он не испытывал страха. Он вообще не испытывал ничего, кроме громадного облегчения. Потом на дне его сознания, точно слепые рыбы в черном омуте, затолкались смутные мысли: о чем разговаривали между собой эти люди? Чудовище, напавшее на него, выходит, вовсе не оборотень? Тогда что это за монстр?

И кто они такие, эти рыцари? И куда они сейчас подевались?

Аж осторожно огляделся, стараясь не шевелиться, чтобы не издать даже слабого звука. Теперь, когда на небе появилась луна, он разглядел, что находится на поляне, недалеко от жилища Варга. Парень припомнил, как его волокли сюда — веревка то и дело натягивалась, не давая Ажу замедлить ход. Несколько раз те, кто вел парня, меняли направление. Каким образом они ориентировались в темном лесу, в котором, скорее всего, ни разу не были, — оставалось непонятным. Но двигались рыцари быстро, словно точно знали, куда шли.

Парень снова огляделся. И на этот раз заметил, что нижние ветви ближайшего к нему дерева обломаны — и обломаны явно недавно, сломы еще не успели потемнеть. Кустарник, росший по краям поляны, в нескольких местах был помят. Но ведь рыцари передвигались бесшумно, словно не касаясь ни земли, ни ветвей кустарников и деревьев… Аж опустил голову и вздрогнул — прямо рядом с ним на траве темнело большое пятно. Он осторожно протянул руку и сорвал испачканную чем-то травинку. В его пальцах тонко хрустнуло. Травинка была покрыта хрупкой корочкой запекшейся крови. Аж открыл рот — и оглядел поляну снова. Это же то самое место, где на него напало чудовище. И это его, Ажа, кровь на траве…

И тут же неподалеку от полянки треснула сухая ветка. Потом еще одна. И еще… Тихий треск становился ближе — кто-то, крадучись, приближался к парню. Аж зажал себе рот здоровой рукой, чтобы не заорать. Но тотчас сообразил, что идея не привлекать к себе внимание — это сейчас совсем не то, что нужно. Отняв ото рта ладонь, он протяжно завопил.

Шаги стихли. Потом снова возобновились — но теперь они отдалялись.

И вдруг что-то резко свистнуло в том направлении, где раздавался треск. Отчетливо щелкнул удар — и большое тяжелое тело обрушилось на землю.

Аж затаился, он боялся даже дышать.

Впрочем, томиться в неведении ему пришлось недолго. Спустя всего три удара сердца на поляне показался черный рыцарь. Он брел, согнувшись, — тащил за собою нечто темное, косматое и громадное, издали похожее на несуразное чучело медведя. Вслед за черным рыцарем деловито ступал рыцарь в шипастых доспехах. Даже не глядя на окаменевшего от страха Ажа, черный рыцарь опустил на траву поляны свою ношу. Выпрямился и поднял забрало.

Первое, что заметил парень: мечи воинов были вложены в ножны. А второе: то, что они принесли с собой, оказалось тушей какого-то неведомого существа, сплошь покрытого серой шерстью, со вполне человеческими конечностями, но несоразмерно громадной башкой, по-волчьи вытянутой, и с пастью, в которой поблескивали в лунном свете чудовищные зубы, похожие на загнутые костяные пальцы.

Чудовище! То самое чудовище, собиравшее кровавый урожай с окрестных земель.

— Оно… сдохло?.. — прошелестел Аж.

— Вовсе нет, — спокойно ответил черный рыцарь. — Мы не имеем права убивать его.

Аж вытаращил глаза. А то, что случилось потом, он осознал не сразу. Рыцарь в шипастых доспехах наклонился над телом, погрузил обе руки под нижнюю челюсть чудищу и, поставив ногу ему на шею, резким рывком… оторвал от тулова чудовищную башку. Ни капли крови не упало на землю. Черный рыцарь шагнул к своему товарищу, и оба этих странных человека принялись изучать мертво оскаленную голову, передавая ее из рук в руки.

Аж был полужив от ужаса и безумия всего происходящего.

— Довольно интересно, — произнес наконец черный рыцарь. — Очень интересно…

А рыцарь в шипастых доспехах, проведя еще раз пальцами по зубам зверя, добавил:

— Эти штуки могут легко отхватить человеку конечность… — Он глянул в сторону Ажа и закончил: — Тебе повезло…

— Невежды возводят города… — проговорил Гарк.

Острая боль полоснула его горло. От отшатнулся назад, ударился спиной о стену — и схватил себя за горло, инстинктивно ожидая, что сейчас из длинной резаной раны ударит фонтан крови.

Но всего-то несколько капель просочилось между его пальцами. Сумасшедший садовник, разинув рот, отшвырнул от себя кривой нож с окрашенным кровью клинком.

— А посвященные обрушивают царства, — громким шепотом закончил он начатую стариком фразу.

Долго, очень долго эти двое смотрели друг другу в глаза. И в сцепившихся взглядах их пульсировали, загораясь и угасая, то надежда, то отчаяние, то страх, то радость, то долгожданное облегчение, то враждебное недоверие.

— Кто ты? — наконец первым нарушил молчание лысый садовник. — Откуда ты знаешь тайные слова? Ты… ты ведь не простой бродяга, верно?

— Более важно, кто ты, — отняв руки от горла и рассматривая окровавленные ладони, проговорил старик. — И откуда ты знаешь тайные слова. Я уже говорил тебе свое имя, а ты так и не назвался. Ала Прекрасная! Ты едва не убил меня.

— Моя рука дрогнула, когда ты сказал… то, что сказал, — признался садовник. — Прости…

В глазах его снова сверкнула подозрительность. Со змеиным проворством он метнулся к своему ножу, схватил его.

— Они могли узнать тайные слова, — прошипел он, угрожая ножом старику. — Они могли послать тебя ко мне… Я так и знал, что они никогда не оставят меня в покое!

— Кто ты такой, чтобы они интересовались твоей персоной? — повысил голос Гарк. Судя по всему, он отлично понимал, о ком говорит лысый садовник. — Назови мне свое имя! И убери нож! Видно, боги смилостивились и помогли мне в моих безнадежных поисках. Если ты хранишь тайные слова еще с тех времен, когда все начиналось… какая глупость умереть вот так — от руки соратника.

Садовник опустил нож. Но клинок все равно смотрел в сторону Гарка.

— Не делай резких движений, — посоветовал он. — Что же, я назову тебе свое имя. В конце концов, если ты послан ими, это ничего не изменит. Но если вдруг… — Лысый не договорил. — Мое имя, — сказал он, — Клут.

— Ты — Клут? — поразился Гарк. — Но… ты же сам говорил мне, что Клут — мертв. По крайней мере, я понял это из твоей речи.

— Я не лгал, — оскалился садовник. — Клут-историк действительно умер. Клут — уважаемый ученый муж — мертв. Несчастья, непонимание и позор убили его. А ничтожный садовый слуга, чье имя никого особо не интересует… и которого по случайности зовут тоже Клут… еще поживет… Поживет еще… Досточтимый Варкус оказался настолько добр, что приютил у себя бедолагу, чей разум когда-то вмещал в себя знаний больше, чем иная библиотека, а теперь пуст, как гнилой орех… Досточтимый Варкус дал несчастному место садовника в своем доме, но избегает встречаться с ним лицом к лицу. Хотя первое время пытался снадобьями и магией вернуть прежнего Клута… Но нет, еще никому не удавалось вернуться из Темного мира, вместилища почивших душ и обиталища демонов. Клут-ученый мертв. Остался только Клут-садовник, Полоумный Клут, как некоторые зовут его в этом городе… А что ты знаешь о Клуте-ученом, бродяга?

— О, многое! — чуть улыбнулся Гарк. — Когда над Шестью Королевствами взошла Алая Звезда, когда те, кто правил, были низвергнуты, когда воцарилась новая власть — нам казалось, что великая победа уже одержана. Что до наступления Царства Человека остается совсем немного. Мы ошибались. Но немногие из нас поняли это вовремя. Сам Константин — Тот, О Ком Рассказывают Легенды — до последнего отказывался признавать, что поражение неизбежно… А Клут был одним из тех, кто, воодушевленный временными успехами, поспешил донести до людей — Истину.

— Он… то есть я… Я не был настолько глуп, чтобы обнажить людям Истину целиком. Я только хотел подготовить их. Когда в Талане после нескольких дней кровавой неразберихи прочно утвердились у власти маги Сферы Огня, на ученом собрании я сделал доклад… основной мыслью которого было то, что разделение магии на Сферы: Огня, Смерти, Бури и Жизни — искусственно. И утверждение того, что человеческий разум не способен вместить в себя знания всех четырех Сфер, — ложь. Ведь Константин, Великий Константин — сумел освоить все Сферы магии! Разделением магии на Сферы мы обязаны — им. Они сделали это. И сделали для того, чтобы закрыть от людей возможность изучения всей области магии. Для того, чтобы люди никогда не смогли постичь общей картины мироздания… Я хотел, чтобы люди задумались над тем, к какой же все-таки цели ведет нас всех Константин. К моему изумлению, даже самые ученейшие, самые мудрейшие мужи не поняли, о чем я говорю. А потом… когда рвущиеся к власти правители стали меняться так же часто, как ночь сменяет день, те, кто поддерживал меня, один за другим стали исчезать…

— Исчез и сам Клут, — закончил Гарк.

— Да…

— Ты прячешься здесь от них, — медленно сказал старик. — Скажи… Ты… остался один? Больше никто не выжил… из Круга Истины?

Последняя фраза снова тряхнула садовника — и снова зажгла в его глазах огоньки недоверия.

— Ты хочешь знать, как отыскать других спасшихся? — недобро усмехнулся он. — Так знай: не осталось никого! Совсем никого! Круга Истины в Крафии больше не существует.

— Ты лжешь, — уверенно сказал старик.

Кривой нож снова заплясал в опасной близости от горла Гарка. Но на этот раз он не отпрянул и не поднял рук, чтобы защититься. Напротив, расправил плечи, высоко вскинул голову. Сановная властность, давно и тщательно скрываемая, распрямилась в нем.

— Я должен знать это, — ответил он, прямо и гордо глядя на того, кого когда-то звали Клутом. — Если я этого не узнаю — значит, напрасен был мой долгий путь сюда, в Крафию. Значит, напрасна была вся наша борьба. Значит… напрасна была вся моя жизнь… Или отвечай мне. Или убей меня прямо сейчас.

— Послушай, Гарк… — начал было Клут.

— Меня зовут не Гарк, — прервал его старик. — Как ты скрываешься под маской полубезумного садовника, так и я вынужден таиться под личиной бродяги. Мое настоящее имя — Гархаллокс.

Клут уронил нож.

— Гархаллокс… Ты — Гархаллокс?! Ты… Указавший Путь?.. — пролепетал он. — Ты Архимаг Дарбионской Сферы Жизни? Ты член Совета Ордена Королевских Магов? Ты тот, кто вместе с Константином основал Круг Истины? Ты тот, кто стоял у самых истоков нашего великого дела? Ты выжил? Это невероятно!

— Я выжил. Когда они сокрушили Константина, я находился в Дарбионе. Еще до битвы в Предгорье Серых Камней Огров я понимал, что Константин обречен. Потому что никакое поистине великое дело не по силам одиночке. Как бы силен этот одиночка ни был. А Тот, О Ком Рассказывают Легенды видел в людях, до последнего вздоха верных ему, только ярмарочных марионеток, послушных его воле…

— Константин и вправду был самым могущественным магом, какие только рождались на землях Шести Королевств. Он был первым и единственным, кто познал все четыре Сферы магии. Ему и вправду не было равных…

— В его невероятной силе пряталось черное зерно его поражения. Невозможно построить Царство Человека, свободного от их влияния, — на человеческих же костях…

Они замолчали. Потом Клут протянул руку и дотронулся до рукава пропыленного рубища Гархаллокса, очень осторожно дотронулся, словно боялся, что Гархаллокс — мираж, плод его истерзанного разума, и может раствориться в затхлом воздухе подземной каморки в любой в момент.

— Я заблаговременно покинул Дарбион, — продолжал Гархаллокс. — Со мной ушли те, кто остался мне верен. Я знал, что для них я слишком опасен. Они непременно будут охотиться за мной, а тогда под угрозой окажутся все, кто будет рядом. Поэтому я убедил соратников, что продолжу свой путь в одиночестве. Я никому не сказал, куда иду. Честно признаться, тогда и сам не совсем четко представлял, куда направлюсь и что буду делать. Мне казалось: все кончено. Константин повержен. Круг Истины разорван. А человечество, имевшее шанс рано или поздно узнать правду, снова раболепно прославляет своих незримых пастырей. Я сменил имя. Я — один из самых могущественных магов Шести Королевств — заклялся применять магию. Чтобы не облегчать им задачу найти меня, я блуждал по Гаэлону потерянно и бессмысленно. Я постоянно терзался мыслью: что же делать? Неужели все кончено бесповоротно?.. Что могу я — один? Что может жалкая горстка людей, знающих о них — Истину? На смену горечи и тоске неизбежно пришло отчаянье. Во мне не осталось желаний. Даже желания умереть. Таким я пришел в Крафию, край, осененный милостью Безмолвного Сафа. Королевство, где более всего почитается тяга к познаниям, где поклоняются искусству, где боготворят магию… Я думал, что здесь, в Крафии, все совсем по-другому, чем в прочих королевствах. Я думал найти здесь… если не единомышленников и соратников, то — по крайней мере — людей подобного моему склада ума…

Клут улыбнулся, издав горлом похожий на смех булькающий звук. Заметив это, Гархаллокс прервал свою речь.

— А еще принято верить, — сказал Клут, — что именно Крафия является прародителем человеческой мудрости. Крафия — средоточие мудрости Шести Королевств.

— Разве это не так? — удивленно поднял седые брови бывший архимаг Сферы Жизни.

— Люди — везде люди, — ответил бывший ученый муж. — В Крафии они ничем не лучше и ничем не хуже, чем где бы то ни было.

— Что ты хочешь этим сказать?

Клут снова улыбнулся.

— Я уже рассказал тебе о Варкусе, — проговорил он. — Поверь мне, Указавший Путь, почти все мудрецы и ученые Крафии — более или менее варкусы. Пища, питающая их умы, давно пережевана предыдущими поколениями.

— В любом деле есть профаны и просвещенные.

— Когда я имел неосторожность прочитать свой доклад, я получил возможность отделить одних от других, — сказал Клут.

— И просвещенные…

— И просвещенные, кои подняли головы, когда Алая Звезда взошла на небо Шести Королевств, вышли под свет этой звезды. Все, кто алкал Истины, явили себя. Надо ли напоминать тебе, что с ними стало? Подумай, Указавший Путь, тысячелетия стояло королевство Крафия. Почему же они не трогали нас? Потому что Варкус и подобные ему — неопасны для них. Ты думаешь, они, тысячелетиями неусыпно контролируя прочие королевства, по какой-то причине выпустили Крафию из виду? Здесь все как везде. Только… оболочка немного другая…

— Если ты прав, — резко подался к своему собеседнику Гархаллокс, — почему же они теперь вознамерились уничтожить Крафию?!

Глаза Клута утратили блеск — точно пыль легла на них.

— Еще вчера я считал, что слухи о страшном оружии князей Линдерштерна — всего лишь слухи, — сказал он. — Но сегодня весь город гудит о сожженных негасимым огнем пограничных заставах… Говорят, только магия способна противостоять этому оружию. Но после Смуты в королевстве осталось так мало магов…

— И магия… — сказал Гархаллокс.

— Что?

— И магия тоже… не способна… Они даровали Линдерштерну смертельную мощь.

Клут часто-часто заморгал. Он смотрел на старика и словно не видел его, погрузившись в свои мысли.

— Когда я понял, кто руками линдерштернских князей стремится стереть с лица земли Крафию, — заговорил снова Гархаллокс, и голос его зазвучал живо и горячо, — я сызнова обрел смысл существования. Если Крафии уготована такая печальная участь, значит — Крафия тревожит их. Значит, они полагают ее опасной. Или стали полагать после всего того, что случилось… А чего более всего они не терпят в людях? Страсти к познаниям, ибо она всегда приводит к открытию Истины. Вот для чего боги оставили мне жизнь — так подумал я. Постараться спасти хоть немного из того, что они так страстно хотят уничтожить! — Гархаллокс говорил уже очень громко, но, видно, сам не отдавал себе в этом отчета.

— Говорю тебе, и в Крафии все так, как и в прочих королевствах, — ответил Клут. — Те ученые мужи, те маги, кто начинает кое-что понимать, бесследно и незаметно исчезают. Остаются не представляющие для них опасности. Историки, множащие никому не нужные сведения. Математики, ведущие нехитрые расчеты теми же способами, какие были в ходу у многих предыдущих поколений. Маги, ни один из которых не способен за всю свою жизнь создать нового заклинания. И другие… Здесь нечего спасать.

— Почему тогда Крафия поставлена ими на край гибели?

— Чтобы уничтожить почву, на которой может вырасти нечто, действительно угрожающее установившемуся порядку, — быстро ответил Клут.

— Значит, они уничтожат тысячи людей только… из предусмотрительности? Или?..

Гархаллокс смотрел на Клута, ожидая, что тот продолжит его фразу. Клут утвердительно кивнул.

— Прочитав тот доклад, — тихо проговорил он, — я открыл миру часть того, что знали только посвященные из Круга Истины. Этим я приговорил себя. И этим привлек внимание…

Он замолчал, кусая губы. Видно, то, чего он сейчас не решался сказать, очень редко говорилось вслух.

— Никого из Круга Истины не осталось в Крафии, — медленно произнес Клут. — Я не лгу, Указавший Путь; как это ни горько, но это правда. Но… Но на почве, которую они жаждут выжечь своим негасимым пламенем, все же выросло кое-что. Давно. Еще раньше, чем появился Круг Истины. Долгие годы потаенного существования воспитали в них предусмотрительность, которая и помешала им не открыть себя Кругу.

— О чем ты говоришь?!

— Поймешь… Позднее.

— Делая шаг, делай и второй, Клут! Скажи мне!

— Я и так произнес слишком много. Но только потому, что ты — это ты. Ты сам все увидишь, Указавший Путь.

— Увижу — что?

— Кого. Хранителей.

— Хранителей? Каких Хранителей? Я никогда не слышал, чтобы кого-то называли так…

Клут улыбнулся ему. И сейчас, глядя в его ясные глаза, бывший архимаг поразился горькому умению ученого представлять из себя безумного. Клут молчал. Гархаллокс понял, что он не скажет больше ничего. По крайней мере, сейчас.

— Значит, все-таки у нас есть надежда? — спросил бывший архимаг.

Клут ответил ему тем, что выразительно опустил и поднял веки. Видимо, это означало — да.

— Так вышло, — сказал он еще, — я никак не могу стать Хранителем. Но ты, Указавший Путь, кажется, годишься…

ГЛАВА 6

Узкая и крутая лестница с выщербленными ступенями вела с нижнего яруса дворца в тюремные подвалы. Его величество король Гаэлона Эрл Победитель спускался туда, сопровождаемый только посыльным из свиты первого королевского министра Гавэна. Король никогда раньше не бывал в этих подвалах и без провожатого вряд ли нашел бы дорогу, тем более что посыльный вел его дальними коридорами, в которые даже случайно не забредал никто из вельмож. Посыльный бодро бежал впереди, освещая путь факелом. Но то и дело останавливался, чтобы подождать Эрла.

Король двигался медленно, беспрестанно болезненно морщился, будто каждый шаг давался ему с трудом. Хотя… впрочем, так оно и происходило. Ворот его мантии был высоко поднят — Эрл еще и придерживал его рукой, словно пытаясь скрыть свое лицо, серое и исхудавшее. Над воротником лихорадочно блестели в окаймлении гноящихся век глаза короля. А губы Эрл держал плотно сжатыми, ибо знал — открой он рот, и все, оказавшиеся в тот момент в радиусе нескольких шагов, задохнутся от жуткого гнилостного зловония.

Впрочем, смрадное дыхание и все более расползающаяся по телу чудовищная язва не так угнетали короля, как появившееся два дня назад ощущение того, что тело его все меньше и меньше принадлежит ему. Мышцы, ранее налитые юной силой, сейчас старчески одряхлели. В голове постоянно кружилась черная муть, путавшая мысли. Тело словно неотвратимо умирало, упрямо не желая отпускать из своего плена душу.

Вчерашний день король провел в своих покоях, ни разу не поднявшись с постели. Несмотря на все предосторожности, по двору уже поползли слухи о неожиданно приключившейся с его величеством хвори. Об этом не замедлил доложить тот же Гавэн, присовокупив к своему докладу еще и туманные известия о том, что его люди уже вышли на кое-какой след. И, возможно, очень скоро будет что противопоставить страшному недугу.

Эти новости не обнадежили короля. Проклятая позорная болезнь ослабила не только его тело, но и дух. Выплывая время от времени из дурнотного сна, он начинал осознавать, что жить ему осталось немного. Не дождется он, пока Гавэн завершит поиски путей к спасительному исцелению… И единственные, кто могут ему помочь, — это эльфы. Но обратиться к ним — значило стать презренным в их глазах. Дети Высокого Народа, мудрые и прекрасные, так далеко отстояли от человеческой подлой и грязной жизни, что даже и думать о снискании помощи с их стороны было для короля нестерпимо стыдно. Эльфы сражались на его стороне в войне против Константина, они гибли, жертвуя драгоценными своими жизнями во имя избавления людей от беззаконной и жестокой власти ужасного мага-узурпатора. Эльфы остановили свой выбор именно на нем, на нем одном, на Эрле, тем самым выделив его, подняв над остальным человечеством. И что получилось? Тот, кому суждено было стать величайшим правителем величайшей Империи за всю историю человечества, — оказался добычей собственной глупости, рабом низменной страсти… Одним неразумным поступком перечеркнув все, что было достигнуто им самим и эльфами, вложившими в него немалые силы. Разве Высокий Народ — узнай он о том, в какую мерзость Эрл вляпался, — посчитает его достойным чести стать властелином Империи людей?!

Наконец, натужно заскрипев, отворились перед королем и его провожатым массивные двери подвала. Стража, подчиняясь знаку посыльного, низко склонила головы — и не поднимала их, пока Эрл не прошел в темный и низкий коридор. В коридоре было полно охраны — больше, как показалось королю, чем было необходимо.

Пройдя по коридору и преодолев еще несколько пролетов ведущей вниз лестницы, Эрл переступил порог комнаты с низким потолком, тесно уставленной жуткими конструкциями, предназначенными для того, чтобы освежать память и развязывать языки упрямцам и молчунам. Король остановился на пороге пыточной комнаты и напряг мутнеющее зрение, чтобы оглядеться.

Здесь сильно пахло подземной сыростью, мокрым железом и еще чем-то кислым, неприятным. Горели укрепленные на стенах факелы, и в их свете он увидел большую группу людей: первый королевский министр господин Гавэн, несколько человек из его свиты — и еще два министра, наиболее приближенные Гавэну. Эрл заметил, как, кланяясь при его появлении, эти двое испуганно переглянулись. Заметил и вспомнил, что еще вчера приказал повернуть к стене все зеркала в своей опочивальне — кого угодно испугало бы измученное лицо юного короля.

«Эти-то почему здесь? — со злобой подумал Эрл, бредя меж пыточных орудий к людям. — Хотя… все равно от людей ничего утаить невозможно…»

— Зачем ты посылал за мной, первый министр? — стараясь, чтобы его голос звучал тверже, осведомился король. — Тебе разве не известно о том, что мне нездоровится? Я мог бы выслушать тебя в своих покоях.

— Ваше величество! — шагнул к нему Гавэн. — Прошу простить меня, но… ваше присутствие здесь было необходимо. Я послал за вами, но…

Гавэн выглядел несколько растерянным. Люди его свиты застыли, опустив головы и не поднимая взгляда на короля.

Первый королевский министр махнул рукой. Придворные расступились. На стене, у которой стоял Гавэн, на массивном, вделанном в камень металлическом кресте висел полностью обнаженный человек. Тело его было оплетено сложной системой цепей и колодок — такого типа кандалы использовались для удержания магов и колдунов. Пленить мага — штука сложная. Ведь для опытного чародея не составляет никакого труда прочесть заклинание и произвести пассы, превращающие самые надежные кандалы в труху. А суть предназначения этих кандалов заключалась в том, чтобы удерживаемый не мог пошевелить ни одним из членов своего тела и не произнес ни слова. Широкие обручи стискивали плечевые, локтевые и запястные суставы, пальцы были помещены в тесные железные колодки. Прикованные к нижней вертикальной части креста ноги оказались обездвижены таким же образом, даже на пальцах помещались тяжелые колодки. Кованые пояс, ошейник и тяжелый перехлест цепи, проходящий через грудную клетку, предохраняли от движений корпус человека. На лице прикованного чернела диковинная конструкция, слегка напоминающая намордник для боевых псов. Четыре пары клиньев держали челюсти в полуоткрытом положении, вытащенный изо рта язык был насажен на длинные шипы.

Из-за «намордника» король не сразу узнал того, кто был прикован к кресту.

Тулус, маг Сферы Жизни.

Выпученные, налитые кровью глаза и посинелые губы перекошенного рта ясно говорили о том, что маг был мертв.

— Что это значит? — спросил Эрл, делая несколько шагов вперед.

Те, кто находились ближе всего к королю, отступили. Посыльного, который привел сюда Эрла, смрад королевского дыхания заставил отбежать к дверям.

— Нужно было, чтобы вы услышали то, что этот человек сказал нам… — пробормотал господин Гавэн.

— Я не умею разговаривать с мертвецами, — ответил юный король.

— Он был жив, когда я посылал за вами, ваше величество. Это… он повинен в том, что мучает вас…

Эрл выпрямился, сквозь зубы его с шипением прорвалась струя зловонного воздуха.

— Что ты делаешь, первый королевский министр? — процедил он. — Не ты ли клялся не выносить мое бесчестье на обсуждение двора. Жаль, в эту каморку не помещается много людей… А то ты собрал бы здесь всех придворных!

Он положил ладонь на рукоять меча.

— Не было никакого бесчестья! — выкрикнул Гавэн, отшатнувшись. — Ваше величество, извольте выслушать меня! То, что случилось, — это чудовищный обман! Это предательство, ваше величество! Это заговор против вас! Заговор, который мне удалось раскрыть — только чудом! Это государственное дело, ваше величество!.. И каждый во дворце должен узнать об этом!

— Что? — переспросил Эрл.

Он тяжело дышал. Удар гнева расплескал последние его силы. Сейчас король едва держался на ногах.

— Велите мне говорить, ваше величество! — молитвенно сложил руки на груди Гавэн. — И вы узнаете все!

— Говори… — буркнул Эрл. — Но сначала… Все, кроме первого королевского министра господина Гавэна, покиньте это место.

Министры и придворные из свиты Гавэна ринулись к выходу.

— Я велел тебе держать твои расследования в тайне! — хрипло проговорил Эрл, как только они покинули пыточную. — Ты и сам прекрасно понимал, что это — необходимо! Я не верю в твой злой умысел, но… Объясни, в чем дело?

— Прежде всего, — заговорил Гавэн, проворно кидаясь к стене, чтобы подвинуть оттуда королю скамью. — Давайте вспомним о том, что недуг ваш — магического происхождения. Это не дурная болезнь. Это злоумышленники хотели, чтобы вы так думали…

— Фрейлину подослали ко мне? — спросил Эрл, с помощью Гавэна тяжело опускаясь на скамью.

— Вряд ли, — ответил первый королевский министр. — Скорее всего, на нее обратили внимание, когда вы, ваше величество, заинтересовались ею. В серьезных делах нечасто используют женщин, а если и используют, то ни во что их не посвящают. Быть может, в ее духи подмешали особое зелье. Или что-то еще подобного рода…

— Кто подмешал? Этот… Тулус… Это его рук дело?

— Да, я совершенно убежден в этом, — вздохнул Гавэн. — Как и в том, что в этом мерзком преступлении замешал не он один… Я, ваше величество, начал свое расследование с Тулуса — потому что только он и фрейлина Ариада… простите, ваше величество… имели возможность касаться вашего тела.

— Насколько я могу судить, с Ариады уже спросить не получится…

— Вы правы, ваше величество, — смело глядя в глаза королю, ответил Гавэн. — Мой долг — заботиться о моем короле. И я пойду на все что угодно, чтобы исполнить этот долг. Мы следили за магом и сделали обыск в его покоях — конечно, в его отсутствие, — продолжал первый министр. — И то, что мы нашли, повергло нас в ужас. — Гавэн снова вздохнул. — Судя по свиткам и книгам, амулетам и зельям, с которыми работал Тулус, удалось выяснить, что в круг его интересов входила не только магия Сферы Жизни. Вопреки древним запретам он изучал также магию Сферы Смерти и Сферы Огня. Делал то, что до Константина никто делать не осмеливался… Делал то, на что после свержения беззаконной власти Константина мог пойти только безоговорочный и убежденный враг королевства.

— Что с того, что он изучал магию больше, чем другие члены Ордена?.. — вяло поморщился Эрл. — С этим, безусловно, следует разобраться, но разобраться в свое время. С чего ты решил, что Тулус повинен в том, что со мной произошло? Что сказал Тулус? И… почему он мертв?

— Он сдох, ничего не успев сказать, — проговорил Гавэн и ударил кулаком правой руки по ладони левой. — Мои люди схватили его сразу после того, как я узнал о результатах обыска. Его доставили сюда, приковали к стене. Я швырнул ему в лицо обвинение в попытке покушения на короля, ваше величество! И придворные, и маги слышали это! А значит, скоро об этом будет говорить весь Дарбион… Но я ни словом не обмолвился о фрейлине… И, как только он услышал, что я послал за вами, лицо его затряслось, словно свиной студень, губы посинели, на них выступила пена… Его сердце разорвалось от ужаса, что придется нести ответственность за совершенные злодеяния. Никто не мог предугадать этого… Мне говорили, что, схваченный, Тулус не пытался протестовать и возмущаться. Он дрожал и выл в страхе — как дрожат и воют все, кто знают за собою вину…

— У тебя есть доказательства его вины?

— Он безусловно преступник, ваше величество…

— Он повинен в нарушении запретов на изучение магии в пределах более чем одной Сферы! — крикнул король, и на излете фразы голос его сорвался на хрип. — А нам нужен злодей, который сделал из меня… это чудовище…

— Ваше величество… — выждав некоторое время после крика Эрла, мягко заговорил Гавэн. — Молю вас, выслушайте меня!

Король шумно и прерывисто дышал, низко опустив голову. Он чувствовал, что из носа и глаз его начала сочиться какая-то вязкая дрянь, но для того, чтобы утереться, нужно было собраться с силами.

— Что представлял собою когда-то могущественный Орден Королевских Магов к тому времени, когда мы с победой вернулись в Дарбион? — заговорил первый министр. — Всего лишь жалкую горстку запуганных стариков. По крайней мере, так могло показаться на первый взгляд. Рассудите здраво: когда Константин, поправ все законы и традиции, взошел на престол Гаэлона, большинство магов Ордена поддержало его — это еще не считая тех, кто оказался в числе заговорщиков. Итак, большая часть королевских магов без каких-либо колебаний приняла сторону узурпатора. Как же! Он великий маг, могучим умом объявший знания всех четырех Сфер! В награду за службу он дарует немыслимую силу! Но в Ордене оказались и такие, кого Константин обошел вниманием. И такие, кто не захотел ему служить. Первые испуганно притихли, а вторые — покинули Дарбион.

— Покинули… — с усилием проведя ладонью по лицу, глухо проговорил Эрл. — Чтобы сражаться на нашей стороне. И погибнуть.

— Они были героями! — с готовностью поддержал Гавэн. — Они, конечно, были героями. Но героев всегда мало — один на сто, два на тысячу. А остальные? Большинство, те, кто пошел за Константином, были уничтожены. Те, кто остался в захваченном врагом Дарбионе, улизнули вместе с подлым приспешником Константина — бывшим архимагом Сферы Жизни Гархаллоксом — как только до них дошла весть о поражении узурпатора…

Эрл молчал.

— Я спрашиваю, — продолжал Гавэн, — что такое сегодняшний Орден Королевских Магов? Кучка ли запуганных стариков? Они попустили беззаконную власть. Они не осмелились выступить против Константина. Только за это их следовало бы казнить…

— Других магов у нас нет, — с трудом выговорил Эрл. — А что за королевство без Ордена Магов? Я распорядился устроить школы магии — и как можно больше, только так мы со временем возродим Орден…

— Я уже указывал вам, ваше величество, на опрометчивость этого шага.

— Я помню. И ты… И эльфы… Но без… мощного магического Ордена Империи не выстроить…

— А Высокий Народ?! — всплеснул руками Гавэн. — Их магия куда сильнее магии людей! С нами ведь эльфы! Теперь нам незачем беспокоиться об усилении магической мощи королевства! Тем более что после войны народ совсем перестал доверять магам… Поверьте, нам вовсе не нужен Орден Магов! Вы же видите, что происходит! Соблазн любомудрия, желание обрести силу толкают магов на путь, по которому первым прошел Константин! Даже сейчас над Дарбионом незримо витает мрачная его тень… Жажда силы и власти неистребимы в человеке. Думаете, Тулус — единственный, кто преступил запреты? Я уверен, что нет. Это — заговор, ваше величество! Заговор с целью погубить вас, испоганить память о вас — и освободить престол для нового Константина! Вы же не забыли о том, что до сих пор никто не знает, где прячется Гархаллокс? А если он совсем рядом? Если это в его руках нити заговора?

Эрл поднял руку, и Гавэн выжидающе замолчал. Но прошло время, необходимое человеку, чтобы дюжину раз вдохнуть и выдохнуть, прежде чем король произнес первое слово.

— О чем ты сейчас говоришь?.. — голосом слабым и совершенно больным сказал Эрл. — Я умираю, дядюшка… О, почему я не погиб в Предгорьях Серых Камней! Кончить свою жизнь вот так… Лучше любые муки, чем такой позор… Мне необходимо исцеление! Понимаешь, ты?.. Исцеление!

Гавэн встал на колени перед королем.

— Вы даровали мне свободу действий, ваше величество, чтобы я спас вашу жизнь и вашу честь, — сказал он. — Разве я не делаю этого? Я полностью убежден, что стою на правильном пути! Я знаю врагов, нанесших вам удар! Кто, кроме них, может желать вам позорной смерти? Ну кто? Осталось только сделать последний шаг!

Первый королевский министр откашлялся и заговорил быстрее и суше:

— Вашей волею я распорядился собрать Совет Ордена Королевских Магов в Башне Сферы Жизни. Весь Орден, кроме, конечно, Тулуса, находится сейчас в башне. Башня оцеплена дворцовой стражей. Клянусь жизнью, ваше величество, я своими руками задушу каждого из этих подлых изменников, но вырву у них ваше спасение. Верьте мне — вырву! Каждый мерзавец хочет жить. Так вот, изо всего Ордена в живых останется тот, кто исцелит вас. Если они наложили заклятие, значит, они сумеют его и снять… Все будет хорошо, ваше величество! Вы поправитесь! Скоро вы и думать забудете о том, что произошло… Вспомните, сколько еще нам предстоит сделать! Вспомните о том, какие великие дела ждут нас! Вспомните, какие планы мы обсуждали! Марборн! Высокий Народ уже сделал так, что из всех кандидатов на его престол остался лишь один — как и обещали. Все прочие… исчезли из мира людей, ваше величество! Мы вот настолько… — Гавэн показал королю кончик указательного пальца, — вот настолько близки к тому, чтобы контролировать весь Марборн! А это уже половина пути к созданию Империи! Да что там! Более половины!

Эрл невысоко поднял голову. Шея его дрожала и кривилась на сторону. Он кашлянул, и на губе его повис грязно-бурый комок слизи.

— А что, если ты ошибаешься? — чуть слышно спросил король. — Что, если… никто из магов не виноват?..

— Я знаю, что я прав, — твердо ответил Гавэн, поднимаясь на ноги. — И знаю, что через несколько часов вы будете исцелены.

— Делай, как считаешь нужным. В конце концов… это единственный шанс… На какую-либо еще попытку не останется времени… Я думал, у меня в запасе несколько месяцев. А сейчас понимаю, что счет идет на дни… или даже часы… Кликни моих слуг… Я хочу уйти отсюда… Я хочу прилечь.

— Как будет угодно вашему величеству, — склонился Гавэн.

Придворные вельможи, его величество король Гаэлона и первый королевский министр ошибались, полагая, что эльфы стали много реже удостаивать Дарбионский дворец своими визитами. Дети Высокого Народа реже позволяли людям видеть и слышать себя — вот в чем было дело.

Когда в сырой духоте пыточной прозвучали слова Гавэна: «Как будет угодно вашему величеству!» — Орелий, Принц Хрустального Дворца, Танцующий На Языках Агатового Пламени заговорил, обращаясь к Лилатирию, Хранителю Поющих Книг, Глядящему Сквозь Время:

— Этот гилугл неплохо справился, — сказал Орелий. — Я бы даже сказал — очень хорошо.

— Хорошо, — согласился Лилатирий. — Хотя… к чему было так все усложнять? Неужели нельзя другими средствами убедить короля свести на нет деятельность магов в королевстве? Мы здесь для того, чтобы делать дело, а не заниматься играми.

— Что может быть потешнее, чем забавляться гилуглами? — со смехом отозвался Орелий. — И никакого между тем ущерба нашему делу… Да и не ты ли сам мучаешь этого гилугла, заставляя его страдать от боли? Он и без этого сделает все, что ему прикажут. Ах, любезный Лилатирий, без игр — умрешь со скуки.

— Очевидно, так думал и Аллиарий. Разве решение, принятое по отношению к нему, не стало для тебя уроком?

— Рубиновый Мечник поставил под угрозу бесценные жизни детей нашего народа. За что и поплатился. А я всего лишь забавляюсь гилуглами. Можно подумать, ты этого никогда не делал.

Голос Лилатирия зазвучал тяжелее:

— Эти гилуглы не так уж просты, Принц Хрустального Дворца…

— Не можешь забыть, как рыцари Порога щелкнули тебя по носу? — рассмеялся Орелий. — Став однажды посмешищем сам, ты теперь уже не так легко относишься к играм с гилуглами? Предпочитаешь просто мучить их? Это так вульгарно… Постой! Да ты мстишь им! Через этого старого гилугла-министра — мстишь всему этому племени за свою обиду!

— Главная из разыгранных тобою фишек — король Эрл — тоже рыцарь Порога, — желчно заметил Лилатирий. — Смотри, как бы и ты не встал на мое место…

— Король — рыцарь Горной Крепости. А те, кто не дал тебе привести во дворец… все время забываю, как прочие гилуглы называют эту свою самку…

— Лития, — подсказал Лилатирий. — Принцесса Лития. Да, я знаю, кто они. Рыцари Болотной Крепости. Один из них не первый раз встает у меня на пути.

— Сильная фишка, — оценил Орелий. — Будет очень интересно сыграть ею. Н-н-ну что ж… — протянул он, меняя тему разговора. — Пожалуй, пришло время передать Га-вэ-ну… — старательно выговорил он, — то, что исцелит нашего короля. Как и было обещано.

— Не раньше, чем Орден Королевских Магов перестанет существовать.

— Не беспокойся. Я знаю, что делаю.

— Вот и славно. Значит, с этим покончено.

— Теперь позволь покинуть тебя, любезный Лилатирий. Дела требуют моего присутствия в Крафии. И знаешь, Глядящий Сквозь Время, я чувствую, что там меня ожидает нечто важное…

— Нечто важное? Что же это?

— Один из гилуглов взывает к Высокому Народу, — коротко ответил Орелий. — Гилугл просит помощи у Высокого Народа.

— И только? — угрюмо спросил Лилатирий. — Сейчас каждый второй гилугл на землях Шести Королевств алчет нашей помощи в ничтожных своих делах. Эти существа, кажется, скоро и вовсе перестанут молиться своим богам. Все они теперь считают, что Высокий Народ только и делает, что устраивает их жизни, избавляя от болезней, нужды и прочих страданий. Всякий из нас способен слышать зов гилуглов, Орелий, и я — не исключение. Эти молящие завывания ни на мгновение не смолкают в моей голове, не смолкают и в головах прочих из Высокого Народа. Но следует обращать внимание лишь на мольбы тех, кто может быть нам полезен. Этот твой гилугл из таких?

— Следует обращать внимание на всех, кто взывает к нам, — наставительно молвил Орелий. — Это трудно, но необходимо. Именно так мы сумеем не упустить чего-то важного.

Лилатирий пренебрежительно фыркнул.

— Чем этот молящий гилугл отличается от тысяч таких же? — спросил эльф. — Он — какое-то значительное лицо в аппарате управления одного из государств гилуглов?

— Он просто маг, — сказал Орелий. — Маг Сферы Огня. Из Крафии.

— Так почему ты считаешь, что он может быть нам полезен?

— Потому что, когда я захотел посмотреть на него, я его не увидел.

— Как это?

— Он находится в таком месте, которое скрыто от глаз Высокого Народа.

— Как это? — все не мог понять Хранитель Поющих Книг. — Разве есть на землях гилуглов место, куда не может проникнуть взор Высокого Народа?

— Получается, что есть, — кивнул Орелий. — И мне очень хочется это место отыскать. Не сомневаюсь, что очень скоро это у меня получится.

В центре деревни, на площади у храма Нэлы Милостивой, там, где обычно ставили свои телеги бродячие торговцы, этой ночью было светло, как днем. Никто из крестьян не спал; даже женщины, старики и малые дети сгрудились вокруг поставленных кольцом шестов с укрепленными на верхушках факелами. Громадную башку чудовища крестьяне передавали из рук в руки. Каждый хотел подержать ее — тяжелую и жуткую — в руках, заглянуть в пустые глазницы, в одной из которых еще истекала мертвенным синеватым светом болотная гнилушка. Некоторые любопытствующие осмеливались даже вложить руку в пасть, ощупать холодный металл зубов-крючьев — а то и просунуть руку дальше, в волчье горло: пространство внутри головы было заполнено хитрым переплетением железных крючков, деревянных блоков и прочнейших нитей, скрученных из звериных жил. Бешеный Вак, нетерпеливо отнимая башку у одного из своих земляков, нечаянно засунул пятерню в рваную дыру шеи — и за что-то там зацепился пальцем. Ужасные челюсти, словно ожив, резко захлопнулись, клацнули чудовищные зубы. Мужик, на свою беду задержавший у себя башку Твари, едва успел отдернуть руку, но и то — лишился кончика указательного пальца.

Пока испуганно заверещавшего бедолагу оттаскивали в сторону и перевязывали, Вак вертел голову в руках, хмыкал и дивился:

— Это ж надо такое удумать… Ровно как живая…

Шкура оборотня, такая большая, что ею можно было целиком накрыть лошадь, интереса к себе не вызвала. Она уродливым комом валялась у шестов с факелами, пока кто-то ее не подпалил. Не желая гореть, шкура шипела и источала черный вонючий дым.

Аж, переодетый в белую рубаху, перевязанный смазанными целебными мазями тряпками, сидел прямо на земле поодаль от гомонящей толпы, клочки факельного света лишь изредка падали на него. Его жена и дети стояли рядом. Вот уже, наверное, два часа они уговаривали Ажа пойти в хижину и отдохнуть. Но тот отчего-то не уходил.

Странное чувство испытывал Аж Полторы Ноги. Если бы кто-нибудь спросил его сейчас, как он себя чувствует, он бы не нашелся, что ответить: плохо ему или хорошо… Будто что-то в нем непоправимо изменилось… а вместе с этим изменился и весь мир вокруг.

А староста Барбак, чрезвычайно оживившийся, сновал в толпе туда-сюда, важно размахивая руками, расталкивал кучки особенно плотно сгрудившихся крестьян и очень строго выкрикивал что-то, за общим шумом не слышное, — словом, изо всех сил создавал видимость того, что ночное это сборище целиком и полностью им контролируется. Немного подустав, он остановился и, надсаживаясь, начал орать, жестами призывая к себе жителей деревни.

В кольце шестов, в ярком световом круге, стояли четверо: рыцари-болотники Кай и Герб, северный рыцарь Оттар и ее высочество принцесса Лития. У ног их валялся полуодетый человек с веревочной петлей на шее. На щеке и на боку полуодетого багровели свежие порезы, а на лбу темнела большая, налитая синей кровью шишка. Глаза этого человека были полны кипящим ужасом. Он беспрерывно говорил, резко вздергивая голову то к одному из рыцарей, то к принцессе, молитвенно сложенные руки его крупно тряслись. Злобные вопли летели в него из толпы, словно камни. Но он их будто не слышал, страстно продолжая что-то рассказывать. Лития и Оттар смотрели на полуодетого с ненавистью и гадливостью. Болотники же рассматривали его со спокойным интересом.

— …с самого детства натерпелся я зла от лихих людей, — задыхаясь, говорил человек с петлей на шее. — Я — дитя еще — с папашей и мамашей… и сестрами малыми… на хуторе жил. Как-то раз торговцы заявились, встали на ночлег. Вином угощали… и папашу и мамашу… и мне наливали. Папаша-то надулся вина и под лавку упал. А торговцы… сами пьяные, безумные… стали мамашу насильничать… Папаша проснулся от криков… Они его бить стали… мамашу… меня бить… сестер малых… До света это продолжалось… Родителей моих до смерти забили… Как протрезвели торговцы-то — взяли в ум, что учинили… Испугались. Меня и сестер связали, дом заперли и огня накидали. Загорелось все. Боги спасли тогда, руки я развязал, да в подпол сполз… Выжил. С тех пор помутилось у меня в голове. Сколько уж лет прошло, а тот пожар как сейчас перед глазами стоит. Иногда в голове все ровно черным туманом затягивает. Временами сам не ведаю, что творю… Пощадите меня, ваше высочество! Пощадите, добрые господа! Не виноват я… Болезнь во мне… жрет меня болезнь… Не казните…

— Он, видно, с востока, — проговорил Герб.

— С востока я пришел, верно! — протянул руки к старику человек. — Как вы узнали?

— Я родился в тех краях, — сказал Герб. Он обратился к принцессе: — Тамошний древний обычай не велит казнить тех, кто совершил преступление в беспамятстве.

— Подданные Гаэлона, — резко сказала принцесса, — живут по законам королевства. Не оглядываясь на всякие дикие обычаи.

— Этот обычай не лишен смысла, — задумчиво проговорил Кай.

Четверо мужиков с топорами на плечах вошли на площадь. Толпа тут же подалась к этим четверым. Барбак, ожесточенно работая локтями, продрался к мужикам первым.

— Может быть, — тряхнула головой принцесса. — Но это к нему не относится. Эта гадина лжет. Не было никаких торговцев. Не было пьяной драки. Все, что он говорил, — ложь.

— Нет, ваше высочество, — учтиво поправил Литию Кай. — Не все. Когда он говорил о пожаре, в его словах не было лжи.

Человек с петлей на шее сжался и замолчал.

— Магия… — едва слышно пробормотал он. — Проклятая магия…

— Это не магия, — пояснил Кай, спокойно глядя на него. — Одна из наук, которые изучала ее высочество на Туманных Болотах, была о том, как отличить ложь от правды по выражению лица говорящего или по его голосу. Совершенно необходимая наука для будущей королевы.

Кай перевел взгляд на принцессу.

— Мы продолжим изучать эту науку, ваше высочество. Вы не вполне еще овладели ей, иначе определили бы: единственное, о чем не соврал этот человек, — о пожаре, в котором погибли его родители.

После этих слов полуодетый обмяк — страстное желание оправдаться перед господами отошло от него. Лицо разгладилось до мертвенной неподвижности, но рот плотно сжался. Он опустил голову.

Лития не успела ответить Каю. В огненный круг вступили только что явившиеся на площадь мужики. Среди них был и староста.

— Ваше высочество! — заговорил Барбак. — Все сходится! В доме его, в подполе, много вещей разных нашли. Одежда, утварь, оружие… И меч баронского ратника тамот-ко был. Говорили ж, что оборотень жрет жертв вместе с одеждой… Одежду-то он снимал, только кой-какие клочки раскидывал…

— Не удивлюсь, — проворчал молчавший до этого Оттар, — что на заднем дворе или в очаге человечьи кости валялись.

— И я не удивился бы, добрый господин! — немедленно поддакнул Барбак, по лицу которого легко можно было прочитать радость от того, что так все хорошо закончилось, и в свете этого события потускнели его прежние проступки, вызвавшие неудовольствие рыцарей-болотников. На Кая и Герба он все же избегал смотреть прямо, страшился. — У-у, погань! — замахнулся Барбак на человека с петлей на шее. — Прямо так бы тебя и раздавил! Кто ж подумать мог, что это самое чудище — и есть наш Варг! Да и как человеку могло в голову прийти такое: переодеваться оборотнем, чтобы прохожих грабить?!

Услышав свое имя, полуодетый человек у ног рыцарей и принцессы вздрогнул. Инстинктивно почуяв осторожный страх крестьян перед болотниками, он чуть придвинулся к старику Гербу. Тот, взглянув на него, задумчиво покачал головой.

— У него жена и сын, — сказал Кай. — Их допросили?

— Тут вот какое дело… — сразу сменил тон староста. — Они ж — мужиков в дом не пускали. Пришлось калитку рубить. Ну, порубили, вошли. А они — ублюдок этого гада и его баба — кинулись на мужиков. Оба с ножами…

— Мне энтот щенок руку прокусил, — басом сказал один из пришедших.

— Пришлось их… того… — закончил староста. — Ну, а по-другому-то как? Да и осерчали на этот выводок лесной люди…

Герб нахмурился. Но ничего не сказал.

— Теперича все просто, — снова осмелев, заявил Барбак. — Этого лиходея мы трогать не будем, нет… Нет, я сказал! — прикрикнул он на недовольно загудевших жителей деревни. — Мы его к барону в замок отвезем!

— Да башку ему срубить — и все дела, — буркнул Оттар и, закинув руку за спину, погладил рукоять своего топора. — То есть не мы… Пущай они срубят. Или сожгут. Мы же не можем… Рыцари Болотной Крепости не убивают людей… Хотя какой из него человек…

— Там, в замке, — продолжал староста, — пусть его светлость барон Жаром решит, что с ним делать. Нам за это награда будет. Всей деревне награда будет! — повысил он голос, чтобы его услышало как можно больше собравшихся.

И его услышали.

Толпа задвигалась, пропуская идущего к световому кругу. Крестьяне притихли, когда к старосте приблизился Аж Полторы Ноги. Парень хромал сильнее обычного, лицо его было бледно, но решительно.

— Всей деревне, говоришь, награда будет, — произнес Аж придушенно и зло, наступая на Барбака. — Да как бы не так… Себе больший кусок отломишь — это уж как водится.

— Ты чего? — забормотал староста, бросая косые испуганные взгляды на принцессу и рыцарей. — Чего городишь?!

Аж неожиданно для всех рассмеялся. То непонятное, что ворочалось в его душе все время, пока он сидел поодаль от гомонящей толпы, теперь просилось наружу. Шагнув из темени на свет, парень одновременно будто вышагнул за рамки обычного себя. Ему теперь было легко и свободно — так, как никогда в жизни не было.

— Ежели бы ты, гад, с баронским кузнецом договора не имел, не надо было бы всей деревне железяки у тебя втридорога покупать! — заговорил Аж. — А как торговцы в деревню приезжают — кто у них соль скупает подчистую? И нам же потом продает, и цены ломит такие, что хоть землю вместо соли жри?! Не ты? Да ежели б не ты, разве я по ночному времени в лес двинулся бы? Ты не лучше этого зверя, Барбак! Не лучше, да! Кто, когда тяжбы разбирает, ту сторону берет, откуда ему подарок пожирнее несут? Не ты? Его светлость барон Жаром тебе землю доверил делить! По справедливости ли ты делишь? Себе и родне — получше. А что останется — тем, кто побольше тебе притащит. А уж всякую дрянь — остальным! Так, земляки?

Народ недоуменно молчал. Кто-то из задних рядов робко вякнул:

— Так… — но на него сразу стали оборачиваться, и он замолчал.

— Ах ты ж… — пришел наконец к себя Барбак. — Поганец ты! При ее высочестве такие мерзости говорить!.. Смутьян! Власть не уважаешь, плюгавец хромоногий! Да из-за тебя всей деревне… Скрутите его, мужики! Вместе с Варгом к барону повезем! Пусть барон рассудит, кого из преступников какой смертью казнить!

Четверка с топорами первой двинулась к Ажу. Но двинулась как-то неуверенно. Аж, не пытаясь бежать, стоял, широко расставив ноги. Он тяжело дышал. И по бледному лицу его медленно расплывалась усталая улыбка — так улыбаются люди, совершившие наконец то, что давным-давно собирались совершить.

— Ишь ты какой… — хмыкнул Оттар, разглядывая Ажа.

Кай вопросительно глянул на Герба.

— Не трогать, — негромко проговорил Герб.

Принцесса, быстро шагнув к нему, прошептала на ухо:

— Что вы делаете, сэр Герб? По законам королевства владетели земель судят за преступления, случившиеся на их землях… Этот паренек выступил против старосты, назначенного бароном. Нельзя оставлять такое без ответа. Не вздумайте защищать его! Если этот… Барбак… действительно нерадиво исполняет свои обязанности, нужно просто известить об этом барона.

— Сначала, ваше высочество, необходимо разобраться, о каких именно преступлениях его светлость барона Жарома извещать, — ответил Литии Герб.

— Ваше высочество, — обернулся к Литии Кай, — разве вы услышали в словах Ажа ложь?

— Нет, — ответила принцесса. — То, что он говорил, — правда.

— Болотники могут вмешиваться в дела людей, — напомнил Кай изменение в правилах Кодекса. — Когда творится несправедливость и гибнут безвинные…

Он вдруг опустил взгляд на Варга.

— Что отличает человека от нечеловека? — спросил юный рыцарь так тихо, что можно было подумать, будто он задает вопрос самому себе. — Человек ответствен перед другими людьми. Это его Долг — быть ответственным перед окружающими.

— Эта… тварь, — сказала принцесса, явно имея в виду Варга, — тоже заботилась о своих близких… То есть о своей семье.

— О собственных детенышах заботятся и дикие звери, — вступил в разговор Герб. — А мы говорим о людях. О тех, кого должны оберегать от Тварей. Мы никого не собираемся судить. Мы просто хотим помочь.

— Долг… — произнес Кай, очнувшись от своих раздумий. — Послушай, брат Герб. И ты, брат Оттар. И вы, ваше высочество… Я скажу о том, что все мы давно и крепко знаем. Мы люди — и у каждого из нас должен быть свой Долг. Это и делает нас людьми. Что такое Долг? Это великое дело, которое направлено на благо остальных людей. Долг — тяжелейшее бремя, одному вынести его зачастую не под силу. Поэтому каждый должен делать то, на что способен.

— Верно, — улыбнулся Герб.

— Верно — для Туманных Болот, — заметила принцесса. — Если там, близ Болотного Порога, жить, не зная Долга, — Твари одолеют людей. А Большой мир… здесь сложнее. То есть нет — проще… Вы думаете, для старосты его должность — тяжкое бремя? Совсем наоборот.

— Бремя, — серьезно подтвердил Кай. — Только он этого не понимает. А непонимание это непременно приведет к беде.

Оттар, почесав в затылке, усмехнулся.

— Как же! — сказал он. — Здесь тебе, брат Кай, не Туманные Болота. Большой мир! Самая мелкая падла рвется к власти. Что ж она — бремя себе потяжельше ищет? Да ты на его дом посмотри… и на лачуги остальных крестьян. А лучше — на ряху его глянь. И на брюхо. Уж точно не от натуги брюхо у него так набухло.

— При чем здесь его брюхо? — удивился Кай. — Человек Долга может быть обжорой, пьяницей, прелюбодеем… Это неважно. Важно только одно — чтобы он старательно исполнял свой Долг.

— Болотники обязаны спасти невиновного от смерти, — говорил дальше Кай. — Значит, болотники тем более должны вразумить человека, отступившего от своего Долга. Ибо отступление от Долга — куда как страшнее смерти… Барон Жаром наложил на него бремя Долга, — продолжал Кай, кивнув на открывшего рот старосту. — И бремени этого он не вынес. Если он не способен справедливо управлять людьми — в чем мы уже имели возможность убедиться, — пусть делает то, что ему под силу. Обрабатывает землю и платит оброк.

— Да как же ж… — застонал староста. — Ваше высочество, что же это такое?..

Принцесса слушала Кая.

— Я совсем не новичок в Большом мире, — говорил юный рыцарь. — Я успел убедиться в том, что он устроен так же, как и мир людей, живущих на Туманных Болотах. Крестьяне обрабатывают землю и платят оброк, как и ремесленники в городах платят налоги — всяк своим господам. За что господа обеспечивают им защиту. В свою очередь феодалы и городские власти платят налоги в королевскую казну. И тоже вправе требовать защиты от короля. Каждому отведено свое место. Но вот чего я не понимаю: почему же так часто люди Большого мира не видят своего Долга?

— Великие боги! — печально покачала головой принцесса. — Я слушаю вас, сэр Кай, и думаю о том, как все-таки огромна пропасть между Туманными Болотами и Большим миром. Что ж… — позволила она, — вразумляйте крестьян, сэр Кай. Даю вам на это право…

— Только, брат Кай, не думай, что они тебе за это спасибо скажут, — заметил Оттар.

— Как следует поступить с тобой, Барбак, я уже говорил, — произнес Кай. — У тебя вполне хватит сил работать на земле. Я рад снять с твоих плеч бремя, которое тебе не под силу. Теперь — Аж. Увечье не позволит ему прокормить семью. Но он — единственный из всей деревни, кто понял, что вправе требовать от старосты должного выполнения его обязанностей. Значит — он сумеет с этими обязанностями справиться.

Крестьяне молчали, обалдело переглядываясь. Наконец кто-то из них подал голос:

— Как же нам быть-то, ваше высочество?

— Право жителей деревни смещать и избирать себе старосту, — сказала принцесса.

— Ну да, — шепнул Оттар. — Мы уедем, а тут все как было, так и останется.

— Не думаю, — сказала Лития. — Нам, наверное, все же придется навестить барона Жарома. Надо же доставить туда эту мерзость… — Она пихнула ногой Варга. — Следует проследить, чтобы он попал в замок. Не ровен час убежит…

Крестьяне снова загудели. Удивительно, но про лжеоборотня успели забыть.

— Он не поедет в замок, — сказал вдруг Герб.

— Почему? — удивилась принцесса. — Я надеюсь, что этот-то… не подлежит вразумлению.

— Не подлежит, — произнес Герб. — Вразумляют — людей. И барон может судить — людей. Мы говорили о том, что есть человек, и о том, что есть Тварь. Человек имеет право жить среди подобных себе только в том случае, если он подставляет плечо под общую ношу. Выполняя посильную работу, он связывает себя с другими. Существо, которое мы сегодня поймали, — уподобилось Твари. Оно поступает как Тварь. Оно несет смерть. Оно даже приняло облик Твари. Это его выбор — стать Тварью. А Долг болотников — уничтожать Тварей.

— Я не согласна с этим, сэр Герб, — возразила принцесса. — Он сделал убийство своим ремеслом. Чем он отличается от обыкновенного разбойника? А разбойники подлежат суду.

— Тела его жертв находили обглоданными, — проговорил Кай. — Скажи мне, — обратился он к Варгу, — что ты делал с мясом убитых тобой людей?

Варг поднял голову и обвел взглядом присутствующих. Отчаянная злоба текла из его глаз. Он давно уже понял, что обречен. Варг ничего не ответил, но это его молчание оказалось красноречивее любых слов.

— В лесу полно дичи, — сказал Кай. — Для охотника не составит никакого труда прокормить себя и свою семью. А он еще и сбывал награбленное торговцам. Он и его семья жили в достатке… Он не голодал.

— Давайте я его прикончу? — предложил Оттар, вытягивая топор из-за спины. — Глядеть мне на него тошно… Раз уж так получается, что он и не человек вовсе, как ты говоришь, брат Кай…

Герб жестом остановил северянина.

— Он не голодал, — повторил Кай. — Он жрал человечину, потому что представлял себя существом, не принадлежащим к человеческому роду. Существом, не связанным с обществом людей ничем. Быть может, он стремился доказать самому себе, что он — выше других. Что обычные нормы и запреты не для него… Впрочем, это совсем не обязательно… и неважно.

Он перевел взгляд на старосту.

— Важно то, — сказал Кай, — что каждый, кто отступает от своего Долга, теряет связь с людьми, окружающими его. И мало-помалу перестает быть человеком. И рискует рано или поздно обнаружить себя Тварью, пожирающей плоть людей.

— В том или ином смысле, — быстро добавила принцесса.

— Да нет, — сказал Кай. — В самом прямом смысле.

Толпа смолкла совершенно. Многие смотрели на Варга, будто тело его уже начинало покрываться шерстью, а изо рта полезли клыки.

— У каждого человека, — продолжил Кай, — есть выбор. Остаться человеком, ступив на дорогу Долга. Или отказаться от всякого Долга, став паразитом. Тварью. Ибо Тварь — и есть паразит на теле человечества. И до того часа, пока мы не сделали выбор, мы не можем считаться людьми — в истинном смысле этого слова. Человеками.

Герб разрешающе кивнул Оттару. Северянин с готовностью взмахнул топором и шагнул к Варгу.

А Варг вдруг встрепенулся. Он вскочил на ноги, затравленно озираясь, и, скрючив пальцы, будто звериные когти, вытянул руки к принцессе.

— Не врал я про пожар! — резко захохотал он. — Ваша правда, не врал! Только никаких торговцев не было! Не было! Я сам хутор подпалил! Не сидеть же вечно в той грязи?! А с пустыми карманами далеко не уйдешь. А папаня мне медяшку паршивую жадовал и отпускать меня не хотел никуда… А я не желал за свиньями дерьмо выгребать до конца своих дней! Не для того я на этот свет появился…

Северянин даже остановился, открыв рот.

— Брат Оттар, — проговорил Кай, — закончи дело.

Оттар ухнул, размахиваясь. Свистнуло раскрашенное факельным светом лезвие топора. Заверещал Варг, присев, чтобы отпрыгнуть… Но не успел.

И рухнул с разрубленным лицом на землю.

А Кай вдруг рассмеялся. В его смехе слышалось облегчение. Так смеется человек, не чаявший уже выбраться из темного подземелья и вдруг заметивший впереди свет.

— Все проясняется, брат Герб, — обратился он к старику-болотнику. — Все вновь становится на свои места. И вот это вот… — он поднес сжатый кулак к своей груди, — то, что меня мучило столько времени… тает, уходит…

Часть вторая

Запретное искусство

ПРОЛОГ

Саркофаги были огромны — даже по меркам Тайных Чертогов. Огромны, как дома, а проходы между их рядами — широки, словно улицы. И потому Усыпальница походила на город. Город, погруженный в вечный сумрак. И сквозь сумрак этот слепо таращились с невероятной высоты изголовий и изножий саркофагов гигантские изваяния сказочных чудовищ, истинных имен которых теперь не помнил даже сам Высокий Народ.

Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков шел меж саркофагов. Много часов минуло с тех пор, как он ступил в Усыпальницу, а он все шел, не сбавляя шага, выглядывая в сумраке тот саркофаг, что был нужен ему.

Шелестящее бормотание пропитывало древний сумрак.

Это были голоса Засыпающих.

Время жизни, отпущенное каждому из Высокого Народа, так велико, что может показаться, будто эльфы живут столько, сколько им хочется. И оставляют этот мир только тогда, когда сами этого пожелают. Но и сам процесс умирания эльфов чрезвычайно долог. В мире людей могут пройти века и эпохи, прежде чем эльфийский старец в своем саркофаге окончательно погрузится в бесстрастное небытие. А до того — Засыпающие будут лежать во внешнем беспамятстве, внутренне витая в каких-то только им известных мирах. Или, поднимаясь из саркофагов, не имеющих крышек, говорить друг с другом о тех стародавних временах, когда мир был совсем юн. Старцы Высокого Народа постепенно и неохотно отходят от жизни. В делах Тайных Чертогов они уже не участвуют, не выступают на Форуме, но молодые эльфы нередко навещают Усыпальницу, чтобы спросить у старцев совета…

Аллиарий остановился у одного из саркофагов, над изголовьем которого разевал пасть чудовищный каменный змей.

— Алмазный Мечник Таурус, Дитя Небесного Быка, — произнес он, и серебряная маска на его лице холодно блеснула в почти непроглядной темноте, когда эльф задрал вверх голову. — Сын твоего сына пришел, чтобы говорить с тобой.

Некоторое время было тихо. Потом в недрах саркофага родился мощный шуршащий скрежет — кто-то невероятно огромный зашевелился на ложе из древнего камня.

— Видно, что-то действительно необычное произошло с тобой, если ты решился-таки навестить меня, Призывающий Серебряных Волков, — глухо донеслось из саркофага. — С тех пор как я перешел в Усыпальницу, я тебя не видел.

— Случилось, — подтвердил Аллиарий.

Где-то недалеко, должно быть в соседнем саркофаге, над изголовьем которого навеки застыла серая громадина жуткого полумедведя-полубыка, раздался глубокий шумный вздох — словно порыв пыльного ветра вырвался из пасти обвалившейся пещеры.

— Дети Высокого Народа теперь редко навещают Засыпающих, — прогудел голос из этого саркофага. — Им не нужна наша мудрость. Они считают, что сами знают, как править и Тайными Чертогами, и миром гилуглов…

Рубиновый Мечник поморщился под своей маской. Если бы не крайняя нужда, он бы ни за что не пришел сюда. Засыпающие, конечно, мудры, но вот старческое их брюзжание способно кого угодно вывести из себя.

Саркофаг Тауруса задрожал. Высоко над головой Аллиария — на кромке стены саркофага — с треском сомкнулись пальцы чудовищно огромной руки. Сам Рубиновый Мечник легко мог бы разместиться на этой ладони. Ведь, подобно деревьям, эльфы растут всю свою жизнь и к преклонным годам достигают таких размеров, что земная твердь уже не может их держать. Наверное, если бы кто-то из эльфийских старцев вздумал покинуть Усыпальницу, на первом же шаге за ее порогом он глубоко погрузился бы в землю.

А потом над саркофагом словно воздвиглась скала, — Алмазный Мечник Таурус, Дитя Небесного Быка сел на своем последнем ложе. Космы длиннейших волос пепельным водопадом обрушились на необъятные плечи, на которых едва держались истлевшие лохмотья когда-то великолепного одеяния. Серое лицо Тауруса покрывала причудливая паутина тонких морщин — точно к коже пристали мириады мертвых змей. Черная и кривая трещина безгубого рта подрагивала, выпуская облачка пыли. Но глаза старца пульсировали алыми всплесками огня, поджигая темноту, как у молодого.

Аллиарий невольно подался назад. Действительно, давно уже он не посещал Усыпальницы… И уже успел забыть о том, что облик эльфа-старца далеко не так прекрасен, как облик эльфа, у которого впереди долгие-долгие века жизни…

«Будь на моем месте гилугл, — вдруг подумал Призывающий Серебряных Волков, — он бы рухнул замертво. Его сердце точно не выдержало бы вида Засыпающего… А ведь и я когда-нибудь стану таким…»

Эта мысль заставила его содрогнуться.

— Говори, — раскатилось наверху, точно гром, повеление Тауруса.

— Я хочу Инаиксию, — сказал Аллиарий, — Лунную Танцовщицу Инаиксию, Принцессу Жемчужного Дома. Сестру и возлюбленную Лилатирия, Хранителя Поющих Книг, Глядящего Сквозь Время. Я хочу, чтобы она любила меня, а не его. Я хочу, чтобы она была моей, а его… а своего брата — возненавидела с той же страстью, с какой любила с самого их детства и любит сейчас.

Аллиарий замолчал. Таурус рассмеялся, осыпав пылью саркофаги вокруг себя.

— Чего ты хочешь больше, Призывающий Серебряных Волков, — спросил он, — чтобы Инаиксия любила тебя? Или чтобы она ненавидела Лилатирия?

— Я хочу и того, и другого с равной силой, — ответил Аллиарий. — Моя любовь к Лунной Танцовщице исчисляется столетиями. Но моя ненависть к Хранителю Поющих Книг разгорелась недавно… и полыхает все ярче и ярче. Ты, отец моего отца, и здесь способен видеть и слышать все, что происходит в Тайных Чертогах. Ты знаешь, в чем причина моей ненависти.

— Форум… — неожиданно прогремел голос старца, поднявшегося из саркофага с рогатым чудовищем над изголовьем. — Мы знаем, что произошло на последнем Форуме, Аллиарий. Лилатирий выступил на Форуме, и Форум решил, что в той битве, в месте, называемом гилуглами «Предгорье Серых Камней Огров», погибло слишком много воинов Высокого Народа.

— И потому тебя, Призывающий Серебряных Волков, отозвали из мира гилуглов, — продолжил Таурус. — Тебе нельзя более делать то, что ты делал до сих пор. И право хранить Темный Сосуд передали Глядящему Сквозь Время. Да… На моей памяти было лишь несколько случаев, когда Форум выносил столь тяжелое наказание. Подумать только — запрет, ограничивающий свободу действий…

— Враг оказался силен! — повысил голос Рубиновый Мечник, поворачивая голову то к одному, то к другому собеседнику. — Слишком силен! Я вел за собой воинство Высокого Народа, я сражался в первых рядах — и знаю, о чем говорю. Великая победа всегда достигается ценой великих жертв! Я говорил об этом, говорил! А Форум послушал его, Лилатирия!

— Кое-кто из бывших там, в Предгорье, тоже считает, что Лилатирий прав, — возразил Дитя Небесного Быка.

— Лилатирий обратил мой народ против меня, — крикнул Аллиарий. — Если бы не он, решение Форума было бы другим. Мне плевать на гилуглов, в конце концов, но… отняв право хранить Темный Сосуд, Форум тем самым лишил меня славы героя! Мое имя опозорено, Таурус. И… Инаиксия смеется надо мной. Во всем этом виноват — Лилатирий! Но он поплатится! Клянусь тенями наших предков — поплатится!

Последнюю фразу Рубиновый Мечник проорал изо всех сил.

Ответом ему был — громовой многоголосый смех.

— Молодые… — отсмеявшись, произнес старец из соседнего с Таурусом саркофага. — Неразумные… Вот вы и начали пожинать плоды дел своих. Если бы вы чаще навещали нас, если бы вы слушали, что мы говорим вам, а не то, что хотите от нас услышать… Что породило ненависть между тобой и Хранителем Поющих Книг, между двумя сынами Высокого Народа?.. Разве только Инаиксия? Можешь не отвечать.

Аллиарий тяжело дышал, опустив голову, сжимая и разжимая кулаки. Молчал.

— Сколько уже вы живете бок о бок с гилуглами, а все не научились понимать их, — заговорил теперь Алмазный Мечник Таурус. — Видно, для этого нужно больше времени… Пойми, Аллиарий, унижать себя играми с гилуглами — опасно. Начиная погружаться в их мир, ты уподобляешься им. Пятнаешь себя грязью их низости. Мало-помалу они перестанут видеть разницу между самими собой и — Высоким Народом. Не прекословь! — громыхнул старец, заметив, что его внук оскорбленно вскинул голову. — Так оно и было, так оно и есть, так оно и будет. Когда ты был еще слишком юн, чтобы покидать Тайные Чертоги, многие из нас, тех, что покоятся сейчас в Усыпальнице, жили среди гилуглов, даря им частицы бесценной нашей мудрости. А они жадно хватали эту мудрость своими пастями, не настолько уж они и глупы, чтобы не делать этого… Поголовье гилуглов множилось, росла их сила — и в конце концов кто-то из этого жалкого племени стал думать, что их народ — равен нашему. И что самое страшное: они ненамного ошибались. Минуло бы всего несколько поколений, и гилуглы сделались бы столь могущественны, что контролировать их стало бы сложно. Более того… на землях, заселенных гилуглами, появились полукровки — дети, рожденные в результате связей гилуглов и Высокого Народа…

— Как отвратительно! — передернуло Аллиария. — Я знаю, что подобные мерзости случались в старые времена… Какое счастье, что сейчас такого не бывает. Сейчас все знают, что дочь Высокого Народа никогда не понесет от гилугла. Как и самка гилугла не даст потомства от такого, как мы. В Тайных Чертогах издавна принято развлекаться с этими существами, но вот уже тысячи лет я не слышал ни об одном случае, чтобы… — Он снова передернул плечами.

— Раньше полукровки рождались не так уж редко, — прервал Рубинового Мечника Таурус. — До тех пор, пока на Тайный Чертог не было наложено соответствующего заклинания. Об этом не принято говорить, потому что это — позор нашего народа. Все полукровки были уничтожены давным-давно… Почти все. Это случилось задолго до Великой Войны.

— Дети Высокого Народа убивали друг друга? — еще больше удивился Аллиарий. — Как такое возможно? Я думал, полукровки вымерли сами, потому что природа не терпит неестественного…

Алмазный Мечник Таурус, Дитя Небесного Быка поморщился — и извивающиеся морщины на его лице исторгли облачка пыли.

— Дети Высокого Народа убивали не друг друга, — произнес он. — Ублюдков среди истинных. Знаешь ли, полукровки не столь отвратительны, сколь опасны. Представь себе существо, красотою облика и магической силой сравнимое с эльфом, но имеющее разум гилугла. Сколько бед может наворотить эта тварь?

— Ты сказал: почти все были уничтожены? — провел ладонями по своей маске Призывающий Серебряных Волков.

— Остался один, — помолчав, ответил за Тауруса старец из соседнего саркофага. — Он скрылся от нас в мире гилуглов. В неразберихе Великой Войны это удалось ему. Возможно, его уже нет в живых. По крайней мере, долгие столетия мы не видели и не чувствовали его. Мы называли его — Не Имеющий Имени.

— Я слышал о нем, — проговорил Аллиарий. — Конечно, слышал. Не Имеющий Имени… Но никогда этим особо не интересовался.

— Потому что этим не принято интересоваться, — подтвердил старец. — Но, скорее всего, Не Имеющий Имени покинул мир гилуглов. Рассудить здраво, он должен был это сделать, потому что знает: рано или поздно обнаружит себя. Мы увидим его, где бы он ни прятался. Мы его почувствуем, как бы он ни пытался помешать нам сделать это. Я не сомневаюсь. Знаешь почему? Потому что вынужденный жить среди гилуглов, он вынужден и довериться им, а доверять этим грязным животным нельзя. Они предадут его.

— Мы говорили о причинах, которые вынудили наш народ развязать Великую Войну, — напомнил Таурус. — гилуглов стало много, и они стали сильны. Да… Но не так сильны, как сейчас. Понимаешь? Они сейчас сильнее, чем тогда! Пришло время для новой Великой Войны, а что делаете вы? Вы помогаете им создать Империю — для чего? Вы что, забыли, с кем сражались в Предгорье? С теми, кто открыто выступил против Высокого Народа! Такого раньше не случалось никогда, но — если уж случилось однажды — несомненно, повторится. Ибо мысли, когда-либо рожденные, накрепко впиваются в плоть мира… Гилуглы больше не верят нам.

— Этих скотов… как они называли сами себя — Круг Истины, — усмехнулся Аллиарий, — мы перерезали — всех до одного.

— Ты слушаешь меня, Призывающий Серебряных Волков? Враг погиб, но мир уже не тот, что был раньше.

— Это ты меня не слышишь, Дитя Небесного Быка, — огрызнулся Аллиарий. — Круг Истины уничтожен. А остальные гилуглы молятся на Высокий Народ. Их доверие к нам теперь выше, чем когда-либо! Мы позаботились об этом.

— Пройдет совсем немного времени, и на землях гилуглов появится поколение, для которого мы будем — врагами! Этого не избежать.

— У меня такое чувство, Алмазный Мечник, что мы говорим на разных языках, — с усмешкой заявил Призывающий Серебряных Волков.

— Зачем вы помогаете людям создать Империю? — снова спросил Таурус.

Аллиарий глубоко вздохнул. Ну что за мука говорить с этими стариками!

— Но это же просто, Дитя Небесного Быка, — сказал он. — Ты сам говорил, что доверие гилуглов к Высокому Народу упало. Как восстановить его? Дать гилуглам понять: все те мысли, что остались после Круга Истины, — есть ложь. Высокий Народ против объединения государств в Империю? Нет, мы именно помогаем создать эту Империю. Причем во главе с императором, самым великим, какого только можно представить. Этот болван, свихнувшийся на замшелых моральных принципах, отлично играет свою роль…

— Чушь! — громыхнул Таурус. — Путь, выбранный вами, — неверен. Вы сами роете себе яму, увеличивая могущество гилуглов. Когда Империя будет создана…

— Она не будет создана, — спокойно, как-то даже лениво проговорил Рубиновый Мечник Аллиарий. — Нынешнее поколение гилуглов не успеет состариться, как их земли побуреют от крови. Империя — всего лишь приманка для гилуглов, только и всего. Ты утверждаешь, что необходима новая Великая Война? К чему сражаться Высокому Народу, когда гилуглы сами сделают за нас всю работу? Нас осталось не так много, чтобы снова рисковать жизнями…

— Глупцы! — прогудел откуда-то из сумрака новый голос. — Какие глупцы! Думают, что насквозь видят гилуглов, тогда как совсем не знают их…

Аллиарий вздрогнул. Неподалеку раздались скрежет и шуршание. Облако пыли сделало сумрак совершенно непроглядным. Кто-то еще из старцев поднялся в саркофаге. Пыль не успела улечься, как, возвестив о себе раскатом громоподобного кашля, поднялся еще один Засыпающий. А потом еще один и еще… Усыпальница оживала; тьма, пропитанная вековой пылью, заколыхалась вздохами, глухими невнятными восклицаниями… Рубиновому Мечнику стало не по себе. Кто-то из старцев громко проговорил фразу, ни одного слова из которой Аллиарий не понял. Старцу ответили сразу несколько голосов — и снова Призывающий Серебряных Волков не понял ничего. «Теперь мы и на самом деле говорим на разных языках», — проскользнуло в голове у Аллиария.

Видно, то, о чем беседовал молодой эльф со своим дедом, взволновало Засыпающих.

— Алмазный Мечник Таурус, Дитя Небесного Быка, — позвал он. — Я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать положение дел в мире гилуглов. Я пришел просить у тебя совета: как заполучить Инаиксию и проучить ее возлюбленного братца! Мне запрещено далее участвовать в судьбе этого мира, да мне это более и неинтересно…

— Тебе запрещено работать с гилуглами в деле создания Империи? — спросил вдруг Таурус. — Но не запрещено посещать мир гилуглов?

— Конечно нет, — вскинулся Аллиарий.

Таурус с жутким скрипом развернул чудовищное свое туловище к остальным старцам, глядящим на него сквозь темноту, и проговорил пару непонятных слов. В ответ прозвучали несколько реплик.

— Слушай меня, сын моего сына, — снова обратился к Аллиарию Дитя Небесного Быка, — я помогу тебе советом — как сделать так, чтобы Инаиксия полюбила тебя. Но с Лилатирием ты должен разобраться сам…

— Как же я это сделаю? — воскликнул Рубиновый Мечник.

— Ты уже успел забыть, о чем я говорил тебе? Лилатирий погряз в интригах мира гилуглов. И потому стал более уязвим. Чем дольше он играет, тем больше из игрока превращается в фишку. Он сделал гилуглов своим орудием, но это орудие может ударить по нему самому. И это случится — рано или поздно. Позаботься о том, чтобы все случилось пораньше. Это не составит для тебя особого труда. Пусть он споткнется… и уронит себя в глазах Форума.

— Что ж… — задумчиво проговорил Аллиарий. — Такое можно будет устроить. Но как это поможет мне завоевать сердце Лунной Танцовщицы?

— Об Инаиксии пока не думай, — сказал Таурус. — Я обещал тебе, что она будет твоей, как только ты сделаешь то, что сделаешь.

В сумраке Усыпальницы стоял мерный гул голосов старцев — они приглушенно что-то обсуждали. Аллиарий, размышляя, закусил губу.

— И еще, — заговорил снова Алмазный Мечник Таурус, Дитя Небесного Быка, — когда ты свалишь Лилатирия, мы устроим так, чтобы он потерял право быть Хранителем Темного Сосуда. И Сосуд снова вернется к тебе.

— Ты можешь сделать и это? — обрадовался Аллиарий. — О, о подобном я даже и просить тебя не осмеливался. Такое возможно?

— Возможно. Не один ты приходишь в Усыпальницу за советом. Но — услуга за услугу. Темный Сосуд ты передашь нам.

Этого Рубиновый Мечник явно не ожидал.

— Немыслимо! — ахнул он. — Хранитель — есть Хранитель. Как я могу передавать кому-то вверенный мне артефакт? Это против всяких правил. Если я сделаю это… Святые Демоны! Это пахнет высшей карой, которой могут подвергнуть эльфа, — изгнанием…

— В этом артефакте, — заговорил-загудел сосед Тауруса, — заключена невероятная мощь…

— Я знаю, что такое — Темный Сосуд! — отмахнулся от него Аллиарий. — Это благодаря мне Тайные Чертоги получили его…

— Нет, не знаешь! — рыкнул старец. — И никто из вас не знает. Мы — Засыпающие — опасаемся, что нынешнее поколение Высокого Народа не устоит от соблазна пустить в ход великую силу Темного Сосуда — дабы воплотить в жизнь один из очередных безумных своих замыслов. Пусть лучше Сосуд будет у нас. Так спокойнее.

— Но… — все еще колебался Призывающий Серебряных Волков, — я просто не могу передать вам Сосуд. Я не имею на это права. Если кто-нибудь в Тайных Чертогах узнает, что я…

— Тебе нужна твоя возлюбленная или нет?! — рявкнул Таурус, но старец из соседнего саркофага перебил его:

— Разве нельзя обделать дело так, чтобы никто ничего не узнал?

Аллиарий склонил голову.

— Инаиксия будет твоей, — пророкотал Таурус, — я обещаю. Твоей — навеки. Она будет любить тебя так же, как любит теперь своего брата. А его — возненавидит. Я обещаю, сын моего сына. И в моих силах сделать так.

— Хорошо, — выпрямился Рубиновый Мечник Аллиарий. — Плевать на все… Я покидаю Тайные Чертоги и возвращаюсь в мир гилуглов.

«Инаиксия будет моей, — проговорил Аллиарий уже мысленно. — Пусть даже ради этого мне придется… избавиться от Лилатирия…»

Кто-то из старцев негромко рассмеялся — там, в глубине пыльной темноты.

ГЛАВА 1

Гилмо, капитан королевской гвардии Марборна, прослужил в пограничной крепости на южных склонах Скалистых гор более тридцати лет. По закону королевства за двадцать восемь лет безупречной службы на этом посту ему полагались графский титул и деревня не менее чем в дюжину дворов. Но около двух лет назад скончался Марлион Бессмертный, и со смертью его величества в Марборне начало твориться невесть что: высокородные кандидаты на престол устроили небывалую кровавую грызню. Нередко кто-нибудь из них брал верх над остальными, и дело вроде бы шло к коронации… Но в Уиндроме, столице Марборна, являлся на свет исподволь созревавший, точно гнойник, заговор. И голова новоявленного властелина слетала с плеч, а в тронный зал вступал очередной знатный волк, подкупом, предательством и жестокостью выгрызший себе дорогу к престолу. Гилмо, который еще в юном возрасте давал клятву верности его величеству Марлиону Бессмертному, от этой нескончаемой круговерти просто тошнило. При таком хаосе — кто вспомнит в сотрясаемом переворотами Уиндроме о далекой пограничной крепости и о капитане ее гарнизона, которому вот уже два года как пора на заслуженный покой?

Но однако ж — три дня назад вспомнили! Гилмо принял в своей крепости гонцов из Уиндромского королевского дворца. И был извещен о том, что его сиятельство герцог Хаан Беарионский уже готовит дворец к собственной коронации. И о том, что времена смуты кончились, потому как его сиятельство славный герцог усядется на престол Марборна прочно и надолго.

Капитан аж скривился от таких новостей. Скривился и сплюнул под ноги гонцов. Не удержался.

Будущий монарх принадлежал к роду, имеющему корни в королевстве Гаэлон. В Гаэлоне, отделенном от Марборна пиками Скалистых гор, родственников герцога Хаана, должно быть, и посейчас проживает видимо-невидимо… И как же еще мог капитан Гилмо отреагировать на подобные известия, если его крепость как раз и помещалась на границе Марборна и Гаэлона? Если капитан затем здесь и поставлен, чтобы следить — как бы со стороны соседа не пришло какой беды? И пусть войны с Гаэлоном не было уже более двухсот лет и никакого лиха с той стороны, кроме случайных горных разбойников, за все годы службы Гилмо не видал, но все равно он давно уже приучился расценивать Гаэлон — как врага.

Вместе с новостями из Уиндрома капитан получил и приказ от генерала королевской гвардии, имя которого ему ничего не сказало (подумать только, сколько генералов сменилось с тех пор, как в крепость последний раз долетали более или менее правдоподобные известия!). Приказ гласил: пропустить беспрепятственно через границу барона Гарпона Беарионского со всей его свитой. Барон является двоюродным братом герцогу Хаану и следует по приглашению на его коронацию в Уиндром. И не просто пропустить следовало барона, а еще и встречу ему организовать торжественную — вот как гласил приказ…

Скрепя сердце Гилмо принял приказ должным образом. Объявил его перед всем своим гарнизоном численностью в полсотни воинов. Но мысленно послал проклятие Хаану и всем его родственничкам. Будет на то воля богов, и грянет очередной переворот, и этот закрепившийся в родном капитану королевстве чужак вместе со своим братцем, держа в руках срубленную голову, побредет в Темный мир на поклон Харану. О Вайар Светоносный, когда уже установится в Марборне крепкая законная власть?! Но приказ есть приказ. Пропустить — значит пропустить. А насчет торжеств — это уж утритесь! Не бывать такому. Пускай потом этот барон жалуется кому угодно. Наказания Гилмо не боялся. Всем известно: за-ради коронации и не такие преступления прощаются…

Да, три дня назад получил капитан приказ. И вот сегодня охотники из крепости вернулись раньше обычного и вместо туш косматых горных козлов принесли весть: по восточной тропе движется к крепости хорошо вооруженный и многочисленный отряд.

Знать, барон Гарпон Беарионский пожаловал…

Гилмо скомандовал строиться заранее отобранному отряду в тридцать мечей. И выдвинулся к Орлиному плато, откуда быстро можно было спуститься на восточную тропу. Капитана смутил рассказ охотников о том, что приближающийся отряд насчитывает никак не меньше сотни воинов. Для баронской свиты многовато… Может, и не Гарпон вовсе идет на крепость? Лучше бы сначала посмотреть сверху на пришляков. Вдруг подвох какой?

Оказавшись на плато первым (Гилмо выдвинулся из крепости верхом, воины его гарнизона шли пешими), капитан соскочил с коня, снял с пояса старенькую подзорную трубу и припал к окуляру. Но и к тому времени, как на Орлиное плато подошли его ратники, тропа внизу оставалась пуста. Миновало чуть менее часа, когда капитан увидел в трубу, как из-за скального отрога, за который поворачивала тропа, показались закованные в тяжелые доспехи всадники.

Вереница всадников растягивалась все дальше и дальше. Тех, кто ехали первыми, можно было хорошо разглядеть уже и невооруженным глазом, но из-за поворота все текли и текли конные воины. По самым скромным подсчетам, чужаков было около ста пятидесяти человек.

— Это что ж такое… — пробормотал Гилмо, слыша, как позади него тревожно загомонили воины.

Война? Неожиданное нападение? А гонцы, следовательно, были вражескими засланцами? Да ну нет, не может быть… Покрутив седовласой головой, капитан попытался вытряхнуть из нее опасные мысли. Стали бы враги, обладая такой внушительной силой, мудрить с фальшивыми приказами? Это войско по камням разнесло бы его крепость, в землю втоптало бы жалкий гарнизон из полусотни ратников, половина из которых ни разу и не видала настоящей кровавой схватки… Бред…

Но что, если все так, как он и предположил?

— Пятеро остаются здесь, — дрогнувшим от волнения голосом сказал капитан. — Ты, Раям, ты, Шам… И ты, и ты, и еще ты… В случае чего спешно возвращайтесь в крепость, берите лучших коней и скачите в Лилам… он ближе всего от нас. Скачите и доложите все… что вы здесь видели… Остальные со мной!

Гилмо влетел в седло, уголком сознания отметив, что он еще, несмотря на почтенный возраст, довольно крепок и ловок. И через несколько мгновений капитан и возглавляемый им отряд поспешно двинулись вниз — навстречу неуклонно приближающемуся войску.

Восточная тропа пролегала между двумя отвесными скальными стенами, но была достаточно широка. Гилмо, не спешиваясь, смотрел, как прямо на него движется лязгающий железный поток. Он был взволнован, но страха не ощущал. Какой может быть страх, если за спиной — твое королевство? Пусть издерганное междоусобицами, залитое кровью своих сынов, но все еще остающееся великим, все еще могущее поспорить силою с самим Гаэлоном. Какой страх, если сейчас ты — не просто человек, а представитель своего королевства, длань его, клинок его?

Капитана и кучку воинов гарнизона заметили первые ряды войска, но… железный поток не остановился. Тяжеловооруженные всадники не придержали своих коней даже и тогда, когда до преграждающих им дорогу марборнийских ратников оставался всего десяток шагов — будто и не живые люди стояли у них на пути, а призрачные мороки, готовые рассеяться без следа — только коснись их.

Капитан Гилмо приподнялся на стременах.

— Именем его величества… — выкрикнул он и на мгновение сбился. Чьим именем? Какого величества? Во главе Марборна давно уже не появлялись те, именем которых можно было бы остановить целое войско.

— …его величества короля Марборна Марлиона Бессмертного! — неожиданно для самого себя закончил Гилмо. — Остановитесь! Вы вторгаетесь на марборнийские земли, и мой долг — предупредить вас об этом!

И первые пятеро всадников, едущие бок о бок, рыцари, вслед за которыми двигались их оруженосцы, везущие флаги с родовыми гербами, замедлили ход своих коней, а потом и вовсе остановились. От головных отрядов войска полетели назад предупреждающие команды, а ратники позади капитана облегченно выдохнули в несколько глоток.

— Кто ты, осмелившийся преградить нам дорогу? — подняв забрало, спросил один из рыцарей.

— Ратник королевской гвардии Марборна Гилмо, — сказал капитан пограничной крепости. — Страж земель своего королевства.

— Тебя не предупреждали о том, кто пройдет через твою крепость, капитан? — холодно поинтересовался рыцарь. — Ты не получал приказа встретить нас? Если то, что мы сейчас видим, ты полагаешь торжественной встречей, то ты очень ошибаешься.

Рыцари, восседавшие в седлах рядом с говорившим, рассмеялись. Рассмеялись и оруженосцы, слышавшие разговор.

— Если ваше имя, господин, не барон Гарпон Беарионский, я не буду с вами разговаривать, — ответил Гилмо медленно и почтительно.

— Слезь со своей клячи и преклони колени, собака! — загремел всадник, находящийся справа от того, кто первым обратился к капитану. На шлеме этого всадника красовался пышнейший плюмаж из алых и ярко-желтых перьев. — Перед тобой благородный рыцарь, подданный великого королевства Гаэлон! Слезь с клячи, кому сказано!

Гилмо молчал. Страха он по-прежнему не ощущал. Даже и волнение пропало. Какой-то непонятный восторг наполнял все его существо. Старый капитан чувствовал в себе такую могучую силу, какой не ощущал никогда в жизни. Он будто существовал ради этого вот момента. Будто настоящая его жизнь начиналась только сейчас, а все, что было до этого, — несколько затянувшаяся подготовка.

— Да о чем с ним толковать! — рявкнул обладатель ало-желтого плюмажа и с длинным лязгом потянул из ножен меч. — Почему вы терпите такое, досточтимые сэры? Какая-то стайка простолюдинов…

Гилмо не опустил руку к оружию. Он лишь крупно моргнул, когда рыцарь обнажил меч. Но остался сидеть в седле прямо.

Однако рыцарь, заговоривший с капитаном первым, не дал своему товарищу тронуться вперед. Он положил руку ему на плечо и очень тихо проговорил несколько слов. Всадник с ярким плюмажем скорчил злобную физиономию, шумно сплюнул и бросил меч обратно в ножны. Затем обернулся и сказал что-то одному из оруженосцев. Тот проворно соскочил с коня и со всех ног бросился обратно по тропе.

Довольно много времени прошло в относительной тишине. Рыцари негромко переговаривались между собой, бесцеремонно разглядывая Гилмо и его людей. Несколько раз гаэлонские всадники дружно, но приглушенно рассмеялись.

Капитан молчал. Смотрел прямо перед собой. Заслышав торопливые шаги позади, он едва сдержался от порыва обернуться. Лишь когда его ухватили за ногу, позволил себе наклониться с седла.

Раям, один из пятерых ратников гарнизона, оставленных капитаном на Орлином плато, бросая испуганные взгляды на рыцарей, горячо зашептал на ухо Гилмо. Шептал Раям недолго, но, когда капитан выпрямился, стало видно, что лицо его не покраснело от прилива крови, как того следовало ожидать. А напротив — почему-то побледнело.

— Делай, как я велел, — приказал он Раяму. А сам обернулся к рыцарям… и неожиданно улыбнулся. Но не им, как они могли подумать. А самому себе. В это мгновение старому капитану стало предельно ясно, как следует поступать дальше.

Строй гаэлонского воинства зашумел. Крайний в переднем ряду рыцарь тронул поводья, и его конь прошел несколько шагов вперед, освобождая дорогу всаднику, выехавшему к Гилмо.

Всадник этот был очень тучен. Из доспехов на нем были только кираса, надетая поверх великолепного камзола, и шлем. Длинный плюмаж из белоснежных перьев спускался с железной макушки до самого конского крупа. В проеме открытого забрала виднелось безбородое холеное лицо с очень крупными носом и губами. Вероятно, из-за этих физиономических особенностей всадник больше походил на добродушного бражника, чем на вояку-рыцаря.

— Ты, капитан, один из самых храбрых людей, которых мне приходилось встречать, — голосом хриплым и задыхающимся, как у всех страдающих чрезмерным весом, проговорил всадник с белым плюмажем. — Или один из самых глупых. Меня зовут сэр Гарпон Беарионский. Тебе известно мое имя?

— Я слышал его, милорд, не далее как три дня назад, — ответил Гилмо. — Когда мне передали приказ пропустить вас и вашу свиту на земли великого Марборна.

— Тогда чего ради ты устраиваешь всю эту канитель? — усмехнулся барон. — Это чудо, что мои люди не зарубили тебя…

— Мне было приказано пропустить вас, милорд, и вашу свиту, — повторил капитан. — Но не войско в полторы сотни мечей. И не войско в… более чем три сотни мечей, что идет по тропе следом, как мне только что доложили.

— Пятьсот мечей, — спокойно поправил сэр Гарпон. — Это — отряды королевской гвардии Гаэлона.

— Вы понимаете, что это значит, — сказал Гилмо. — И я понимаю, что это значит. Я не могу пропустить сюда столько ратников, милорд. А вы и ваша свита могут проехать.

За спиной барона кто-то из рыцарей гневно фыркнул. Сэр Гарпон Беарионский поднял руку, требуя тишины.

— Что ж, — сказал он. — Такой поступок достоин уважения. Счастлив король, которому служат такие воины, как ты, капитан.

— Я приносил клятву верности его величеству Марлиону Бессмертному, да восславится в веках память о нем, — сказал Гилмо. — Никому более я не клялся.

— Поехали со мной, капитан, — предложил вдруг барон. — Ты немолод, но… твердости твоего сердца позавидует любой юноша. Поехали со мной, не пожалеешь.

— Как это я поеду с вами, милорд? — удивился Гилмо. — Мое место здесь. Крепость с гарнизоном в полсотни ратников вверена мне. Что же мне, бросать их?

Барон хрипло рассмеялся — его смех был почти неотличим от кашля.

— Действительно, — произнес он. — Об этом-то я и не подумал. Что ж… — Гарпон вдруг помрачнел. — Дело ясное…

— Хочу еще предупредить вас, милорд, — сказал капитан. Было заметно, что ему приятен разговор с бароном, тогда как гаэлонские рыцари таращились на собеседников с явным недоумением. — Я послал гонцов в близлежащий город с сообщением о том, как велика на самом деле ваша свита.

— Предусмотрительно, — кивнул Гарпон. — Только, мне кажется, одного или двух гонцов было бы вполне достаточно. Незачем, капитан, посылать сразу несколько десятков.

Гилмо обернулся. За его спиной осталось менее дюжины ратников. Остальные поспешно отступали по тропе — к подъему на Орлиное плато. Заметив, что их капитан смотрит на них, ратники с осторожной трусцы перешли на бег.

— В последний раз велю тебе, — повысил голос барон. — Уйди с дороги!

Капитан вынул из ножен меч. Рыцари и оруженосцы вразнобой завопили. Легко и свободно стало Гилмо. Впервые за два года вакханалии, в которую был погружен его родной Марборн, душа капитана обрела устойчивый покой.

— Я не имею права, — сказал он.

Казалось, барон и не ждал иного ответа. Зачем-то кивнув Гилмо — точно на прощание, — он развернул коня и поскакал вдоль скальной стены.

Пятерка рыцарей кинулась на капитана, точно псы, спущенные с цепей. Гилмо успел только размахнуться своим мечом, но мощным ударом его вышибли из седла и затоптали копытами. Из семерых оставшихся с ним ратников гарнизона только трое попытались оказать сопротивление, но были тут же зарублены. Остальные четверо бежали. Их догнали у самого подъема на плато.

Железный поток загремел дальше на юг, в сердце королевства Марборн, к Уиндрому.

ГЛАВА 2

Крафийский Сирис здорово отличался от любого крупного города Гаэлона. Городские здания поражали своими размерами: даже в Дарбионе редко можно было найти дом в три этажа, а здесь и пятиэтажные громады не являлись редкостью. И — сколько ни смотри — нельзя было отыскать пару не то что одинаковых, а даже и похожих друг на друга домов. Создавалось такое впечатление, что архитекторы, подчиняясь прихоти хозяев, изо всех сил стремились придать каждому строению уникальный вид. От обилия лепных украшений на стенах; каменных фигур обнаженных великанов и сказочных чудищ, как бы держащих на своих могучих плечах или раскинутых крыльях крыши; от множества облеплявших основное здание узеньких башенок, явно имевших чисто декоративное назначение, потому что поместиться в такую башенку мог бы разве что ребенок, — рябило в глазах. На фронтонах многих домов красовалась статуя какого-нибудь божества (чаще всего, конечно, можно было увидеть фигуру Алы Прекрасной или Безмолвного Сафа), а иногда встречались и целые скульптурные композиции. Словом, чужестранец, впервые оказавшийся в Сирисе, мог бы подумать, что крафийцы строят дома вовсе не для того, чтобы жить, а для того, чтобы любоваться ими… Мощенные белым камнем улицы были довольно широки и поэтому — светлы; высокие здания не заслоняли от горожан солнечного света. На каждом перекрестке обязательно помещался либо фонтан, либо статуя, очевидно установленная в память какого-либо знатного горожанина. Центральные улицы Сириса кишели народом, но нельзя было встретить на них ни одного всадника (равно как и кареты или телеги) — только крытые паланкины, несомые четырьмя или шестью слугами, изредка величественно рассекали гомонящую толпу…

Правда, как отметил Гархаллокс, шагая по течению людского потока, и в просвещенной Крафии горожане предпочитали не выносить помои в канавы, а выплескивать их из окон на улицу. Да и нищих в Сирисе оказалось почему-то много больше, чем в том же Дарбионе. Или, может быть, то были не нищие, а какие-нибудь уж очень выдающиеся ученые мужи, настолько погрузившиеся в свой внутренний мир, что всяческие обычаи мира внешнего ничуть их не волновали…

Здесь, в центральной части Сириса, дыхания войны совсем не чувствовалось. Знатные и богатые не покидали родных домов; к тому же, казалось, в городе не было ни одного ратника, кроме тех, конечно, что днем и ночью выхаживали по городской стене. Ее величество королева Крафии Киссиария Высокомудрая распорядилась все войска из близлежащих городов стягивать к предгорным рубежам, где продолжали полыхать заставы, а мелкие стычки начинали перерастать в полномасштабные сражения… Королева в далеком Талане и помыслить не могла о том, что горцы осмелятся на что-то большее, чем нападения на пограничные заставы и близлежащие к Белым горам селения. Сколько уже лет длится вражда с горцами, а ни разу еще не случалось такого, чтобы эти грязные варвары смогли взять хотя бы один из крафийских городов.

«Все когда-нибудь бывает в первый раз, — думал по этому поводу Гархаллокс. — Киссиарии невдомек, что на этот раз все совсем не так. Вовсе не линдерштернцы угрожают Крафии. А те-кто-смотрят, действующие руками горцев. Те-кто-смотрят играют наверняка. И близок час, когда к сердцу Крафии, уничтожая все на своем пути, хлынет полудикая орда, вооруженная смертоносным орудием, секрет действия которого неведом просвещенным крафийцам. Да и в Талане, кажется, еще не верят в существование этого оружия…»

Бывший архимаг на ходу горько усмехнулся этой своей мысли.

Он прожил в каморке Клута около недели. И эта неделя показалась Гархаллоксу вечностью. Каждое утро Клут уходил в сад и возвращался только к полудню. Они вместе обедали (садовник господина Варкуса питался преимущественно просяной похлебкой, кукурузной кашей и кукурузным хлебом), за едой обсуждая положение на границах королевства. Затем Гархаллокс снова оставался один — до самого вечера. Бывало и такое, что Клут не приходил обедать. Дважды он не являлся и ночевать. Тогда архимаг в великом беспокойстве мерил шагами каморку, борясь с искушением выйти наружу. Но так ни разу и не вышел. Исходя из того, что новый товарищ настойчиво советовал ему не покидать убежища, Гархаллокс сообразил: Клут все же верил в возможность слежки. И, кажется, проверял архимага — не проявит ли тот себя в чем-то подозрительном… Как-то раз, спросив Клута прямо, почему он медлит представить его Хранителям — Гархаллокс получил ответ:

— Еще не время…

Уточнять, когда же это время наконец придет, архимаг почему-то не решался. И обиды на недоверие не показывал. Ему не хотелось испытывать на прочность невидимый мостик дружбы, перекинутый от его души к душе Клута. Наверное, по этой же причине он не заводил больше разговора о Хранителях — в тот день, когда познакомились бывший ученый и бывший маг, Гархаллокс принялся жадно выспрашивать об этих Хранителях, но… натолкнулся на вежливое молчание. Клут только улыбался и менял тему разговора. Должно быть, даже для таких бесед время еще не пришло…

«Пусть так и будет, — решил старик. — У него нет причин не доверять мне, но разве во мне дело?.. А что, если они все еще не выпустили меня из поля своего зрения? Вдруг враги незримо наблюдают за мной? Я же не могу проверить это… Чтобы проверить, мне нужно применить магию — но тогда-то я более всего и рискую раскрыться… В переплетениях окутывающих мир энергетических потоков они ориентируются лучше, чем свирепые разбойники Вьюжного моря в звездной карте небес…»

Удивительно — от магии Гархаллокс отказался уже давно, но все никак не мог привыкнуть без нее обходиться. Он чувствовал себя примерно так, как должен себя чувствовать лесоруб, потерявший руку в битве с волками, но все же вынужденный продолжать заниматься своим ремеслом, чтобы жить.

День за днем проводил архимаг в тесной и душной каморке, на вырубленных в земле ступенях — туда из щелей двери падали косые лучи солнечного света, тянуло свежим, пропитанным запахами весенней листвы воздухом. А вечерами они с Клутом вели беседы. О былых временах. О том, как могла бы измениться жизнь всего человечества Шести Королевств, если бы события развивались не так, как это случилось тогда, а по-другому. Тасовали бесчисленные варианты, будто игральные карты на засаленных трактирных столах… И нередко Гархаллоксу казалось, что Клут знает много больше, чем положено знать ученому-историку, даже и очень сведущему. Знает, но предпочитает об этом не говорить. Мало-помалу такое положение дел начало злить архимага — и он ничего не мог с собой поделать. Ведь он — Указавший Путь! Он — один из тех, кто создал Круг Истины! Гархаллокс, как мог, сдерживал раздражение, дорожа долгожданным обретенным соратником, но понимал, что рано или поздно оно прорвется. Сколько можно томить его в этой конуре? И кормить кукурузной кашей да недомолвками?

Но вот пришел тот день, когда Клут сказал старику:

— Пора. Сегодня мы отправимся к Хранителям.

Это оказалось таким неожиданным, что архимаг даже не нашелся, что ответить. В молчании они покинули дом господина Варкуса. Закрыв за ними калитку, Клут добавил:

— Иди вслед за мной — но не подходи слишком близко. И старайся из виду меня не потерять…

Последнего он мог бы и не говорить. Потерять из виду Клута казалось невозможным — даже в самой густой толпе. Над головами прохожих то на одной, то на другой стороне улицы высверкивала его коричневая лысина, то и дело прорезали монотонный городской гул визгливые выкрики: как только обретшие друг друга соратники вышли за пределы сада, ученый-историк вновь превратился в полубезумного оборванца-садовника. Походка Клута опять стала развинченно-подпрыгивающей, а лицо — мутно-бессмысленным. Прохожие сторонились его. Клут то набрасывался на встречных с яростным лаем, то, подражая какой-то птице, принимался размахивать руками и неуклюже прыгать, имитируя полет, то вдруг замирал в совершенно дикой позе. Несколько раз он ловкой ящерицей взбирался на попадавшуюся по пути статую или вскакивал на парапет фонтана и задирал свои лохмотья, обнажая те части тела, которые вообще-то не полагается обнажать на людях.

Поначалу от поведения Клута Гархаллокса мутило. И дело состояло вовсе не в том, что поступки попутчика казались ему, как и всякому нормальному человеку, до крайности отвратительными, нет. В свое время ученый был достаточно известен в Талане, и разве так уж мал шанс, что кто-нибудь мог его узнать в Сирисе? А Клут словно из кожи вон лез, чтобы на него обратили внимание… Но, подумав, Гархаллокс понял, что его новый друг поступает правильно. Более того — единственно верно. Спрятаться где-нибудь в глуши, затаиться — это вовсе не выход. Рано или поздно тебя обнаружат. Жить под чужой личиной — посредством магии или банального ножа изменив внешность, подменив истинное свое прошлое прошлым выдуманным — тоже не выход. Правда всегда выплывает наружу, хочется этого тебе или нет. А вот оставаться самим собой, но при этом вести себя так, что те, кто знал тебя, испуганно шарахаются в сторону при встрече или печально качают головами, — это, пожалуй, правильнее всего. И пусть кто угодно и сколько угодно выражает свои сомнения по поводу того, притворяется несчастный Клут или нет. Как бы то ни было, какой спрос с того, кто время от времени, оседлав статую, рычит по-собачьи и демонстрирует всем желающим свои причиндалы? Какой спрос с полоумного?

Они шли довольно долго — неустанно кривляющийся Клут впереди, а следом за ним — Гархаллокс, старающийся ничем не выделяться из общей массы снующих туда-сюда горожан. Часа через два — или того больше — вызывающие восхищение строения, похожие на миниатюрные дворцы, вдруг исчезли, сменившись грязными лачугами. Это произошло так неожиданно, что Гархаллокс даже удивился: только что его толкали плечами, оттаптывали ноги бесчисленные прохожие, но стоило бывшему архимагу Дарбионской Сферы Жизни вслед за своим проводником свернуть в неприметный переулок, как мир вокруг изменился, точно вывернувшись наизнанку. Не стало всего этого архитектурного великолепия, пропала широкая светлая мостовая, бурлящая народом, и они оказались на извилистых, узких и грязных улочках, петлявших между уродливыми хижинами и мусорными кучами.

Навстречу попадались только угрюмые оборванные типы, либо равнодушно, либо враждебно поглядывавшие на путников из-под низко опущенных капюшонов, и лишенный внимания зрителей Клут несколько присмирел. Он все так же несуразно подпрыгивал на ходу, иногда всплескивая руками и бормоча под нос какую-то чушь — но и только.

В этих трущобах Гархаллокс почувствовал себя довольно неуютно. Он прошел пешком весь западный Гаэлон, но в подобных местах бывать ему не доводилось. Того и гляди, кто-нибудь из здешних подозрительных лохмотников сунет тебе нож под ребро с целью поближе познакомиться с содержимым твоего кошелька. Правда, сообразив, что его внешний вид красноречиво свидетельствует о том, что денег — да и, скорее всего, самого кошелька — у него нет и быть не может, Гархаллокс приободрился.

Благополучно миновав трущобы, бывший ученый и бывший архимаг вышли к и вовсе странному месту. Похоже, что когда-то здесь располагалась чья-то усадьба, от которой ныне остались одни развалины, заросшие бурьяном, лохматыми кустарниками и кривыми черными, почти безлиственными деревцами. Гархаллокс пробирался через завалы камней, лез по кустам, пытаясь не потерять мелькающую впереди спину Клута. Развалины были безлюдны, но историк все не изъявлял намерения остановиться и перемолвиться словом со своим спутником, как будто кто-то мог увидеть и подслушать их. Наконец, когда архимаг совсем было решился окликнуть товарища, тот оглянулся сам.

Лжесадовник тоже тяжело дышал. Он присел на камень, вытер пот со лба и тут же, строго взглянув на Гархаллокса, приставил палец ко рту. Старик приблизился к Клуту и присел рядом с ним — послушно не говоря ни слова. Очень тихо было здесь, только едва слышно стрекотали невидимые насекомые да где-то неподалеку раздавались гортанные вопли воронья. Несколько мгновений Клут напряженно вслушивался в расцвеченную птичьими криками тишину, потом бледно улыбнулся.

— Ну вот, — сказал он обычным спокойным голосом. — Мы почти на месте.

Гархаллокс посмотрел вокруг. За последние дни он отвык от долгой ходьбы, так что эта сегодняшняя прогулка далась ему очень нелегко. Натруженные ноги гудели, дыхание все никак не удавалось восстановить. Невольно он подумал о том, что простейшее заклинание в одно мгновение придало бы ему сил… и эта мысль, как крючком, зацепила и вытащила в сознание следующую — он дал себе слово больше не применять магию. Чего бы это ни стоило.

— В таких местах обычно поселяются те, кому не с руки лишний раз попадаться на глаза городской страже, — проговорил Клут. — Воры, бродяги и прочий сброд. Но здесь ты никогда никого не встретишь, хоть всего в четверти часа ходьбы отсюда — городская стена. Это место называется — Гнилой Угол.

Он снова улыбнулся и погладил себя по коленям:

— Предания говорят о том, что давным-давно на этом месте стоял замок, вокруг которого и вырос город, — говорил Клут. — Последний хозяин замка, охотясь в окрестных лесах, забрел как-то в чащобу и неожиданно наткнулся на домик, где жила вместе со старухой-матерью дева, прекрасная собою, в разговоре смелая и находчивая. Надо ли говорить, что рыцарь забрал деву в замок?.. И надо ли говорить о том, что старуха была самой настоящей ведьмой?..

— Что меня больше всего удивляет в таких преданиях, — заметил отдышавшийся Гархаллокс, — так это превозношение магических талантов диких ведьм и колдунов. Каждый знает, что они — всего-навсего умелые травники. Редко кто из них хоть немного постиг искусство магии… Дальше можешь не рассказывать. Рыцарь сделал деву своей любовницей, а натешившись, отправил с глаз долой, куда-нибудь подальше, скажем, на скотный двор. Ну а та — припомнив уроки своей матушки — наложила на ветреного любовника страшное проклятие. И не было тому больше счастья, ни ему самому, ни роду его. И закончилось все, конечно, пожаром, в котором никто не выжил. С тех пор место это считается гиблым. Потому что все обитатели замка, погибнув в пламени, не сгинули в Темном мире. Проклятые, снедаемые завистливой злобой к живым, они и сейчас рыщут на этих развалинах в поисках случайно забредших жертв. А обнаружив таковых, раздирают их тела на куски и выпивают кровь, тщетно пытаясь утолить смертный голод. Подобные предания можно услышать в любых уголках Шести Королевств. Неужели в Крафии верят в такую ерунду? Каким бы сильным ни было древнее проклятие, достаточно поработать опытному магу, чтобы его снять.

— О, это проклятие оказалось очень сильным! — поведал Клут. — Сколько уж маги Сфер пытались освободить эту землю от свирепых мертвецов — ничего не помогает. Все в городе знают, что упыри появляются здесь с завидной регулярностью, хоть днем, хоть ночью, и вот уже более двух сотен лет в городе и его окрестностях не находится смельчака, который заглянул бы в Гнилой Угол.

Гархаллокс фыркнул.

— Ты отдохнул, Указавший Путь? — осведомился Клут. — Тогда двинемся дальше.

Они поднялись и продолжили путь по развалинам. Подойдя к полуразрушенной башне, в которой целой оставалась только одна стена, Клут остановился. По стене вилась, уводя в никуда, лестница с выщербленными ступенями.

«Долго нам еще?» — хотел было спросить бывший архимаг, но не спросил.

Вопрос застрял в его горле, потому что по левую руку от себя он увидел колеблющийся человеческий силуэт. Нечто, имевшее очертания человека без шеи и с непомерно длинными руками, серое и полупрозрачное, словно лоскут дыма, плыло по устилавшим землю камням. Оно казалось нереальным и призрачным, но там, где видение проплывало, камни начинали пузыриться черной смоляной слизью. Вот оно миновало кусты — молодые листья на ветках скрючились и почернели, точно от сильного пламени. Оно приближалось к людям. В верхней части тулова с чмоканьем разверзлась треугольная дыра беззубой пасти, и в провале затягивающе заклубилась чернота небытия…

Гархаллокс вскинул руки в инстинктивном порыве сотворить защитное заклинание, но Клут схватил его за плечо. Обернувшись, бывший архимаг увидел, что товарищ его улыбается. Гархаллокс выдохнул и опустил руки. Глянув снова туда, где мгновение назад двигалось нечто, он не увидел ничего.

— А, — сказал архимаг, с неудовольствием ощущая, как сильно бьется его сердце, — морок… Неплохо для того, чтобы отпугнуть глупца. Но ты говорил, что маги Сфер работали здесь?..

— Это вовсе не морок, — качнул лысой головой Клут. — Не позавидовал бы я тому, кто отнесся бы к нему с таким легкомыслием.

— Упырь? — несколько удивился Гархаллокс. — Это… похоже на упыря, но не упырь… Признаться, я в первый раз вижу подобное создание. Что это за магия? Магия Сферы Смерти? Из какого мира вытащили эту тварь?

— Скоро ты все узнаешь, — ответил Клут. — Пока могу сказать только одно: в хрониках королевства осталось упоминание о тех магах, которые последними приходили сюда, чтобы снять проклятие. Их было пятеро: двое из Сферы Огня, двое из Сферы Жизни и один из Сферы Смерти. И это были сведущие и сильные маги. Они тщательно подготовились. Но никто из них не вернулся обратно.

— Я архимаг, — чуть помедлив, проговорил Гархаллокс, — вернее, был им. Но это все равно: я никогда не слышал и не читал о созданиях, которые могли бы уничтожить пятерых сильных магов. Хотя бы один из них должен был спастись.

— Просто они не знали, с чем им придется столкнуться, — сказал Клут.

Он ступил на первую ступень лестницы и стал медленно подниматься. Гархаллокс пошел за ним.

— Постой, что же это получается? — морщась, продолжил разговор бывший архимаг. — Оно… Кстати, как это называть?

— Зови их — Стражи.

— Они… Стражи — не напали на нас, верно?

— Потому что я имею право сюда входить. Коснувшись тебя по своей воле, я позволил пройти и тебе. Говорю же — скоро ты все узнаешь.

— Ты часто бываешь здесь?

— Довольно редко.

— Зачем нам туда взбираться? Ты хочешь показать мне то, что можно увидеть только с высоты?

— Просто иди за мной, Гархаллокс, Указавший Путь.

Больше они не разговаривали до тех пор, пока не поднялись на самый верх разрушенной башни — туда, где обрывалась в пустоту площадка, на которой едва хватало места, чтобы стоять вдвоем.

— Мы пришли, — сказал Клут, кладя ладонь на шершавую поверхность стены. — Вход — здесь.

— Я ничего не вижу, — борясь со вскипевшим в душе раздражением, проговорил Гархаллокс. В самом деле — что же это такое? Он — один из самых могущественных магов Гаэлона (пусть и в прошлом), а с ним обращаются как с сопливым подмастерьем! — Произнеси нужные слова или проделай необходимые пассы, чтобы вход стал виден. Может быть, довольно глупой таинственности?

— Никакой таинственности нет, — сказал Клут. — Вот же она, дверь…

Гархаллокс моргнул. Действительно, прямо перед ним в стене было вырезано четырехугольное отверстие, наглухо закрытое дверью из темного дерева. Впрочем, планки, из которых сколотили дверь, были пригнаны друг к другу неплотно. И в щели задувал ветер, накатывавший с той стороны стены. Гархаллокс усмехнулся. Он был достаточно осведомлен в магии, чтобы понимать: дверь не появилась в стене только что. Она была здесь и раньше, просто он, глядя на нее, ее не видел. Так действовали заклинания отвода глаз. И помещение, которое лежит за дверью, вряд ли находится на территории этого Гнилого Угла. Здесь располагается только вход в помещение — своего рода портал. А само помещение может находиться где угодно — может, за сотни дней пути отсюда, а может, и на соседней улице… Да и дверей таких может существовать сколько хочешь. И находятся они, скорее всего, если не в разных уголках Крафии… то по всей огромной территории Шести Королевств…

— Они могут сровнять с землей всю Крафию, — вдруг хищно усмехнулся Клут, — но в Скрытую Библиотеку им никогда не попасть!

— Скрытая Библиотека? Хранители прячутся здесь?

— Да, — коротко ответил Клут.

— Этот фокус с потайной дверью не представляет из себя ничего сложного, — не выдержал бывший архимаг. — Почему ты считаешь, что она для преследователей будет непреодолимой преградой? Вся человеческая магия для них — так же проста и примитивна, как для меня — заговоры деревенского лекаря, исцеляющего насморк!

— Ты не понимаешь, — сказал Клут и толкнул дверь. Та, скрипнув самым обыкновенным образом, открылась. — Только человек может увидеть вход в Скрытую Библиотеку. Человек — и никто другой. И войти сюда могут только люди. Им — вход закрыт.

— Чтобы добраться до Хранителей, им вовсе не обязательно являться сюда самим, — проворчал Гархаллокс. — Они всегда и везде обделывают свои дела руками людей.

Это выглядело странно — открывшись, дверь должна была явить пролом по ту сторону стены, где гулял ветер и расстилались под башней каменные развалины. Но за дверью матово пухла темнота, и из этой темноты явственно пахло подземной сыростью.

— Только человек… — пробормотал Гархаллокс. — Если то, что ты говоришь, правда… Что за магия здесь использована? Стражам не могут противостоять могущественные заклинатели, вход в эту… Библиотеку доступен только людям… Получается, что те, кого ты называешь Хранителями, обладают магией, которая не по силам — им? Кто они, эти Хранители?

— Люди. Люди, которым дарованы знание и защита.

— Защита? Значит, кто-то еще стоит над ними?

— Да. Верховный Хранитель. Здесь уже можно говорить об этом…

— Кто он, этот Верховный?.. Неужели он маг более могущественный, чем те-кто-смотрят?

— Он не сильнее их. Он равен им по силам.

— Да кто же он такой?!

— Войди, и все узнаешь, — коротко ответил Клут и первым шагнул в темноту.

Гархаллокс последовал за ним. Дверь затворилась сама собой, и он пошел вперед, пытаясь понять, что же такое у него под ногами. Не камень и не земля… Ступеней старик не чувствовал, но ход явно вел вниз… Наткнувшись на спину Клута, архимаг Сферы Жизни остановился.

— Сейчас… — бормотнул лжесадовник. И чем-то звонко щелкнул в темноте.

И темнота немедленно исчезла. Гархаллокс увидел перед собой довольно широкий коридор, стены, пол и потолок которого были выложены одинаковыми по размеру квадратными серыми плитами. Через каждые десять-двенадцать шагов на потолке были укреплены округлые стеклянные лампы, похожие на драконьи глаза, — они-то и давали свет, яркий и ровный. Оглянувшись зачем-то назад, архимаг не увидел ровным счетом ничего — тьма снова вползла в его глаза. Гархаллокс повернулся к Клуту, который стоял впереди. И прищурился от яркого света.

— Великолепно! — искренне сказал старик. — Многие из Ордена Королевских Магов отдали бы несколько лет своей жизни, чтобы узнать секрет этого заклинания!

— А вот это не магия, — сказал Клут. — Мне трудно объяснить, откуда в лампах берется свет, я ведь историк, а не алхимик… Знаю лишь, что здесь используется некая смесь особых солей, выпаренных должным способом. Лампа изготовлена так, что туда не проникает воздух извне. Воздух подается по трубкам, скрытым под этими плитами. Опустив ручку… — он указал на бронзовый рычажок, торчащий из стены, — я пустил в лампы воздух, который действует на смесь, и она начинает светиться. В этом коридоре будет светло около четверти часа, потом воздух иссякнет, превратится в дым. Дым пойдет по трубкам в обратном направлении и снова поднимет ручку. И тогда можно будет опять пускать воздух в лампы, и они опять начнут давать свет. Удобно, не правда ли? Только смесь необходимо время от времени заменять…

— Поразительно… — вымолвил Гархаллокс. — Но… невероятно. Неужели в этом устройстве нет ни капли магии?

— Ни капли, — подтвердил Клут. — Пойдем, Указавший Путь, эти лампы — лишь малая толика того, что здесь есть.

Он пошел по коридору. Гархаллокс ненадолго задержался, чтобы приложить к бронзовому рычагу ладонь, — он не мог поверить в то, что услышал. Не ощутив прикосновения энергетических волн, архимаг не удержался и восхищенно щелкнул языком — действительно, никакой магии… Отняв руку, старик поспешил за своим проводником.

— Где они? — спросил, догнав Клута. — Где Хранители? Почему они не показываются? Разве нам не нужно дать знак, что мы здесь?

Ученый недоуменно взглянул на архимага:

— Ты что, Указавший Путь, вообразил, что Хранители выбегут к порогу встречать тебя? Они всегда очень заняты. И дело их настолько важное, что по сравнению с ним любые глупые правила приличий — ничто. Тревожиться об охране Библиотеки им не нужно. Никто не сможет пройти мимо Стражей. Никто не знает, где искать двери в Библиотеку, и никто не сумеет открыть их. Верховный Хранитель позаботился о том, чтобы ничто не отвлекало людей от работы. Я представлю тебя Хранителям. Но прежде… нас ждет еще одно дело. Я хочу, чтобы ты кое-что понял…

Гархаллокс нахмурился. Честно говоря, именно восторженной встречи он и ждал от своих новых соратников. Ведь он — Указавший Путь! Один из тех, кто создавал Круг Истины, перевернувший с ног на голову все Шесть Королевств!

— Не сердись, — заметив выражение лица архимага, рассмеялся Клут. — Ты ведь совсем ничего не знаешь о Скрытой Библиотеке и Хранителях. Я ведь ничего тебе не рассказывал… К чему тратить на это время, когда очень скоро ты все поймешь сам. К тому же, скорее всего, Хранителям уже известно, что мы здесь. Гляди-ка…

Ученый вытянул руку вперед и вверх. Гархаллокс посмотрел туда, куда он показывал, и увидел то, на что поначалу не обратил внимания: толстую изогнутую трубку, торчащую из стыка потолка и стены. Трубка оканчивалась выпуклой стеклянной линзой, в которой бывший архимаг заметил собственное перевернутое и многократно уменьшенное отражение. Еще одна такая трубка располагалась шагов через десять — тоже под самым потолком, но на противоположной стене. Еще одна — там, где коридор поворачивал влево.

— Что это? — спросил Гархаллокс.

— Неусыпное Око. Это устройство позволяет, находясь в закрытой комнате, наблюдать за происходящим в коридорах… и других помещениях, — ответил Клут. — Конструкция Ока похожа на конструкцию подзорной трубы: если смотреть через него, далекое становится близким…

— Я знаю, что такое подзорная труба, и мне знакомо ее устройство — подзорная труба входит в комплект вооружения гвардейских генералов уже несколько веков. Но как можно что-то увидеть в это Око, если ее трубка не прямая, а искривленная, будто дохлая змея?

— Зеркала и свет, — коротко сказал Клут. — Если тебя интересует Око… или еще что-то, можешь осведомиться у Хранителей. У тебя будет для этого много времени…

Скоро они вышли к повороту, и Клут, свернув, уверенно нажал еще один такой же рычажок. В свете вспыхнувших ламп Гархаллокс увидел, что коридор этот по длине уступает предыдущему и тоже оканчивается поворотом влево. Скоро он заметил, что в одной из стен располагается массивная железная дверь, лишенная ручки; там, где полагалось быть ручке, виднелась круглая панель — как раз под человеческую ладонь. Бывший архимаг остановился у двери. Вслед за ним остановился и бывший ученый.

— Как это работает? — жадно спросил Гархаллокс.

— Смотри… — Клут надавил на панель.

Раздалось короткое шипение, и вдруг махина двери взмыла вверх, точно потолок всосал ее. Гархаллокс ахнул.

— И здесь нет магии, — объяснил Клут. — Это… работает сжатый воздух и… что-то еще.

— Сжатый воздух? — изумился архимаг. — Что это? Как это воздух можно сжать?

— Я не знаю, — вздохнул Клут. — Я не механик, я историк.

За дверью обнаружилась комната, сплошь заставленная высокими, под потолок, шкафами, полки которых ломились от свитков и книг. О размерах этой комнаты судить было трудно: во-первых, потому что она освещалась только светом, падавшим из коридора, а во-вторых, из-за обилия шкафов почти не было видно ни стен, ни потолка.

— Что здесь? — вглядываясь в полутьму комнаты, но не рискуя перешагнуть порог под тяжелой дверью, осведомился Гархаллокс.

— Книги, — ответил Клут. Было видно, что ему приятен все разгорающийся интерес нового товарища. — В этом зале собраны книги, рассказывающие о прежних временах. В этой комнате — вся история Шести Королевств.

Историк ступил в комнату и повернул рычажок на стене у двери. Комнату тут же залил яркий свет. Гархаллокс последовал за своим проводником. И, встав рядом с ним, ахнул. Действительно, перед ним была не комната, а зал — такой же большой, как Тронный зал Дарбионского королевского дворца. Теперь, когда вспыхнул свет, можно было увидеть, что шкафы не загромождают пространство, а стоят ровными рядами — перед Гархаллоксом точно выстроилось войско исполинов, в проходе между отрядами которого виднелась далекая-далекая задняя стена.

— Ала Прекрасная… — выдохнул старый архимаг. — Здесь книг больше, чем в Королевском архиве и Библиотеках Сфер… Втрое… Да что там втрое! В десять раз больше! Скажи, тут, наверное, можно найти и книги, посвященные искусству магии?

— В этом зале — нет, — заявил Клут. — В следующем.

— Здесь есть еще такие же залы?!!

— В этой Библиотеке семь залов, в каждом из которых собраны книги на разные темы, — несколько даже снисходительно объяснял ученый. — А всего здесь тринадцать залов… Видишь ли, Указавший Путь, Скрытая Библиотека получила свое название в те стародавние времена, когда первые поколения Хранителей собирали, чтобы сберечь, — исключительно книги, свитки и записи заклинаний. Собирать все остальное они начали гораздо позже.

— Все остальное?

— Все, до чего сумел дойти человеческий разум. Все, что могли создать руки людей. Погоди-ка…

Клут прошел вдоль одного ряда шкафов, остановился, пробежал пальцами по кожаным, металлическим, костяным и деревянным корешкам. Потом кивнул сам себе, осторожно извлек с полки одну из книг — громадный фолиант, обложка которого была вырезана из дерева, черного, просоленного морской водой, давно приобретшего свойства камня. Гархаллоксу приходилось видеть такие книги в Библиотеках Сфер. Возраст этих фолиантов исчислялся веками.

— Эта книга, — благоговейно проговорил Клут, — была создана более трех тысяч лет назад. Посмотри, Указавший Путь…

Он открыл книгу, перевернул несколько тяжелых пергаментных листов. И кивнул Гархаллоксу. Тот склонился над разворотом.

На одной из страниц был рисунок. Поглядев на него, бывший архимаг не заметил ничего странного. Неизвестный художник изобразил сцену из жизни королевского двора: монарх, которого можно было опознать по мантии и короне, простирал обнаженный меч над коленопреклоненными рыцарями, вероятно благословляя их на что-то. Несколько дам стояли поодаль. Обстановка дворцовых покоев, одеяния придворных дам, доспехи и оружие рыцарей и короля были выписаны детально и тщательно.

— Превосходный образец истинного искусства, — оценил Гархаллокс. — Но зачем ты показываешь мне это?

— Посмотри внимательнее. Неужели ты не понимаешь, в чем дело?

Архимаг еще какое-то время изучал рисунок. Что здесь могло быть необычного? Наоборот: все ясно и понятно. Во дворце он видел десятки картин, на которых были запечатлены подобные сцены.

— Послушай, Указавший Путь… — начал Клут, и в его голосе Гархаллокс с некоторым удивлением отметил нотки торжественности. — Круг Истины был создан теми, в чьей крови жила ненависть к ним, к тем-кто-смотрят — жила на протяжении долгих веков, с того самого времени, как они, развязав Великую Войну, с бессмысленной жестокостью истребили большую часть человечества. Ненависть передавалась из поколения в поколение, и память о том, как они жгли селения, стирали с лица земли замки и целые города, вырезали семьи, не жалея ни стариков, ни женщин, ни детей, — не умерла. Да! И в нашей с тобой крови, Указавший Путь, растворена эта ненависть, доставшаяся нам от наших предков — не уничтоженных ими в той дикой бойне. Но нас очень мало… Было мало, а стало еще меньше: тех, кто знал Истину о той Войне и о мире, в котором мы живем. Тех, кто знал Истину о том, что люди не сами распоряжаются своими жизнями. О том, что это они решают судьбы королевств и народов. Они — пастыри, а мы — безмозглые и слепые овцы, которые не знают, куда их ведут и что их там ждет. Но и Круг Истины не знал всего, потому что самую страшную тайну человек — каким его сделали те-кто-смотрят — постичь не в состоянии. Константин оказался первым, кому удалось приблизиться к разгадке этой тайны. Как он стал самым могущественным магом во всех Шести Королевствах? Настолько могущественным, что даже они устрашились его мощи? Презрев древний запрет, он изучил все четыре Сферы магии. И обрел невероятную силу. Но он был маг и мыслил привычными для мага категориями. Он сделал только первый шаг к открытию тайны.

— Подожди, подожди! — взмолился Гархаллокс. — Что это за тайна? Почему ты говоришь загадками?

— Посмотри на рисунок. Здесь скрыто то, о чем я хочу сказать.

Архимаг уставился на рисунок в книге, которую Клут держал перед ним, но изучал его, нахмурив брови, совсем недолго.

— Ничего необычного я здесь не вижу, — сказал он.

— Вот! — поднял палец ученый. — В этом-то все и дело! Смотри, убранство покоев, одежды людей… доспехи и оружие — все такое, каким ты привык видеть!..

— Конечно, — пожал плечами Гархаллокс. — Разве это удивительно?

— Но возраст этой книги более трех тысяч лет, — закончил Клут.

— Да хоть четыре тысячи… Что с того? Из века в век люди жили так, как жили их предки. Мир таков, каким его сотворил Неизъяснимый. Божественные дети его и дети их детей даровали людям знания, тем самым облегчив им жизнь. С тех пор мало что изменилось. Это знают все в Шести Королевствах.

— Именно поэтому я и сказал тебе, что люди не могут постичь тайну, открытую Хранителям, — выслушав Гархаллокса, со вздохом проговорил Клут. — Они очень постарались — и стараются по сей день, — чтобы люди оставались так же слепы.

— Я не понимаю…

— Ты уже увидел крохотную часть того, что составляет тайну, — и все равно не понимаешь. Слушай, Указавший Путь. Человек рождается неразумным и слабым. Идут годы, и он изучает мир, окружающий его. Он становится сильнее и умнее. Как крепнет его тело, так развивается и его разум. То же самое происходит и со всем человечеством в целом. Возраст народов исчисляется не месяцами и годами, а — веками и тысячелетиями.

— Ты хочешь сказать, что наши предки были глупее и слабее нас? — усмехнулся Гархаллокс. — Ты, видно, так долго притворялся сумасшедшим, что у тебя и впрямь помутился разум. Все великие заклинания написаны в прошлом. Все то, что отличает нас от диких огров и троллей, создано в прошлом. Давным-давно… еще до Великой Войны…

Тут Гархаллокс, осекшись, замолчал. Клут закрыл книгу и аккуратно поставил ее на полку — на то место, с которого взял.

— Вот так оно все и есть, — повернувшись к архимагу, произнес ученый. — Я — историк… Все время после Великой Войны жизнь на землях Шести Королевств напоминает существование лягушек на болоте. До того, как восход Алой Звезды означил время Смуты, двести лет человечество не знало даже мало-мальски серьезного военного конфликта. Двести лет, Указавший Путь! И к чему тогда винить Варкуса и других?.. Они — хроникеры правящих династий, потому что больше им нечего изучать… Ты знаешь, как они… управляют жизнями королевств? Конечно, знаешь. Едва появляется тот, кто способен хоть как-то изменить существующий порядок, — этот кто-то немедленно получает приглашение в Тайные Чертоги, где его ждет вечная жизнь, полная неописуемых наслаждений и неземных утех. Никто из людей не в силах отказаться от такого. И не отказываются. И исчезают навсегда. Тысячи лет во всех Шести Королевствах бытует поверье, что вечную жизнь в Тайных Чертогах может заслужить только самый достойный, самый умный, самый умелый… И Тайные Чертоги поглощают их всех — тех, кто мог бы сделать жизнь людей лучше и проще. А вместе с ними исчезает и все то, что они успели придумать и воплотить…

Гархаллокс пошарил вокруг себя руками — словно искал то, на что можно было присесть или хотя бы опереться.

— Лампы, дающие свет без огня… — прошептал он. — Двери, открывающиеся сами собой… Неусыпное Око… А что еще?

— Много всего, — ответил Клут. — Неизмеримо больше того, что ты успел увидеть. Оружие, способное уничтожать на расстоянии в сотни шагов… Повозки, влекомые не лошадьми, а силою пара… Станки, с помощью которых один лишь человек может производить одежду, утварь, книги, да что угодно — по несколько десятков штук за день… Заклинания величайшей мощи…

— Эти удивительные вещи изобретены нашими предками?

— Эти вещи изобретались на протяжении многих поколений. Но человечество так и не увидело их. И не скоро еще увидит.

— В это трудно поверить, — замотал головой Гархаллокс. — В это… невозможно поверить! Неужели человек способен создавать такое?

— Тысячи лет в головы людям вдалбливалось обратное. Как человек научился выращивать пшеницу, овес, кукурузу, пшеницу? Как он научился молоть зерна и печь хлеб? Как научился ткать одежду? Ковать металлические изделия? Приручать животных?

— Эти знания даровали людям боги, — быстро, но, впрочем, не совсем уверенно ответил архимаг. — Давным-давно…

— Вот видишь… век идет за веком, а жизнь на землях людей не меняется. Люди пользуются тем, что давно им известно.

— Нет… — выговорил Гархаллокс. — Не совсем так… Время от времени придумывается что-то новое. Или улучшается что-то старое…

— Песчинки в море, — сказал на это Клут. — Капли в струях ливня. Если бы не они — жизнь людей менялась бы от поколения к поколению. Менялась бы к лучшему. Иногда мне хочется броситься на землю, выть и кататься — при мысли о том, каким могуществом обладало бы теперь человечество, когда бы те-кто-смотрят не выхолащивали его. Им не нужен сильный, умный и умелый человек. Им нужен такой человек, каким он был тысячи и тысячи лет назад. В сущности, роль, которую они предназначают людям, состоит только в том, чтобы мы охраняли Пороги, обеспечивая тем самым безопасность им же. Только и всего. В деревнях гусям и уткам тоже подрезают крылья: иначе птицы будут перелетать через ограды, удирая в озера и болота, тогда как их задача — давать хозяевам мясо, яйца, пух и перо… Вот она — великая тайна этого мира. И в тайне этой — чудовищное преступление тех-кто-смотрят против всего человечества.

— Невероятно, — снова повторил Гархаллокс. — Невероятно… А мы… не могли даже подумать об этом. И Константин… и он тоже…

— Константин — всего лишь человек. Такой же, как и ты. Разве ты увидел то, что увидел, если бы я не открыл тебе глаза?

Гархаллокс потер ладонью лоб и вскинул голову.

— Я должен посмотреть все, что находится в этой Библиотеке! — заявил он. — Я все еще… не до конца верю тебе, Клут. Прости…

— Незачем извиняться. Это не твоя вина. Это — их работа. Многовековая работа.

— Веди меня к Хранителям.

— Конечно, Указавший Путь, пойдем.

Они покинули зал, и дверь за ними с громким всхлипом закрылась.

— Кто они, Хранители? — спросил архимаг ученого, когда они шагали по коридору. — Как они проникли в эту тайну? Ах, да… Верховный Хранитель посвятил их, ты говорил. А он? Как ему все это открылось?

— Слишком много вопросов, — улыбнулся Клут. — Начнем по порядку. Итак, Хранители… Они — не обыкновенные люди. Они — те выдающиеся сыны человечества, в чьи головы приходили светлые идеи. Математики, механики, лекари, маги, историки, поэты, архитекторы, алхимики… Они должны были навсегда пропасть в Тайных Чертогах вместе со своими изобретениями, но были спасены — и доставлены сюда. Теперь они живут в Библиотеке, постигают те знания, что были принесены в эти стены до них, добавляют к тем знаниям свое — и работают, работают, работают. Создают новое, совершенствуют старое. Но главное: хранят и развивают все, что удалось вырвать из жадных лап тех-кто-смотрят. Умирают одни Хранители, приходят другие. Но достижения их — живут и множатся.

— Когда на небо Шести Королевств взошла Алая Звезда… — нетерпеливо прервал Клута Гархаллокс. — Почему же они не открылись Константину? Сдается мне, что дело тут вовсе не в мудрой предусмотрительности… Они могли бы — и вовсе не открываясь — передать Кругу Истины часть тех знаний, которые помогли бы в нашей борьбе. Оружие, например…

— Разве мощь войска Константина была недостаточна? — спросил ученый. — И потом — Хранители никогда не покидают Библиотеку. Это слишком опасно для всего нашего дела. Только Верховный Хранитель может выходить в мир.

— Почему же он, этот Верховный, не искал встречи с Константином?

Клут почему-то рассмеялся.

— На это есть своя причина, — сказал он. — Очень простая.

— И что это за причина?

— Пока я не могу тебе сказать, Указавший Путь. Ты ведь еще не стал Хранителем…

— Но ведь и ты не Хранитель? А знаешь куда больше, чем я.

— Все мы знаем ровно столько, столько нам положено знать…

В голове Гархаллокса вдруг мелькнула неожиданная мысль.

— Послушай, — сказал он. — Я ведь не первый, кого ты привел сюда?

— Нет, — с гордостью ответил ученый. — Я отыскал в Сирисе и его окрестностях множество достойных. Отыскал и доставил их сюда раньше того, как они сумели воплотить в жизнь свои идеи. То есть раньше того, как на них обратили бы внимание те-кто-смотрят. За последний год таких людей было двое. Да, их было двое… Механик и маг.

— И все они согласились быть Хранителями, хотя и не могли узнать от тебя всего об этом месте и о тех, кто живет и работает здесь?

— Один из них уже стал Хранителем, — сказал Клут. — Механик. Второй, маг… — Он вздохнул. — Тот оказался слаб. Очень слаб. Слабее чем все, кого я приводил до него. Потому что он не испытывает ненависти к тем-кто-смотрят. Он не знает этой ненависти, и поэтому ему неоткуда черпать душевные силы. Но он сведущий маг, достаточно талантливый. Раньше я не привел бы сюда такого, как он, остерегся бы. Но теперь так мало осталось магов!.. Пришлось рискнуть. Маклак… Его имя — Маклак, я забыл тебе сказать, он до сих пор отказывается работать с нами. Он до сих пор еще не привык к жизни в Библиотеке. И я боюсь, как бы с ним не случилось…

— Чего? — так и не дождавшись продолжения фразы, спросил Гархаллокс.

— Понимаешь, Указавший Путь… Мудрейшие представители человеческой расы — далеко не всегда и самые смелые. Некоторые пугаются того, что никогда более не увидят солнечного света, никогда не выйдут в мир. И впадают в отчаянье.

Гархаллокс остановился.

— И что же… Что же вы делаете с такими? — спросил он.

— Ты думаешь, мы убиваем их? Нет, Указавший Путь. Никогда. Видишь ли, сюда можно войти через одну из множества дверей. Но выйти обратно — невозможно.

— Односторонний портал, — определил архимаг. — Вот что такое ваши двери.

— Бывает, что отчаявшиеся вернуться к привычной жизни кончают с собой, — сказал Клут. — За ними присматривают, зная это, но… некоторые умудряются обмануть нас. За все время существования Библиотеки было четыре таких случая. Отчаянье этих несчастных оказалось слишком велико — и оно победило. Это большая потеря. Как правило, мы тщательно следим за нашими неофитами, стараемся больше говорить с ними, предоставить им на первых порах все, к чему они привыкли во внешнем мире. И — рано или поздно — они привыкают. Рано или поздно они смиряются. Первое время здесь всем нелегко. И ты тоже, Указавший Путь, привыкнешь к здешней жизни не сразу…

— Постой! — воскликнул Гархаллокс. — Ты привел меня сюда, сказав, что я достоин стать Хранителем… Не означает ли это, что и я тоже больше никогда не покину этого места?

— Конечно, — кивнул Клут, глянув на архимага с некоторым недоумением: мол, как это он до сих пор еще не уразумел такой простой вещи. — Я же говорю, это было бы слишком опасно. Хранителем нельзя стать по своей воле. Потому что никто снаружи не ведает о Хранителях. Ничего из Библиотеки не выходит наружу — иначе они давно бы их обнаружили… Хранителями становятся достойные. Их доставляют сюда, и они остаются здесь до конца жизни. А я… Мои знания не позволяют мне остаться в Библиотеке. То, что знаю я, уже написано в книгах, собранных здесь. Но ты, Указавший Путь… Ты — другое дело. Ты один из самых сильных магов Шести Королевств. Ты — архимаг! Тебе непременно найдется здесь дело! И ты обязательно станешь Хранителем! Разве ты не этого хотел, Указавший Путь?

Гархаллокс почувствовал, как холодок пробежал вверх по его позвоночнику.

— Д-да, — ответил он. — Но…

— Что? — спросил Клут. Он посмотрел старику прямо в глаза, и тот поразился, какой непреклонной, жестокой твердостью светился взгляд ученого.

— Это же… неправильно… — непроизвольно сглотнув, сказал Гархаллокс. — Это же… Так поступают — они! Отнимая у человека право решать свою судьбу, как можно добиться для него свободы?

— По-другому нельзя. Время для борьбы еще не пришло. Константин попытался выступить против них открыто — к чему это привело? Сейчас наша задача — оберегать и приумножать человеческие знания. Для того чтобы когда-нибудь использовать их в новой войне. Когда-нибудь… Но — хватит пока разговоров. Идем! Теперь пришло время представить тебя Разису…

Клут двинулся дальше, и Гархаллокс поплелся за ним. Мысли бывшего архимага будто окутались вязким туманом. Радость, подхлестывавшая его весь этот день, когда он встретил соратника — того, кого столько времени мечтал найти, — испарилась. Жадный интерес к тому, что собрано в этой Библиотеке, — попросту исчез. Услышанное им от Клута словно оглоушило Гархаллокса. Некоторое время он никак не мог сосредоточиться на какой-то одной мысли. Они прошли этот коридор и снова повернули налево. И в этот раз Гархаллоксу показалось, что коридор, по которому он идет, несколько короче предыдущего. Они прошли мимо еще одной закрытой металлической двери в стене и опять повернули — и опять налево. Теперь под ногами старика и Клута глухо стучали ступени, выложенные теми же серыми каменными плитами. Ступени уводили вниз.

Лестница вывела архимага и историка в очередной коридор, в котором имелось уже три двери — две располагались напротив друг друга. И одна, поменьше и пониже, чуть поодаль от них. Этот коридор был в длину не полсотни шагов, как тот, самый первый, а — где-то около тридцати.

«Скрытая Библиотека… — неожиданно стукнула в голове Гархаллокса мысль. — Это ведь башня… Башня наоборот. Растущая вниз, а не вверх…»

Он провел ладонями по лицу. Эта пришедшая вдруг в голову мысль пробудила его разум.

— Ты сказал: Разис, — обратился он к своему спутнику. — Кто это?

— Один из Хранителей, — ответил Клут. — Старейший Хранитель этой Библиотеки. Тебе обязательно нужно поговорить с ним. Потому что — я вижу — и ты, Указавший Путь, напуган предстоящим тебе подвигом.

— Напуган? — нахмурился Гархаллокс. — Вовсе нет. Я… скажем, обескуражен. И не предстоящим подвигом. А — его неотвратимостью.

— Это пройдет, — заверил Клут. — Разис — один из самых мудрых людей своего времени. Как и все Старейшие Хранители Скрытой Библиотеки.

— Надо полагать, — проговорил архимаг, чтобы сменить неприятную ему тему разговора, — Верховный Хранитель избирается из числа этих Старейших?

— Нет, — покачал головой ученый. — Верховный Хранитель — был, есть и будет. Никто никогда его не сменит.

— Человеческий гений дошел до того, что открыл способ, как смертным становиться бессмертными? — поразился Гархаллокс.

— Ты опять спешишь, — чуть улыбнулся Клут. — Очень скоро ты обо всем узнаешь.

И Гархаллокс замолчал, погрузившись в себя. Все то новое, что он узнал, обрушилось на него, точно бревна. Слишком много… Даже раздражение его иссякло. Разум его, стиснутый в завале, все искал возможности разглядеть в хаотичном нагромождении мыслей какую-либо стройную закономерность. Но там, где вроде бы брезжил просвет — оказывался тупик. Что-то не сходилось… Многое — из услышанного от Клута — было неправильным… И опасным. Но ведь так не должно быть?

Они остановились у той двери, которая выглядела меньше прочих двух, находящихся в этом коридоре. Ученый наложил ладонь на округлую панель, дверь, точно вздохнув, взлетела вверх и исчезла в потолке. Гархаллоксу открылась крохотная комнатка, в которую едва могли поместиться три или четыре человека, — она походила на пустую кладовую комнату.

Клут вошел первым. Гархаллокс ступил следом за ним. И дверь тотчас же опустилась, отрезав их от пространства коридора.

— А это что такое? — вяло поинтересовался архимаг.

— Спускатель, — сказал Клут. — Он так называется, но — помимо того, что может опускать людей на нижние уровни Библиотеки — может еще и поднимать оттуда наверх. Чрезвычайно полезное изобретение. Многие из Хранителей стары, им трудно передвигаться по лестницам…

Он положил руку на небольшое колесо, которое Гархаллокс сначала и не заметил. Ученый-историк принялся крутить колесо, и видно было, что оно поддавалось легко. С первым же оборотом где-то за пределами спускателя натужно заскрипели-забряцали детали невидимого механизма. У Гархаллокса перехватило дыхание, когда он понял, что эта тесная коробка стремительно понеслась вниз.

Рассвет еще едва брезжил, когда рыцарь Северной Крепости Порога сэр Оттар выехал в поле. По его левую руку, вдалеке, в голубой дымке, высились острые крыши какого-то города (вчерашним вечером, когда путники останавливались на ночлег, они наблюдали, как этот город светился множеством огней). Впереди, почти что на самом горизонте, бесформенной лиловой шевелюрой громоздился лес. Высокое небо было еще мутно-серым, темным, а у самой земли, над травами, белел слоистый туманец. И из-за этого туманца казалось, что свет рождающегося дня должен не спуститься с неба, а подняться из-под земли.

Проехав около получаса в бесцветной тишине, слабо подкрашенной редкими трелями утренних птах, Оттар спешился, закрепил поводья на седле. И пошел себе дальше, низко опустив голову, вглядываясь в травы под ногами, изредка останавливаясь, чтобы поднять голову и принюхаться.

Травы, которые ему предстояло отыскать, непременно нужно было сорвать на рассвете, когда солнечные лучи еще не успели разогреть землю. Только тогда сваренное из них зелье, могущее исцелять от лихорадки и простуды, обретет наибольшую эффективность. Оттар шел, проговаривая про себя диковинные названия растений, припоминая их вид и запах.

Подумать только! Не так уж и давно он полагал магию — подлым искусством, недостойным уважающего себя и требующего уважения от других рыцаря. Воины его родины разили своего врага и безо всякой магии. Почти совершенно без магии обходились и рыцари Ордена Северной Крепости Порога, уничтожая Тварей, поднимавшихся из темных морских глубин. Но боги повернули дорогу судьбы северного рыцаря к Туманным Болотам. Только там, близ Болотной Крепости Порога, сэр Оттар понял, что есть и такие Твари, справиться с которыми без магии — невозможно. Будь ты опытнейшим рубакой и первейшим силачом, а ежели запорошат тебе глаза, заставив видеть то, чего нет, — грош цена твоим ратным умениям и твоей силе. А возможность залечить тяжкие раны чудодейственным отваром или просто даже заклинанием? А способность атаковать врага на расстоянии, не применяя оружия? Или отражать подобные атаки?..

Но главное, что постиг Оттар на Туманных Болотах, — необходимость учиться. Никогда не останавливаться на пути познания, будь ты безусый юнец или умудренный годами старец. Держать разум открытым, постигать новое каждый день и каждый час, не пропускать мимо своего сознания ничего, даже кажущегося ненужным и неважным.

Северный рыцарь был взбешен, когда ему отказали в праве войти в Болотную Крепость. Не сразу до него дошло, что сделано это было в силу одной-единственной причины — он не достиг еще уровня рыцаря-болотника, а значит, находиться в непосредственной близости от ужасного Болотного Порога — попросту было опасно для его жизни.

И Оттар дал клятву стать достойным войти в Крепость болотников. Он начал учиться. И все еще продолжал обучение, покинув Туманные Болота (благо учителя, лучшие, каких только можно вообразить, находились рядом с ним). Но только недавно он начал понимать, какую невообразимую бездну знаний ему придется впитать, чтобы стать таким же запредельным бойцом, как брат Герб или брат Кай. Истинно невообразимую бездну знаний… Понимание этого не заставило его опустить руки. Потому что на родине Оттара, в Утурку, Королевстве Тысячи Островов, говорили: как бы ни был крепок лед, рано или поздно росток пробьется к свету…

Но все же изучение магии давалось северянину трудно, труднее прочих боевых искусств, постижение которых являлось обязательным для болотников. Прежде чем получить возможность приступить к работе с заклинаниями, основам создания и правилам пользования амулетами и оберегами, Оттар должен был научиться познавать суть явлений мира, подойти к открытию потаенных механизмов управления этими явлениями… А для этого надо было привыкнуть жить, постоянно анализируя все, с чем сталкиваешься, принимать решения и действовать, руководствуясь исключительно разумом, а не чувствами и инстинктом. Только так проникнешь в изнанку действительности, и — следовательно — обретешь контроль над тем, что происходит вокруг тебя.

— Во всем этом мире не может быть ничего такого, чему нельзя было бы найти объяснения, — втолковывал Оттару Кай. — А отыскав объяснение, ты вникнешь в сущность явления. А вникнув в сущность, ты сможешь этим явлением управлять. Вот это-то и есть магия. Искать непонятное и делать его понятным.

Северянин не возражал своему учителю. На словах-то все было ясно. А вот на деле…

— Получается, — ожесточенно скребя в затылке, говорил Оттар, — на всем белом свете нет ничего невозможного. Все, чего тебе захочется, ты сумеешь сделать. Так? Магия, выходит, всесильна?

— Нет, — возражал Кай. — Всесилен — человек. Магия — всего лишь орудие в его руках. Средство постижения мира.

— Ну а ежели… — продолжал натужно размышлять северный рыцарь, — ежели так оно и есть… Почему же тогда люди всесилия-то своего не видят? Живут — кроты кротами…

— Непонятное рождает страх, — отвечал юный болотник. — А страх ведет к отторжению и лени. Страх — вот то главное, что необходимо преодолеть прежде всего.

— Страх! — фыркал Оттар. — Ну, в этом ты что-то путаешь, брат Кай. Вот меня взять… Разве я чего боюсь? Да ничего! А в магию эту вашу въехать все никак не получается…

— Страх, брат Оттар, — отвечал Кай, — штука гораздо более глубокая и сложная, чем ты привык полагать.

— Чего тут полагать? — парировал северянин. — Страх — он и есть страх. Удел слюнявых слабаков. Я что — слабак, что ли? Получается, я не могу врубиться в магическую премудрость, потому что чего-то боюсь?

— Да, — вдруг неожиданно подтвердил Кай. — Потерять себя прежнего. Потерять веру в то, что физическая мощь, коей тебя щедро наградили боги, не та сила, которая правит миром.

— Нет, это-то я понял!..

— Ты не достиг окончательного понимания. Ты не признался в этом самому себе. Потому что подспудно знаешь: признаешься — и выпустишь из глубин своей души ужас осознания собственной слабости.

— У-у-у… — стонал Оттар, ушибленный тяжестью этих громоздких слов. — А попроще-то объяснить — это как, можно?..

— Можно, — соглашался Кай.

И разговор начинался сначала…

Взошло солнце. Тишина растворилась в пении полевых птиц и стрекотании очнувшихся от сна дневных насекомых. Искомые травы он собрал и сложил в поясную сумку — значит, задание, полученное от Кая, можно было считать выполненным. Пришла пора возвращаться в лагерь, чтобы поспеть к тому часу, когда его спутники снимутся с места. Оттар бросил взгляд в сторону далекого города и проглотил слюну. Завтрак он уже совершенно точно пропустит… но отобедать уговорились в стенах этого вот города. Денег, тех, что барон Жаром упросил принять его высочество принцессу Литию, оставалось еще порядочно. Должно было хватить на десяток самых шикарных трапез в самых шикарных трактирах. И это тем более хорошо, что до Дарбиона осталось не более трех дней пути — больше двух недель прошло с тех пор, как путники покинули гостеприимный замок щедрого барона.

Прежде чем вскочить на коня, северный рыцарь глянул в сторону леса, к которому здорово приблизился, пока искал травы. Глянул и… отпустил руку, сжавшую луку седла.

Над лесной опушкой беспокойно кружились птицы.

Слышать и видеть то, что другие ни за что не могут услышать и увидеть, то есть обращать внимание на детали, которым все прочие не придали бы никакого значения, — являлось, пожалуй, одной из самых сложных наук, постигаемых болотниками. Оттар не раз честно признавался самому себе в том, что пройдет еще немало времени, прежде чем он до конца освоит эту премудрость. И сейчас рыцарь довольно усмехнулся. Птицы явно чем-то обеспокоились. Можно было рассмотреть опушку леса — там никого не наблюдалось. Поросли кустарника — и только. Но ведь у беспокойства птиц имелась причина… Значит, на лесной опушке что-то происходило.

— Хорошо… — пробормотал Оттар, — хорошо… Лучше, чем обычно.

Он даже оглянулся, словно ища кого-то, кто еще, кроме него самого, мог бы похвалить его за наблюдательность. Но ни брата Герба, ни брата Кая, конечно, рядом не увидел.

Тогда северянин взлетел в седло и направил коня в сторону леса.

Тех, кто прятался на опушке, он услышал раньше, чем увидел. Эти люди, впрочем, и не особенно таились. Иначе зачем им, залегшим в густом кустарнике, было бы перекрикиваться друг с другом, оглашать окрестности кашлем, сморканием и лязгом оружия?

«Не менее трех десятков, — определил Оттар, — ничего себе толпа… Непохоже на разбойничью засаду. Да и кого тут дожидаться, ранних грибников?..»

Тем не менее северянин вытащил из наспинной перевязи топор, а в руку, которой держал поводья, взял один из метательных ножей. Коня он пустил шагом, а сам низко пригнулся за конской шеей, чтобы обезопасить себя от возможных стрелковых атак.

Но никаких атак не последовало.

Когда до опушки оставалось всего несколько шагов, из ближайшего к Оттару кустарника вынырнула всклокоченная рыжая голова.

— Добрый господин! — трагическим шепотом запричитал рыжий. — Никак не можно ехать сюда! Уезжайте, уезжайте!

— Чего такое? — поинтересовался северянин.

— Нехорошо здесь! — также шепотом сообщил рыжий. — Нельзя!

— Что ж ты сожрал такое, любезный, ежели от своих кустиков людей отпугиваешь? — не удержался Оттар и сам гоготнул над собственной шуткой.

— А? — захлопал глазами новый знакомый.

Кусты зашевелились — и тут, и там. Прятавшиеся показали себя. Оттар с удовольствием отметил, что почти не ошибся в определении их количества — людей было немногим менее тридцати. Один из них — немолодой мужчина с очень худым лицом и бородой настолько пышной, что невольно думалось: такой бороды хватило бы еще на пару человек — глянул на северянина сурово.

— Кто ты, путник? — приглушенным строгим голосом спросил он.

Оттар внимательно оглядел мужчину. На нем были легкие доспехи пехотинца и круглый шлем. Вооружение пышнобородого разглядеть оказалось невозможно, так как кустарник скрывал его до пояса, но отчего-то казалось: этот мужчина наверняка из тех, кто постоянно носит при себе меч или ручной топор. И умеет с ними обращаться.

В руках у тех, кто поднялся из своих укрытий, были копья и алебарды.

— А ты кто? — спросил в ответ Оттар.

Пышнобородый нахмурился, в свою очередь разглядывая северянина. По кожаному доспеху, боевому топору и нескольким метательным ножам, висящим на поясе, в Оттаре легко можно было узнать воина. А по тому, что он путешествовал в одиночестве и налегке — предположить наемника, ищущего хозяина.

— Я первым задал вопрос, юноша! — рыкнул пышнобородый. — И хочу услышать ответ на него как можно скорее. Иначе придется препроводить тебя в тюрьму города Арлема. А там умеют быстро развязывать языки!

— Ишь ты… — пробормотал Оттар, подумав, что пышнобородый, скорее всего, служит в городской страже. Но зачем он и его товарищи забрались так далеко от своего Арлема? — Рыцарь Ордена Северной Крепости Порога сэр Оттар! — подбоченившись, представился северянин.

Люди из засады пооткрывали рты. А пышнобородый озадаченно поскреб в затылке, для чего ему пришлось сдвинуть свой шлем набок. Некоторое время Оттар наслаждался произведенным эффектом. До Дарбиона оставалось всего три дня пути, и поблизости от великого города не могли не слышать о подвигах рыцарей Порога, уведших принцессу из-под самого носа узурпатора Константина.

— Тот самый? — недоверчиво спросил пышнобородый.

— А то ж, — коротко подтвердил Оттар. — Ну как — желание меня в застенки волочь пропало?

— Не гневайся, сэр Оттар… Как же нам тебя признать? Не видели ни разу… Слышать, конечно, слышали… Я — Гуам по прозвищу Длиннорукий, — сказал свое имя пышнобородый, — старшина городской стражи Арлема. А это мои ребята, городские стражники — два десятка отборных молодцов… Ну и еще семеро горожан — кто с нами согласился идти.

Оттар окинул критическим взглядом «отборных молодцов», пялившихся на него с разинутыми ртами. На родине северянина один престарелый охотник за тюленями мог бы с легкостью раскидать десяток таких «молодцов». Да, по правде говоря, чего ожидать от стражников захолустного городка?.. Они, наверное, только кабацкие драки разнимать приучены…

— Ну и что же, Длиннорукий Гуам, вы здесь делаете? — начальственным тоном спросил Оттар.

Тут арлемцы загомонили все разом. Гуам резко вскинул руку вверх, обрывая шум.

— Чего разорались?! — зашипел он, бросив быстрый взгляд в сторону леса. — С ума посходили?.. Мы, сэр Оттар, — заговорил, как и ожидал северянин, тоном почтительным, — здеся королевскую волю выполняем. Орду злых колдунов, которых пожечь надо, из леса выковыриваем! А они… Истинно — Андар Громовой послал тебя нам! Очень уж… сильные эти колдуны оказались. Не справляемся мы… Почитай, второй день тут стоим, сколько раз взять их пытались, и… Четверо уж полегло из наших. А назад нам ходу нет, потому как — королевская воля. И на подмогу к нам никто не идет. Стражники, какие есть в городе, все здесь. А горожане боятся. Кроме этих семерых…

— Колдуны… — протянул Оттар.

— Они, твари поганые! — подтвердил Длиннорукий. — Засели в чащобе — и никуда. Ну уж теперь-то — с тобой-то, сэр Оттар — мы быстро с ними справимся!

Оттар медленно спешился.

Он вовсе не испугался. Он попросту трезво понимал, что в битве с магами шансов у него немного. Чего стоит топор против пучка смертоносных магических молний? Наиболее здравым решением сейчас было бы — вернуться в лагерь и позвать на помощь брата Кая и брата Герба. Но это значило — погасить героический ореол собственного имени. Пусть и в глазах у кучки испуганных стражников и городских мужичков. На это северянин пойти никак не мог.

— Так, — деловито начал северный рыцарь. — Значит, в чаще засели?

— В чаще, — заторопился вперед Гуама рыжий. — Как мы к ним лезем, они страх на нас насылают, а потом и чудищ призывают всяких: демонов ужасных… а то и просто — волков и медведей. И мы того… отступаем…

«Удираем без оглядки», — перевел про себя Оттар.

— А как из леса выберемся, чудища отстают… Ну а кто не такой проворный… От того только косточки и остаются.

— Оборону держат, получается, — резюмировал северянин.

— Зачаровали они лес, — вздохнул Гуам. — Ублюдки нечестивые. Но уж с тобой, сэр Оттар, мы их быстро…

— Сколько их? — спросил рыцарь.

— Пятеро, — быстро ответил Длиннорукий.

— Где то место, в котором они скрываются?

— Мы не знаем. Мы даже не видим их. Просто — когда мы углубляемся в лес шагов на сто, вдруг страх нас такой охватывает: ни ногой, ни рукой не шевельнуть, а потом — из-за деревьев появляются призванные ими твари. И… И все.

Оттар некоторое время напряженно размышлял. Единственный выход в этом положении — подкрасться незаметно, чтобы можно было разрешить дело рукопашной. Чтобы маги не успели пустить в ход грязное свое искусство. Но глупо было и думать о том, чтобы подкрасться к врагу незамеченным, имея за спиной толпу стражников с их копьями и алебардами.

— Пойду один, — сказал северянин. — А вы… коня постерегите.

Оттар укрепил топор за спиной — руки следовало освободить для метательных ножей. Это на тот случай, если его все-таки заметят и нужно будет вывести из строя как можно больше противников. Затем глубоко вдохнул и, словно пловец в холодную воду, скользнул в тень лесных деревьев.

Он двигался быстро и бесшумно, чутко прислушиваясь и внимательно приглядываясь к тому, что происходит вокруг него. Это нужно было для того, чтобы в необходимый момент замереть, став незримым для всего окружающего мира. Внезапно обоняние его резанул неестественный для леса запах. Остро пахло застоявшейся кровью. Пройдя несколько шагов вперед, Оттар остановился на краю небольшой полянки, трава на которой была вытоптана и вырвана почти полностью. По всей поляне темнели разбросанные среди комьев земли окровавленные части человеческого тела… Двух тел — понял северянин, приглядевшись внимательно. Двоих арлемцев неведомые твари растерзали, словно рассвирепевшие псы — тряпичных кукол. Оттар поднял голову вверх и увидел застрявшую на ветке оторванную ногу, обутую в прохудившийся сапог.

Он осторожно обошел полянку и скоро наткнулся на еще один труп. Труп, облаченный в дрянные доспехи, был целехонек. Казалось, стражник просто утомился и лег поспать под деревом, положив рядом с собой алебарду. Вот только на его горле багровели следы звериных зубов.

«Волчьи…» — мгновенно определил Оттар.

Все это означало то, что он шел в верном направлении. И что цель уже близка…

Неожиданно рыцарь упал на землю и замер. Затаиться Оттара заставили вовсе не подозрительный шорох или нечто, что он мог увидеть, а чувство опасности, которому за всю свою недолгую, но наполненную событиями жизнь юноша привык безоговорочно доверять. Было тихо и ничего не происходило, но он все не вставал. Рыцарь пролежал довольно долго, пока не решился поднять голову и осмотреться.

Ничего. Ничего и никого. Только беспечная птаха порхнула над его головой с одного куста на другой по каким-то своим птичьим делам.

Но это чувство — словно кто-то невидимый вперяет в него свой взгляд — не отпускало.

Северянин бесшумно выругался, снова приник к земле.

«Наваждение какое-то», — подумал он.

Но это не было наваждением. Тягостное чувство близкой опасности, ощущение того, что он открыт для атаки неведомого чужака, стало еще более тягостным. Чужой взгляд прожигал доспехи, проникал под кожу, заставляя мышцы натягиваться и трепетать. Но и это оказалось не самым неприятным… Вскоре пришло другое чувство: будто чья-то рука заползла в голову рыцаря, зарылась в его мысли, бесцеремонно перебирая их одну за другой.

И тогда в душе Оттара родился страх. Такой, какого он не испытывал никогда. Такой, какого он и не мог испытать. Страх беззащитной жертвы перед безжалостным и сильным хищником.

Оттар крепко зажмурился, осознав в какой-то момент, что не может пошевелиться. В глотке у него забурлил крик, но… так и завяз во рту комом вонючей болотной тины.

Потому что весь этот кошмар вдруг кончился.

Несколько мгновений рыцарь еще лежал, тяжело дыша, ощущая, как ползут по телу медленные струйки вязкого пота. А потом стал приподниматься, готовясь в любой момент отразить нападение.

«Подлая магия, — мысленно зарычал северянин. — Вот оно что значит — как страх-то напускают. Эти чародеи хотели заставить меня бежать. Как тех болванов… Но ничего у них не получилось!.. А теперь — держитесь!»

Он встал на ноги, держа перед собою метательные ножи. Если верить рассказам стражников (а не верить этим рассказам никакого повода не имелось), следовало ожидать появления чудища.

Но никого не было рядом. Никакой Твари, в которую можно было метнуть ножи. Не успел Оттар полностью осознать это, как услышал прямо перед собой все нарастающий зловещий шорох.

Рыцарь был готов к бою с каким угодно демоном (сколько он перевидал смертоносных Тварей за время своей службы в Северной Крепости Порога!), он, наверное, был бы даже раздосадован, если бы на него выскочил медведь или волк — или какая другая зверюга, не представляющая ни малейшей опасности для рыцаря Братства Порога… Но того, что он увидел, он никак не мог ожидать.

Эта Тварь…

Тварь имела небольшое черное тело — изогнутое во многих местах, как обрубок толстого корневища. Передвигалась она над земной поверхностью, и передвигалась очень быстро. Она мчалась на Оттара, ловко цепляясь то одной, то другой из множества длинных конечностей за ветви и стволы деревьев. Из разинутой пасти, располагавшейся в нижней части туловища, огромной плоской змеей высовывался черный язык, этим языком Тварь будто ощупывала воздух перед собой.

Северный рыцарь отступил на шаг и сцепил зубы, когда понял, что конечности Твари — никакие не щупальца и не когтистые лапы, а руки и ноги, очень похожие на человеческие, только намного длиннее.

— Не может… — высвистел Оттар сквозь стиснутые зубы, — быть…

Но Тварь была. Оживший кошмар из его снов. Чудовище, явившееся в реальность из небытия.

И снова сильнейший приступ страха скрутил внутренности рыцаря в тугой холодный комок. Оттар не побежал прочь от Твари только потому, что вопреки его сознанию сработал отточенный бесчисленными сражениями инстинкт воина.

И все изменилось. Оттар больше не думал. Рыцарь уже ухнул в холодную ярость битвы, как в прорубь, и все его чувства и мысли подчинились одной цели — уничтожить врага.

Он метнул в Тварь оба ножа, один за другим.

От первого ножа чудовище увернулось, скакнув на ветку выше, второй нож — поймала извивающимся языком. И швырнула добычу в зубастую свою пасть.

Северянин мгновенно вытащил оставшуюся пару ножей и отступил снова, прикидывая для броска скорость приближения Твари.

Последние два ножа он метал почти в упор. Но это не помешало Твари схватить их своим черным языком и пожрать. Освободившись от метательного оружия, Оттар выхватил из перевязи боевой топор и отпрыгнул за ближайшее к нему дерево — как раз в момент, когда Тварь бросилась на него, предварив атаку упругим ударом черного языка, пронзившим тот кусок пространства, который за мгновение до этого занимал рыцарь.

Тварь промахнулась, врезавшись в землю. Это позволило Оттару нанести по врагу хорошо рассчитанный мощный удар.

Тяжелый боевой топор со всего маху обрушился на корявое тело — повыше лязгающей зубами пасти — обрушился и… отскочил. Будто Оттар ударил не живое существо, а гранитный валун. Северянина отбросило назад. Он едва не выронил топор, правую руку свело гудящей болью.

Тварь развернулась, подпрыгнула и, уцепившись двумя парами рук за толстую ветвь, сильно дрыгнула ногами — раскачиваясь, чтобы прыгнуть. Никаких повреждений у чудовища заметно не было.

— Гнида… — изумленно прохрипел Оттар, перебросив топор в левую руку. — Ах ты ж гнида…

Удар, который он нанес, и на самом прочном камне оставил бы хоть какую-то царапину. Такой удар совершенно точно заставил бы Тварь если не опрокинуться, то хотя бы отшатнуться. Но в момент, когда топор врезался в ее тело, она даже не шелохнулась, будто рыцарь и в самом деле бил по скале. А еще удивила невероятная ловкость чудовища, с которой оно перехватывало брошенные умелой рукой ножи…

В голове Оттара снова зашевелились сомнения в реальности происходящего. Он словно находился в пространстве сна — где не действуют привычные законы. Этой Твари просто не должно было существовать. Она — порождение небытия, а не дитя действительности. Ей нет места в этом мире… Может быть, ее и нет здесь? Может быть, чудовище — просто искусно наведенный морок? Магический обман?..

Тварь прыгнула на рыцаря сверху. Уже не пытаясь атаковать или защищаться, Оттар отскочил в сторону, ударившись плечом о ствол молодого ясеня. Создание выстрелило в него змееподобным языком — северянин бросился на землю и откатился как можно дальше. А снова поднявшись на ноги, увидел, что язык Твари, как острейшим клинком, срезал древесный ствол.

Нет, это не морок… Да и глупо было бы такое предполагать. Те четверо, что полегли в этом лесу, — убедительное доказательство реальности напускаемых неведомыми магами на людей Тварей.

Чудовище скакнуло на дерево — а оттуда снова ринулось на рыцаря.

Оттар, почти не целясь, метнул в Тварь топор. Тяжелое оружие свистнуло в воздухе — и исчезло в зубастой пасти. Траектория и скорость полета чудовища нисколько не изменились, точно оно проглотило не тяжелый боевой топор, которым не всякий сможет и размахнуться, а — почти невесомого мотылька. Рыцарю, потратившему время для броска, не хватило доли мгновения, чтобы избежать столкновения. Каким-то чудом он все же успел увернуться от хлесткого удара смертоносного языка Твари — язык вскользь резанул его по груди и плечу, вспоров дубленую кожу доспехов и грубую ткань рубахи. Будто каменная дубина великана, корявое тело чудовища сшибло Оттара на землю — с такой силой, что он катился несколько шагов — пока не ткнулся со всего маху в громадный, в два обхвата, пень.

Цепляясь за пень, воин поднялся. Голова гудела, под доспехами хлюпала кровь, во рту было солоно и горячо. Чудовище, урча, приближалось к нему, медленно, по кругу — словно понимало, что некуда деться от него обезоруженному и раненому человеку.

Ничего не оставалось, кроме как бежать. Но что дало бы позорное это бегство? Чудовище способно было, прыгая по ветвям, передвигаться с громадной скоростью. Лишь оказавшись на открытом пространстве, оно уже не смогло бы преследовать его с той же прытью — строение несуразного тела чудища такого не позволило бы… Но вырваться из леса никак не удастся, — Тварь настигнет его раньше.

От бессилия Оттар заорал.

Тварь скакнула вверх, пролетела над головой рыцаря и влепилась всеми восемью своими конечностями в ствол ближайшего дерева. И, до жути неестественно вывернув суставчатые лапы, обратила к северянину лязгающую зубастой пастью переднюю часть тулова. Оттар вскочил на ноги.

Тварь несколько раз хлестнула перед собой языком, сшибая листья с ветвей. Конечности ее напряглись — чудовище готовилось для очередного прыжка. Который — что вполне вероятно — мог оказаться для Оттара последним. Возможно, рыцарь сумеет увернуться от этой атаки, но Тварь, неуязвимая и не знающая устали, рано или поздно его достанет… Спасения не было.

«Человек всесилен, — горько качнулись в его голове слова Кая. — Потому что во всем этом мире не может быть ничего такого, чему нельзя было бы найти объяснения А отыскав объяснение, ты вникнешь в сущность явления. А вникнув в сущность, ты сможешь этим явлением управлять… Как тут вникнешь в сущность этого урода, если его вообще не должно быть здесь?..»

И тут его ожгло неожиданной мыслью — будто ударом плетью.

Чудовище прыгнуло на Оттара, со свистом рассекая воздух лезвием языка.

ГЛАВА 3

Двери спускателя открылись и выпустили Гархаллокса и Клута во тьму.

Архимаг прошел несколько шагов и остановился, наткнувшись на спину ученого. Он ожидал, что сейчас щелкнет рычажок — и вспыхнет свет, но этого не случилось. Клут впереди него с шипением втянул сквозь зубы воздух.

— Что происходит? — спросил Гархаллокс.

— Иди за мной! — откликнулся Клут.

Быстро удаляясь, зашлепали по каменным плитам его босые ноги. Гархаллокс рванул следом, и под подошвами его сандалий захрустели битые стекла.

«Кто-то разбил потолочные лампы? — метнулась в голове архимага испуганная мысль. — Странно, что Клут не напоролся на осколки…»

Впереди послышался звучный всхлип — это, как догадался Гархаллокс, открылась дверь. Вытянув перед собою руки, чтобы ни на что не наткнуться, дальше архимаг пошел медленнее. Пока он в кромешной темноте гадал, переступил ли порог комнаты или еще нет — что-то мягкое и тяжелое неожиданно оказалось у него под ногами. Гархаллокс споткнулся и упал на это что-то… на ощупь напоминающее большой, туго набитый мешок, сплошь перемазанный липкой грязцой. Торопясь подняться, архимаг оперся на «мешок», руки его соскользнули, и старик ткнулся лицом в эту липкую грязцу. Гадливо отплевываясь, он запрокинулся назад, рывком поднялся и, шатнувшись, наткнулся на невидимый в темноте стол, с которого тут же загремели на пол какие-то склянки.

А поодаль — на расстоянии в несколько шагов — снова послышался механический вздох. Это открылась еще одна дверь.

— Иди за мной! — долетел до Гархаллокса голос Клута, приглушенный и злой.

Архимаг двинулся на голос, и под ногами его отвратительно чавкнуло.

— Я не вижу тебя! — в отчаянии крикнул Гархаллокс — темнота, в которой он увяз, пугала.

В ответ Клут снова зашипел — как-то незнакомо и страшно.

«Он что — может видеть в темноте?..» Эту мысль архимаг не успел додумать до конца. Потому что тьма мгновенно разорвалась ярким желтым светом. И «вспыхнувшая» действительность оказалась настолько неожиданной, что Гархаллокс, привыкший за долгую свою жизнь ко многому, едва удержался от вскрика.

Первое, что он увидел, — это стоящего на пороге открывшейся двери Клута. Странно преобразился Клут. В нем уже совершенно ничего не осталось от полоумного садовника. Лицо ученого выражало решимость и силу, осанка его утратила обычную сутулость — он словно и ростом стал выше. Над лысой головой Клута сиял, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, огненный шар. Этот шар и являлся источником света, заливавшего всю комнату, в центре которой обнаружил себя Гархаллокс. Комната эта была заставлена стеллажами, высотою достигавшими потолка. Книги и свитки наполняли полки. Почти вплотную к стеллажам стояли столы, а на столах поблескивали от огненного света бесчисленные колбы и котелки, над некоторыми из которых еще поднимался пар, а над некоторыми — дым.

А под ногами архимага плавал в луже крови труп старика. Длинный балахон еще недавно был светлым, но сейчас кровь сделала его черно-красным. Этот старик погиб быстро и почти безболезненно — тут же определил ошарашенный Гархаллокс. Тяжелым мечом или топором старику, увлеченному работой, отделили голову от тела: хоть труп лежал на спине, голова, державшаяся на куске кожи, была неестественно вывернута лицом к полу. Архимаг посмотрел на свои руки — ладони оказались выпачканы кровью.

— Это Разис, — быстро проговорил Клут.

— Кто… кто это сделал?.. — прошептал Гархаллокс. — Ты же говорил, что Хранителям в Библиотеке ничего не угрожает?

— Мы опоздали всего на четверть часа, не больше, — не отвечая на вопрос архимага, сказал ученый и, поднеся руки к лицу, как-то по-особому сплел пальцы.

Этот жест отчего-то встревожил Гархаллокса еще больше.

— Ты говорил мне, что не изучал магии, — сказал Указавший Путь. — Как же мне тогда понимать?..

— Простенькое заклинание, чтобы осветить помещение, ты мог бы произнести еще ребенком, — снова не дал договорить Гархаллоксу Клут, — когда только еще начинал обучение.

— Но зачем ты лгал мне?

— Я не лгал тебе, архимаг. Просто я говорил только то, что тебе нужно было знать.

— Но почему? Неужели я бы, не понял? Неужели ты считаешь, что я недостаточно предан тому делу, которому посвятил всю свою жизнь?

— Говорю тебе снова: всему свое время. И сейчас уж точно не до пустых разговоров.

Из темноты расстилавшегося за открытой дверью коридора не было слышно ни звука. Мертвая тишина застыла в коридоре. Клут на мгновение замер, подняв голову вверх, к потолку, точно прислушивался.

— Что здесь такое творится? — выдохнул Гархаллокс. — Это они, да? Это — они?! Ты говорил, они ни за что не смогут пробраться сюда…

— Помолчи, ты мешаешь мне, — ответил ученый. Он выглядел крайне сосредоточенным. Не напуганным или встревоженным, а именно — сосредоточенным.

— Ты говорил, здесь безопасно!..

— А здесь и есть — безопасно, — резко перебил Гархаллокса Клут. — Здесь всегда было безопасно… — Дальше он говорил, обращаясь к самому себе: — Они появились здесь, на этом уровне… нет, выше… Уровнем выше. Они не использовали обычные входы — это очевидно — иначе я бы узнал о вторжении, как только оно произошло… — Клут закрыл глаза, и речь его стала медленнее. — Они сразу кинулись вниз — по лестницам, потому что пользоваться спускателем не умеют… Даже вряд ли представляют себе, что это такое. Разгромив нижний ярус, бросились наверх… Они… они появились группами… Кто-то бросался вниз, кто-то сразу бежал наверх. Неорганизованны… И сознание их помутнено — яростью, и ярость эта вызвана магическим вмешательством. Святые демоны! Вход еще не закрыт. Они… Нам следует ждать еще гостей…

— Мы же были наверху! На самом верхнем ярусе! Там ведь все тихо… И никого нет…

— Значит, они не успели добраться до самого верха. Тихо… Библиотека строилась так, что никакой звук не может просочиться из комнат в коридоры и с одного яруса на другой — чтобы Хранители, занятые своими занятиями, не мешали друг другу… — Клут на мгновение замер, и плечи его несколько раз вздрогнули. — И на дверях комнат и лабораторий нет запоров. Библиотека надежно защищена от вторжений! — вдруг выкрикнул он, со злостью взглянув на Гархаллокса, будто тот был виноват в случившемся. — Но внутреннее ее убранство предназначено не для зашиты от нападения, а для — работы!

— Они — это кто? — так же тихо, как и Клут, проговорил Гархаллокс. — Кто вторгся сюда?

— А теперь о том, что нам делать… — Не потрудившись ответить на заданный вопрос, Клут отвернулся от архимага. — Оставайся в этой комнате и постарайся сидеть под одним из этих столов тихо, будто мышь. В недоброе время ты пришел к нам…

— Ты обвиняешь меня в том, что это я привел врага?

— Нет. Ты не успел бы… К тому же… — Ученый протянул руку к Гархаллоксу, и тот почувствовал резкий укол в грудь — будто горячей рукой. — Это не ты… Нет, это не ты…

— Да кто ты сам такой?! — закричал Гархаллокс, отшатываясь.

— Я тот, кто нужен тебе, — ответил Клут, морщась из-за того, что ему пришлось отвлечься. — И всему человечеству. Я — враг твоего врага.

— Но ты — не Клут! Только мы оказались в этой Библиотеке, я стал замечать, как ты… становишься другим… Я замечал, но… не мог полностью осмыслить это…

— Я — это он. Но он — это не я. Во мне много таких клутов, Указавший Путь… И, когда я пожелаю, я становлюсь одним из них. Береги себя, потому что ты нужен нам. Будет бой, но он скоро закончится.

С этими словами Клут выскочил в коридор. Гархаллокс остался стоять посреди комнаты. Он несколько раз вдохнул и выдохнул. В голове его царил полнейший сумбур. О чем говорил… тот, кто называл себя историком Клутом? Архимаг кинул взгляд на мертвое тело в луже крови…

— Береги себя… — пробормотал он слова, сказанные ему только что. — Потому что ты нужен нам…

Он покачал головой и вцепился себе в бороду. Гнев снова зарычал-заворочался в груди, как просыпающийся зверь. Довольно его — архимага, пусть и бывшего — водили за нос. Недомолвки, недоверие… Пустые разговоры. Невнятные обещания… Он целую неделю прожил бок о бок с человеком и не сумел разгадать его… Да, впрочем, и нечего было разгадывать, Клут стал другим, только войдя в Библиотеку…

Довольно! Указавший Путь сам будет решать, что ему делать! Сидеть под столом тихо, как мышь? Нет уж. Всю свою жизнь он привык таиться. Всю свою жизнь предоставлял действовать другим. И что из этого вышло? Он остался цел, тогда как многие другие сложили свои головы, но… В кого он превратился? В бессильного старика, у которого остались одни только мечты и чья единственная ценность в том, что он кому-то нужен. Кому? Вот вопрос — кому?..

Довольно. Он последует за Клутом… или как там его по-настоящему зовут… И выяснит все сам. Что здесь происходит и кто этот человек, который привел его сюда и обрек на вечное заключение в этих стенах…

— Пора бы и вспомнить, — тихо сказал сам себе, — кем я был до того, как отказался от магии…

Огненный шар, вращающийся над головой Клута, взмыл вверх и разбился о потолок с бесшумным взрывом. Но не угас. Языки пламени побежали во все стороны, и в то же мгновение весь сектор коридора — в полтора-два десятка шагов от поворота до поворота — оказался ярко освещен оплетавшей стены пламенной паутиной.

В коридоре в изломанных позах валялось еще несколько окровавленных трупов. На них на всех были светло-серые балахоны, и никакого оружия в руках.

Гархаллокс остановился в нескольких шагах от Клута. Тот стоял спиной к нему. Подняв руки над лысой головой, он медленно загребал ладонями воздух — точно звал кого-то к себе. Фигура его, уже заметно истончившаяся и удлинившаяся, плавно колыхалась, будто стебель подводного растения. Рукава рваной рубахи теперь не прикрывали запястья, а оканчивались выше локтей, штанины грязных портков доходили только до колен.

И очень скоро где-то совсем близко послышался торопливый топот множества ног. Клут опустил руки. Рубаха его треснула, разойдясь по шву на спине.

«Он растет… — ошеломленно подумал Гархаллокс. — Он по-настоящему растет… И мне не кажется. Что же это такое?..»

— Я же сказал тебе оставаться в комнате! — не оборачиваясь, проговорил бывший садовник. — Сейчас этот ярус будет кишеть врагами!

Голос того, кто называл себя Клутом, звучал непривычно высоко и режуще-тонко.

Гархаллокс не успел ответить. Из-за поворота, тяжело дыша, вывалился низкорослый ратник в одежде из косматых звериных шкур, перетянутой многочисленными кожаными ремнями, на которых крепились метательные ножи и дротики с короткими древками. И одежда воина, и всклокоченная борода его, и массивный шлем, украшенный парой козлиных рогов, и небольшой круглый щит, и тяжелый топор — все было перепачкано кровью. Взгляд воина невнимательно скользнул по Гархаллоксу (точно архимага он вовсе не увидел) и уперся в Клута. Ратник яростно взвыл, подпрыгнул и ударил топором по щиту. Гархаллокс поразился тому, какой кровожадной злобой сверкнули его глаза — точно этот человек увидел в Клуте злейшего своего врага, поразить которого было бы величайшим наслаждением всей его жизни.

Воин бросился на Клута.

Тот вытянул по направлению к нему руку, с пальцев которой сорвалась крохотная и мутно-прозрачная — будто слепленная из сгущенного воздуха — многоконечная звездочка. Со свистом вращаясь и переворачиваясь, она полетела в косматого, успев за мгновенный свой полет вырасти до размеров ладони взрослого мужчины. Ратник сумел выставить перед собой щит, но воздушная звезда разнесла щит на куски — и с хрустом прорезала в теле ратника сквозную дыру, в которую свободно прошла бы голова. Воин опрокинулся навзничь.

— Этого следовало ожидать, — залязгал снова в коридоре нижнего яруса Скрытой Библиотеки пронзительный голос, — ратники Линдерштерна… Все горные князья теперь — псы тех-кто-смотрят… Но как им удалось отыскать Библиотеку? Как?! Как удалось провесить портал? Это невозможно. Здесь — это невозможно.

Воздушная звезда зависла под потолком, завращалась так быстро, что слилась в свистящий шар. Теперь она начала уменьшаться, словно теряя свою силу. Еще двое ратников, одетых в звериные шкуры, показались из-за того же поворота. Звезда слетела к ним сверху. Первому воину она рассекла бок, едва не разрубив его надвое, второго — метнувшись к нему зигзагом — распорола от брюха до шеи, как рыбу. И, снова поднявшись к потолку, рассыпалась тонкими полупрозрачными нитями.

Гархаллокс вдруг с удивлением заметил, что губы его шепчут стандартную формулу открытия энергетических каналов. Тело архимага мало-помалу начало наполняться будоражащей силой магии. И это полузабытое ощущение привело в восторг. Паника и страх покинули его. А мысли стали ясны — до такой степени, что старик осознал: он теперь в состоянии понимать и влиять на происходящее. Кажется, только сейчас он в полной мере понял — насколько же маг сильнее, умнее и лучше любого обыкновенного человека. К тому времени, когда архимаг закончил формулу, он словно бы полностью переродился, сбросив многодневную коросту ослабленности, усталости и тоски.

Он взглянул на Клута — новым взором, свободным от пелены оглушения испугом.

— Что ты задумал, Указавший Путь? — лязгнул Клут, начиная медленно оборачиваться к Гархаллоксу. — Ты возомнил себя воином? Ты ведь уже догадался — кто я?..

— Магия, создавшая Библиотеку, — это твоя магия, — проговорил архимаг, начиная пассы, долженствующие активировать Зевок Дракона. — Ты не произносишь заклинания, не замыкаешь на себе энергетические потоки… Магия просто течет из тебя, она заключена в твоей природе. А это значит — ты не человек.

— Человеку было бы не под силу управлять Скрытой Библиотекой. Ибо человек слишком слаб, чтобы противостоять им, тем-кто-смотрят. Разве то, что произошло с Константином, не научило тебя этому?

Теперь Гархаллокс мог видеть лицо того, кто говорил с ним. Впрочем, лицом это было назвать трудно… Безликая маска, состоящая из переливающихся одна в другую струй мутного тумана…

— Кто ты на самом деле? — спросил Гархаллокс.

— Я уже отвечал тебе на этот вопрос, — пронзительно и визгливо заскрежетала маска. — Я враг твоего врага. Я — Верховный Хранитель. Я — Хозяин Скрытой Библиотеки.

— Значит, ученый Клут на самом деле мертв? И ты лишь использовал его обличье?

— Нет. Он и десятки таких, как он, — не мертвы. Они живут во мне — их память, их мысли, их чувства живут во мне. Я один — но меня много. Я могу становиться каждым из них, когда пожелаю.

— Ты не человек. Зачем ты делаешь все это?

— Я делаю то, что делаю, чтобы сберечь спасенные от них знания людей.

Ратники в косматых шкурах хлынули сразу с двух сторон — из-за обоих поворотов коридора. И ратников на этот раз оказалось около полутора десятков. Должно быть, это основная часть вражеского отряда прорвалась сюда, на нижний ярус, куда позвала их воля Верховного Хранителя.

— Зачем тебе эти знания?! — выкрикнул Гархаллокс, чувствуя, как между его ладонями закипает обжигающий ком стреляющего искрами пламени. — Для кого ты хранишь их?

— Для людей, — ответил Верховный Хранитель. — И для себя. А теперь спасайся, Указавший Путь. Я должен сражаться. Это мое дело. А у тебя — иное предназначение.

— Позволь мне самому решать, в чем состоит мое предназначение.

Они отвернулись друг от друга практически одновременно.

Гархаллокс поднял на ладонях к лицу искрящийся ком и сильно дунул. Та часть коридора, на которую был направлен Зевок Дракона, потонула в ревущем потоке пламени. Косматые ратники заметались в переплетающихся огненных языках уродливыми тенями. Криков слышно не было.

Верховный Хранитель развел руками — пол под его ногами запузырился, будто живая плоть, а мгновением позже «ожили» стены и потолок, крупная рябь пошла по ним, точно по воде. Коридор запульсировал, словно утроба гигантского червя. Хранитель со звонким хлопком свел руки перед собой. Пол, стены и потолок сомкнулись… И тут же разошлись снова и, утихнув, стали как прежде. Каменные плиты, покрывавшие их, оказались не повреждены. Разве что — испачканы… Нечто, бывшее только что живыми людьми — мясное месиво, завернутое в шкуры, — с трудом отлипая от потолка, стало падать на пол. Со стен медленно поползли кровавые ошметки, оставляя за собою длинный багровый след. Потом, звеня, со стен и потолка посыпалось переломанное оружие…

Гархаллокс снова повернулся к Хранителю. Пот крупными каплями стекал с побледневшего лица архимага. После долгого бездействия применение такого сильного заклинания, как Зевок Дракона, очень утомило его. Но сразу же Гархаллокс принялся шептать слова нового заклинания.

Верховный Хранитель, чья голова упиралась теперь в потолок, смотрел на старика, спокойно сплетя пальцы у груди. Лицо Хранителя уже обрело устойчивые очертания — и оно было прекрасно, это лицо, но в этой красоте нельзя было усмотреть ничего человеческого. Несоразмерно огромные миндалевидные глаза мерцали алыми огоньками, длинные волосы нежно-зеленого цвета ниспадали ниже плеч… Отвратительные лохмотья одежды уже не скрывали изящно выточенного тела, светящегося удивительно белой кожей.

— Ты один из них… — прохрипел Гархаллокс. — Ты обманул меня… Как я мог довериться тебе!

— Ты и сейчас веришь мне, — певуче прозвенел Хранитель (голос его очистился от режущего слух лязганья). — Но сам себе не признаешься в этом. Иначе почему ты ударил Зевком Дракона не в меня, а в линдерштернцев?

— Я верил Клуту!

Вокруг тонкой фигуры Верховного Хранителя замерцали рождавшиеся из ниоткуда и тут же гаснущие зеленые бесшумные всполохи. Архимагу осталось завершить заклинание несколькими пассами.

— Значит, ты верил и мне. Ведь Клут — это тоже я. Я говорил его мысли и выражал его чувства. И ты неправ, сказав, что я — один из них. Я совсем другой. Я враг тем-кто-смотрят.

— Ты эльф! Великие боги! Эльф! Все, что ты говоришь, — ложь. Ты сам есть ложь.

— Теперь ты понимаешь, почему Верховный Хранитель не смог бы открыть Библиотеку Кругу Истины? Круг никогда не принял бы его.

Гархаллокс не ответил. Чтобы закончить заклинание, ему нужно было сосредоточиться.

— Искрящаяся Клеть, — с неким даже удовольствием выговорил-выпел Хранитель. — И сейчас ты не стремишься убить меня. Хочешь только пленить. Возможно, я ошибаюсь, и ты даже в глубине души не веришь мне. Просто боишься, убив меня, потерять то, что с моей помощью обрел… Вернее, получил надежду обрести.

Гархаллокс стиснул зубы, едва не сбившись в сложных пассах. Это существо угадало его мысли.

Зеленые всполохи стали ярче и гуще. В пропитанном кровью воздухе послышалось гудение.

Хранитель едва заметно шевельнул пальцем.

И Искрящаяся Клеть обрушилась на самого Гархаллокса. Переливающийся зелеными отблесками кокон плотно окутал архимага, лишив его возможности двигаться и говорить.

— Некоторое время мне будет не до разговоров с тобой, Указавший Путь, — сказал Верховный Хранитель.

Искрящаяся Клеть с гудением начала сжиматься, уменьшая и фигуру Гархаллокса. Архимаг распялил рот, беззвучно крича. Когда Клеть сжалась до размеров горошины, Хранитель поднял Клеть с пола двумя пальцами, откинул прядь зеленых волос и вложил ее в ухо. Затем быстрым шагом двинулся по коридору. Кровь и куски размозженной плоти чавкали под его ногами.

На лестнице ему попались еще двое ратников. Движением брови Хранитель заставил сердца воинов разорваться. Ратники умерли еще до того, как рухнули на ступени. Торопясь, Верховный Хранитель выскочил в коридоры следующего яруса. В открывшемся его взгляду коридоре валялось несколько трупов в светло-серых балахонах. Хранитель давно и хорошо знал всех убитых — каждого из них он когда-то нашел и привел сюда. Горцев в этом коридоре не было, но из ближайшей комнаты раздавались дробный лязг железа о железо и хриплые крики.

Это была комната, отведенная Маклаку.

Оскалившись, Хранитель сплел пальцы у лица — и под потолком, прямо над выходом из комнаты Маклака, заревела черная воронка. Долго ждать, пока ратники Линдерштерна, колотя мечами по двери, случайно ударят по открывающей панели, не пришлось. Дверь со свистом взлетела вверх, освобождая проход.

Их оказалось трое, горцев, с воинственными воплями вылетевших в коридор. Двоих воронка мгновенно и без следа всосала в себя, третий успел отпрыгнуть назад, в комнату. Верховный Хранитель поймал взгляд воина, и тот уже не смог отвести глаза. Ратник медленно поднял меч и перерезал себе горло.

Хранитель вошел в комнату.

— Вот, значит, как… — прошипел он сквозь зубы.

Стены комнаты были совершенно голы. Обломки мебели, осколки реторт и колб, обрывки кожаных книжных переплетов густо усеивали пол. В воздухе кружились, будто хлопья снега, скомканные и изорванные бумажные и пергаментные листы — кружились и никак не могли упасть. А в центре комнаты, прямо в воздухе, мелко подрагивая, висело нечто, когда-то бывшее человеческим телом.

Неведомая сила растянула голого Маклака, как скорняки растягивают на веревках шкуру для просушки. Волосы на голове мага, вздернутой незримыми путами кверху, стояли дыбом. Глаза на посинелом лице оказались открыты. Вопреки законам природы Маклак был жив. Хотя лопнувшая от напряжения во многих местах кожа его тела сочилась кровью, а в чудовищно расширенной кровавой рассечине, идущей от горла до паха, в рассечине, где сверху бело скалились сломанные ребра, а снизу до пола свисали сизые веревки кишок — угрюмо молчала темнота. Верховный Хранитель заглянул в эту рассечину, как в окно.

Оттуда пахнуло вовсе не вонью крови и развороченных внутренностей. А — пыльной травой, нагретым солнцем камнем, мужским крепким потом и горьким дымом. Верховный Хранитель смотрел сквозь пелену тьмы, как сквозь темный лед. И видел он громады скал, белых, точно молоко; видел горящие на скальных уступах костры, вокруг которых сидели воины в косматых шкурах…

Скрытая Библиотека была действительно надежно защищена от вторжения извне. И действительно, те, кто жил в Библиотеке, не имели никакой возможности покинуть ее. Но, как известно, в этом мире нет ничего невозможного. Маг Сферы Огня Маклак сумел-таки отыскать лазейку для бегства. Конечно, не без чьей-то помощи. Ирония происшедшего заключалась в том, что он сам никак не мог этой лазейкой воспользоваться.

Почернелые губы мага дрогнули.

— Пощады… — просипел Маклак, и Верховный Хранитель увидел, как за оскалом ребер обозначились трепещущие легкие. — Молю, пощады!

— Тебе следует просить прощения, а не пощады, — ответил ему Верховный Хранитель. — Я ведь говорил тебе, те-кто-смотрят — есть ложь. И верить им — значит, губить себя. Что, собственно, и произошло… Ты, видно, просил их указать тебе путь, ведущий отсюда?

— Да… — едва слышно вымолвил Маклак.

— Ты получил, что хотел. Ты рад?

Маклак не ответил. Наверное, у него недостало для этого сил.

— Ты даже не представляешь, что ты сделал, — проговорил Верховный Хранитель. — Ты… Впрочем, это моя вина. Я сам привел тебя сюда, хотя знал, что этого делать не нужно…

Тут Хранитель прервал свою речь. Ледяным холодом ожгло ему затылок. Он резко развернулся — зеленые пряди длинных волос хлестнули пространство комнаты.

Никого.

Страх охватил Хранителя. Он стиснул челюсти и сжал кулаки, поняв, что тот, чей взгляд он почувствовал на себе, никак не может находиться в Библиотеке. Тот, кто смотрел на него, находился далеко-далеко отсюда. Там, где пронзали небо белые скалы, там, где толпились вокруг костров воины в косматых шкурах.

Длиннорукий Гуам первым услышал треск ветвей, жалобные вскрики и приближающийся топот. Встрепенувшись, старшина стражников вскочил на ноги — около часа он и его люди провели в томительном ожидании.

— Гляди-ка, — удивленно проговорил рыжий Ахар, тот самый житель города Арлема, что встретил в засаде Оттара. — Кажись, живой рыцарь-то…

— А ты как думал? — обернулся Гуам, который и сам несколько мгновений назад сомневался в успешном завершении похода северянина. — Это ж… рыцарь Порога! Еще странно, что он так долго провозился…

На опушку выбежала девушка, смуглая и черноволосая, в изодранном платье. Завидев поднявшихся ей навстречу из кустов стражников, она, вскрикнув от испуга, повернула было назад… но тут же бессильно опустилась на колени и закрыла лицо руками. Следом за девушкой, держась друг за друга, выбрели двое мужчин. Обоим было не меньше пятидесяти лет, оба оказались грязны и изваляны в листьях и древесной трухе — щедро украшенные свежими кровоподтеками лица этих двоих пропитывала тоска безрадостной предопределенности. Мужчины повалились в траву, лишь поравнявшись с коленопреклоненной девушкой.

— Вяжите колдунов! — взвизгнул Длиннорукий, аж подпрыгнув от возбуждения.

Последним из леса вышел тучный лысый старик в камзоле, когда-то добротном и даже щегольском, а сейчас — измятом и прорванном во многих местах. Он остановился поодаль от своих спутников, а когда к ним кинулись, обгоняя друг друга, стражники, вдруг басовито всхрипнул и, прихрамывая, припустил вдоль опушки. Сразу четверо, свистя и улюлюкая, бросились наперерез ему.

Появление Оттара, горделиво шагающего с топором на плече, в общей суматохе осталось почти незамеченным. Стражники, истомившиеся в долгой засаде, накинулись на вышедших на опушку людей с истинным остервенением. Приказ Гуама исполнялся с таким душевным подъемом, что, когда один из связываемых мужчин взбрыкнул слишком сильно стянутыми веревками ногами, его отдубасили так, будто он по меньшей мере зарядил кому-нибудь из стражников по физиономии.

По опушке пролетел отчаянный вой — это волокли обратно перехваченного в нескольких десятках шагов от места засады старика. Несмотря на возраст и тучность, старик яростно сопротивлялся. Четверо стражников едва справлялись с ним. И как только он, изловчившись, сумел свалить одного из них — на помощь воинам ринулись горожане, до этого только подбадривавшие служивых гневными выкриками. Но и тогда старик не сдался, а продолжал отбиваться, вопя и плюясь. Безнадежная его отвага передалась и троим его товарищам. Мужчины, уже крепко скрученные по рукам и ногам, принялись кричать и извиваться в траве. А девушка, длинно и пронзительно завизжав, вырвалась из рук того, кто держал ее сзади, и впилась ногтями в лицо подступавшего к ней с веревочной петлей стражника. На опушке поднялся невообразимый шум.

Оттар стоял в сторонке, наблюдая за происходящим устало и снисходительно — с некоторым даже презрением. Но, когда к нему подбежал запыхавшийся Гуам, северянин встрепенулся.

— А где Шикра, сэр Оттар? — заглушая вопли и визги, громогласно вопросил Длиннорукий.

— Это который Шикра? — подбоченившись, неторопливо переспросил северный рыцарь. — Такой тощий старикан ростом со сторожевую башню? Косматый, будто дворовый пес? Буркалы — во! Горят… И челюсть у него так далеко выдается вперед, что он может на ней без труда коромысло носить?

Видимо, рыцарь давно ждал, когда к нему обратятся, чтобы он рассказал, каким же все-таки способом ему удалось справиться со сворой грозных магов и превратить их в перепугано голосящую стайку жалких беглецов.

— Он, он, — закивал Длиннорукий Гуам. — Шикра — один в один описать его изволил, сэр Оттар. Он самый страшный колдун и есть. Ни в жисть к нему не подступились бы… ежели бы не королевская на то воля…

— Да чего там страшного-то? — пренебрежительно скривился Оттар. — Ну, долбанул он меня заклинанием — в страх хотел вогнать… хе. Так и я же кое-чего смыслю в магии-то. Не поддался. Потом чудище на меня напустил. Тут, признаться, пришлось малость попотеть…

Рыцарь небрежно стряхнул выступившие на кромке прореза на доспехе капли крови, выдержал паузу, которую тут же заполнил сочувственно-восхищенный вздох старшины стражников, — затем продолжил:

— Как с тварюгой справился, пошел дальше. Направление-то, откуда чудище вылезло, я сразу приметил. Крадусь, значит, и вижу…

Тут Оттар снова прервался, остро глянул поверх головы старшины и, приметив что-то, заговорил громче:

— Пятеро сидят вокруг костра. Дело ясное — колдуны. Потому как никому другому в этом лесу взяться неоткуда, да и сам костер — непростой. Угли тлеют, на углях в котле варево булькает. А дыма от углей нет! И варево пара не испускает. Только долго присматриваться мне не пришлось — этот… как его… Шикра — как вскинется! Не услыхал он меня, почуял. И сразу начал граблями своими вот так вот крутить…

Северянин замахал обеими руками, точно обороняясь от пчелиного роя. Шум на опушке между тем несколько утих. И прорезались один за другим несколько удивленных восклицаний.

— А я в него нож метнул. Ну и… утихомирил, — закончил Оттар. — Другие четверо какие-то слабенькие колдунишки оказались. Побрыкались малость, я кое-кому ума-разума вложил — и всего делов. Как миленькие из леса побежали. Я им сразу заявил: пойду позади. И ежели услышу — кто заклинание шепчет или еще какую пакость сотворить пытается, башку оторву. Вот и…

— Кто же вас, сэр Оттар, так потрепал? — раздался вдруг на опушке звонкий девичий голосок.

Старшина рывком обернулся и, узрев позади себя троих всадников, от неожиданности брякнулся на задницу.

— Скажу, что Жадоед, ваше высочество, — хмыкнул Оттар, — так не поверите же…

Кай и Герб, восседавшие на конях обочь принцессы, обменялись понимающими взглядами. Подопечные Длиннорукого Гуама, которые в отличие от Гуама подъехавших всадников заметили уже давно, попадали на колени как подкошенные — лишь только «ваше высочество» прозвучало в утреннем воздухе.

— Чему ж не верить, — с улыбкой ответил за принцессу сэр Кай. — Малое Слово Потаенного Ужаса — заклинание несложное и довольно распространенное на землях Шести Королевств. Правда, применяется оно только против сущих невежд в магическом искусстве. Что может быть проще: спроецировать в действительности то, чего человек боится более всего, — а дальше жертва, ведомая своим страхом, сделает все сама. Любой маг — даже самый слабый — развеет это Слово без труда.

Оттар поскреб жидкую бороденку и искоса глянул на старшину, который торопливо поднимался на ноги — с тем, чтобы тут же и рухнуть на колени перед особой королевской крови и ее свитой.

— Я же развеял, — сказал северянин, и в голосе его уже не звучало ни нотки того бахвальства, с которым он начал живописать Гуаму свои приключения в лесу. Северянин говорил с болотником, как почтительный ученик говорит с уважаемым учителем. — Только я не сразу того… догадался. Пока до меня дошло, что чудище, которое живет лишь в моих кошмарных снах, просто не может оказаться в реальности, я здорово огреб… Я сражался с ним — и ничем не мог повредить ему. Казалось, с каждой моей атакой Жадоед становился только сильнее.

— Конечно, — пожал плечами Кай. — Вступая в схватку, ты тем самым признавал нереальное за реальное, самому себе доказывая право Твари на существование. Уничтожить своего врага ты мог только одним способом — осознать то, что Тварь — всего лишь фантом. Созданный тобою же призрак твоего ужаса. Ты веришь, что чудовище может ранить тебя — и оно ранит. Потому что тело всегда подчиняется разуму. Разум — вот самое страшное оружие человека. И в той битве это оружие повернулось против тебя самого.

— Тогда… — внезапно охрипшим голосом проговорил Оттар, — когда я шагнул навстречу Жадоеду… безоружный… я подумал: да не может же быть, во имя Андара Громобоя, не может быть, чтобы Тварь, которая на самом деле и существовать-то не должна, меня прикончила! И ухватился за эту мысль… как за рукоять топора. И поверил всем сердцем, что Жадоеда — нет. Он мне только мерещится. Поверил, потому что ничего другого не оставалось, что помогло бы мне выжить и победить. Только на миг поверил. Этого мига Жадоеду и хватило. Он вдруг… просто исчез. Как и не было его. Я один остался. И оружие мое валяется вокруг…

Северянин покрутил головой и шумно втянул ртом воздух — впервые за время произнесения этой речи.

— Вот теперь ты готов, брат Оттар, — с неожиданной торжественностью в голосе произнес Кай.

— А? К чему?

— К тому, чтобы приступить к изучению магии, — договорил Кай. — Ты доказал это, явив решимость воспринимать мир не как нечто, на что ты ни за что не сумеешь повлиять, чему надо неизменно покоряться. Ты понял необходимость, встречая вопрос, искать ответ на него. А как только начинаешь видеть мир под таким углом — становишься способен изменять его.

— Впрочем, — добавил молчавший до этого Герб, — для этого вовсе не обязательно становиться магом…

Оттар несколько раз мелко моргнул. Потом облизнул губы, точно готовясь что-то сказать… Но не сказал. Северянин вдруг ясно ощутил, как после слов Герба нечто изменилось в нем. Словно он шагнул на ступень вверх — ступень, ранее ему недоступную.

— Однако, — заговорил снова Герб, быстро оглядев притихших стражников и их пленных, — иногда бывает мало верно ответить на вопрос, который задает тебе этот мир. Иногда бывает важно — увидеть вопрос там, где его, как кажется, нет… Брат Кай… — произнес он, кивнув юному болотнику на четверых связанных.

Кай без слов понял, чего хочет от него рыцарь. Он соскочил с коня и подошел к тучному старику, тяжело дышавшему из-за тесно стягивавших его пут. Опустившись на колени, вытянул над головой старика руки ладонями вниз и на несколько мгновений сосредоточенно замер. Затем поднялся и повторил ту же процедуру с остальными тремя связанными.

— Я так и думал, — закончив, сказал он Гербу.

— Ваше высочество, — обратился старик-болотник к принцессе Литии, с интересом наблюдавшей за всем происходящим, — велите освободить пленных. Их схватили незаконно.

— Сэр Герб, — сказала Лития, — сэр Кай… Я еще не так хорошо, как вы, владею искусством видеть и слышать, чтобы вот так сразу понять — что же здесь происходит. Потрудитесь мне все объяснить, а уж потом призывайте к принятию какого-либо решения.

— Ваше высочество!.. — взвыл Гуам, не дав никому ничего объяснить. — Ваше высочество, никак нельзя того делать! Это ж… колдуны… Маги! — сказал он, исказив лицо гримасой крайнего отвращения. — По указу его величества Эрла Победителя все они должны быть сожжены заживо не позже чем спустя день и ночь после поимки! Мы ж королевскую волю выполняем, ваше высочество! Мы ж… не просто так… Мы ж это… городская стража славного Арлема! А я — Гуам… старшина стражи…

— Указ казнить этих магов издал Эрл?.. Его величество Эрл? — спросила Лития. — В чем же их вина?

— Как это — в чем? — не понял старшина. — Маги они… Колдуны мерзкие — вот в чем их вина…

— Король убивает магов только за то, что они — маги? — удивилась принцесса.

— Истинно так! — выдохнул Длиннорукий. — Мы ж их два дня караулили здесь, я ж… бойцов сколько потерял, когда схватить их пытался! Ежели б не доблестный сэр Оттар, так ничего б у нас и не вышло!

— Эти несчастные не владеют магией, — сказал Кай. — Их разум девственен, как никогда не паханное поле. Тому, кто сам практикует магическое искусство, понять это не составляет труда. Указ короля — каким бы этот указ ни был — этих четверых не касается.

— Братья! Ваше высочество! — запротестовал, очнувшись от своих раздумий, Оттар. — Погодите! Как это — они не маги? Меня чуть насмерть не уходили, а вы — освободить их!.. Не маги! А кто ж меня зачаровал тогда?

— Несомненно, тот, чья жизнь прервалась клинком твоего ножа, — ответил на это северному рыцарю Герб. — Я ведь говорил тебе, брат Оттар: надо искать вопросы и там, где все с первого взгляда вроде бы и ясно. Когда-нибудь ты этому научишься.

— Ну уж прямо так и везде вопросы искать, — зароптал северянин, ловя глазами недоуменные взгляды стражников. — Ежели король приказал, чего тут раздумывать? Делать надо — и все тут. Так рыцарский кодекс гласит. Воля его величества — неоспорима.

— Король своим указом велит заключать под стражу магов, — ровно проговорил Герб. — Эти четверо — не маги. Следовательно, стражники ошиблись. Ваше высочество… — Он почтительно, но в то же время и требовательно взглянул на принцессу.

В этот момент плененные — все, кроме хрипящего старика, на чью долю тумаков выпало больше, чем на долю остальных, — в один голос разразились жалобными мольбами о пощаде.

— Неплохо было бы сначала разобраться, что здесь происходит, — возразила принцесса.

— Безусловно, разберемся, — заверил ее Кай. — Но прежде всего — пусть этих людей освободят.

Нахмурившись, принцесса махнула рукой Гуаму:

— Ты слышал, что следует сделать.

Длиннорукий уже и не думал протестовать. Приступ изумленной досады его оставил — и он полностью осознал, кто перед ним. И, видно, теперь до ужаса боялся, как бы глупые препирательства не вышли ему боком. Хотя он уже поднялся с колен, но выпрямиться во весь рост не осмеливался. Стоял, скрючившись, как будто на плечах его громоздился здоровенный невидимый камень.

— С-слушаюсь, ваше высочество, — запинаясь, выговорил Гуам. — Я ж ничего… супротив вашего высочества-то… никогда… Чего встали?! — заорал он на стражников. — Выполнять волю ее высочества и храбрых рыцарей Братства Порога!

— Ну а сейчас, — сказала Лития, когда пленные были развязаны, — поведай нам, старшина, о воле его величества Эрла.

— Да рази ж вы сами не знаете? — спросил Длиннорукий. — Правда… оно и понятно. Вы, ваше высочество, изволите издалека ехать, а гонцы из Дарбиона только дней пять назад в наш Арлем прибыли…

— Говори, стражник, о чем спрашивали, — подбодрил его Герб.

Гуам кашлянул в пышную свою бороду и растерянно огляделся. Стражники и горожане, встречаясь с ним взглядом, отводили глаза.

— Оно, значит, вона как нам сказано было… — промямлил он. — Глашатаи на городской площади шумели: кроме чародеев Сферы Жизни, никому более магией заниматься не дозволяется — особым королевским указом. То есть строго-настрого не дозволяется, вона как. Все это — потому что маги во дворце заговор учинили, его величество уморить хотели, наслав на него болезнь страшную, — об этом тоже глашатаи сказывали. Только господин Гавэн, который первый министр королевский, эти козни раскрыл… Маги — это всем известно — суть хитромудрые и себе на уме и так просто от своего ремесла не отстанут… Сколько мы через этих магов перетерпели! Константин-то, а? Все помнят, как воинство его поганое через наш город проходило… Почти что всех мужиков и увел с собой на погибель… тех, что не догадались заранее в этот вот лес убегти… А магия Сферы Жизни — это ничего, это можно… Разве чего плохого от нее может быть? И больных-убогих врачует она, и за полями-пастбищами ухаживать помогает, и скот растить…

— Погоди! — прервала Гуама принцесса. — Объясни толком, что именно глашатаи говорили! Как такое может быть, чтобы членам Ордена Королевских Магов запретили магией заниматься? Сколько раз за время нашего путешествия на дорогах Гаэлона мы встречали юношей и дев, торопящихся в Дарбион, где его величество Эрл вознамерился воссоздать изрядно поредевший за время Смуты Орден Королевских Магов… А теперь — такое… Не может ли быть так, чтобы вы указ неправильно поняли? Говори, что вещали глашатаи!

— Точно-то я не помню, — развел руками старшина городской стражи Арлема, — слова там какие-то больно мудреные были. А что я понял: этого Ордена-то уже и нет. Разогнал колдунишек мерзких его величество. И правильно, конечно, сделал… Нет, не всех разогнал, каких-то оставил, совсем без магов-то нельзя. Но и силу им давать тоже не стоит. А то — не ровен час — еще какой Константин нам на погибель объявится… Теперича, — продолжал Гуам, — все подданные великого нашего Гаэлона обязаны уши и глаза открытыми держать. И ежели узнают или подозрение заимеют, что кто-то чародейства незаконные творит, так немедленно докладывать городским властям. Вот мы всем миром колдунов-то и ищем.

— Чего-то… — прогудел Оттар, — непонятно мне…

Принцесса молчала, явно ошеломленная подтверждением страшной новости.

— И находите? — спросил Кай у старшины.

— А?

— Магов, которые скрытно ремеслом своим продолжают заниматься, — находите?

— Еще как находим! — изобразив на физиономии крайнюю степень озабоченности, быстро ответил Гуам. — Еще как! Казалось бы, король волю свою объявил, так смирись и не прекословь! Вот, кто на виду был, так те подались куда-то из города. Ну, кроме Шикры, что в Сфере Смерти состоял… А как присматриваться начали — сколько этих гадов до поры до времени таились!.. Думаете, эти пятеро, которых мы здесь два дня и две ночи пасли, — на весь город одни? Как бы не так. До них еще десятка два сожгли — за пять дней всего. Ну, тех, что в Ордене не состояли, а колдовством все равно занимались…

— Ваше высочество! — вдруг подал голос, с трудом поднявшись на ноги, тучный старик, только что освобожденный от пут. Лицо его было в крови, один глаз заплыл, зато другой — сверкал непримиримой яростью. — Дозвольте мне говорить!

— А ну, заткнись! — захрипел на него Гуам. — Тебя, нечестивца, ее высочество помиловать изволила, а ты тут еще и пасть разеваешь.

— Помолчи! — прикрикнул на старшину стражников Герб — по мере того как вещал Длиннорукий, старый болотник все больше мрачнел.

— Я выслушаю тебя, — проговорила Лития.

Только начав говорить, старик неожиданно и надсадно закашлялся. Откашлявшись, выплюнул на ладонь сломанный зуб, со злобой швырнул его в сторону… и поднял на принцессу запунцовевшее лицо.

— Простите, ваше высочество… Мое имя Аркарак, я не житель Арлема, хотя частый гость его… Я купец и веду дела с торговцами сразу из нескольких городов… — Старик снова закашлялся и со стоном взялся обеими руками за грудь. Видно было, что ему трудно говорить. — Простите, ваше высочество… — снова сказал он. — Весть о новом королевском указе настигла в соседнем Арлему селении, и… я никак не думал, что эти перемены коснутся меня. Не буду долго докучать вам своим рассказом, скажу лишь, что, когда я прибыл в Арлем, один их тамошних торговцев, с прошлого года оставшийся должным мне довольно крупную сумму, донес на меня городскому главе. Якобы украшения, которые я продаю, на самом деле имеют силу амулетов. Это была ложь, ваше высочество… Никогда я не касался магии, кроме, конечно, тех случаев, когда мне нужна была помощь целителей из Сферы Жизни. Меня схватили… В подвале городской тюрьмы я познакомился с Темпой. — Старик-купец указал принцессе на черноволосую девушку, которая тут же вскинулась было что-то сказать, но тот жестом остановил ее. И продолжил: — Мать жениха Темпы обвинила ее в том, что она с помощью заклятий на крови приворожила к себе своего возлюбленного. Потом в подвал бросили Ата и Боя…

Пара мужчин, на чьих руках и ногах еще виднелись следы от веревок, низко поклонилась принцессе, когда она, следуя взглядом за указующим пальцем Аркарака, посмотрела на них.

— Они братья, — говорил купец, — младшие сыновья одного из богатейших жителей Арлема, престарелого ростовщика Уммана. Старший сын Уммана донес на Ата и Боя городским властям, обвинив их в том, что они призывают из Темного мира демониц ради удовлетворения похоти. Разумеется, это тоже была ложь… Последним в подвал привели досточтимого Шикру… Шикра не верил, что король, которому он верой и правдой служил всю свою жизнь, так поступает с ним и с братьями его по ремеслу. Этот достойный муж мог бы по кирпичикам разнести тюремные подвалы, да что там подвалы… Он мог уничтожить весь город, наслав на него ядовитый дождь или заставив мертвых восстать из-под земли, чтобы те пожирали живых. Он не стал этого делать. Мы упрашивали его помочь нам бежать и бежать самому, а он все медлил до того самого утра, когда нас повели на площадь. Только тогда он и решился. Со светлого неба спустил непроглядную тьму и под ее защитой вывел нас из города. Но дальше этого леса он идти отказался. Шикра говорил, что рано или поздно все разъяснится и что нет за ним никакой вины, чтобы впадать в трусливое бегство… Он просто хотел, чтобы нас до поры до времени оставили в покое.

— Какова бы ни была королевская воля, наш долг — исполнять ее! — не выдержал Оттар, который давно уже порывался заговорить. — Другое дело, что — верно ее нужно исполнять. А этот ваш Арлем… Прямо змеиное гнездо какое-то!

Купец усмехнулся рассеченными губами.

— Город как город, доблестный сэр, — сказал он. — Как и множество других таких же городов. Да, упоминал ли я о том, что имущество казненного по обвинению в незаконном занятии магией делится пополам между доносчиком и городской казной? Уважаемый старшина об этом точно не говорил…

— Как?.. — булькнул Гуам, все время, пока говорил старик Аркарак, потиравший лоб и растерянно почесывавшийся. — Не говорил… Ну, оно и так понятно. Не в выгребную же яму денежки выбрасывать.

— О том, как следует поступать с имуществом казненных, было в королевском указе? — медленно спросил Кай старшину стражников.

— Да, сэр, именно так, — закивал Гуам.

Принцесса закусила губу. Щеки ее налились кровавым румянцем.

— Городского главу и прихвостней его — вот кого жечь надобно! — прорычал Оттар. — Сказано же было — магов хватать, а они!.. Так волю его высочества исказить…

— Здоровое древо не гниет быстро, — неожиданно проронил Герб.

Кай взглянул на старого болотника с сумрачным пониманием. Принцесса — с гневом.

— Мы не имеем права подвергать сомнению справедливость государственных мыслей короля, — сказала она. — Разве он враг своей стране, чтобы желать ей худа? Если он издал такой указ, значит, на то были свои причины.

— Мы не имеем права отворачиваться от того непонятного, что встает перед нами, — непреклонно возразил Герб. — Указ неумен и опасен для Гаэлона.

— Сэр Герб!.. — ахнула принцесса. — Нельзя говорить такое! Как бы то ни было, воля короля — закон! Ничего не может быть выше закона!

— Верность Долгу — может быть выше закона, — сказал Кай.

— Запрет на занятия магией сильно ослабит королевство, — продолжил старый болотник. — И его величество не может не понимать этого. Следовательно, что-то еще, чего мы не знаем, повлияло на его решение.

— Что-то еще, — повторил Кай. — Или — кто-то. Нам нужно спешить, ваше высочество, — обернулся он к Литии. — Его величество нуждается в том, чтобы его — вразумили. Уж с этим вы спорить не станете…

С разинутыми ртами внимали стражники, горожане и освобожденные пленники словам болотников. Только старый купец Аркарак выглядел безучастным. Словно он знал наперед: после всего того плохого, что случилось с ним, лучше уже не будет.

— Слушайте меня, жители города Арлема! — приподнявшись в стременах, громко произнесла принцесса Лития. — Возвращайтесь в свой город и донесите его отцам мое слово: вернуть невинно осужденным их имущество — и сверх того заплатить им из городской казны по сотне золотых гаэлонов. Как только я окажусь в Дарбионе, я вышлю отряд гвардейцев в Арлем, чтобы проверить: повиновались ли вы моему приказанию. И не дай вам боги обмануть вашу принцессу. Поняли ли вы меня?

Взгляд принцессы остановился на Гуаме.

— По… понятно, — пробормотал старшина, — чего ж не понять…

Оттар вздохнул. По всему выходило, что завтрак ему сегодня не светит. Да и обед, вероятно, тоже. Он направился к своему коню, похлопал его по крупу — и взлетел в седло. Раны на теле северянина заныли от резкого движения. Что ж, и обрабатывать и перевязывать их придется в седле. Будто угадав его мысли, Кай проговорил:

— Заночевать остановимся там, где нас застанет ночь. Надо спешить, братья. Надо спешить, ваше высочество.

Четверка всадников развернула коней в сторону города, туда, где должна была пролегать проезжая дорога на Дарбион.

ГЛАВА 4

Жара к полудню разгорелась вовсю. Небо, раскаленное громадным солнечным шаром, словно стало еще выше, и дорога побежала быстрее: то взлетая на очередной невысокий холмик, то соскальзывая с него. Будто желтый змей по волнам необычайного зеленого моря, несла дорога вперед четверых всадников.

С самого раннего утра, как только растаяла ночь, можно было углядеть на горизонте очертания великого Дарбиона. Будто огромная скала, укрытая одеялом тумана, высился вдалеке древний город. Лишь через несколько часов пути стало возможным разобрать нацеленные в небо стрелы башен королевского Дарбионского дворца, увенчанные сверкающими под солнечными лучами игольными остриями шпилей. Тогда же и начали попадаться путникам выстроенные обочь дороги отряды стражников. Ратники приветствовали встреченных звонким боем мечей по щитам. Надо ли говорить о том, что дорога с самого утра была свободна от случайных прохожих?

Ее высочество принцесса Лития ехала впереди, оторвавшись от рыцарей на добрую пару десятков шагов. Рыцари, следовавшие за ней, давно уже вели неторопливую беседу, но принцессе не хотелось к этой беседе присоединяться. Всеми своими мыслями она была уже там — во дворце, где родилась и выросла. И откуда ей пришлось бежать, таясь, словно вору, — больше года тому назад.

— Э-эх! — донесся до Литии сладострастный вздох Оттара. — И славная же встреча готовится нам в Дарбионе! Как мы быстро ни скакали, а молва все равно впереди нас мчалась. Так всегда и бывает. Брат Эрл… то есть его величество наверняка уже знает и день, и час, когда мы близ Дарбиона окажемся.

— Может, и молва мчалась, — усмехнулся Кай. — А может, и гонцы из тех городов и деревень, которые мы последние дни проезжали…

— Ну, все равно, — качнул головой северный рыцарь. — Эх, праздник будет. Вся чернь и шваль городская загуляет… на неделю, не меньше. Оно, конечно, бочек с вином, которые его величество на радостях народу выкатит, только на одну пьяную ночь и хватит, но тут уж… балбесам этим лишь начать. Как халява иссякнет, свои кошельки развяжут.

— В голосе твоем, брат Оттар, явственно слышится предвкушение, — с улыбкой проговорил Герб. — Как будто ты и сам собрался неделю пьянствовать.

— Не, не собрался, — с искренним сожалением произнес северянин, — ни наедаться, ни напиваться. Потому что я хозяин своему телу и способен его в узде держать. К тому же… — хохотнул он, — Жадоеда можно уже не опасаться. Появись он снова, я знаю, что с ним делать.

Упоминание о Жадоеде вовсе не развеселило болотников — как, вероятно, ожидал того Оттар. По лицу Кая пронеслась тень, словно прямо над его головой пролетела птица…

— А впрочем, — задумчиво молвил Оттар, быстро глянув на Кая и на Герба, — разве есть что-нибудь плохое в том, чтобы вкусно пожрать и опрокинуть кружку-другую пива — ежели случай выпадает? Не будешь же сухую корку водой запивать, когда на столе перед тобой эвона чего наставлено, а?

— Даже выбирая из кучки сухих корок менее сухую, — сказал Герб, — ты тратишь частицу себя, которую мог бы потратить на что-нибудь более важное. Человеку не нужно ничего, кроме того, что ему необходимо. Ничего, со временем ты к этому привыкнешь, и тебе уже будет казаться странным, что когда-то ты был способен за общим столом выбирать себе кусок послаще.

— Так ведь сухой корочкой сыт не будешь? Загнешься от корочек-то сухих? Вот, положим, ты великий воин, да? То есть не про тебя речь, брат Герб, хоть ты и на самом деле истинно великий воин, а про другого кого-нибудь, это я к примеру… Неужто великий воин не имеет права потянуться на другую сторону стола, ежели там кость, на которой мяса побольше? Что ж ты, из-за этого малость поплохеешь, что ли? Из-за этакой-то мелочи…

— Нет мелочей! — неожиданно резко произнес Герб.

— Ну уж… — помедлив, буркнул Оттар, но тут же осекся и нахмурился, обдумывая слова старика-болотника. Из этих раздумий его вытащил голос Кая.

— Ты говорил, брат Оттар, — сказал юный рыцарь, явно возвращаясь к оставленной было теме разговора, — что королевская воля — непреложна. О том, что, если каждый начнет приказ, свыше данный, оспаривать, начнутся сумятица и неразбериха.

— Говорил, да, — согласился северный рыцарь.

— Так дело все в том, что не каждому дано такое право, — медленно проговорил Кай. — Ты прав и неправ, брат Оттар.

Лития придержала своего коня. Этот спор, начатый еще близ Арлема, от которого путников отделяло уже более двух суток пути, волновал ее, будущую королеву.

— Погодите, сэр Кай, — сказала она, поравнявшись с рыцарями. — Сэр Герб и сэр Оттар… А вы не слышали сказку о старом караванщике и его глупом сыне?

— Нет, ваше высочество, — ответил за всех Оттар. — Что за караванщики такие? Люблю сказки…

— В стародавние времена жил один караванщик, — начала Лития. — Долгие годы водил он караваны через безлюдные пустоши. И к старости нажил дом небольшой да мешочек с монетами. А как ослабел караванщик и не мог больше делом своим заниматься, так подозвал к себе сына и сказал: «Десять лет кряду брал я тебя с собою в странствия торговые, потому умеешь и знаешь ты все, что умею и знаю я. Следуй науке этой, и доживешь бессильные дни свои в тепле и сытости». А сын его на это ответил: «Долгие годы ты водил караваны через безлюдные пустоши. Реки золота текли через руки твои, а ты то золото удержать не смог. И осталось у тебя: только домишко плюгавенький да мешочек с монетами маленький. Не буду я науке твоей следовать, буду делать, как сам знаю…» «Что ж, — ответил старый караванщик присказкой, в ремесле его принятой, — твоя судьба, твоя дорога…»

— Вот паскуда малолетняя… — пробормотал Оттар. — Простите, ваше высочество…

— Собрался юный караванщик вести первый свой караван, — продолжала принцесса, строго глянув на северянина. — Не стал он нанимать воинов в охрану каравана, на этом денег сберег. Не стал корма в дорогу коням брать — и на этом денег сберег. Пришел к отцу и говорит: «Гляди-ка, за один-то поход сколько мне привалило! Зачем воинов нанимать, если за десять лет только раз пришлось от разбойников отбиваться? Зачем корм коням брать, если и в пустошах трава растет?» На это старый караванщик ничего не стал говорить, потому как что бы он ни сказал, сын все равно по-своему сделает. Двинулся караван в путь. Кони колючки пустынные гложут, рты себе режут, хилеют день ото дня… Задумчив стал юный караванщик, пожалел, что не по отцову завету делал. Но до места, куда направлялся, дошел-таки караван. Ободрился юноша. Товар обменяли-продали, двинулись обратно. Кони-то к колючкам привыкли, да и слуги караванные приноровились мять те колючки, чтобы коням рты не резать. Совсем повеселел юный караванщик. Вслух говорит: «Умнее я старика-то своего! Как сам старым стану, не один домишко у меня будет — а десять громадных домов! Не горстка монеток, а — сундуки несчитаные золота!» Вернулся он благополучно в родную страну…

— Вернулся-таки! — обрадовался Оттар.

— Да до города его день пути еще оставался, — договорила Лития. — А купцы, которых водил он, в последнюю ночь, перед тем как расчет делать, взяли да опоили его и, обобрав до нитки, выбросили в придорожную канаву. Потому как за юным караванщиком никакой силы не стояло. Видно, не только для обороны от разбойников старый караванщик воинов нанимал. Так и пришел юноша домой — только с лохмотьями на плечах. С тех пор заклялся заветами старших да мудрых гребовать…

— То-то! — оценил Оттар. — Суть ясна. Слушай, чего тебе умные люди говорят, — и не рыпайся. Цел останешься.

Кай вдруг рассмеялся.

— Прошу простить меня, ваше высочество, — сказал он. — Но мне кажется, что мораль этой сказки не вполне применима к ситуации, которую мы обсуждаем.

— Отчего же? — спокойно спросила принцесса. — По-моему, кое-что тут схвачено верно. Осуждая чье-то решение, необходимо выяснить все до одной причины, по которым это решение принималось. Может быть, королевский указ и не совсем правилен… Но, вероятно, он — единственно уместный в создавшейся обстановке.

Она затихла, видно ожидая, что болотники и тут возразят ей. Герб молчал. А Кай, немного подумав, проговорил:

— Прямая дорога всегда короче извилистых троп. А ведь, петляя по тропам, рискуешь еще и заблудиться.

— Тот юный караванщик был прав, — неожиданно произнес Герб.

— Как это? — вздрогнул Оттар. — В чем это он был прав? В том, что без штанов домой вернулся?

— О чем ты говоришь, сэр Герб? — удивилась и Лития.

— Он увидел несовершенство системы, — пояснил Герб. — И пожелал, преобразив, ее улучшить. Но оказался не готов к этому, а одного желания мало. Для того чтобы что-то изменить, нужно стать лучше своих предшественников. А этот парень… Хотя он все же сообразил, что пустынные растения могут стать кормом для вьючных животных — если эти растения должным образом обработать. Но вот отказываться от услуг наемной охраны следует только тогда, когда уверен в том, что сам стоишь целого отряда.

— Это всего лишь сказка, — немного растерянно проговорила принцесса, — а вы рассуждаете так, словно… старый караванщик и его глупый сын и вправду существовали. Такие сказки и придумывали нарочно для того, чтобы донести до слушателей какую-либо мысль.

— Я вижу вот что, — продолжал Герб, — если бы на месте юного глупого караванщика оказался кто-то умнее, смелее и упрямее, он и вправду изменил бы все к лучшему.

— Я совсем не то хотела сказать… — пролепетала Лития.

— Ваше высочество, — вступил Кай. Он перехватил ход мыслей старого болотника быстро и точно, потому что это не стоило ему больших трудов — ведь мыслили они в одном направлении. — Ваше высочество… Долг брата Эрла… его величества Эрла Победителя — заботиться о своих подданных. Все решения, которые он принимает, исходят только из одного намерения — следовать своему Долгу. По-другому и быть не может. Но, издавая указ, исполнение которого ведет к выхолащиваю королевства, к ослаблению его, — он поступает неверно. Разве вы считаете, что этот указ — необходим для Гаэлона?

— Конечно нет, — пожала плечами Лития. — Но дело не в смысле самого указа. А в том, что это, возможно, временная мера, и по-другому в данный момент поступить просто нельзя…

— Дело именно в смысле указа. Запрет на занятия магией — страшный удар по могуществу государства. А значит, этот запрет преступен. И никакие причины преступления не оправдывают. Долг короля — невыносимо тяжкий Долг. И, если брат Эрл оступился под этой ношей, наш Долг обязывает нас подставить ему плечо.

Принцесса молчала, опустив голову. Эти простые истины были так естественно понятны ей на Туманных Болотах! Когда она жила и училась в Укрывище, она и сама начала уже думать так, как болотники. Но возвращение в Большой мир незаметно, исподволь и понемногу вновь изменяло ее. Нет, не делало ее прежней, той, которая полагала жизнь болотников чем-то наивным и мало привязанным к реальной действительности. Ее снова повернуло к мысли, что Большой мир слишком силен, чтобы победить его методами рыцарей.

Казалось бы — как это просто! Не лгать, не ловчить даже в ничтожных мелочах, никогда не сворачивать с избранного когда-то раз и навсегда пути: даже если перед тобой непреодолимая преграда, которую разумнее было бы обойти окольной дорогой. Не выбирать из двух зол меньшее, по той только причине, что ты вообще чужд злу во всех его проявлениях, по той только причине, что стоишь по другую сторону зла.

Почему она опять стала сомневаться, что можно прожить, руководствуясь принятыми на Туманном Болоте принципами и ничем более?

Потому что знала, — Большой мир сильнее всякого своего обитателя. Большой мир пока что сильнее и ее самой, лишь немного глотнувшей из глубокого колодца познаний, который сотни лет рыли поколения рыцарей Болотной Крепости Порога.

Лишь сами болотники — они сильнее Большого мира. Но их здесь — всего-то двое. Сумеют ли они победить?..

Впереди — на дороге, над одним из дальних холмов — заклубилось облако пыли. Еще раньше путники услышали дробный перестук копыт. Оттар встрепенулся.

— Ого! — сказал он. — Кажись, встречать нас едут. Не меньше полусотни всадников. То есть ровно полсотни… — Вытянув шею, Оттар чутко прислушивался, привычно определяя на слух то, чего не мог увидеть: постижение искусства видеть и слышать, как и было обещано северянину, продолжалось на протяжении всего пути из Туманных Болот. — И еще что-то… Телега — не телега… Ход легкий… Не телега, карета!

Он оглянулся на Кая и, получив от того одобрительный кивок, заговорил быстрее:

— Кони у всадников добротные, откормленные, но им тяжело… значит, рыцари в полном вооружении… Идут рысью. Шеренгами по пятеро всадников — как раз столько, сколько вмещает ширина дороги… Только рыцари, оруженосцев либо простых всадников среди них нет. Хотя… — Северянин мучительно наморщился. — Вроде бы один из всадников, что впереди скачет, без лат, да и конь его без брони — больно легко идет… Только вот… брат Кай… — закончив слушать, Оттар снова обернулся к юному болотнику, — не выйдет ли, как в прошлый раз, а? Ежели опять появится эльф и попытается ее высочество уволочь?

— Ежели опять появится эльф и попытается ее высочество уволочь, — в тон северянину ответил Кай, — то именно так, как в прошлый раз, и выйдет. Мы обязаны подчиняться воле короля, а не воле существа, не принадлежащего к человеческой расе.

— Но я думаю, — вступил в разговор Герб, — что твое беспокойство, брат Оттар, напрасно. Его величество извещен о том, что мы подъезжаем к Дарбиону, и те, кто скачут навстречу, посланы его волей, чтобы встретить нас и проводить во дворец.

— Да я и не беспокоюсь нисколько! — возразил Оттар с некоторой поспешностью, по которой можно было определить, что он как раз и беспокоится.

Очень скоро отряд из Дарбиона показался на вершине холма. Впереди отряда действительно летела закрытая карета, влекомая четверкой белых коней с гривами, выкрашенными в разные цвета: красный, черный, золотой и синий. Один из всадников, оторвавшись от своей шеренги, обогнал карету и, взмахнув рукой, отдал короткий приказ следующим за ним рыцарям. И рыцари в сверкающих под лучами полуденного солнца доспехах растянулись на холме и у подножия его широким полукругом, который как бы стремился уловить едущих по дороге путников. И от этого полукруга отделились трое: двое рыцарей и один человек — как и услышал рыцарь Северной Крепости, облаченный не в доспехи, а в камзол придворного, и при этом совсем безоружный. Трое всадников поскакали навстречу путникам. Каретный кучер, приподнявшись на козлах, свистнул и взмахнул длинным кнутом — и карета устремилась вслед за всадниками.

Принцесса и рыцари придержали коней, поджидая едущих к ним. А те осадили скакунов и спешились, не доехав до путников десяти шагов. Карету кучер остановил еще дальше — шагов за пятнадцать. Дальнейший путь трое встречающих продолжали пешком.

— Господин Гавэн! — вдруг ахнула Лития, узнав в придворном человека, занимавшего должность первого министра при ее отце, короле Ганелоне Милостивом. На лице принцессы отразилось недоверие, сквозь которое проглянули первые искорки зарождавшегося гнева.

— Ваше высочество! — почтительно выдохнул Гавэн, опустившись на одно колено перед принцессой сразу после того, как то же самое проделали подошедшие с ним рыцари. — Никакими словами не выразить мою радость от долгожданной встречи с вами! Приветствую и вас, доблестные рыцари, — поднявшись с колен, поклонился первый королевский министр рыцарям Братства Порога — каждому по отдельности. — От самого его величества короля великого Гаэлона Эрла Победителя, от всех преданных слуг его — позвольте мне благодарить вас за верную вашу службу!

— Мы принимаем твою благодарность, господин первый министр, — сказал Кай, внимательно глядя на Гавэна. — Хотя она несколько преждевременна. Поскольку служба наша еще не закончена. Да и не ради благодарности мы служим.

— Не ожидала увидеть тебя, господин Гавэн, ни здесь и сейчас, ни когда-либо еще, — медленно, словно подбирая слова, проговорила Лития. — Ведь, после того как заговорщики лишили жизни моего отца и верных ему людей… — принцесса подчеркнула последние несколько слов, — ты остался при дворе — служить узурпатору гаэлонского трона.

В глазах Гавэна что-то блеснуло… То ли тревога, то ли злость. Впрочем, он тут же смиренно опустил голову. И заговорил спокойно и размеренно:

— Константин и те, кто были с ним, оставили меня в живых. Клянусь, ваше высочество, я не вымаливал себе пощады. Хотя, признаюсь, в те страшные дни я каждую минуту со страхом ожидал, когда придут за мною, чтобы волочить в тюремные подвалы или на плаху… Но… Как и все долгие годы, что провел я при дворе подле его величества Ганелона Милостивого, я оставался едва ли не единственным, кто держал в голове важные дела Дарбиона и всего королевства. — Вероятно, для пущей убедительности Гавэн прикоснулся ко лбу кулаком, в котором сжимал берет, украшенный длинными перьями. — И Константин сохранил мне жизнь. Константин сохранил мне жизнь, потому что я был нужен ему, да, — договорил он. — Но я был нужен и Гаэлону.

— Ты стал служить Константину! — выкрикнула Лития. — Тому, кто подло умертвил моего отца и твоего господина!

— Я служил Гаэлону, ваше высочество, — мягко возразил Гавэн. — Во всем Дарбионском королевском дворце вы не найдете человека, кто стал бы утверждать обратное. Я не клялся в верности узурпатору. Я просто выполнял свой долг.

— Ты присягал Ганелону Милостивому! — воскликнула принцесса.

Гавэн на мгновение поднял взгляд на Кая.

— Сэр Кай тоже приносил клятву верности его величеству Ганелону Милостивому, — сказал первый королевский министр. — Но… должно быть, вы помните, ваше высочество, заговорщики оставили ему жизнь. Как и мне.

— Сэр Кай выполнял свой долг!

— Как и я, — веско произнес Гавэн.

Кажется, принцесса собиралась сказать что-то еще, но… неожиданно замолчала. А первый министр продолжал говорить: также неторопливо, аккуратно подбирая слова — точно нанизывал на нитку одну крупную бусину за другой. У господина Гавэна было достаточно времени, чтобы приготовиться к этому разговору.

— Позвольте мне сказать еще, ваше высочество, — добавил он, — как только представилась возможность, я покинул Константина. Я бежал в Серые Камни Огров, где его величество… тогда еще простой рыцарь Братства Порога сэр Эрл… копил силу для решающих сражений. В чем моя вина, ваше высочество? В том, что всю свою жизнь верно служил великому Гаэлону? Разве то, что я сейчас стою перед вами, — не доказательство этому?

Принцесса обвела взглядом своих рыцарей. Прочитав в ее глазах беспомощность и недоверие, Оттар свирепо оскалился. Герб непонятно качнул головой. А Кай произнес:

— Вы и сами, ваше высочество, можете определить: лжет этот человек или говорит правду…

— В его словах нет лжи, — тихо и как бы нехотя ответила принцесса Лития. — Но я…

Гавэн терпеливо и спокойно ждал, пока она договорит. Если вначале на его лице и можно было прочесть волнение, то теперь он явно ничего не боялся.

— Но я почему-то не совсем… верю ему, — закончила Лития.

— Как бы то ни было, этот человек следовал своему Долгу, — проговорил Герб. — Остальное — неважно.

Первый министр с достоинством поклонился старику-болотнику:

— Скажите мне, кто вы, сэр, чтобы я знал, кого должен поблагодарить.

— Мое имя Герб, — сказал болотник. — Я — рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога.

— Воистину, — вдохновенно проговорил Гавэн, — Братство Порога — достойнейшее Братство из всех, что когда-либо появлялись на землях Шести Королевств!

Оттар откровенно вызывающе хмыкнул.

— Ваше высочество, — поклонился принцессе первый королевский министр, не обратив на выходку северянина никакого внимания, — извольте пересесть в карету. Его величество выслал ее специально для вас.

— Я привыкла путешествовать верхом, — ответила на это Лития, не совсем, впрочем, уверенно.

Гавэн поджал губы.

— Ваше высочество… — сказал он, — разве допустимо, чтобы Дарбион увидел свою будущую королеву в этой простой дорожной одежде… и в седле?.. Вы себе и представить не можете, сколько собралось черни у городских ворот. Мы въедем в город в закрытой карете, а показаться горожанам вы сможете к концу дня, когда праздник на Дворцовой площади даст начало народным гуляниям. Во дворце, ваше высочество, вас ждут ваши фрейлины, бассейн с горячей водой и добрых две дюжины платьев…

Легкий румянец коснулся щек принцессы.

— Что ж, — невольно улыбнулась она. — Можно въехать в Дарбион и в карете.

Не колеблясь больше, Лития легко спрыгнула с коня.

Королевские ворота Дарбиона были открыты. Мост, опущенный через широкий ров, где мутно зеленела темная вода, украшали гирлянды цветов, очевидно дополнительно обрызганных благовониями, потому что витавшие в воздухе приторные запахи заглушали даже гнилую вонь стоячей воды. Ни одного человека не было на мосту и на дороге, к нему ведущей, но по обе стороны дороги — шагов на сто от городских стен — клубилась невероятная по многочисленности толпа. Стройные отряды городской и дворцовой стражи сдерживали ее. Эта работа, впрочем, особого труда стражникам не доставляла — в нескольких местах толпу рассекали выстроившиеся клиньями гвардейские сотни.

Когда на дороге показалась приближающаяся к воротам кавалькада всадников, толпа разразилась ликующими криками, которые почти тут же покрыли рев труб и грохот барабанов гвардейских музыкантов.

Первыми проскакали по мосту господин Гавэн в сопровождении пяти конных рыцарей. За ними загромыхала вереница всадников, в середине которой катилась карета, запряженная четверкой коней.

А вслед за вереницей ехали бок о бок трое рыцарей: в центре верзила в изрядно потертых, иссеченных во многих местах кожаных доспехах, с громадным боевым топором за спиной; а по обе стороны от него — рыцари, вид которых был столь необычен, что многие из собравшихся здесь зевак подавились приветственными воплями: замолчали, вытаращив глаза и разинув рты.

Трубы и барабаны смолкли, как только карета скрылась в воротах. И неожиданная тишина навалилась на толпу. Слышно было лишь, как гулко били по мосту конские копыта, как побрякивало оружие стражников и гвардейцев да как настороженно, неразборчивым бормотанием, переговаривались притиснутые друг к другу зеваки.

Между тем на мосту произошла заминка — замыкающие кавалькаду рыцари отчего-то придержали коней, увязнув в воротах. Вынуждена была остановиться и странная троица.

Впрочем, причину мелкого этого недоразумения собравшиеся поняли быстро. Это попросту не сразу разминулись в воротах последние из кавалькады рыцарей и четверо всадников, выезжавших из города на мост им навстречу.

В бормочущей тишине отчетливо затрещали отрывистые команды гвардейских сотников и капитанов стражи. Отряды стражников замкнули дорогу позади моста через ров. Две сотни гвардейцев принялись перестраиваться таким образом, чтобы встать за стражниками.

— Оп-па! — крякнул Оттар, когда дорогу рыцарям Братства Порога преградила четверка рыцарей. — Это еще что такое?

Один из тех, кто выехал за ворота — мужчина настолько худой и долговязый, что даже богато изукрашенные доспехи не скрывали непропорциональность его тела, — поднял забрало, выпустив наружу густую черноту бороды.

— Мое имя сэр Айман, — голосом резким и громким, в котором не читалось никаких чувств, проговорил рыцарь. — Я генерал гвардии его величества короля Гаэлона Эрла Победителя. Я нахожусь здесь, чтобы донести волю короля до рыцарей Ордена Болотной Крепости Порога сэра Кая и сэра Герба и рыцаря Ордена Северной Крепости Порога сэра Оттара.

Кай и Герб спокойно ждали, что скажет генерал. Они не переглядывались между собой, не смотрели по сторонам. Точно знали уже, что услышат. Толпа безмолвствовала, но, как только сэр Айман договорил, горожане загудели — первые ряды передавали сказанное последним.

— Не нравится мне это… — буркнул Оттар, завертев головой.

— Его величество отдал приказ… — снова взлетел над толпой пронзительный, как вороний клекот, голос генерала, — взять вас под стражу. Благоволите сдать оружие.

Ратники, появившиеся на мосту вместе с сэром Айманом, стали спешиваться. Оттар, вздрогнув от неожиданности, резко обернулся назад. Увидев ощетиненные алебардами ряды воинов за своей спиной, северянин свирепо оскалился.

— Под стражу?! — заревел он, подхватывая поводья. — Нас?!

Рыцарь ударил пятками своего коня — и тот взвился свечкой, едва не выдрав из седла Кая, который крепко ухватился за его узду.

— Брат Оттар! — предупреждающе крикнул Герб.

— Да что — «брат Оттар»? В чем дело?! За что нас под стражу-то?!

— Выполняй волю короля, брат Оттар, — ровно проговорил Кай.

Северянин смолк и тяжело задышал, раздувая ноздри.

Кай первым отстегнул ремень, на котором висели его меч и несколько метательных ножей, и передал пояс подоспевшему к нему воину. Затем, закинув руку за спину, снял щит. Его примеру последовал Герб. Оттар дернулся в седле, словно сдерживая нестерпимое желание врезать сапогом по лицу остановившемуся рядом с ним с выжидающим видом ратнику. Потом с мучительным зубовным скрежетом вытащил свой топор и швырнул его на руки воину — так сильно, что тот не удержался на ногах.

По толпе прокатился ропот.

— В чем обвиняют нас, сэр Айман? — размеренно, будто интересуясь какой-то безделицей, спросил Кай.

— Мое дело — взять вас под стражу, — так же громко и безэмоционально ответил генерал. — Его величество сам будет говорить с вами о том, в чем вы виноваты.

Тут кто-то, невидимый в общей массе горожан, собравшихся встретить принцессу, вдруг заорал, надсаживая горло:

— Это ж они! Те самые, что на эльфов нападают! Убивцы! Нечестивцы!

Крик этот всколыхнул толпу. Будто волны пошли по ней. И тогда уже с другого места заверещал кто-то еще:

— На месте их затоптать! Ишо возиться с ними!..

— Колдуны! — громыхнул голос совсем рядом с воротами. — Бей их, гадов! Бей их!

И тут только заклокотала-загремела вся толпа, разом — как грохочет со скал камнепад, обрушенный умелым броском булыжника. Поднялся многоголосый свирепый шум, тот самый, который, обволакивая разум, гасит все чувства, кроме одного — слепой ненависти. Такое происходит, когда принимаются бесноваться и те, кто знает, в чем дело, и те, кто вообще не понимает, что происходит. Когда самые робкие, словно лишившись ума, вопят громче других. Не потому, что общая ярость разжигает в них отвагу, а потому, что боятся повести себя не так, как другие…

Комок грязи пролетел над головой Оттара и шлепнулся на мост. Северянин подскочил, яростно зарыскал глазами вокруг, ища того, кто осмелился сделать это.

— Лучше будет, если мы уберемся отсюда, — прорезал рев толпы жестяной голос генерала. — Следуйте за мной, сэры.

Пущенный в северянина ком грязи словно бы послужил сигналом к обстрелу. Камни и земляные шматки полетели густо — будто обстрел начался не стихийно, а был заранее подготовлен. Герб качнулся в седле, уходя от свистнувшего рядом с его ухом камня. Еще несколько камней ударили в защищенную панцирем спину, но он даже не шелохнулся. О плечо Кая разбился ломоть подсохшей земли — потом одна за другой две пригоршни грязи шлепнулись в его спину и соскользнули, не оставив на черных доспехах никаких следов.

На лицо Оттара страшно было смотреть. Залепленное грязью, искаженное бессильным диким гневом, оно напоминало ритуальную маску демонопоклонника, срезанную с головы принесенного в жертву. Очевидно, поэтому даже на расстоянии угрожать рыцарю опасались. Основной град снарядов обрушился на Кая и Герба.

Стражники древками алебард пытались навести порядок, но те, до кого они могли дотянуться, лишь жалобно скулили, демонстрируя голые руки — а комья грязи и камни летели из гущи толпы.

— Держать стр-рой! — полетели над беснующимися горожанами тревожные крики гвардейских сотников. Видно, кое-кто из королевских ратников не утерпел и вытянул ножнами особо увлекшихся земляков. Еще немного — и волнение переросло бы в масштабное побоище.

— Поторопитесь, — строго сказал Кай ратникам, которые приняли от рыцарей оружие. Ратники и без того суетились, стараясь с тяжелыми кожаными мешками взгромоздиться на своих коней. — Если им дать еще времени, они начнут выплескивать ярость на стражников и гвардейцев. А в таком случае жертв не избежать.

Сопровождаемые генералом и его воинами рыцари Братства Порога въехали в город. По обеим сторонам улицы, по которым пролегал их путь, стояли отряды гвардейцев и стражников при полном вооружении. Кажется, чтобы организовать задержание троих рыцарей, в Дарбион стянули воинов со всех окрестных городов.

Рев толпы постепенно затихал. Но вот сквозь густую мешанину воплей и визгов тяжко забряцало железо. Это двинулись вслед рыцарям гвардейские сотни.

— Что же это такое происходит, а?.. — всхрипел бросающий по сторонам тяжелые злобные взгляды, как раскаленные медные стрелы, Оттар. — Брат Кай? Брат Герб? Что же это такое?..

— Чтобы я смог ответить на твой вопрос, брат Оттар, — сказал на это Кай, — попытайся облечь свои мысли в связную речь.

— Куда нас волокут?

— Нас ведут к его величеству, брат Оттар.

— Под стражей?! А оружие у нас отобрали — это как? Мы что — преступники?

— Разве ты нарушал когда-нибудь закон? — спросил у северянина старик-болотник.

Этот вопрос озадачил Оттара. Даже гримаса ярости на его лице поблекла.

— Ну… нет… — пробормотал он. — Кажется… Да нет! Никогда я закона не нарушал!

— Тогда чего ты опасаешься? — поинтересовался Кай.

Оттар взглянул в лицо юному болотнику и вдруг почувствовал, как злоба, корежившая его, стала отступать. Кай вовсе не успокаивал тревогу северянина и не имел намерения унять его гнев. Стряхнув ненужный мусор, болотник просто обнажил очевидное. На самом деле: если за тобой нет вины, к чему тогда ждать чего-то дурного?

— А оружие? — буркнул северянин. — Оружие-то зачем забирать? Что за рыцарь без оружия!

— Ты отдал людям генерала свой топор, — сказал Кай. — Но оружие твое осталось при тебе.

— У меня и нож забрали!.. — вякнул было Оттар. Но осекся… Вовремя понял, что имеет в виду Кай.

Кроме ратников короля, на улицах почти никого не было. То ли все горожане подались за городские стены, то ли дорогу к Дарбионскому королевскому дворцу заранее закрыли от случайных прохожих.

За дворцовыми стенами, у арки, венчавшей вход в Южную галерею дворца, Кай, Герб и Оттар спешились под пристальными взглядами безмолвных воинов, выстроенных по обе стороны от открытых дверей. Дворцовая площадь, оставшаяся позади, медленно заполнялась гвардейцами, шедшими следом за рыцарями Братства Порога.

— Сэр Кай, сэр Герб и сэр Оттар! — так же громко, как у Королевских ворот Дарбиона, произнес генерал Айман, остановившись на пороге входа в галерею. — Сдайте ваши доспехи и ваши амулеты.

Тут буйный нрав Оттара снова прорвался через броню разума.

— И портки снять?! — зарычал он на Аймана.

Генерал невольно отшатнулся. Но тут же взял себя в руки.

— Я выполняю приказ, — прогремел он, сверкнув глазами на северянина. — Извольте подчиняться воле его величества!

Оттар стащил с себя куртку и отшвырнул ее как можно дальше. Затем осмотрел свою рубаху, закостеневшую от пота, крови и грязи, с ругательствами снял и ее, обнажив могучий торс, покрытый застарелыми и свежими шрамами. Герб и Кай расстегнули ремни поясных сумок.

— Не советую открывать их, — сказал Кай, протягивая сумки одному из ратников. — Зелья и травы, которые там находятся, в неумелых руках смертельно опасны.

Герб отдал свои амулеты. Ратник, принимавший их, неловко повернулся и уронил один — заполненную чем-то вроде жидкого огня полую косточку на кожаном ремешке.

— Осторожнее, — сказал Герб, подхватив амулет прежде, чем он успел упасть на вымощенную плитами черного камня землю. — Это Перст Зари. Будучи активированным, он мгновенно притягивает к себе кости любого живого существа, находящегося на расстоянии в два десятка шагов, с такой силой, что кости вылетают из тела, разрывая плоть. И активируется Перст без предварительного произнесения заклинания — его нужно просто разломить или раздавить. Или разбить. Амулет довольно хрупок — но в этом-то и кроется секрет его эффективности.

Ратник побледнел. Он взял амулет у Герба правой рукой, придерживая собственную ладонь левой. Впрочем, этот прием помогал мало — обе руки тряслись одинаково крупной дрожью.

Болотники освободились от своих доспехов. Теперь, разоблаченные, они напрочь потеряли устрашающий вид демонических воинов. Даже странно было подумать: для того, чтобы их задержать, привлекли такое колоссальное войско. До того молчавшие ратники, стоящие вблизи от болотников, стали перешептываться. Кое-кто даже хохотнул в кулак. Кай и Герб оказались рядом с громадным верзилой-северянином — двое в пропитанных насквозь потом подлатниках, в коротких, до колен, штанах, босиком. Худощавый невысокий юноша с длинными черными волосами, в которых белели две совершенно седые пряди, и костистый старик с аккуратно подстриженной серебряной бородой и редеющими уже на макушке волосами.

— Следуйте за мной, — прогремел голос генерала Аймана.

Их вели по бесконечным дворцовым коридорам, заполненным воинами так густо, что нередко приходилось становиться в затылок друг другу, чтобы протиснуться. Герб и Кай шли спокойно, глядя перед собой. Оттар вышагивал с излишней торжественностью — с высоко вскинутой головой и скрещенными на груди руками. Вот на него-то придворные, попадавшиеся в залах, через которые они проходили, смотрели со страхом. Могучие мышцы северянина внушали не знавшим битв и тягот долгих путешествий вельможам какой-то… брезгливый ужас. Точно они наблюдали изловленного в лесу страшного зверя, покрытого от кончиков ушей до когтей грязью и кровью.

В одном из коридоров генерал королевской гвардии сэр Айман, следовавший впереди процессии, внезапно остановился. Остановились и гвардейцы, идущие рядом с ним. Остановились и рыцари Братства Порога, и замыкавшие шествие стражники.

Из-за поворота, до которого оставалось не более пятнадцати шагов, послышались крики и звуки ударов — приглушенный лязг, будто кто-то колошматил дубиной, выточенной из древесной ветви, по металлу. Сэр Айман обернулся к болотникам и Оттару. В глазах генерала прыгали, как две белки, удивление и испуг. Северянин напрягся, сжал кулаки. Стражники с лязгом повытаскивали мечи из ножен. А Кай вдруг улыбнулся. Герб же — сурово покачал головой, словно осуждая кого-то.

Айман коротким кивком послал гвардейцев вперед. Пятеро с обнаженными мечами в руках бросились выполнять приказ…

В коридор вылетела девушка в кожаном костюме путешественника, ладно обтягивающем ее тонкую фигуру. Следом за девушкой, задыхаясь и размахивая руками, выкатился первый королевский министр господин Гавэн.

— Назад! — срывающимся голосом закричал он, обращаясь, очевидно, к гвардейцам. — Любой, кто тронет волосок на голове ее высочества… будет сварен… в кипятке… еще до захода солнца!

Этот тонкий крик будто воздвиг между бегущими воинами и девушкой невидимую стену. Впрочем, стену — ощутимую только для гвардейцев. Врезавшись в преграду, ратники остановились так резко, что один из пятерых не удержался на ногах, рухнул ничком, загремев кольчугой по полу.

А принцесса Лития и не думала замедлять бег. Растрепанные волосы обрамляли ее лицо золотым облаком, пояса с мечом на ней не было, в руках она держала отломленную ножку кресла, массивную, явно тяжелую и уже изрядно расщепившуюся на конце.

Перепрыгнув через упавшего, она точным ударом сшибла первого, кто попался ей на пути. Зазвенел, подпрыгивая, сбитый шлем, а сам гвардеец отлетел в сторону и сполз по стене уже в бесчувственном состоянии. Ратники, не смея поднять клинка на принцессу, неуклюже затоптались на месте. За короткий отрезок времени, что надобен человеку, чтобы сделать единственный вдох, Лития успела опрокинуть еще двух гвардейцев. Один сломился пополам от мощного колющего выпада импровизированной дубинки в солнечное сплетение и надолго ушел в тошнотворно-мутное небытие, наверное пожалев напоследок, что его корпус защищает не кираса, а всего лишь кольчуга. Второй получил подсечку, заорал, выпустив меч — и уже в полете отхватил сильный удар ножкой кресла по затылку. Последнему, уцелевшему из этой пятерки, хватило ума отбросить от себя меч и упасть на колени, закрыв руками лицо.

— Ваше высочество… — выдохнул сэр Айман.

За Гавэном бежали, топоча ногами, стражники и гвардейцы. Вид у них был крайне растерянный.

Лития встала перед генералом, воинственно крутанув свое оружие.

— Так их! — не удержался от восклицания потрясавший кулаками Оттар. — Так их, ваше высочество! И я бы сейчас — ух-х-х… — сорвался он на свирепый полухрип-полурык.

— Немедленно освободить рыцарей Братства Порога! — вперив в сэра Аймана взгляд, от которого тот едва не нырнул, как улитка, в собственные доспехи, отчеканила Лития.

— Ваше высочество… — часто дыша, простонал Гавэн, привалившийся к стене несколько позади принцессы. — Ваше высочество… молю вас… Вам необходимо вернуться в ваши покои… Вас ждет бассейн… Вас ждут… Уж не думаете ли вы предстать перед его величеством в таком виде?..

— Не тебе, невеже, говорить мне о том, как я выгляжу! — резко развернулась к нему Лития. — Я повторяю, сэр… — Она вновь обернулась к Айману. — Я требую немедленного освобождения моих друзей!

Генерал уже пришел в себя. Когда он заговорил, голос его звучал хоть и почтительно, но твердо:

— Я выполняю волю короля, ваше высочество. Прошу простить меня, но вы… не в силах отменить его приказ.

— Сэр Айман прав, — произнес Кай. Он смотрел на принцессу как-то… как будто видел ее впервые. Да он никогда и не видел ее — такой. — Сэр Айман не может поступить наперекор королевской воле. Как и мы.

Принцесса обернулась к Гавэну:

— В чем обвиняют моих друзей? Почему никто не может мне объяснить этого толком? Куда ведут их?

— В Судебный… зал… — Гавэн никак не мог отдышаться. — Его величество ждет их там…

— Рыцари обезоружены и лишены доспехов! Так поступают с преступниками! А они вовсе не преступники! Я сильно сомневаюсь в том, что его величество знает обо всем, что здесь происходит!

— Уверяю вас, ваше высочество, знает, — отер со лба пот первый королевский министр.

— Ты говоришь, господин Гавэн, его величество ждет моих друзей в Судебном зале? — нехорошо сузила глаза Лития. — Тогда я пойду вместе с ними.

Гавэн колебался несколько мгновений.

— Как будет угодно вашему высочеству, — устало выговорил он.

— В этом нет необходимости, — неожиданно произнес Кай.

На него посмотрели удивленно.

— О ч-чем вы говорите, сэр Кай? — запинаясь, выговорила Лития. — Здесь творится что-то непонятное, и мой долг…

Тут и она замолчала, услышав приближающиеся торопливые шаги.

Его величество король великого Гаэлона Эрл Победитель показался из-за того же поворота, откуда только что появилась принцесса.

Поступь короля была тверда. Полы длинной пурпурной мантии, которую по дворцовому этикету полагалось нести паре пажей, не мели пол, а развевались, не касаясь напольных плит. Пажи едва поспевали за королем, то и дело предпринимая комичные попытки поймать мантию.

Лития, не отрываясь, смотрела на Эрла. И в неостывших еще от гнева глазах ее на миг плеснуло нечто… странное. Диковинная и неустойчивая смесь радости, тревоги и ожидания, мгновенное выражение, готовое перерасти во что угодно иное. Так смотрит человек, которого в темноте зловонного переулка хлопнули по плечу, и, рывком обернувшись, он внезапно увидел позади себя улыбку знакомого…

Эрл заметно изменился с тех пор, как принцесса видела его последний раз. Юноша превратился в мужчину. Он стал крупнее и, кажется, выше ростом. Юношеская подвижность лица застыла твердой печатью зрелости. Едва заметной серой паутиной обозначились тонкие морщинки у глаз и уголков рта. Король двигался стремительно, но во всем его облике неуловимо читалось что-то нездоровое. Должно быть, такое впечатление создавалось от того, что кожа на лице Эрла выглядела неестественно свежей, неровно розовой, примерно такой, какой она становится, нарастая вновь после сильного ожога.

Расстояние между королем и принцессой равнялось пяти шагам, когда все, кто находился напротив Эрла, склонили голову. Лития на мгновение замешкалась с поклоном.

Эрл остановился перед принцессой.

— Я рад, — широко улыбаясь, проговорил он, оглядывая по очереди Литию, Кая, Оттара… замедлив взгляд на Гербе. — Я несказанно рад снова видеть вас, друзья.

Король поцеловал руку Литии. И ненадолго замер подле нее. Они взглянули друг на друга. И один и другая словно хотели что-то сказать… Но, видимо, эти слова были из тех, которые говорятся наедине. Принцесса опустила глаза, а Эрл, дрогнув губами, отступил от невесты.

Он посмотрел на Оттара. И шагнул к нему. Северянин смущенно шмыгнул носом, начал было бессвязную фразу:

— Дак оно ишь вона как… — И Эрл порывисто обнял рыцаря, надолго задержав в объятиях.

Отпустив Оттара, король подошел к Каю. Юный болотник глядел на Эрла с каким-то испытующим интересом. Но, когда горный рыцарь обнял его так же крепко, как и северянина, Кай с готовностью ответил на объятия. Эрл рассмеялся и хлопнул Кая по плечу. Гербу Эрл подал руку и, когда тот с поклоном принял ее, обхватил кисть старика-болотника обеими ладонями.

— Сэр Герб это, брат… э-э… ваше величество, — запоздало представил Герба Оттар, — рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога. Он друг и учитель брата Кая, брат Э… то есть ваше величество…

— Я счастлив принять тебя в своем дворце, сэр Герб, — сказал Эрл.

— Искренне благодарю вас, ваше величество, за гостеприимство, — ответил Герб, и в тоне его голоса не было ни малейшей ниточки издевки. Старик говорил от всего сердца.

Король отступил на шаг назад. Взгляд его случайно упал на замершего у стены Гавэна, и лицо короля подернулось серым пеплом, словно он вспомнил о чем-то очень неприятном.

— Мне успели доложить, господин Гавэн, — обратился к первому своему министру Эрл, — о безобразии, случившемся у ворот Дарбиона.

Первый королевский министр вздрогнул.

— Чернь, — быстро проговорил он. — Эти болваны неверно поняли происходящее. Но сэр Айман и его капитаны сделали все возможное, чтобы пресечь волнения в корне.

— Ваше величество! — звонко заговорила Лития. — Верно ли говорил сэр генерал, что вы приказали взять под стражу рыцарей Братства Порога?

Король нахмурился.

— Это так, — сказал он.

— Это по вашему распоряжению, ваше величество, у моих друзей отобрали оружие и доспехи? — продолжала принцесса.

— И амулеты, — снова подтвердил Эрл. — Мне жаль, ваше высочество, но такие действия предусматривает процедура взятия под стражу… Я рассчитываю на то, — продолжал он, — что мои братья поймут меня — мне действительно пришлось отдать приказ взять вас под стражу. И сделал я это, потому что так диктует мне мой королевский Долг. Вскоре все разъяснится, — сказал Эрл, посмотрев на Литию. — Следует только вначале… уладить кое-какую формальность. И я хочу, чтобы мы покончили с этим как можно быстрее. В Судебном зале все готово? — спросил король у Гавэна.

— Да, ваше величество, — ответил тот, — все собрались и ждут вас… И рыцарей Братства Порога.

— Да в чем же вина рыцарей? — воскликнула принцесса. — Ваше величество, скажите вы — в чем их вина?! Если это тот досадный случай близ города Ардоба… Или в окрестностях Арлема… Сэр Кай! Почему ты молчишь? Ведь разъяснить это недоразумение проще простого!

— Меня радует то, что совсем скоро мы будем иметь возможность разговаривать с его величеством, — негромко проговорил Кай. — Вы знаете, ваше высочество, как важен этот разговор и как долго мы его ждали. Ни к чему начинать его в спешке.

— Сэр Кай… — опешила Лития. — Глядя на вас, можно подумать, что вас радует то, как повернулись события.

— Все идет так, как и должно идти, — сказал Кай.

— Ваше величество, — снова обратилась Лития к Эрлу. — Скажите мне — что ждет моих… наших друзей?

Эрл дернул бровью, как от укуса насекомого.

— Вам не стоит беспокоиться, ваше высочество, — сказал он. — Разве вы думаете, что я способен причинить вред своим братьям?

— Но их будут судить! И я тоже должна присутствовать в Судебном зале!

— Сожалею, ваше высочество, — тут же сказал ей первый королевский министр господин Гавэн. — Разве вы не помните законов? Только мужчины имеют право входить в Судебный зал.

Лития закусила губу. Она умоляюще взглянула на короля. Эрл улыбнулся ей в ответ.

— Ваше высочество, — сказал король. — Закон есть закон. И… к чему вам утруждать себя? Мы постараемся управиться поскорее. А потом все вместе — и я, и вы, и мои братья: Кай, Оттар и Герб… и господин Гавэн… все — усядемся за пиршественный стол. Близится ночь — великая ночь большого праздника!

Часть третья

Казнь

ГЛАВА 1

На уступах северных склонов Белых гор пылали костры. Монотонный глухой бой барабанов, от которого тревожно ныло сердце, раскачивал синюю ночную темень. Ратники восьми княжеских дружин Линдерштерна усеивали уступы, нависавшие над небольшой площадкой, окруженной со всех сторон скальными стенами. В одной из стен темнел зев пещеры, и перед этой пещерой у большого костра сидели восемь жрецов — восемь седобородых голых стариков, увешанных амулетами из камня и кости. Ратники напряженно наблюдали, как жрецы, упершись руками в землю, раскачивали головами в такт заунывному барабанному бою. Жрецы на запертой скалами площадке были не одни. Восемь князей стояли поодаль от пещеры, взволнованно переговариваясь, наклоняясь друг к другу и то и дело стукаясь костяными коронами.

Прошло уже более часа с тех пор, как довольно многочисленный отряд воинов в полном боевом облачении вошел в пещеру.

Минуло уже более часа — и… ничего.

— Духи Древних оставили нас, — прошептал князь Бродигдред на ухо князю Грабрадизу, — Духи Древних не принимают жертву…

— Не может того быть, — прошептал князь Грабрадиз на ухо князю Бродигдреду. — Духи Древних вернулись к своему народу навсегда. Теперь они никогда нас не покинут. Ведь было же сказано: пришло время, когда народ Линдерштерна покорит все Шесть Королевств, и восстанет на землях людей могущественное княжество! Единая власть сожмет в кулак Шесть Королевств!

— Духи Древних запретили нам сражаться между собой, — поддакнул князь Рагатристель, слышавший этот разговор, как слышали его и другие князья. — Духи Древних повелели нам забыть старые обиды ради будущего блага наших подданных! Духи Древних дали нам смерть-огонь! Великие свершения только начинаются! Первой падет Крафия, а затем — и все остальные королевства.

Подземный удар сотряс горы. И из пещеры вырвалось облако густого красного дыма. Жрецы повскакивали на ноги — все, кроме одного, который так и не вышел из транса. Красный дым рассеялся быстро, и жрецы, похватав из костра горящие палки, ринулись в пещеру. Всплески огня осветили серые каменные стены — в пещере было пусто.

— Радуйтесь! — огласил Белые горы громким воплем тот, кто выбежал из пещеры первым. — Духи Древних приняли нашу жертву!

Князья облегченно заулыбались. С уступов в темное небо полетели восторженные крики.

Лишь один жрец все так же ритмично раскачивал головой, хотя барабаны смолкли, как только пещера, поглотившая ратников, отрыгнула красным дымным облаком. Мало-помалу шум стих. Теперь все смотрели на находящегося в трансе жреца.

Принц Хрустального Дворца Орелий, Танцующий На Языках Агатового Пламени, не видимый никому из присутствующих, презрительно усмехнулся с вершины одной из скал.

«С этими гилуглами работать куда проще, чем с теми, кем теперь занят Лилатирий, — подумал Орелий. — Проще, хотя, конечно, не так интересно…»

Принц пошевелился, вытянул перед собой руку, и от его пальцев по темному воздуху побежала рябь, будто он погрузил руку в воду. Рябь быстро улеглась — перед Орелием возникло колеблющееся окно в пространстве, и в том окне побежали залитые кровью и заваленные трупами в светло-серых балахонах подземные коридоры, по которым метались, врываясь в комнаты и круша все на своем пути, ратники в косматых звериных шкурах.

«Этот обычай жертвоприношений очень удобен, — рассеянно подумал Орелий. — Когда угодно можно заполучить сколько угодно рабов, послушных тебе до последней капли крови. Правда, пришлось переправлять гилуглов небольшими группами, но… что с того? Сопротивления они почти не встретили… Эти странные затворники совсем не воины… Сколько они провели в своем подземелье? Судя по тому, какое количество забавных поделок они успели настругать, очень много. Наверняка в этих лабораториях и мастерских копошилось не одно поколение — ведь гилуглы живут так мало…»

— А некоторые из поделок были даже весьма остроумны… — мысленно проговорил Принц Хрустального Дворца. — Но тем хуже…

То, чем занимались затворники, было вредно и опасно для Тайных Чертогов. Поэтому расправиться с гилуглами и уничтожить все, ими созданное, Орелий постарался как можно скорее. Раз — и ничего нет, как и не было.

Потому что — не должно было быть.

Но все-таки что-то еще тревожило Орелия. Как могли эти люди так долго скрываться от всевидящего Ока Высокого Народа. Как они умудрились так глубоко и надежно упрятать свое убежище и так умело и хитро защитить его от возможного вторжения? И самое главное — они знали, от кого это свое убежище защищать. Орелию пришлось-таки поломать голову, чтобы найти способ переправить туда ратников. Подумать только, если бы этот трусливый маг не воззвал к Высокому Народу… Не родился ли бы через какое-то время в этих подземельях новый Круг Истины? Надо сообщить об этом происшествии на Форуме. А вдруг подобные подземелья есть где-то еще?

«Какие все-таки зловредные существа — гилуглы, — подумал Орелий. — И чем умнее они становятся, тем труднее с ними работать. Насколько просто и спокойно обходиться с горными варварами! Лучше бы все-таки гилуглы были такими же, как они…»

И вдруг эльф вздрогнул — в преломленном пространстве он узрел нечто такое, чего никак не ожидал увидеть. Принц долго всматривался, силясь понять, что же значит это увиденное, — и, наконец, понял. Пронзительное злобное шипение вырвалось из-под его серебряной маски — и, подчиняясь этому шипению, громче и резче завизжал, хлеща скалы, ветер.

Почуяв на себе ожог раскаленного ненавистью взгляда, Верховный Хранитель не колебался долго. Змея страха, сотни лет жившая в нем, взметнулась, раскручивая тугие кольца. Резким взмахом руки эльф рассек пространство, словно мечом — полотняный полог. Открылась косая черная дыра, края которой искрились алыми всполохами. И он шагнул в эту дыру, навсегда покидая с таким трудом взращенное детище — Скрытую Библиотеку. Возможно, что-то или кого-то из этой Библиотеки еще и можно было спасти. Но Верховный Хранитель не стал делать этого. Страх гнал его.

Принц Хрустального Дворца Орелий, Танцующий На Языках Агатового Пламени долго не мог прийти в себя.

— Не Имеющий Имени, — повторял он, — Не Имеющий Имени… Последний из ублюдков! Вот кто стоит за всем этим… Гилуглы слишком глупы и слабы, чтобы самостоятельно создать такое потаенное подземелье. Не Имеющий Имени…

Для Орелия не составило большого труда узнать полукровку. От Не Имеющего Имени, внешним видом ничем не отличавшегося от других эльфов, отчетливо веяло чем-то чужим, грязным, отвратительным… От него несло гилуглом. Уж Орелию-то не знать гилуглов! Полукровка… Теперь Танцующему На Языках Агатового Пламени было ясно, что это такое. Это как… кусок безупречно прозрачного горного хрусталя, внутри которого шевелится уродливый червь. Мерзость!

Наконец он опомнился. Посмотрел вниз, туда, где все еще раскачивался в трансе жрец-горец.

Нужно было закончить дело.

Без малейшего усилия Орелий втолкнул в голову жреца слова, которые должны были услышать истомившиеся уже в ожидании и снова начавшие тревожиться князья Линдерштерна.

Жрец замер. И поднялся на ноги. Его лицо выглядело застывшим, точно маска серого льда, двигался он заторможенно.

— Радуйтесь! — хрипло выкрикнул горец. И продолжал выкрикивать дальше, на одной ноте, никак не интонируя, исторгая слова отрывистые и резкие, как скрежет клинка по камню. — Духи Древних говорят, что нам следует ждать еще три солнца и три луны. Пока не присоединятся к нам князья Равигнед и Адраргум со своими дружинами! Только тогда позволено нам будет обрушить свою мощь на Крафию!

Рев восторга стал ему ответом.

— Князь Равигнед и князь Адраргум! — радостно воскликнул Бродигдред. — Нас будет еще больше! А-а-га-га! — захохотал он, грозя кулаками туда, где, скрытая скалами, расстилалась долина, на которой располагалась Крафия. — Кто нас тогда остановит?! Кто?!

Судебный зал Дарбионского королевского дворца располагался в Башне Правосудия и занимал целиком весь верхний этаж. Вечерняя фиолетовая зыбкая полутьма, пахнущая дымом и сыростью, ползла в зал через узкие и высокие окна. Каждый из множества укрепленных по стенам факелов горел — но сумрак душил огонь. Языки оранжевого пламени почему-то вязли в полутьме, а не рвали ее на куски. И поэтому, пока не зажгли светильники, многим из собравшихся в зале было не по себе.

Пол Судебного зала представлял собой четыре гигантских ступени, ведущие от входных дверей до вырезанного из черного камня Судейского кресла, располагавшегося у противоположной от входа стены. Таким образом, правящий монарх, который по закону королевства являлся на Королевском суде и обвинителем, и защитником, и судьей, восседал в кресле на четвертой, самой высокой ступени, а стражники, контролирующие двери, и придворные, явившиеся в зал в качестве зрителей, — размещались на первой, самой низкой. Стражников на первой ступени было очень много — почти вдвое больше, чем любопытствующих придворных.

Третью ступень занимали те, кто имел право участвовать в вынесении приговора: члены Королевского Совета министров.

Вторую — те, кто имел право голоса на Королевском суде — представители наиболее древних и знатных родов.

Вдоль стен ступени были соединены лестницами.

Из-за того, что первая и вторая ступени оказались переполнены, все большие напольные светильники, выполненные в виде нагих дев, держащих на вытянутых руках чаши, в которые наливалось горючее масло, подняли на третью и четвертую ступени. И обе нижних ступени погрузились в липкие сумерки.

Посередине третьей ступени имелось небольшое — по грудь человеку среднего роста — возвышение: куб в пять шагов шириной, сложенный из камней неприятно-багрового цвета. Возвышение это, предназначенное для размещения подсудимых, называлось Красная Горка. По виду своему эта Горка очень напоминала эшафот. Впрочем, в одной из дворцовых легенд говорилось о том, что когда-то она и выполняла функции эшафота. Дескать, в давние времена приговор, вынесенный в Судебном зале, приводился в исполнение немедленно. Поговаривали еще о том, что Красная Горка не всегда была красной. Камень, из которого сложили куб, изначально имел снежно-белый цвет — и побагроветь его заставили потоки крови казненных преступников… Вполне вероятно, что не врала старая легенда: иначе как было бы объяснить наличие сточных желобков, выдолбленных на каждой из четырех сторон Красной Горки?..

Мрачное это было место — Судебный зал, где вершился Королевский суд. Сотни лет назад воздвигли Башню Правосудия, и с тех пор ничего не поменялось в зале. Разве что громадные зазубренные крюки, на которых когда-то развешивали трупы казненных, сняли еще при Ганелоне Милостивом. Но тяжелые цепи до сих пор свисали с потолка, и, когда из окон тянуло сквозняком, они угрюмо полязгивали, раскачиваясь.

Когда на Красную Горку ввели рыцарей Порога, сумрак, стягивавший первую и вторую ступени, заколыхался приглушенными восклицаниями, в которых слышались любопытство и удивление.

Третья ступень хранила молчание.

Четвертая была пуста. Традиции требовали того, чтобы король и обвинитель вошли в зал последними. Ибо как только король усаживался в Судейское кресло, двери Судебного зала запирались — и отпереть их разрешалось только тогда, когда приговор оглашался.

Трое стояли на Красной Горке, возвышаясь над всеми присутствующими. Болотники спокойно ожидали начала действа, а Оттар нетерпеливо переминался на каменной поверхности. Встреча с королем ободрила его. Казалось, предстоящее мероприятие волновало рыцаря лишь постольку, поскольку отдаляло тот момент, когда начнется пир.

При появлении его величества гомон на нижних ступенях стих. Эрл поднялся на четвертую ступень и остановился у Судейского кресла. Гавэн, обязанный выполнять функции обвинителя, морщась и часто дыша после подъема по лестнице, встал по левую руку от кресла.

— Да свершится воля закона! — провозгласил Эрл древнюю формулу и опустился в Судейское кресло.

Звучно лязгнули внутренние запоры на дверях зала.

Король кивнул Гавэну. Первый министр выступил вперед, разворачивая свиток, который держал в руках. В Судебном зале молниеносно установилась полная тишина — стало слышно даже, как потрескивает пламя факелов да невнятно шумят городские улицы, вновь заполнившиеся вернувшимся из-за стен народом.

Гавэн начал читать:

— Да не обагрятся руки наши кровью праведных, но черная кровь злодеев пусть хлынет подобно ливню…

Это была стандартная фраза, с которой начиналась всякая обвинительная речь, но, кажется, Оттар не знал об этом. Северянин вздрогнул и вперил непонимающий взгляд в Эрла. Горный рыцарь едва заметно кивнул ему и успокаивающе приподнял ладонь с подлокотника кресла.

И тогда в Судебном зале на мгновение стало очень светло. Пламя факелов и светильников качнулось, как от порыва сильного ветра. На четвертой ступени — по правую руку от короля — неслышно возникла светящаяся нечеловечески высокая фигура. Судебный зал ахнул. А мгновение спустя заклокотал криками радостного изумления.

Неожиданная световая вспышка угасла, и Судебный зал вновь пропитался полутьмой. Хранитель Поющих Книг Лилатирий, Глядящий Сквозь Время еще излучал свечение, но уже совсем не яркое, а ровное и холодное — так светится солнце сквозь лед. Лилатирий хрустально выпел, обращаясь к Эрлу:

— Желаю здравствовать тебе долгие годы, повелитель Гаэлона, — а затем небрежным взмахом руки приветствовал и всех прочих.

Вероятно, появление эльфа оказалось неожиданным и для короля. Эрл вздрогнул, предприняв явно неосознанную попытку подняться с кресла. Но быстро оправился и снова откинулся на спинку — по правилам Королевского суда Судья не должен покидать свое кресло в течение всего времени заседания.

— Приветствую тебя, Лилатирий, Хранитель Поющих Книг, Глядящий Сквозь Время, — ответил король.

Сбившийся Гавэн старательно и низко поклонился эльфу — и вопросительно глянул на короля.

— Продолжай, — разрешил Эрл.

Тотчас снова стало тихо. И в этой тишине отчетливо лязгнуло окончание произнесенной северным рыцарем фразы:

— …ишь ты, да это ж тот же самый!..

В глазных прорезях серебряной маски Лилатирия вспыхнул и угас алый огонек. Но он ничего не сказал.

Прокашлявшись, Гавэн возобновил чтение. Текст обвинения был написан по правилам, принятым много сотен лет тому назад. Поэтому то, что читал министр, более походило на одну из тех баллад, каковые исполняли придворные менестрели и поэты, развлекая трапезничающих вельмож. Невольно поддавшись очарованию этого сходства, Гавэн уже с первых строк начал играть голосом, подделываясь под напевную манеру:

— …И был шестой день месяца таяния снегов, когда из великого города Дарбиона вышел, держа путь на юг, отряд славных рыцарей короля под предводительством доблестного сэра Бранада. Воля его величества короля Гаэлона Эрла Победителя вела храбрых воинов; и целью похода их было — встретить ее высочество принцессу Гаэлона, дочь Ганелона Милостивого, прекрасноликую Литию, что возвращалась в Дарбион из далекой крепости, стоящей на ужасных Туманных Болотах. Двадцать пять дней и двадцать пять ночей, не останавливаясь, двигались рыцари на юг…

Далее Гавэн столь же высокопарно описал встречу отряда Бранада и принцессы, сопровождаемой рыцарями Братства Порога, неожиданное явление эльфа Лилатирия и последовавшее потом сражение… Первый королевский министр излагал события относительно верно — почти не уклоняясь от истины, — но не упоминал ни о никакой мотивировке действующих лиц. Как будто текст обвинения составлял бесстрастный наблюдатель, своими глазами видевший происходившее — но с высоты птичьего полета, откуда нельзя было разобрать деталей. Тем не менее тон изложения событий, выбор эпитетов и описательных характеристик с самого начала ясно давали понять слушателям: рыцари Бранада и эльф Лилатирий являлись в высшей степени положительными персонажами, тогда как вступившие с ними в бой болотники выглядели сущими злодеями, северный рыцарь Оттар — их бессловесным, верным и злобным псом, а принцесса Лития — несчастной жертвой своих злонамеренных спутников. Подобная форма донесения информации также являлась стандартной для обвинительной речи. Все-таки обвинение — оно и есть обвинение.

— …и молвил мудрый Лилатирий, дитя Высокого Народа: «Пусть принцесса пойдет со мною, ибо в моих силах доставить ее во дворец в одно лишь мгновение ока!» — читал дальше Гавэн. — Но закричали яростно сэры Кай, Герб и Оттар, заскрежетали зубами и затопали ногами. «Нет! — сказали они. — Не бывать тому, чтобы ее высочество пошла с доблестным сэром Бранадом! Не бывать тому, чтобы ее высочество пошла с мудрым Лилатирием!» «Раз так, — молвил тогда Лилатирий, — пусть волю короля исполнят клинки его верных слуг!» Но оказались сэры Кай и Герб умелыми магами, и обрушили они жуткое свое колдовство на доблестных рыцарей сэра Бранада. Но мудрый Лилатирий даровал верным слугам короля отвагу льва, ловкость ондатры и мощь медведя. И уравнялись тогда силы противника, и прекрасная Лития с ужасом взирала на грохочущую битву…

Первая и вторая ступени взволнованно загудели, когда Гавэн закончил читать обвинительную речь. Третья ступень переговаривалась деловито.

— Эва как… — довольно громко проговорил Оттар. — Почти и не соврал, а все равно нас душегубами выставил…

Гавэн свернул свиток и спрятал его в рукаве. Потом отступил, предоставляя слово королю.

Эрл говорил, не поднимаясь с места.

— Таким образом, — произнес он несколько напряженно, — рыцарям Братства Порога сэру Каю, сэру Гербу и сэру Оттару выносятся два обвинения. Первое: неподчинение королевской воле. Второе… — Тут повелитель Гаэлона чуть сбился, поглядев на Гавэна, и сразу же после этого покосился в сторону Лилатирия, застывшего в каменной неподвижности. — Второе — оскорбление досточтимого Лилатирия, представителя Высокого Народа.

Ни у кого из присутствующих слова короля удивления не вызвали. Только Кай и Герб переглянулись. А Оттар, нахмурившись, вдруг встрепенулся.

— Ваше величество! — выкрикнул он. — Я, как и все рыцари королевства, законы назубок знаю! В Своде ни слова об эльфах нету! Нету, я точно помню! Или, может быть, — с сомнением добавил он, — уже новый закон принят?

— Свод законов великого Гаэлона неизменен… — медленно выговорил Эрл.

— Позвольте мне говорить, ваше величество? — выскочил вперед господин Гавэн.

— Говори, — разрешил Эрл с видимым облегчением.

— Да, в Своде законов королевства нет ни слова о Высоком Народе, — заторопился первый королевский министр. — Но там ясно сказано: если найдутся такие, кто будет чинить препоны делам государственным, если будут они уличены в этом, да считаются изменниками королевства, да падет на них королевский гнев. А если вина их особо тяжка, да будут они умерщвлены казнью жуткой, каковой король посчитает нужным подвергнуть их, — без запинки воспроизвел по памяти Гавэн текст закона. — Высокому Народу подданные великого Гаэлона обязаны победой над войсками узурпатора престола! — повысил голос первый королевский министр. — Высокий Народ, совершив столь благородный поступок, и сейчас не оставляет нас своей милостью! Заключение и поддержание союза с Высоким Народом — жизненно необходимо Гаэлону! И скажите мне, уважаемые сэры, разве почитание Высокого Народа — не есть государственное дело?

Первая и вторая ступени зашумели бессвязно, но явно одобрительно. Члены Королевского Совета с третьей ступени высказались более конкретно:

— Истинно так!.. Не может быть по-другому!..

— И скажите мне теперь, — закончил Гавэн, — оскорбление досточтимого Лилатирия, сына Высокого Народа, героя войны с узурпатором гаэлонского престола, возлюбленного брата нашего королевства, — не деяние ли, могущее привести к разрыву союза с Высоким Народом?

Реакция зала, последовавшая мгновенно, была единодушной и бурной:

— Истинно так!

Король медлил. Гавэн выжидающе посмотрел на него. Тот ответил тяжелым взглядом. В глазах первого министра мелькнуло удивление. Он словно говорил: «Я обвинитель и делаю только то, что должен…»

— Два обвинения, — повторил король. — Неподчинение королевской воле. Измена королевству.

Король прервался, и первый министр тут же воспользовался этой паузой:

— Оба обвинения в равной степени тяжки. Оба караются смертной казнью…

— Поэтому вина обвиняемых… — вступил снова Эрл, — должна доказываться тщательно, и приговор выносится только в том случае, если не осталось никаких сомнений, что преступления действительно свершались.

Король едва заметно побледнел. Кажется, уверенность в том, что все обойдется благополучно, покинула его. Дело, которое представлялось нетрудным, обернулось какой-то неожиданно пугающей стороной.

— Итак, уважаемые и благородные сэры… — начал говорить Гавэн, но Эрл прервал его:

— Братья! — громко произнес он, глядя на болотников и Оттара как-то… просяще. — Я верю в то, что вы разъясните нам происшедшее и снимете с себя ужасные эти обвинения. Я знаю, что в помыслах ваших не было и не могло быть злых намерений… И я всем сердцем с вами, братья. Но Долг короля — это Долг короля. И поэтому я обязан теперь спросить вас о поступках, совершенных вами. Я обязан выслушать вас и отлущить ложь от правды в словах ваших. И вынести приговор.

Король смотрел на болотников, но болотники молчали.

— Рыцари Болотной Крепости никогда не лгут, — буркнул Оттар. И заткнулся.

— Пришло время говорить, — мягко подсказал обвиняемым Гавэн.

Болотники молчали. Молчали, не выказывая никакого беспокойства или страха. Точно вопреки общему мнению считали, что время говорить еще не пришло. Молчал и Лилатирий. В глазных прорезях его маски тлели алые огоньки, мерно и тускло — и нельзя было угадать намерений нежданно явившегося в Башню Правосудия представителя Высокого Народа… Он словно тоже чего-то ждал. И король, коснувшись отверделым взглядом болотников, а потом и эльфа, вдруг подумал о том, что и для Лилатирия, и для Кая с Гербом выдвинутые обвинения ровным счетом ничего не значат. А то главное — одинаково важное для всех, для людей и для эльфов — еще не было затронуто этим вечером в Судебном зале.

Порыв ветра хлестнул из окон. Тяжко загремели, заплясав, цепи, свисающие с потолка.

И тогда взорвался Оттар.

— Да чушь это все, брат Э… то есть ваше величество!.. Чушь! — вскричал он, потрясая кулаками поочередно на все четыре стороны. — Дичь просто! Какие мы злодеи-то? Какие? С чего нас к душегубам-то причли?! Ты и сам… То есть вы и сами помните, как мы ее высочество принцессу выкорябывали — вот из этого самого дворца, когда он кишел изменниками, будто труп червями! Сами помните, как этот Константин поганый в жены ее взять хотел, а мы — не дали ему сделать это! Как через весь Гаэлон продирались к Болотной Крепости, отбиваясь от псов Константина, по пятам нашим следовавших! И после этого мы — изменники?

— Вас судят не за это, — быстро проговорил Гавэн. — Вовсе не за это. Спрос за другое. И старые заслуги сейчас веса не имеют. Так ли, вашего величество?

— Закон есть закон, — глухо произнес король. — И Долг есть Долг, — совсем уж неслышно добавил он, словно обращаясь к самому себе.

— Закон! — воскликнул Оттар. Он тоже пару раз с некоторым удивлением оглянулся на безмолвствующих болотников. — Рази ж мы закон-то нарушали? Дело было так, ваше величество… Кто такой Бранад, мы и знать не знаем. У города Ардоба нас встретил отряд ратников — это да, было. Только еще раньше явился эльф — вот этот самый, я его, голубчика, запомнил…

Судебный зал вскипел шумом.

— И говорит, мол, — продолжал Оттар, ни на кого не обращая внимания, — а пойдемте, ваше высочество, со мной. Я, дескать, вас к его величеству и доставлю — не успеете и глазом моргнуть. Мы глядим, а ее высочество уже и того… сомлела… Знать, он колдовство свое применил, очаровал ее то есть. Получается, против воли принцессы ее забрать хотел! Это что — это правильно, да? Он и говорил, конечно, что королевской волей к нам послан — от этого мы не отказываемся. Но только — как ему верить, ежели он уже раз пытался ее увести! Эльф — не государев человек, чтобы его слушать. Он на службе у вас, ваше величество, не состоит. Следовательно, и веры его словам нет. Да и сейчас мне вот неясно: с вашего ли позволения эльф действовал?

— Досточтимый Лилатирий, — признал король, — заранее осведомил меня о своем намерении доставить ее высочество в Дарбион.

— Ишь ты… — покрутил головой северянин, — осведомил… Ну а дальше, ваше величество… Брат Кай дал ему от ворот поворот. Эльф и озлобился. И королевским рыцарям, которые только подоспели, башки затуманил — они по его приказу, ровно псы цепные, кинулись на нас. Тут нам уж времени не было разбирать: кто сэр Бранад, а кто не сэр Бранад. Так вот и получилось, ваше величество, волю вашу нам никто не объявлял. Кроме эльфа. Но ведь он на то права не имеет, ага? А рыцари дрались с нами не по вашему велению — ежели вы, конечно, не давали им приказа рубать нас почем зря безо всяких объяснений — рыцарями эльф повелевал. И насчет оскорбления… — Оттар подбоченился. — Такого тоже не было. Не оскорбляли. Да и как нам успеть-то было? Он воинов в бой кинул, а сам — деру задал… Да и спросили бы самого этого Бранада, который тем отрядом командовал, — как дело было. Он бы рассказал…

— Сэр Бранад, — сказал Гавэн, — со своим отрядом еще не вернулся в Дарбион. Воины так сильно пострадали в той битве, что не день и не два не могли прийти в себя…

Шум в зале возрос до такой степени, что в середине своей речи Оттару пришлось сильно повысить голос, чтобы перекричать собравшихся. Но последние несколько фраз он договаривал в почти полной тишине. И, когда замолчал, довольно долго никто ничего не говорил.

— А вот эти слова рыцаря Ордена Северной Крепости Порога сэра Оттара, — нарушил наконец тишину неуверенный голос господина Гавэна, — вот эти речи его… разве нельзя считать оскорбительными?

— Говорю, как было, — уверенно заявил Оттар, с удовольствием отмечая, как разгладилось и порозовело лицо короля, пока он держал слово, — не вру. Ежели б я обзывался или посылал… досточтимого Лилатирия куда-нибудь… далеко — тогда другое дело.

Бодрый ответ северного рыцаря, растерянный голос первого королевского министра господина Гавэна, бездействие и молчание Глядящего Сквозь Время, но главное — лицо короля, который был явно доволен объяснениями Оттара: все это смутило и первую, и вторую, и третью ступени. Люди не знали, как им реагировать. Кое-кто шепотом переговаривался, но большинство только озиралось, стараясь угадать, в каком направлении будут развиваться дальнейшие события.

— Сэр Оттар! — преувеличенно грозно насупив брови, подал вновь голос Гавэн. — Ваша грубость возмутительна!

— Какая грубость? — простодушно удивился Оттар, который нутром почувствовал, что завладел ситуацией; и — судя по тому, что болотники не прерывали его — делал все правильно. — Это ты еще не слышал, как я грублю… Ежели б я загрубил, ты б от страха башмаки свои проглотил.

Гавэн подавился слюной и мучительно закашлялся, будто ему в глотку и вправду запихнули пару башмаков.

— Я не думал, что в твоем доме мои слова будут подвергать сомнению, повелитель Гаэлона, — золотым колоколом зазвучал голос Лилатирия в притихшем Судебном зале. Игнорируя болотников и обнаглевшего Оттара, эльф обращался к Эрлу.

— Никто и никогда не обвинит во лжи моего друга и друга всего королевства, — ответил король спокойно и с достоинством. — Скорее всего, здесь дело в том, что мне неверно передали вести о случившемся.

— Ваше величество… — шепнул Гавэн.

— Помолчи, первый министр, — оборвал его Эрл.

— Возможно, так оно и было, — не стал спорить Лилатирий. — Случилось недоразумение, и я только рад, что теперь все благополучно разрешилось. Почти все.

Эрл вздохнул. И облегчение ясно было слышно в этом вздохе.

— Что же еще осталось неясным? — спросил король. — Сэр Оттар ответил на все обвинения. И, насколько я могу судить, вина моих братьев только в том, что они вели себя не вполне почтительно по отношению к тебе. Смею надеяться, ты соблаговолишь принять их и мои извинения.

Северянин с готовностью разинул пасть, чтобы что-то опять ляпнуть, но осекся под строгим взглядом короля. И благоразумно промолчал.

— Мне неприятно осознавать, что ты не понимаешь, повелитель Гаэлона, что же все-таки происходит, — произнес Лилатирий. Он говорил, глядя на Эрла, но как-то так выходило, что каждый, кто был в зале, воспринимал слова эльфа, как будто они адресовались вовсе не королю, а ему лично. — Впрочем… вам, людям, не дано видеть более того, что дано видеть. Но именно ради того, чтобы заставить вас прозреть, Высокий Народ и вышел к вам, покинув Тайные Чертоги. Мы хотим, чтобы на ваших землях царил мир. А мир невозможен без установления единого для всех порядка… Теперь послушай меня, повелитель Гаэлона, и постарайся понять, о чем я хочу сказать тебе. Ибо если сейчас твой разум не откроется моим словам, то позже драгоценное это понимание ты обретешь ценою большой крови… Лишь двенадцать дней тому назад ты даровал своему королевству мудрый указ, упраздняющий Орден Королевских Магов; запрещающий деятельность магов всех Сфер, кроме Сферы Жизни. Ибо Сфера Жизни — единственная отрасль магического искусства, не практикующая боевую магию, а значит — и не представляющая опасности для человечества. Издав этот указ, ты повернул развитие магии на путь созидания, а не разрушения.

Лилатирий на мгновение умолк. И в Судебном зале повисла тишина… какая-то ощутимо пустая — какая ощущается сразу после того, как стихает музыка. Да речь Хранителя Поющих Книг и воспринималась слушателями как музыка. В том смысле, что трогала в первую очередь сердце, а уж потом — пройдя через призму чувств — впитывалась в разум. Способность к очарованию была естественной способностью Высокого Народа. Чтобы полностью завладеть вниманием зала, эльфу вовсе не нужно было сознательно применять магию.

— Не мне говорить тебе, повелитель Гаэлона, как опасно чрезмерное увлечение потаенным искусством магии, — продолжал эльф. — Тот, кто достигает могущества, достигает и кое-чего еще. Жажды властвовать. Ибо Сила и Власть — есть две части единого целого, и одно никак не возможно без другого. Сила всегда будет искать Власти. А Власть никогда не устанет стремиться к Силе. Разве двух заговоров, возникших в среде магов, недостаточно для того, чтобы убедиться в истинности моих слов?

Лилатирий снова замолчал, давая понять собравшимся, что этот вопрос вовсе не риторический.

— Вполне достаточно, — первым ответил король. — Только благодаря вмешательству бдительного господина Гавэна я остался жив… — Он тряхнул головой, рассыпав по плечам тщательно завитые золотые кудри. — Я бесконечно благодарен Высокому Народу за то, что они предупреждали меня о необходимости издать этот указ… И глубоко скорблю, потому что не сразу последовал их совету. Впрочем… Я уже достаточно наказан за свое легкомыслие… Но все же… нельзя забывать о том, что этот указ — временная мера. Пройдут годы, и мрачная слава Константина угаснет. Все-таки полноценное развитие человечества невозможно без развития магии.

— Не годы, — поправил эльф короля. — Не годы, повелитель Гаэлона, а столетия…

Три нижних ступени одинаково одобрительно зашумели. Оттар тер кулаком лоб и недоуменно оглядывался. Очарование эльфа коснулось и его. Болотники молчали.

— Однако, — сказал еще Эрл, — кажется, напомнить о последнем моем указе и о причинах, побудивших меня издать его — не было целью твоей речи, досточтимый Лилатирий, Глядящий Сквозь Время?

— Мы говорили о Силе и Власти, — певуче зазвенел, пронизывая все пространство зала, голос эльфа, и люди притихли, внимая этому голосу. — О том, что Сила должна принадлежать Власти, а Власть — обладать Силой. Если же появляется какая-либо сила, превосходящая Силу Власти, Власть перестает быть Властью. Это очень просто, повелитель Гаэлона.

— Действительно, это несложно, — ответил король. — Но что ты хочешь этим сказать?

— Я явился сюда, повелитель Гаэлона, — сказал Лилатирий, — чтобы сообщить тебе о том, чего ты еще не знаешь. В окрестностях города Арлема люди, которых ты судишь, освободили четверых, приговоренных к смерти за незаконные занятия магией.

Эрл широко распахнул глаза и приподнялся в своем кресле. Он посмотрел в сторону рыцарей, стоявших на Красной Горке, и взгляд его поймал Оттар.

— Это… правда? — спросил король.

— Да, ваше величество… — ответил Оттар тихо. — Но…

Он часто заморгал, словно пытаясь сбросить с глаз пелену, потом вдруг с силой ударил, себя по щеке ладонью.

— Да, — громче повторил северянин, стряхнув с себя путы эльфийского очарования, — но те, которых мы освободили, были невиновны! Невиновны они были! То есть никакой магией они не занимались. Облыжно их обвинили, ваше величество! Вот и брат Кай с братом Гербом подтвердят. Уж они-то врать не будут! Потому как болотники — никогда не лгут!

— Брат Кай? — вопросительно произнес король. — Брат… Герб? Может быть, вы скажете хоть что-то? Почему вы молчите?

Кай вдруг улыбнулся.

— Потому что болотнику негоже попусту болтать языком, — просто сказал он.

— Попусту?! — громче, чем требовалось, воскликнул Эрл. — Оправдывать себя на Королевском суде — это, по-вашему, попусту болтать языком?

— Оправдываются преступники, — ответил на это Герб, — а мы не преступали закона, ваше величество. А нужные пояснения нашим действиям дал брат Оттар.

— Люди, которых мы спасли от несправедливой казни, — произнес Кай, — на самом деле не были виновны в том, в чем их обвиняли. Они никогда в своей жизни не изучали магию и, следовательно, никогда не применяли ее.

— Ты слышал, досточтимый Лилатирий? — повернулся Эрл к эльфу. — Я не могу не верить сэру Каю, потому что знаю — он не способен ко лжи.

— Я и не говорил, что рыцари освободили магов, — заявил Хранитель Поющих Книг. — Я сказал, что они освободили тех, кого исполняющие королевский указ приговорили к смерти.

— Ну вот, кажется, и все, — произнес Эрл и хлопнул в ладоши. Улыбка осветила его лицо. — Суд подошел к концу. Обвиняемые доказали свою невиновность, и мне не о чем больше спрашивать их. Я и не сомневался, что так оно и будет… Осталось только одно… Сэр Кай, сэр Герб и сэр Оттар! Готовы ли вы принести свои извинения досточтимому Лилатирию? Конечно, после того, как по нерушимым правилам Королевского суда — члены Совета свершат приговор?

Холодное свечение, которое все еще излучала фигура эльфа, вспыхнуло сильнее.

— Не торопись, повелитель Гаэлона! — воскликнул он, и звонкие хлысты его голоса заставили заплясать цепи, свисающие с потолка. — Не тебе и не им решать, что именно я пожелаю потребовать, чтобы смыть нанесенное мне оскорбление! И — Королевский суд еще не окончен! Не думаешь ли ты, что я явился сюда просто для того, чтобы выдвинуть обвинения, которые так легко опровергнуть?

Лицо Эрла помрачнело.

— Да, ваше величество, — неожиданно проговорил Кай. — Нам бы не хотелось, чтобы эта встреча закончилась так быстро. Наш Долг — говорить с вами и вразумить вас. И чем скорее это произойдет, тем лучше.

— Пусть сначала говорит досточтимый Лилатирий, — хмуро сказал король юному болотнику.

— Как будет угодно вашему величеству, — согласился Кай, поклонившись.

— Оскорбление, нанесенное болотниками, — заговорил эльф, — тяжело, ибо касается не только меня. Но и тебя, повелитель Гаэлона.

— Меня? — удивился Эрл.

— И всего королевства, — веско добавил эльф. — Оскорбление… Речь вовсе не о неосторожных словах. Речь о гораздо более важном, неизмеримо более важном. Послушай меня, повелитель Гаэлона. Болотники не преступали закона, о нет! Преступающие закон — осознают, что совершают злодеяние, поэтому вынуждены либо прятать следы и отпираться, либо изыскивать для себя оправдания. Такое поведение говорит лишь о том, что преступники признают силу закона; волю и слово короля. Болотники же, презрев твою волю и твое слово, вершат свой закон, действуя так, как полагают правильным — они. А не ты. Ты называешь их братьями, повелитель Гаэлона, но верны ли тебе твои братья? Верный королю, узнав о том, что схвачены люди, приговоренные на основании королевского указа к смерти, только поддержит приговор. Сделать или даже помыслить по-другому — верный королю попросту не имеет право.

— Но, досточтимый Лилатирий… — неуверенно произнес Эрл. — Ведь те несчастные из города Арлема и впрямь были схвачены и осуждены несправедливо…

Эльф досадливо взмахнул рукой.

— Справедливость! Нельзя вершить великие дела, руководствуясь справедливостью! Это непростительная слабость!

— Слабость? — вскинулся Эрл. — Городские власти, с излишней прытью исполняя указ, хватают невиновных!

— И что же будет, если твои подданные сменят излишнюю прыть на излишнюю осторожность? — холодно вопросил Лилатирий. — Сколько настоящих злодеев успеет уйти от заслуженного наказания? И не окажется ли среди этих злодеев еще одного Константина? Никто не может поручиться. Спасти сотню-другую невиновных, чтобы впоследствии погубить тысячи и тысячи, — вот цена справедливости. Ты не можешь позволить себе справедливость, повелитель Гаэлона. Мы — не можем позволить себе справедливость! — Эльф протянул руку к креслу, на котором сидел король, как бы показывая, кого он имеет в виду, говоря это «мы». — Закон всегда превыше справедливости. А беспрекословное исполнение закона — и есть основа Власти. А крепость Власти — и есть порядок. Ты забыл, повелитель Гаэлона, ради чего Высокий Народ заключил союз с людьми?

Король ничего не ответил на это.

— Болотники не признают твою власть. — Голос Глядящего Сквозь Время стал ниже, превратился в пугающий рокот, от которого у находящихся в зале оледенели внутренности. — Болотники не признают Власть. Потому что они не боятся твоей Силы. По той причине, что они сами осознают себя — Силой. А Сила и Власть — есть две части единого целого, и одно никак не возможно без другого. Сила всегда будет искать Власти…

Что-то происходило в Судебном зале, что-то непонятное. Воздух сгустился и потемнел. Древние камни стен затряслись вполне ощутимой тряской, однотонная их чернота вдруг поплыла мутно-молочными полосами, свивающимися в спираль, и оттого казалось, будто не камни это вовсе, а выпученные от ярости бесчисленные глаза невиданного какого-то чудовища. Пламя факелов и напольных светильников затрещало длинными белыми искрами. А цепи под потолком оглушительно залязгали жутким зубовным лязгом.

Хранитель Поющих Книг Лилатирий, Глядящий Сквозь Время, стоя в ореоле багрово-кровавого свечения, вытянул неестественно удлинившуюся руку по направлению к Красной Горке.

— Сила всегда будет искать Власти! — грохотал эльф. — Твоей власти, повелитель Гаэлона! Власть уходит к тем, кто сильнее! Так будь сильнее тех, кого ты называешь братьями! К этому призываю я, пришедший сегодня в твой дом, чтобы предостеречь тебя! Призываю от лица всего Высокого Народа, заключившего союз с человечеством. Мы союзники, повелитель Гаэлона, помни об этом. Мы делаем одно дело. И я требую для тех, кто несет нам, нашему союзу, опасность и беду, — смерти!

Четыре ступени Судебного зала Башни Правосудия не выдержали сумасшедшей концентрации напряжения. Многие из тех, кто стоял на первых трех ступенях, вдруг, потеряв разум, кинулись куда-то и увязли в толпе, и забились там, истошно вопя, ударяя соседей локтями и коленями. Кто-то забился в истерике, истошно визжа; кто-то — напротив — застыл изваянием. Несколько стражников, стоявших ближе всех к двери, побросали алебарды и принялись судорожно ломиться в закрытые двери, не замечая засовов. Один из министров с третьей ступени, подогнув колени, полуприсел и, страшно вращая глазами, затянул басовитый протяжный вопль. Оказавшийся ближе всех к вопившему всплеснул руками, открыл рот, словно желая сказать что-то, но вместо слов из горла его вырвался раскат безумного хохота.

Господина Гавэна вдруг одолела икота, да такая сильная, что он вынужден был уцепиться за Судейское кресло — частые нутряные толчки швыряли его тело то в одну, то в другую сторону, грозя и вовсе уронить.

Его величество Эрл Победитель стиснул руки на подлокотниках. Золотые кудри короля, вмиг утратив пышность, потемнели от обильного пота. Челюсти Эрла были крепко сжаты — до кровяных пятен на скулах.

Рыцарь Северной Крепости Оттар обеими руками схватил себя за плечи, точно боялся, что его вот-вот разорвет изнутри. Он расслабленно выдохнул, только когда Кай раскрытой пятерней толкнул его в затылок.

Очарование Высокого Народа имело одну особенность. Самые сильные чувства, обуревавшие эльфа, мгновенно распространялись на существ, в тот момент оказавшихся поблизости. И далеко не все существа были способны вынести жуткую эту атаку на разум.

Герб закончил шептать в прижатую к губам ладонь. Отняв ото рта руку, он повернул ее ладонью кверху, чуть пригнул пальцы. В горсти старика-болотника вдруг заблестела горка порошка — настолько мелкого и легкого на вид, что в материальность его трудно было поверить. Герб осторожно подул себе на ладонь.

Порошок молниеносно разлетелся на весь зал, осыпался на головы людей невесомыми крохотными искрящимися и сразу же тающими снежинками.

И сила наваждения иссякла.

Пламя факелов и светильников загудело ровно, стены вновь обрели законную неподвижность. Те, кто орал, замолчали. Те, кто оказался на полу, поднимались, смущенно отряхиваясь, стараясь не глядеть на окружающих. Бившиеся в истерике, все еще продолжая всхлипывать, непонимающе хлопали глазами, будто только вырвались из душных объятий скверного сна. Только цепи под потолком все раскачивались, сталкиваясь друг с другом, звеня и скрежеща.

— Др-р-рянь… — тряся головой, прорычал Оттар, ни к кому, впрочем, конкретно не обращаясь.

— Ты закончил свою речь, эльф? — осведомился Кай у Лилатирия.

Глядящий Сквозь Время не ответил ему.

— Могу ли я теперь начать говорить? — обратился Кай к Эрлу.

Король отпустил подлокотники кресла. С трудом, будто мышцы шеи у него онемели, он повернул голову к Лилатирию.

— Они не заслужили смерти, — сказал Эрл. — Ты слышишь меня, Лилатирий? Они не заслужили смерти. Я не позволю причинить вред своим братьям.

— Если ты говоришь так, повелитель Гаэлона, — ответил Хранитель Поющих Книг, — значит, ты так и не понял, о чем я рассказывал тебе. Жаль.

— Так позволено ли мне говорить? — спросил снова у короля Кай.

— Да, — хрипловато ответил Эрл, — говори.

И Кай начал говорить.

ГЛАВА 2

— Отпуская меня в Большой мир во второй раз, — начал свою речь рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога сэр Кай, — Магистр Скар дал мне и такое задание: выяснить, на самом ли деле вы, ваше величество, заключили союз с Высоким Народом. И в том случае, если таковой союз и вправду заключен, — разобраться: допустимо ли считать вашу власть законной?

Ропот недоумения слабым дуновением прошелестел по Судебному залу: люди, наполнявшие помещение, не вполне еще оправились от пережитого потрясения.

— О чем ты говоришь, брат Кай? — недоуменно вопросил Эрл.

Хранитель Поющих Книг Лилатирий, Глядящий Сквозь Время отступил к стене и, скрестив руки на груди, принял позу наблюдателя. Теперь высокая его фигура испускала тяжелое медное свечение.

— Долг рыцарей Болотной Крепости — уничтожать Тварей, защищая от них людей, — охотно объяснил Кай. — Издавна болотники полагали Тварями — нелюдей, несущих зло человеку. Но мы в своей Крепости слишком мало знали о Высоком Народе, чтобы определиться: считать их Тварями или нет. Они — нелюди, это ясно. Но имеют ли они цель навредить людям? За время своего путешествия по Гаэлону, наблюдая и размышляя, мы пришли к выводу — нет, Высокий Народ не стремится принести зло в мир людей. У них другая цель. Следовательно, эльфов нельзя считать Тварями. И они не подлежат уничтожению. И вашу власть, ваше величество, следует признать законной.

Лилатирий коротко и зло рассмеялся. Эрл, не говоря ни слова, прямо смотрел на Кая. Странное выражение укрепилось на лице короля — он будто только сейчас увидел юного болотника впервые. Должно быть, так казалось ему оттого, что за последнее, богатое событиями время король уже начал забывать и почти забыл о том, какой же человек этот Кай. И вот теперь вспомнил.

— Став правителем королевства, — говорил юный болотник, — вы взвалили на себя тяжкое бремя Долга — оберегать и заботиться о своих подданных. Вы — наш король и наш брат, ваше величество, и наш Долг — помочь вам, если вы оступились на избранном вами пути. Наш Долг — вразумить вас.

— Что же это такое?.. — прошептал Гавэн.

— Изданный вами указ… — проговорил Кай. — Он опасен и вреден для королевства. Совершенно недопустимо останавливать развитие магии, даже на время. Это значительно ослабит могущество Гаэлона, сделает страну более уязвимой для врага.

— Но… — произнес Эрл, и многие в зале поразились, как спокойно — и даже почти смиренно — звучит голос короля, — но сколько зла пережил Гаэлон от магов. Я не хочу, чтобы это повторилось.

— Враг есть враг, — ответил Кай. — Если он практикует магию, это вовсе не значит, что опасна — магия. Это значит, что опасен враг. Случись такое, что восстанут против королевской власти все кузнецы Гаэлона, ведь не будете вы ставить вне закона кузнечное ремесло?

— Нельзя сравнивать ремесленника, едва умеющего держать в руке меч, и могущественного мага, способного одним заклинанием уничтожить целый город, — возразил Эрл.

Гавэн ужом скользнул к Судейскому креслу.

— Ваше величество! — громко зашептал на ухо королю. — Почему вы позволяете обвиняемым так разговаривать с вами? Какое право они имеют вмешиваться в политику государства?

— Замолчи, господин первый министр, — не оглянувшись на Гавэна, сказал король.

Гавэн осекся… И отступил в сторону. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки. Он стер с лица растерянное и удивленное выражение, и, сложив руки на животе, стал почтительно внимать речи болотника.

А эльф Лилатирий, оторвавшись от стены, подался вперед. Он даже чуть склонил набок голову, внимательно слушая невысокого юношу в грязном и вонючем подлатнике, босоногого, в смешных коротких штанах. Глядящий Сквозь Время выступил из тени на свет, и отблески пламени от ближайшего факела заиграли на его серебряной маске.

— Отчего же — нельзя сравнивать? — произнес Кай. — Только из-за того, что один способен стать более серьезным противником, чем другой? Разве допустимо каждого подданного полагать возможным врагом? Указ, который вы издали, ваше величество, мог быть продиктован глупостью или трусостью…

Король вздрогнул. Но сразу же опомнился. Кай вовсе не хотел оскорблять его. Он констатировал факт. И справедливость его слов сейчас была для Эрла очевидна.

— Но я знаю, что вы не трус и не дурак, — продолжал юноша, — значит, вы приняли решение издать указ по другой причине. Насколько я мог понять из слов эльфа, именно эти существа, с которыми вы заключили союз, потребовали от вас сделать это.

— Я — король Гаэлона, брат Кай! — Эрл дернул подбородком. — Никто не может требовать от меня принятия того или иного решения! Такая обстановка сложилась в королевстве, что именно сейчас лучше всего было бы поступить именно так: упразднить Орден Королевских Магов и строго ограничить деятельность магов в городах Гаэлона. Известно ли тебе, брат Кай, что совсем недавно дарбионские маги Ордена устроили заговор с целью погубить меня и захватить гаэлонский трон?

— Да, я слышал об этом. Но я не знаю подробностей.

— Поверь мне, — помрачнев, сказал король, — что лучше бы тебе и не знать этих подробностей… А насчет того, что кто-то вправе вынуждать меня принимать те или иные решения — ты ошибаешься. Ни для кого не секрет, что Высокий Народ временами дарует мне советы, как поступать… Но решения я принимаю сам. И единственное, чем я руководствуюсь, — это требованиями королевского Долга.

— Уж не хочешь ли ты сказать, сэр Кай, — бросив тревожный взгляд в сторону Лилатирия, быстро спросил Гавэн, — что Высокий Народ, благодетели и спасители человечества, обсуждавшие с его величеством последний указ, глупцы и трусы?

Кай потер подбородок. Взглянул на Герба, как бы о чем-то безмолвно спрашивая у него. Тот кивнул.

— Нет, — коротко ответил Кай.

— Благоволение Высокого Народа к нашему королевству, — тут же вдохновенно заторопился первый королевский министр, — есть великая милость богов! Лучшее, что случалось с подданными Гаэлона за всю его историю! Неужели так трудно понять, сэр Кай, — без помощи мудрых эльфов его величество ни за что не одолел бы воинство Константина! Без помощи мудрых эльфов королевство нипочем не оправилось бы так быстро после разрушительных Смуты и войны!

— Позволительно ли мне будет задать вопрос уважаемому Лилатирию? — неожиданно обратился Герб к Эрлу.

Король обернулся, посмотрел на непроницаемую маску эльфа и, не дождавшись никакого протеста, проговорил:

— Спрашивай. Глядящий Сквозь Время ответит тебе. Если пожелает.

— Скажи мне, Лилатирий, — заговорил старик-болотник, — что побудило Высокий Народ начать дарить добром подданных королевства Гаэлон?

Третья ступень в растерянности молчала. Первая и вторая возмущенно загудели. Как этот непонятный мутный старикан, про которого плетут невесть какие пугающие небылицы, осмелился спросить такое? Это же… все равно что спросить у солнца: чего это оно вздумало освещать и греть землю, наливая силой все живое?.. Были в толпе и такие, кто поспешил начать двигаться поближе к дверям и стенам. А ну как могущественный Лилатирий сейчас окончательно осердится на нечестивца и вознамерится незамедлительно испепелить его? Как бы случайными искрами не зацепило и ни в чем не повинных зрителей… Все слышали, в чем обвиняли болотников, но мало кто на самом деле верил, что три рыцаря сумели обратить эльфа в бегство. Скорее всего (должно быть, так рассуждали они) мудрый Лилатирий не стал пачкать о них руки где-то там, на задворках королевства. Решил, что лучше будет предать их Королевскому суду… После которого дворцовый палач выдаст им то, чего они заслуживают. В назидание прочим.

Однако Хранитель Поющих Книг не предпринял никаких попыток немедленной расправы. Со снисходительным интересом он ответил вопросом на вопрос:

— Я потребовал для тебя смерти, рыцарь. Вместо того чтобы беспокоиться о собственной судьбе, ты берешь на себя смелость беспокоиться о судьбе Гаэлона?

— Долг болотников — оберегать людей, — сказал на это Герб. — К тому же я знаю законы Гаэлона, которые говорят о том, что ты, эльф, не имеешь права выносить приговор. Ты не имеешь даже права голоса на Королевском суде.

— Ну что же… — явственно усмехнулся под своей маской Глядящий Сквозь Время. — Высокий Народ не скрывает своих намерений. Нам выгодно, чтобы на землях людей царили мир и порядок. Как и самим людям. Собственно, поэтому и был заключен между нами союз.

— Ты и подобные тебе заботитесь о благополучии человечества, чтобы защитить собственный народ?

— Мы делаем то, что мы делаем, потому что желаем делать это, — теперь в певучей речи Лилатирия зазвучали нотки презрения. — Мы поступаем так или иначе исключительно потому, что полагаем то или иное решение удобным для себя.

— Это все, что я хотел услышать, — сказал Герб.

— Рад, что удовлетворил твое любопытство, — насмешливо ответил эльф.

— Брат Кай… — произнес старик-болотник, передавая право говорить своему юному другу.

— Ваше величество, — сказал Кай. — Позвольте мне обратиться к вам.

— Ты начнешь вразумлять меня, брат Кай? — с кривой улыбкой осведомился король.

— Да, — серьезно ответил болотник, не заметив или не пожелав заметить иронии в словах Эрла.

— Я слушаю тебя, брат Кай.

— Ваше величество, каждым словом своим и деянием вы следуете Долгу короля. — Кай говорил медленно и размеренно. Видно, то, что он говорил, он успел хорошо обдумать и взвесить. — Но всякий может ошибиться, и Долг рыцаря Болотной Крепости велит мне указать на ваши ошибки.

Гавэн спрятал руки в рукава, он прищурился, поджал губы — весь как бы сжался, спрятался в самого себя в инстинктивном желании обезопаситься от того неслыханного, что произойдет сейчас. А в том, что сейчас произойдет что-то неслыханное, он не сомневался.

— Королевству Гаэлон не нужен союз с Высокий Народом, — просто выговорил Кай.

Зал в ужасе замер.

— Вам необходимо расторгнуть этот союз, — продолжил Кай.

Никто ни на одной из четырех ступеней не говорил ни слова. Более сотни пар глаз были уставлены на его величество короля Гаэлона Эрла Победителя. Но, вопреки ожиданиям абсолютного большинства, король не разразился гневными воплями. Король даже, кажется, не особенно удивился. Он словно бы уже предполагал, что скажет юноша-болотник.

— Ты многого не знаешь, брат Кай, — негромко и устало произнес Эрл. — Все мы обязаны Высокому Народу своими жизнями… Могу сказать и еще кое-что: будущие поколения также будут обязаны жизнями Высокому Народу.

— Позвольте мне спросить, ваше величество, — спокойно продолжил Кай. — Разве, руководствуясь понятиями Долга, необходимо искать помощи у тех, кого ведет не-Долг? Разве допустимо позволять им влиять на себя?

Эрл задумчиво пригладил волосы. Он сидел в Судейском кресле сгорбясь и опустив голову. Странное чувство охватило короля после того, как начали говорить болотники. Он, правитель самого могущественного из Шести Королевств, вдруг ощутил себя слабым и малозначащим. По сравнению с рыцарями, которые стояли напротив него на Красной Горке. И по сравнению с эльфом, неподвижно возвышавшимся за его спиной. Это чувство больно жалило, и королю потребовалось полное напряжение воли, чтобы превозмочь его.

— На тех, кто не соизмеряет свои действия с понятиями Долга, было бы преступно полагаться, — говорил дальше Кай. — И суждения их ложны, поскольку основаны на желаниях, кои легко меняются одно на другое.

— Ты не понимаешь… — проговорил Эрл, — сколько времени ты провел уже в Большом мире, ты все равно не понимаешь… Если бы ты находился на моем месте, брат Кай, ты размышлял бы по-другому. Гаэлон погиб бы, погибли бы все Шесть Королевств, если бы Высокий Народ не даровал нам свою помощь. Только с Высоким Народом мы обрели ту силу, которая позволила нам противостоять Константину. Эльфы спасли нас, а теперь, когда все беды позади, ты утверждаешь, что заключенный с ними союз надо расторгнуть?

— Я говорю о том, что не стоило его заключать, — сказал Кай.

— Но — отвергни мы помощь Высокого Народа — мы обрекли бы себя на верную смерть! Себя и тысячи тысяч подданных Гаэлона! — со внезапным раздражением воскликнул Эрл. — Тебя не было там, в Предгорьях Серых Камней, брат Кай! Ты не знаешь, о чем говоришь! Ради успеха очень важного для всех дела можно и нужно пойти на союз с кем угодно! Пусть даже с недавним врагом! Это не значит перейти на сторону врага. Это значит заключить временное перемирие. Это — дипломатия, брат Кай! Это… если хочешь, военная хитрость!

— Ваше величество!.. — предостерегающе зашипел на ухо королю Гавэн.

Эрл возбужденно отмахнулся от своего министра. Но, опомнившись, все же счел необходимым прокомментировать свои слова Глядящему Сквозь Время:

— Досточтимый Лилатирий! Не примите на свой счет мои рассуждения. Я пытаюсь убедить сэра Кая в том, что он заблуждается!

— Я не так глуп, повелитель Гаэлона, — отозвался эльф, — чтобы не отличить высказанные вами мысли от оскорблений в свой адрес.

— Военная хитрость? — поднял брови Кай. — К чему она?

— Чтобы победить! — резко и громко произнес Эрл.

— Но для того, чтобы победить, нужно просто сражаться, — сказал Кай тем же спокойным тоном, каким говорил и раньше. — Хитрость — это обман, а обман не достоин воина и рыцаря. Что же касается дипломатии — то это просто поиск выгоды, более удобного кривого хода.

— Но как одержать победу в том случае, если противник намного сильнее тебя?! — вскричал король уже в полный голос.

— Если ты уверен в своей правоте, тебя ничто не остановит. Осознание своего Долга делает тебя непобедимым. Осознание Долга — и более ничего. Хитрят и обманывают трусы. Те, кого страшат боль, смерть и мнение окружающих; ведь, в конце концов, все сводится к этому… Но если ты идешь дорогою Долга — боль и смерть для тебя ничего не значат. Поэтому я и утверждаю, ваше величество: союз с Высоким Народом не нужен.

Проговорив это, Кай замолчал. Эрл мрачно глянул на него:

— Ты все сказал?

— Все, ваше величество, — поклонился рыцарь. — Вразумив вас, я исполнил свой Долг по отношению к вам.

Юный болотник улыбнулся — бесстрашно и доверчиво. Так улыбаются, когда завершают трудное дело, за которое ожидают похвалы.

— Если захочешь, — угрюмовато произнес король, — вернемся к этому разговору позже… Сейчас не совсем удобный момент. Вас, мои братья, ждет вынесение приговора… Члены Совета! В ваших руках судьбы рыцарей Братства Порога: сэра Кая, сэра Герба и сэра Оттара. Обвинения в неподчинении королевской воле с них сняты. Остается обвинение в измене королевству… Прошу Совет учесть, — очень веско договорил Эрл, — что рыцарями не было пролито крови. Не был причинен ущерб королевской казне… И то, что свершили они, — свершили не по злому умыслу, а по недомыслию. Я не считаю вину моих братьев тяжкой! Они не заслужили смерти! Они заслужили наказание, которое научит их впредь быть более осторожными в словах и действиях, — закончил король.

Наверное, в тот момент весь зал вперил ожидающе-вопросительные взгляды в эльфа Лилатирия. Даже король, помедлив, повернулся к нему.

Но Глядящий Сквозь Время безмолвствовал.

— Виновны! — выкрикнул король.

Это означало, что время оправдательных и обвинительных речей прошло. Теперь выяснилось, что обвиняемые виновны, предстояло только определиться со степенью наказания. «Виновны, виновны…» — прошелестело по ступеням.

— Виновны! — зарявкали стражники, стоящие у двери.

Их возгласы предназначались посыльным, которые дежурили по ту сторону дверей. По традициям Королевского суда полагалось при помощи Колокола Правосудия, укрепленного под крышей башни, уведомить город о том, что вина обвиняемых признана.

Господин Гавэн наконец расслабился. Все оказалось не так серьезно, как он ожидал. Только боги знают, как давило на него предстоящее прибытие болотников в Дарбион! Степень их доверия к Высокому Народу ясно была видна из того происшествия близ города Ардоба, да и о боевых качествах рыцарей с Туманных Болот Гавэн имел представление. Первого королевского министра бросало в дрожь всякий раз, когда он вызывал в воображении сцены, которые могли бы развернуться на Королевском суде. Гавэн очень опасался большого кровопролития — потому и стянул в Дарбион столько войск. Потому и запихнул в Судебный зал такое количество стражников, какое только смог запихнуть (понимая, впрочем, что надежды на них маловато, а вернее, нет никакой), но необходимости вмешательства стражников пока, к счастью, не предвиделось.

С тех пор как он получил от Лилатирия соответствующие распоряжения (да и, конечно, до того), Гавэн много размышлял на тему болотников. Но до сегодняшнего дня образ их мышления первому министру никак не удавалось уловить. Он, безусловно, понимал, что действия рыцарей с Туманных Болот подчинены определенным правилам, но события, происшедшие в Дарбионском королевском дворце сразу после переворота, означенного появлением на небе Гаэлона Алой Звезды, говорили о том, что эти правила болотники могут непредсказуемо перестраивать. Это Гавэна настораживало и озадачивало. Он прекрасно осознавал, что сокрушить болотников выставленными против них многочисленными отрядами не удастся. Вряд ли удастся даже впечатлить их этими отрядами. Гавэн помнил то жуткое сражение, разыгравшееся во дворце в день, когда рыцари Братства Порога уводили из города принцессу. Он имел возможность убедиться, на что способен Кай — один болотник. А теперь их ожидалось — двое… Но все же от замысла собрать под стенами Дарбиона внушительное войско министр не отказался. Кто знает, как повернутся события… Глупо пытаться сражаться с болотниками. Но еще глупее — оказаться перед ними вовсе без защиты.

Чтобы успешно обделать дело, Гавэну следовало уповать на одно: смертельный приговор должен был исходить от его величества короля Гаэлона Эрла Победителя, только от него. Насколько Гавэн понимал мироощущение болотников, они не выступят против члена своего Братства, ни за что не выступят. По крайней мере, Гавэн на это надеялся… А что до того — как убедить Эрла отправить на плаху своих братьев… По этому поводу первый министр волновался меньше всего. Уж своего племянника он имел возможность хорошо изучить. Эти три волшебных слова: благородство, честь и долг… Понятия, вбитые в златокудрую королевскую голову с самой колыбели, на самом деле являлись своего рода кандалами, ограничивающими свободу действий. Для него, для короля, — кандалами, а для людей умных и понимающих — удобным рычагом. С помощью этого рычага Эрла можно было подвигнуть на многое… По-настоящему Гавэна теперь тревожила только реакция болотников на предстоящий приговор. Обвинения-то они восприняли спокойно… На болотниках висели кандалы — еще крепче, туже и тяжелее, чем на Эрле. По идее с рыцарями с Туманных Болот проблем возникнуть не должно… Но… все же кто разберется в этих темных людях? Когда-то принцессе удалось убедить сэра Кая, поклявшегося не обнажать меч против людей, вступить в схватку с гарнизоном Дарбионского королевского дворца!..

Да, успокаиваться было рано… Ничего еще не кончилось. Осталось главное.

Приговор.

Вот когда его объявят, тогда и начнется самое интересное.

— Вторая ступень! — сильно повысил голос Эрл. — Кто-нибудь желает воспользоваться своим правом голоса? Или вам нужно время, чтобы обдумать предстоящую речь?

Вторая ступень загомонила.

— Да чего обдумывать-то, ваше величество! — выкрикнул из гущи знатных богатеев барон Шильда, как смутно припомнил Эрл, знаменитый тем, что в пору своей молодости в глубоко нетрезвом виде обменял родовой замок на поцелуй какой-то неприступной красотки, имя которой благополучно кануло в Лету; правда, проспавшись, юный барон без труда отбил замок у красоткиного папаши — ведь по уговору Шильда отдавал один только замок, а его воины оставались при нем… — Чего обдумывать-то! — крикнул барон. — И так все ясно, ваше величество!

— Я слушаю тебя, сэр Шильда, — сухо откликнулся король.

Но тот явно не был настроен держать речь. А высунулся лишь по причине застарелой привычки к озорству и сумасбродству.

— Ну, это… Как его светлость господин Лилатирий говорил, — пробубнил Шильда, — так оно, значит, и есть. Эти болотники как есть вредные типы для королевства. А с такими типами известно что делать надо.

— Что делать? — зло спросил Эрл.

— Ну… — потупился барон под прямым взглядом короля. — Известно что…

— Кто-то еще желает высказаться? — вопросил Эрл, когда барон замолчал.

Со второй ступени никто больше высказаться не пожелал.

— Третья ступень, — зычно объявил король. — Настал ваш черед решать судьбу обвиняемых. Сколько понадобится вам времени, Королевский Совет министров?

Шестеро членов Королевского Совета коротко посовещались. И один из них, господин Варрах, тучный старик с голым и заплывшим нездоровым жиром лицом, похожий на белую жабу, обряженную в изукрашенный камзол, ответил:

— Мы готовы, ваше величество!

— Не желаете ли вы сказать что-нибудь, прежде чем начнете?

— Нет, ваше величество. Это излишне.

Эрл провел ладонями по глазами. Страшная догадка прорезала морщины на его лице.

— Тогда я настаиваю, чтобы вы… чтобы ты, господин Варрах, высказался сейчас.

— Как пожелаете, ваше величество, — тихо ответил министр. — Что до меня, так мудрее пожертвовать всего несколькими жизнями, чтобы избавиться от малейшей опасности разрушения союза с Высоким Народом.

Король вздрогнул.

— Кто-то… кто-то еще из членов Совета… будет говорить? — спросил он, и по Эрлу ясно было видно, что он боится услышать от остальных министров то, что уже услышал от Варраха.

Министры молчали.

— Ты хорошо поработал, досточтимый Лилатирий, — хрипло произнес Эрл, обернувшись к эльфу.

Глядящий Сквозь Время ответил холодно:

— Я не скрывал своего отношения к тем, кого называют болотниками, повелитель Гаэлона. И, произнося речь в Судебном зале, я лишь высказал свое мнение.

Эрл повернулся к Гавэну.

— Ваше величество… — поклонился первый министр, — я делаю то, что требуется королевству.

У Эрла был вид человека, попавшего в ловушку. Он помедлил, прежде чем произнести древнюю формулу, означающую, что совещание третьей ступени кончено:

— Прощение в руках Светоносного. А закон в руках человеческих… Начнем.

Оттар с Красной Горки взирал на происходящее хмуро и подозрительно. Кай и Герб наблюдали спокойно. И вроде как даже с интересом. Будто то, что сейчас свершится, не имело к ним никакого отношения.

Господин Гавэн отошел в угол и вернулся с большим глиняным кувшином в руках. Первый министр держал сосуд на вытянутых руках и без особого напряжения, из чего можно было понять, что тот совершенно пуст.

Он поставил кувшин перед Судейским креслом, у ног короля.

Члены Королевского Совета министров по одному стали подниматься на четвертую ступень. Каждый из них опускал руку в кувшин и, вероятно, что-то бросал на дно. Но при этом не было слышно ни малейшего звука.

Удивительная тишина стояла в Судебном зале. Только полязгивали цепи, раскачиваемые легким сквозняком из окон, да с улицы доносились разнузданные пьяные крики. Жители Дарбиона вовсю праздновали возвращение своей принцессы, увлеченно опорожняя полсотни бочек скисшего в королевских подвалах вина. Господин Варрах, отвечавший за увеселение горожан, распорядился хорошего вина городским забулдыгам не выставлять. Хватит с них и кислятины. На дармовщинку, как известно, и баранья желчь за милую душу пройдет.

Лицо Эрла застыло в напряженном ожидании. Он буравил горящим взглядом каждого, кто подходил к нему. Министры же — напротив — старались глаза на короля не поднимать.

Удивительная тишина стояла в Судебном зале…

И в этой тишине раздался приглушенный голос верзилы-северянина:

— Чего это они делают?

— А мне показалось, ты знаком с правилами проведения Королевского суда, — проговорил в ответ ему старик-болотник.

— Законы я знаю, это да, — пробурчал Оттар, — этому меня учили, как и любого другого рыцаря. А как Королевский суд проходит, не знаю. У нас в Северной Крепости только основному учили: Своду законов да правилам этого… как его… этикета. И то — из всего этикета мы только и узнали, как следует на рыцарский поединок вызов подавать. И все. Сэр Оргат нас учил. Он вояка был еще тот. А грамотей — слабый.

— Негоже, брат Оттар, — укоризненно произнес Герб. — Завтра же помимо обычных упражнений мы займемся и изучением всего того, о чем ты не узнал в положенное время.

«Великие боги! — мысленно воскликнул Гавэн. — Надо же… Истинно, Красная Горка не знала еще таких удивительных обвиняемых…»

Над головами собравшихся раскатился мощный удар, от которого поплыли во все стороны волны гулкого звона. Это посыльный добрался наконец до звонаря, ожидающего сигнала у Колокола Правосудия.

— Члены Совета определяют меру наказания виновных, — объяснял тем временем Герб Оттару, и старика-болотника слышали все, кто был в зале. — Тот, кто считает, что виновные достойны смерти, опускает в кувшин золотой гаэлон, который достают из собственного кармана, а вовсе не из королевской казны — так велит традиция. Если большинство членов Совета оставят в кувшине золотой, преступников казнят, а монеты — опять же по древней традиции — достанутся их семьям. Ну а тот, кто полагает, что преступника не следует казнить, не опустит в кувшин ничего. Тогда Судья, то есть король — сам решит, какому наказанию подвергнуть виновных. Кувшин принято наполовину заполнять пылью. Чтобы заранее не было слышно: положил ли кто туда монету или не положил ничего…

— А ежели они все положат в кувшин по монете? — поинтересовался Оттар. — Нас что, это самое?.. — присвистнув, он выразительно чиркнул себе большим пальцем по горлу.

— Видишь ли, — сказал Герб, — право окончательного принятия решения принадлежит Судье, то есть королю. Это ведь Королевский суд. Но король обязан учитывать мнение Совета. За всю историю Гаэлона не было еще случая, чтобы мнение Совета и зала разошлось с мнением Судьи. Судья всегда присоединяется к большинству.

— Ты прав, брат Герб, — неожиданно подал голос Эрл. — Судья присоединяется к большинству. Но решение короля — есть решение короля. И окончательное — только оно.

Последний из членов Совета поднялся на четвертую ступень, сунул сжатый кулак в широкое горло кувшина и направился обратно к лестнице, ведущей на третью ступень, где ждали его остальные пять министров.

— Кончено, — проговорил Гавэн.

Первый министр был бледен. Он то и дело облизывал губы. Но глаза его светились решимостью. Лилатирий качнулся вперед. И встал рядом с Судейским креслом.

— Кончено, — выдохнул Эрл. Он поднял голову на обвиняемых, и Гавэн увидел на лбу короля крупные капли пота. — Братья, — глухо проговорил король, — сейчас я разобью кувшин и сосчитаю, сколько золотых гаэлонов находится в нем. А после этого…

Он не договорил. Шум за окнами башни усиливался. Удар Колокола Правосудия всколыхнул Дарбион. Можно было разобрать и отдельные выкрики:

— Жги их! — вопили улицы.

— На пресветлых эльфов руку подняли! Смерть им!

— Смерть! Смерть!..

Эрл поднял кувшин и с размаху швырнул его об пол. Брызнули во все стороны глиняные осколки, поднялась туча мельчайшей пыли… и зазвенели, подпрыгивая на плитах, золотые монеты. Их было шесть.

— Клянусь, ваше величество, — шептал королю, окаменевшему в своем кресле, господин Гавэн, — я не думал, что так выйдет… Но… что случилось, то случилось.

Король молчал.

— Вы слышите, что происходит на улицах, ваше величество? — надрывался шипением Гавэн. — Как бы не вышло волнений… Если народу не дать того, что он хочет… Это может кончиться плохо… Молю вас, ваше величество, подтвердите приговор.

Король молчал.

— Повелитель Гаэлона, — бесстрастно произнес Лилатирий. — Я предупреждаю тебя: не удовлетворив мое требование казнить этих рыцарей, ты рискуешь потерять расположение Высокого Народа. Только две жизни, мне нужны всего две жизни. Этого рослого грубияна можешь помиловать и определить ему наказание, какое сам пожелаешь. Я говорил тебе: меня не трогают пустые слова. Меня беспокоит другое… Решай, повелитель Гаэлона. Судьба твоего королевства… Судьба будущей Империи — в твоих руках.

Сказав это, Лилатирий снова отступил к стене.

Король молчал.

— Только не сейчас… — шептал Гавэн, — только не сейчас. Войско барона Гарпона Беарионского уже в Уиндроме. И власти нынешнего короля Марборна его величества Хаана Беарионского ничего не угрожает. А это значит — Марборн наш! И это — основа нашей Империи! Объединив силы двух могущественнейших королевств, мы с необыкновенной легкостью покорим прочие государства. Ваше величество, нужно сделать выбор. Ваши чувства похвальны, но вы должны вырвать их из груди! Во имя будущего Шести Королевств, во имя спокойной и мирной жизни сотен тысяч — вы обязаны поступиться тем, что для вас так дорого… Ваш королевский долг…

— Хватит! — неожиданно проговорил Эрл и поднялся с Судейского кресла. — Все, что ты мне собираешься сейчас сказать, господин Гавэн, я уже слышал от тебя. И… Ты прав. Чего стоят жизни двух рыцарей, когда на кону счастье сотен тысяч? И Долг короля велит мне переступить через боль моего сердца. Потому что превыше Долга не может быть ничего.

Эрл шагнул вперед и остановился на самом краю четвертой ступени. Прямо напротив Красной Горки, откуда смотрели на него рыцари. Кай и Герб — со спокойной серьезностью, а Оттар — разинув рот и не веря своим ушам. Да и Гавэн не мог опомниться от удивления: не понадобилось долгих уговоров, не пригодились тщательно подготовленные доводы и аргументы. Как быстро поддался король! Поневоле подумаешь, нет ли здесь подвоха?..

А Эрл вовсе не выглядел подавленным. Совсем наоборот: лицо его светилось какой-то радостной торжественностью. Будто он вот только что нечто понял для себя. Нечто важное…

— Что вы скажете мне, братья? — спросил король.

Оттар промычал что-то невразумительное. Махнул обеими руками и отвернулся.

— Все, что мы имели сказать вам, ваше величество, — проговорил Кай, — мы уже сказали. И теперь предаем свои жизни в ваши руки. Следуйте своему Долгу и не останавливайтесь ни перед чем.

— Закон предусматривает возможность помилования обреченных. Я могу не утверждать приговор.

— Исполнение Долга превыше закона. Делай так, как лучше для твоего королевства.

— Не вы ли сами говорили, что союз людей и Высокого Народа — не нужен? И теперь готовы погибнуть ради того, чтобы этот союз не был разорван?

— Ты — король. И решать — тебе. Наш Долг был в том, чтобы вразумить тебя. Ты услышал наши слова, и они рано или поздно сделают свое дело.

И вдруг король улыбнулся.

— Да будет так, — сказал он. — Как велят древние традиции, я соглашаюсь с мнением большинства. И подтверждаю смертный приговор для рыцарей Ордена Болотной Крепости: сэра Кая и сэра Герба… Рыцарь Ордена Северной Крепости Порога сэр Оттар наказания не понесет никакого. — Эрл помедлил немного, словно ожидая реакции собравшихся… коей не последовало. Судьба Оттара никого здесь не интересовала. — Но пока не свершится казнь, сэр Оттар будет содержаться под стражей… — Эрл выдержал еще одну паузу и договорил: — Казнь свершится на рассвете.

Осторожно подошел к королю господин Гавэн.

— Ваше величество, — шепнул он. — Какой смертью умрут приговоренные? Их казнят отсечением головы мечом, как и полагается казнить благородных сэров?

Эрл не посмотрел на него.

— Это совершенно безразлично, — сказал он.

Спустя час, когда на небо выкатился Небесный Странник, что значило начало четвертого часа ночи, дверь королевской опочивальни приоткрылась.

Король находился один в своих покоях — одетый лишь в нательную рубаху и портки. Мантия была накинута на его плечи, потому что из открытого окна задувал холодный ночной ветер, колебля огоньки свечей и светильников. Король сидел у стола боком, оседлав скамью, точно коня. Пальцы его легонько постукивали по золотому кубку, вина в котором не убавилось ни на каплю с тех пор, как этот кубок принесли.

— Ее высочество принцесса Гаэлона Лития! — негромко объявил стражник, пытливо наблюдая за реакцией короля.

Эрл дрогнул уголками губ. И, разрешительно кивнув, плотнее закутался в мантию.

Принцесса была одета в пышное платье, длинный подол которого взметнул пыль с каменного пола, когда она стремительно влетела в королевскую опочивальню. В глазах принцессы горела ненависть.

— Что вы наделали, сэр Эрл? — прошептала она сквозь зубы, когда дверь закрылась.

— Не совсем прилично являться вам сюда, ваше высочество, в такой час, — сказал Эрл, отметив, что Лития обратилась к нему не так, как подобает обращаться к королю. А так, как она обращалась к нему когда-то давно. Когда принцесса была дочерью правящего монарха, а он — всего лишь рыцарем Горной Крепости Порога, прибывшим в Дарбион на королевскую службу.

— Что вы наделали, сэр Эрл? — настойчиво повторила Лития.

— Я сделал то, что должен, — ответил король. — Поступить иначе я не имел права.

— Вы прямо глядите мне в глаза… — выговорила принцесса, немного помедлив. — Признаться, я думала, что вы и вовсе не примете меня. Это еще хуже, чем я ожидала…

Король бледно улыбнулся.

— Желаете вина, ваше высочество? — предложил он.

— Нет, — резко ответила принцесса.

Она так и стояла у двери.

— Я говорила с господином Гавэном, — продолжала принцесса, — господин министр осмелился явиться ко мне сразу после Королевского суда. Насколько я поняла из его осторожных намеков… король Гаэлона теперь обязан выполнять любую прихоть Высокого Народа. Чтобы только не сорвалось великое дело, задуманное совместно эльфами и правителем самого могущественного из Шести Королевств. — Она отчетливо выделила слово «великое». — Господин Гавэн не говорил прямо, но нетрудно было сделать вывод о том, что это за дело. Вы собираетесь покорить соседствующие с Гаэлоном королевства, ведь так?

Эрл кивнул.

— Так, — сказал он. — Покорить и утвердить на землях Шести Королевств единую власть. И это действительно великое дело. — Король также сделал ударение на слове, которое выделила в своей речи принцесса. — Империя, которая будет создана, станет гарантом будущего спокойствия своих подданных. Пока это государственная тайна. Но очень скоро она перестанет быть таковой.

Ненависть в глазах Литии поугасла. Возможно, потому что она не совсем понимала причины странного спокойствия Эрла. Она явно ожидала совсем другой реакции на свое появление в королевских покоях.

— Я многому научилась за время, проведенное с болотниками, — заговорила принцесса медленнее, внимательно глядя на короля. — И многое поняла. Например, то, что иногда нам приходится многим жертвовать, чтобы чего-то достичь. Но я твердо уяснила и еще кое-что. Если возникает такая необходимость, жертвуют собою во имя других. А не другими во имя себя.

— Это интересная мысль, ваше высочество, — сказал Эрл. — А вы… сильно изменились с тех пор, как я последний раз видел вас.

Лития глянула на него с недоумением.

— И еще, ваше высочество, — проговорил король. — Казнь состоится на рассвете, как вы уже, конечно, знаете. И я бы не советовал вам являться туда. Это совершенно ни к чему. Пожалуй, нет… не так. Я запрещаю вам, вам высочество, присутствовать на казни болотников. Ступайте.

Давая понять, что аудиенция окончена, король отвел взгляд от принцессы и поднял со стола кубок.

Покинув Судебный зал, Гавэн не отправился в свои покои. Радостное воодушевление кипело в нем.

«Сделано! Сделано! Сделано!» — стучало у него в голове.

Так просто и легко все прошло — ему даже с трудом верилось в удачу. Впрочем, предчувствие того, что успешное завершение дела могло еще обернуться крахом, не покидало его. А значит, надо было действовать наверняка.

Первый королевский министр кратчайшим путем добрался до заднего дворцового двора, называемого среди прислуги — Грязным. Миновав мрачное, полуразвалившееся здание старой конюшни, он быстрым шагом двинулся вдоль стен королевской псарни. Грязь чавкала под его ногами. Псы, почуявшие незнакомого им человека, подняли лай и визг. Гавэн завернул за угол псарни и оказался перед длинным и низким каменным строением, напоминавшим вросшую в землю казарму. Гавэн постучался в узкую решетчатую дверь. Как только под его кулаками загремели массивные прутья решетки, собачий лай и визг тут же смолкли. Министр выждал некоторое время и постучал снова.

Густым звериным смрадом несло из-за решетки. Гавэну пришлось постучаться еще раз, прежде чем он услышал шаркающие шаги, и по ту сторону решетки возник горбатый старик с безбородым, изъеденным застарелыми язвами лицом.

— Чего надо? — хрипло буркнул горбун, подслеповато щурясь на королевского министра.

— Ты не узнал меня, Марун? — спросил Гавэн, морщась от вони.

— Господин Гавэн! — Голос горбуна подобрел. — Давненько я не видал вас… Подождите, я схожу за ключами…

— Не нужно, Марун! — поспешно отказался Гавэн. — Поговорим и здесь. Как ты думаешь, зачем я пришел?

Горбун поскреб пальцами с обломанными черными ногтями изуродованное лицо.

— А что вас могло привести ко мне, как не мои парнишки… — с некоторыми сомнением проговорил он.

— Ты прав, Марун.

— Да неужто и на самом деле, а?! — Лицо горбуна покривилось в радостной ухмылке. — Вот ведь, а?! А ж знал, что так оно и будет-то! Я ж знал, что мы когда-нибудь понадобимся! С тех самых пор, как его величество Ганелон запретил использовать моих парнишек, — знал! А они в полном порядке, парнишки мои. Не желаете посмотреть на них, господин Гавэн?

— Нет, — покачал головой министр.

— Ну, как знаете.

— Приведи в порядок своих… питомцев, Марун, — сказал Гавэн. — Они будут нужны мне на рассвете.

— Они готовы прямо сейчас, — заявил Марун. Он подмигнул первому королевскому министру и, хихикая, спросил. — А Зубастый Ров-то не засыпали еще, нет?

— Не засыпали, — заверил его Гавэн. — Кто ж его засыпет — земли и камней понадобится целая гора. Сам Ганелон не стал с этим возиться… Ну, значит, на рассвете… — закончил он. — Увидимся, Марун.

Откуда-то из темной глубины здания, на пороге которого переговаривались министр и Марун, долетел тоскливый вой. Гавэн вздрогнул и отошел на шаг от решетки.

— Увидимся, — все так же хихикая, попрощался горбун.

Господин Гавэн повернулся и зашагал прочь. В эту ночь ему не придется спать. Нужно как следует подготовиться к казни.

ГЛАВА 3

— Не спать! — гаркнул капитан Сван и огрел культей левой руки Глазастого Вграда, сидя прикорнувшего у сырой подвальной стены.

Вград хрипло взблеял и вскочил на ноги, стремительно вылетев из теплой утробы дремоты в действительность. В широко распахнувшихся глазах его осмысленность появилась не сразу — несколько мгновений в них зияла туманная пустота.

Про Вграда еще с детских лет говорили: «Ошиблась Ала Прекрасная. Такие глаза — а парню достались…» Глазам его и впрямь могла позавидовать любая красавица. Большие и темные, удивительно красивой миндалевидной формы, обрамленные длиннющими ресницами, они смотрелись на рябом простоватом лице Вграда странновато. Как смотрелось бы на плешивой корове с раздувшимися боками оттороченное мехом и украшенное золотым шитьем седло скакуна с королевской конюшни. В ранней юности Вград необычностью своей внешности гордился. Кто другой вынужден был завоевывать внимание противоположного пола молодецкой удалью да звонкой монетой, а Вграду достаточно было бросить один-единственный томный взгляд из-под длинных ресниц — и любая неприступная красотка моментально сдавалась на милость победителю, объявляя о капитуляции застенчивым хихиканьем. Но, поступив на службу в дворцовую стражу, парень вдруг с удивлением осознал: то, что в общении с девками и бабами являлось преимуществом, в мужском обществе может стать предметом насмешек. Чары томного взгляда перед сослуживцами оказались бессильны. «Гляди, как буркалы вытаращил! Ровно рак! — хохотала казарма, встречая новичка. — Надо же, глазастый какой… Как щенок, которому яйца прищемили…» «Чего смотришь теленком? — рычал на учебной площадке капитан Сван. — Взгляд дворцового стражника должен быть грозным! А ты, сопляк, глядишь, как соску выпрашиваешь…» В общем, горько пожалел Вград, став стражником, о том, чем одарили его боги. И наверняка с радостью согласился бы, если бы какой-нибудь опытный маг предложил ему обменять его чарующие очи на банальные, серенькие, ничем не выделяющиеся гляделки…

— Не спать, говорю! — прорычал капитан Сван, снова замахиваясь культей.

— Не сплю я… — пискнул Вград, вытягиваясь перед капитаном в струнку. — Присел только, чтобы это… ногу почесать.

Несколько мгновений Сван сверлил глазами стражника.

— Еще раз замечу — три зуба долой, — предупредил Сван. Потом нахмурился, припомнив что-то, усмехнулся сам себе и двинулся дальше по коридору, тускловато освещенному редкими факелами.

Стражники, до появления в этом коридоре капитана дремавшие, трепавшиеся друг с другом или игравшие в кости, сейчас недвижно стояли вдоль стен, расправив плечи, старательно втянув животы под кольчугами и стиснув рукояти алебард. Глазастый Вград, принявший жертву за всех своих товарищей, угрюмо постанывал, потирая ушибленный затылок.

На левой руке капитана Свана отсутствовала кисть. Увечье он получил не так давно, но службы не оставил. А напротив — обернул беду себе на пользу. Казарменный кузнец по его заказу перековал обыкновенную латную перчатку таким образом, что она — превращенная в могучий металлический, никогда не разжимавшийся кулак — легко и прочно крепилась к культе. Этот железный кулак капитана Свана очень быстро завоевал славу грозного оружия. Не один десяток стражников успел отведать беспощадную силу латного протеза, а сам капитан поднаторел в своих воспитательных методах до такой степени, что приноровился вышибать с одного удара ровно столько зубов, сколько сам желал. Сама собой у него выработалась система наказаний: за не особо тяжкую провинность он выбивал один зуб. За провинность средней тяжести — два. А если под его левую руку попадался стражник, напортачивший серьезно, — таковой лишался сразу трех зубов.

В эту ночь капитан Сван, обходивший с проверкой коридоры, лежащие недалеко от Тухлой Дыры — самой глухой, грязной и надежной камеры тюремных подвалов Дарбионского королевского дворца, — успел наказать уже четверых стражников. И все четверо получили по полной — лишились каждый трех зубов. Ибо таков был приказ, полученный Сваном от его сотника: охранять Тухлую Дыру как зеницу ока. И сообщать наверх о всяком подозрительном пустяке. В казармах этой ночью спать вовсе не ложились — бодрствовал весь гарнизон стражников, готовый в любую минуту по приказу обрушиться в тюремные подвалы. Кроме того, на Дворцовой площади дежурили три сотни гвардейцев.

Глазастый Вград не заработал законной зуботычины по очень простой причине: у него давно не осталось ни одного зуба. Казарменную кормежку жевал он деснами, окостеневшими настолько, что ими можно было, пожалуй, дробить орехи…

Капитан Сван шагал по коридору, зорко оглядывая своих подопечных. Когда до толстенной, обитой железными полосами двери, запирающей Тухлую Дыру, оставалось около полутора десятка шагов, капитан вдруг остановился и тревожно потянул ноздрями сырой воздух.

— Чего это? — удивленно вопросил он. — Чем это… пахнет у вас?

Стражник, на котором остановился суровый взгляд Свана, затрепетал:

— Не могу знать, господин капитан… Ничем вроде и не пахнет…

— Как не пахнет? — зарычал Сван. — Ясно же чую… сладким чем-то несет… Вы что? — вдруг определившись в подозрениях, заревел он. — Бабу сюда привели?!

— Н-никак нет… — пробормотал стражник. — Рази ж мы не понимаем… Какая баба?

— Не понимаете?! — затопал ногами Сван. — Вот именно что — не понимаете! Думаете, кого мы охранять тут поставлены? А?

Этот вопрос — кого же приказано охранять с таким тщанием, уже обсуждался стражниками задолго до появления в коридорах капитана Свана. Все эти ратники служили первый год; стражников, нанятых на службы еще при Ганелоне Милостивом, почти уже не осталось — мало кто из «стариков» пережил смутные времена недолгого правления Константина, а кто пережил, воспользовался первым удобным случаем, чтобы оставить дворец — слишком уж опасным стало ремесло стражника. Поэтому сейчас в тюремных коридорах близ Тухлой Дыры не было никого, кто имел несчастье участвовать в той жуткой кровавой бойне, которую учинили трое рыцарей Братства Порога, когда уводили из дворца ее высочество принцессу Литию. Кроме капитана Свана — он тому сражению и был обязан своим увечьем…

Говорили стражники промеж собой: осмелившиеся оскорбить пресветлого эльфа Лилатирия болотники сидят в Тухлой Дыре, дожидаясь завтрашней казни. Говорили, да только сами себе не очень-то верили. Про болотников, конечно, ходило множество страшных сказок, но эти двое оборванцев — худощавый парнишка и седобородый старик — никак не походили на рыцарей-болотников, какими их принято было представлять. Да и потом, ежели они на самом деле являются такими сильными воинами и искусными магами, что даже с самими могущественными эльфами могут поспорить, — почему спокойненько помалкивают за запертой дверью Дыры, не предпринимая никаких попыток освободиться? Кого надо было получше стеречь, так это верзилу-северянина. А его почему-то поместили не в Тухлую Дыру, а в одну из обычных камер в соседнем крыле подвалов. И приставили к той камере всего-то двоих ратников. Даже сюда время от времени нет-нет да и долетали яростные вопли и тяжкий грохот цепей — верзила то и дело начинал бесноваться… Нет, начальству-то, безусловно, виднее, но, наверное, оно все-таки того… слишком уж чудит. Да, впрочем, кто их разберет, начальников этих… А может быть — говорили еще — лишенные своих чудесных доспехов, оружия и амулетов болотники утратили всю силу. Ведь не рыпаются же они! И на Королевском суде не рыпались, и здесь, в застенках. И какой смысл полусотне воинов глаз не смыкать всю ночь? И какой смысл держать наготове еще несколько сотен ратников?

— Приговоренных охраняем, господин капитан, — ответил стражник на вопрос Свана.

— Приговоре-е-енных… — брезгливо глядя на воина, протянул капитан. — Знали бы вы…

Он вдруг понял, что никакие объяснения здесь не помогут. Не поверят эти дурни в то, что довелось ему видеть своими глазами.

Капитан махнул рукой и двинулся дальше. Но через пару шагов снова остановился.

— Нет, чем пахнет-то? — сморщившись, снова спросил он. — Будто как… цветами, что-ли?

Тут уж и те из стражников, которые находились рядом с капитаном, задвигали носами, шумно принюхиваясь.

— Чую! — вдруг обрадованно воскликнул один из ратников. — Пахнет, да! Сладко… — Стражник зачмокал губами, словно пробовал на вкус кусок фруктового пирога. — Даже на языке чувствуется…

Вслед за ним зачмокали и захлюпали носами и другие стражники. Кто-то — подальше от капитана, за его спиной — восхищенно ахнул. Кто-то даже заржал от удовольствия. Но Сван почему-то не обернулся на наглеца. Хмурясь, он принюхивался и поглядывал по сторонам, ища источник странного сладкого запаха.

— А вона! Вона! — завопили дальше по коридору.

Капитан бросился на этот голос. И скоро врезался в плотное кольцо стражников, обсуждавших что-то с приглушенным возбуждением. Растолкав ратников, Сван увидел то, что их так заинтересовало. На грязном, мощенном булыжниками земляном полу лежал цветок — такой, какого никогда раньше капитану видеть не приходилось. Более всего цветок напоминал птицу с удивительно красивым цветным оперением. Множество длинных и узких лепестков нежно переплетались друг с другом, образуя неправильной формы шар размером с человеческую голову. Словно клюв, подрагивая, смотрела вверх крупная тычинка, осыпавшая пыльцу… Вблизи цветка сладкий запах был так силен, что щипало язык, и глаза резало, будто их заливал горячий сироп.

Сван отшатнулся, кашляя.

— Кто его приволок сюда? — зарявкал он, сам, впрочем, понимая, что никто эту штуку незаметно в тюремные подвали приволочь не мог. — Ну-ка… тащите его наверх. Пусть там разбираются…

Несколько человек сразу сунулись было к цветку, но их словно отбросило волнами нестерпимо сладкого запаха. Закрывая ладонями лица, кашляя и чихая, ратники стали пятиться прочь от цветка.

Тычинка задрожала сильнее, осыпая еще больше пыльцы. Но вот удивительно: пыльца та почти моментально растворялась в воздухе, не долетая до пола.

«Что за диковинная дрянь… — подумал капитан, пятясь по коридору. — Надо к сотникам посылать. И поскорее!..»

Тут же он представил, как будет мямлить и путаться посланный ратник, представ пред очи большого воинского начальства: «Тамотко, в подвале, цветок лежит большой, красивый… И воняет так чудесно, аж продохнуть нельзя… Вот господин капитан и велел мне вам об этом сообщить…» Представил это Сван и скривился.

Факельное пламя стало потрескивать. И в свете танцующих косматых огненных языков под потолком вдруг явственно обозначились облачка полупрозрачного маслянисто посверкивающего тумана. Облачка быстро разрастались, сливаясь в одно облако, заполняющее пространство коридора дурманящим сладким ароматом.

Слюна во рту капитана стала вязкой. Он вдохнул еще несколько раз, покрутил головой и чихнул. Аромат, сгущаясь, становился все более приторным, и уже никакого удовольствия обонявшие его не испытывали. Аромат стал чересчур сладким. Аромат уже обжигал носы и рты стражников изнутри. Лица и открытые участки кожи быстро покрывались липким, словно ягодное варенье, налетом. И от налета этого кожу щипало и жгло.

— В горле режет, — сдавленно пожаловался тот самый ратник, который первым после капитана почувствовал сладкий запах.

Маслянистое облако быстро распространялось по коридорам. Слоистые волны хлестали во все стороны сразу, удивительно и жутко преломляя перспективу. Сван, зажавший себе нос и рот, с ужасом наблюдал, как пол и потолок менялись местами, как фигуры его ратников изменяли форму, то вытягиваясь в каплеобразные нити, то сплющиваясь в бесформенные шары.

«Нет, — стукнуло в голове капитана, — надо уводить людей. Не ровен час — ядовитым этот запах окажется…»

— Не дышать! — крикнул Сван, внутренне подивившись своему приказу — как это можно не дышать?.. — Отходить к лестнице! Держать строй по двое и не паниковать!

Странно, но он не услышал собственного голоса. Замолчав, даже не понял: кричал на самом деле или нет… Горло закипело болью, точно ошпаренное кипящей смолой. Вокруг капитана бесновались, размахивая конечностями, беспрестанно изменяющиеся, словно ставшие жидкими, и постоянно перетекавшие один в другого стражники. Бесновались — но совершенно бесшумно. Ничего не было слышно в помутневших маслянистых сумерках тюремных коридоров. Ничего, кроме странного глухого бульканья. И отчего-то Свану стало предельно ясно: он не оглох. Этот приторный туман поглотил все звуки.

Капитан рванул к выходу — туда, где начинались ступени длинной винтовой лестницы, уводящей из тюремных подвалов на нижние ярусы дворца. Лицо его горело. Надо было непременно как можно скорее дать знать сотникам о случившемся. Это проклятые болотники пустили в ход свою магию — они, гады, кто же еще! Потому, сволочи, и не рыпались раньше времени, что знали: могут уйти в любой момент…

— Гады! — не удержавшись, хрипнул капитан. И хватанул ртом большой глоток маслянистой дурманной отравы.

На этот раз обожгло не только рот и гортань, но и кишки. От острого приступа боли у Свана отказали ноги. Просто подломились в коленях, как будто кости в них вдруг превратились в кисель. Капитан рухнул на пол, естественным движением выставив вперед руки, чтобы защитить от удара лицо. Но руки не подчинились, отчего-то став мягкими, какими-то не своими. Оторвавшись от культи, беззвучно поскакал по полу знаменитый железный кулак капитана Свана. Сван, ткнувшись носом в пол, попытался встать, но не смог. Ему показалось, что в кисель превратились не только его кости, но и он сам.

А потом зрение капитана померкло. И он уже не мог видеть, как один за другим падают на пол его стражники, разевая рты в неслышном крике. Как пузырится и стекает с лиц ратников и с его собственного лица кожа, плавясь, точно восковая корочка. Как крупными тягучими каплями стекают превращенные в вязкую массу мышцы… Как обнажаются кости — и тут же тоже начинают пузыриться и таять…

Глазастый Вград окаменел у стены. Теперь он своим видом более чем когда-либо еще оправдывал собственное прозвище. Ибо, взирая на беззвучную чудовищность происходящего, и без того большие глаза его были выпучены до предела, положенного человеческой природой. Ни одной мысли не появлялось в голове Вграда. Страх парализовал его разум. Только когда полсотни стражников вместе с капитаном Сваном превратились в лужицы темной грязцы, вытекающей из пустых доспехов, парень начал что-то соображать.

«Бежать отсюда!» — решил он, но не сумел сделать ни шага. То ли страх был тому виною, то ли что-то еще. Маслянистый туман, почему-то не тронувший Вграда, понемногу стал рассеиваться. Пламя факелов сделалось ровнее.

Вград на мгновение очнулся от оторопи. Дернулся… и снова замер.

Разум его омертвел. Мгновенно потух, будто огонек свечи под сильным ударом сквозняка. Но тело Вграда еще жило.

Двое стражников у двери камеры, где громыхал цепями и проклятиями рыцарь Ордена Северной Крепости Порога, удивленно уставились на Вграда, размеренно шагавшего прямо к ним.

«Не иначе как Сван послал с чем-нибудь», — подумал первый стражник.

«Лицо у него какое-то… Как заледеневшее. Наверное, Железный Кулак опять зверствует», — подумал второй.

Но Вград, приблизившись, ничего говорить не стал. Еще на ходу он опустил свою алебарду и, оказавшись на расстоянии шага в три от стражников, резким выпадом проткнул насквозь одного из них. Коротко звякнуло мощное копье, расколов звенья кольчуги. Второй стражник ненадолго пережил своего товарища. Вград деловито и быстро заколол и его.

— Эгей! — прогремел за дверью охрипший голос. — Чего там такое?

Вград никакого внимания на этот вопрос не обратил. Переступив через трупы ратников (заколотый последним, впрочем, еще хрипел, пуская кровавую пену из рта), он двинулся дальше. Коридоры, которыми шел стражник, были безлюдны и темны. Но отсутствие света не мешало Вграду. Большие глаза его словно обрели способность видеть во тьме. Через некоторое время, несколько раз безошибочно свернув в путаных разветвлениях древних ходов, он выбрел к высокой двустворчатой решетчатой двери, у которой тускло светил укрепленный на стене догорающий факел. За решетчатой дверью располагалось хранилище личных вещей узников королевской тюрьмы. Скорчившись на низкой табуретке, рядом беспечно похрапывал стражник. Подходя к двери, Вград, не замедлив шагов, вогнал ему копье алебарды под ухо, разорвав яремную вену. Захлебываясь кровью, стражник слетел с табуретки.

А Глазастый, уронив алебарду, остановился перед мощным замком, охватившим массивной дужкой два крайних прута дверных створок. Постоял так несколько мгновений, опустив голову, свесив руки и подогнув колени, похожий на куклу, оставленную кукловодом. Замок мелко затрясся и вдруг осыпался черной пылью. Тогда Вград вздрогнул и вскинул голову, будто то, что управляло им, вновь вошло внутрь.

Он толкнул дверь и вошел в хранилище. Спустя четверть часа снова появился коридоре, нагруженный двумя большими кожаными тюками. Сгибаясь под их тяжестью, вернулся в коридор, где нашли свою смерть полсотни его товарищей. Встал перед дверью Тухлой Дыры — несокрушимой преграды, состоящей из цельных бревен, обитых толстыми металлическими полосами так часто, что дверь производила впечатление целиком выкованной из железа. Тело Вграда снова обмякло, руки уронили тюки и бессильно обвисли…

Что-то затрещало-захрустело в черном глазке замочной скважины. Из отверстия плеснуло фонтанчиком черной трухи, и дверь Тухлой Дыры, скрипнув, приоткрылась.

Глазастый Вград опять вздрогнул, оживая. Потом, нагнувшись, втащил тюки в Тухлую Дыру.

Камера, называемая Тухлой Дырой, и впрямь напоминала дыру. Или колодец. Ступив за порог, Вград оказался на выщербленных ступеньках лестницы, круто и далеко уводящей вниз. Дыра была так глубока, что свет факелов, падающий из коридора, не достигал ее дна, угасал на середине лестницы и только чуть рассеивал сырую мглу, угрюмо молчащую внизу. Глыбистые стены и толстая дверь глушили всякий звук. Узники, прикованные цепями к стенам, могли сколько угодно вопить и стенать, но в коридоре их никто не услышал бы.

Однако узники, заключенные в Тухлую Дыру этой ночью, и не думали вопить и стенать. Сидя друг напротив друга, они о чем-то спокойно разговаривали, и лишь скрип открывшейся двери отвлек их от неторопливой этой беседы.

Вград отпустил тяжелые тюки — он все равно не смог бы стащить их по крутой лестнице. И тюки, громыхая содержимым, скатились к ногами узников. Узники прервали свой разговор. Глазастый, двигаясь с механической неторопливостью, спустился вниз и остановился перед ними.

— Чего тебе понадобилось от нас, дух? — спросил Герб, глядя не на Вграда, а в пустоту над головой Глазастого. — И как ты осмелился нарушить волю короля, заточившего нас сюда?

Вград заговорил. Голос его звучал удивительно несуразно: то понижался до хриплого баса, то взлетал к звенящему писку — губы Глазастого почти не двигались, а вот горло раздувалось и опадало, точно голосовые связки его вибрировали от напряженного желания передать звук так, как диктовала это чужая воля, покорившая человеческое тело.

— Вы свободны, рыцари, — проскрежетало горло Вграда.

— Ты не вправе освобождать нас, — сказал на это Кай, чуть пошевелившись, отчего цепи, приковывавшие его к стене, тихо звякнули. — Кем бы ты ни был.

— Возьмите свои доспехи, свое оружие и свои амуле… — Вград вдруг снова обмяк, прервавшись на полуслове. Лицо его помертвело.

Что-то коротко и сухо треснуло в темноте, и цепи спали с рук и ног узников. Но Кай и Герб не торопились подниматься. Глазастый дернулся и распрямился, как рыбий пузырь, наполнившийся воздухом.

— Вот так… — лязгнул он. — Теперь все. Вас ничего не держит здесь.

— Ты ошибаешься, — ответил Кай. Как и старик-болотник, говоря, он глядел не на стражника, а поверх его головы. Точно мог увидеть там того, кто дергал не принадлежащего самому себе ратника за незримые ниточки. — То, что держит нас здесь, прочнее любых цепей и каменных стен. Неужели непонятно, что мы здесь по воле короля? И наш Долг — следовать его слову?

— Кто ты, дух, пленивший тело человека? — спросил Герб.

— Я — друг вам, — сказал дух горлом Вграда. — Поверьте, я желаю добра вам. И я не дух по природе своей. Я обладаю плотью. Но в данный момент мне было удобнее явиться к вам в бесплотном облике. Если хотите… называйте мне духом…

— Он довольно осмотрителен, — проговорил Герб, обращаясь к Каю. — Он не стал являться сюда во плоти. Опасался, что мы примем решение уничтожить его? Или не опасался, а — знал?

— Или боялся кого-то еще, не нас, — ответил Кай.

Из распяленного рта Вграда вырвалось свистящее шипение.

— Я не ошибся, избрав вас, — просипел трясущимся горлом стражник. — Да… вы единственные из смертных, кому под силу свершить это…

— Свершить — что? — спросил Кай.

— Свершить справедливость, — ответил Вград.

— Что ты имеешь в виду, произнося это слово?

— Вы приговорены несправедливо. Эльф по имени Лилатирий, Глядящий Сквозь Время виновен в том, что вы обречены на смерть. Он и только он.

— Это не так, — сказал Герб. — Король подтвердил приговор. И сделал это в трезвом уме. Это был его выбор.

— Глядящий Сквозь Время убедил его казнить вас. И вы были свидетелем этому. Именно он! Разве король, брат ваш, желал вашей смерти?

— Действия Высокого Народа, заключившего союз с его величеством, — произнес старик-болотник, — неверны. Мы обязаны были разъяснить это королю, и мы выполнили свои обязательства. Если король, выслушав нас, решил-таки предать нас смерти, значит, так тому и быть. Наш Долг — до конца следовать воле короля.

— Король подтвердил приговор, потому что этого хотел Лилатирий. Глядящий Сквозь Время просто пожелал вашей смерти — поэтому вы здесь. И поэтому вы умрете на рассвете. Ваша смерть нужна Лилатирию, чтобы удовлетворить собственные амбиции. И еще — он боится вас. Он чувствует, что вы опасны для него. Ведь согласитесь: будете ли вы мертвы или останетесь жить, никак не может повлиять на судьбу королевства. Лилатирий попросту использовал обстоятельства, чтобы погубить вас. Он — ваш убийца.

— Нам нет никакого дела до эльфа, — сказал Кай. — И до всего Высокого Народа. У них свой путь, и он не должен пересекаться с путем, по которому идет человечество.

Горло Глазастого Вграда всклокотало. Слюна брызнула из его рта.

— Вы не попытаетесь спастись от неминуемой смерти? — взвизгнул он. — Почему? Что может быть — в этом мире и во всех других мирах — превыше жизни?

— Превыше жизни — Долг, — просто ответил Герб.

— Долг… — булькающе прохрипел Вград. — Но разве ваш Долг не велит вам защищать людей от Тварей?

— Именно так, — подтвердил Кай.

— И вы настолько слепы, что не видите в эльфе Лилатирии — Тварь? — Дух, управляющий телом Вграда, очевидно, попытался передать в своей речи насмешку, но голосовые связки Глазастого отобразили только скрежещущий хрип.

— Тварь — нелюдь, причиняющий людям зло, — ответил Герб. — Высокий Народ несет людям — благо. Но делает это не по велению Долга, а преследуя свои цели. Получается, что благо, приносимое людям Высоким Народом, не есть конечный результат деятельности эльфов. И, вполне возможно, со временем это благо превратится во вред. Эльфы не враги людям. Но союз с Высоким Народом — не нужен человеку. Именно об этом мы предупредили короля.

Вград отрывисто засвистел хриплым вибрирующим свистом. Должно быть, это означало смех:

— О, как мало вы знаете о Высоком Народе, если говорите такое! Не враги! Я считал вас умнее… Союз с Высоким Народом не просто не нужен людям. Союз с Высоким Народом — губителен для людей!

— Мы немного знаем об эльфах, дух, — согласился Герб. — Но еще меньше о том — что ты такое. Зачем тебе понадобилось освобождать нас и убеждать в том, что эльфы — суть Твари? Не потому ли, что желаешь погубить Лилатирия нашими руками?

— Я всего лишь добр к вам, — хрипнул Вград. — Я дарую вам жизнь и свободу, потому что таково мое желание. Я хочу открыть вам глаза! Я даю вам возможность отомстить за себя! Восстановить справедливость, жестоко покарав вашего убийцу — Хранителя Поющих Книг Лилатирия, Глядящего Сквозь Время. Я хочу помочь вам защитить ваш народ — от эльфов.

— Трудно сказать, кому больше нужен этот союз, — проговорил Герб. — Людям или эльфам. Именно люди защищают Высокий Народ от Тварей, ползущих из-за Порогов. Зачем эльфам губить человечество? Ты лжешь, дух. И делаешь это неумело и неубедительно.

— Я не могу узнать голос, которым ты заставляешь говорить этого несчастного, дух, — вдруг задумчиво сказал Кай, — но эти интонации… и манера речи… кажутся мне знакомыми…

— Говорю тебе снова, дух, — произнес Герб. — У нас нет оснований считать эльфа Лилатирия Тварью. Следовательно, он не враг нам. Он убедил короля подтвердить смертный приговор. Но что не сделает тот, кто находится в плену своих страстей?.. Я не вижу смысла и дальше слушать твою ложь. Уходи сам, или я изгоню тебя из этого тела.

Герб поднял руки, между пальцами которых тонкими змейками пробежали красные искры.

— Погоди, брат Герб, — остановил старика Кай. — Я почти уверен: когда-то я говорил с этим созданием, но тогда оно не было в облике бесплотного духа…

— Погоди! — заверещал и дух, и в несуразной неправильности его речи мелькнули злость и страх. — Я не лгу вам! Какой мне смысл лгать?

— Чтобы погубить Лилатирия, — ответил Герб. — Это очевидно. Неясно только, для чего тебе понадобилось это. Но мы — не орудие в твоих руках.

— Нет… Нет! Постойте… Я не лгу. И знаю, как доказать вам это!

— Как же? — насмешливо спросил Кай. — Отличить ложь от правды в речах людей несложно. Но, к сожалению, это не срабатывает, когда устами людей говорят духи.

— Вам известно что-нибудь о Ритуале Хаоса? — произнес вдруг стражник.

Кай вопросительно взглянул на Герба.

— Да, — ответил старик-болотник. — Это очень древний ритуал, — начал объяснять рыцарь Каю. — Он был в ходу в те далекие времена, когда демоны часто поднимались к смертным. Ритуал Хаоса — это соглашение между существами, принадлежащими к разным мирам или разным расам. Между существами настолько разными, что им трудно понять друг друга. Ритуал Хаоса использовался тогда, когда этим существам необходимо было договориться между собой о чем-либо. Чтобы исключить недоверие.

— О чем же ты хочешь договориться с нами, дух? — спросил Кай.

— Я хочу, чтобы вы узнали правду! — заскрежетало снова горло Вграда. — Я хочу, чтобы свершилась справедливость!

— После совершения Ритуала Хаоса одно существо может спрашивать другое о чем угодно, — продолжал Герб. — И спрашиваемый не сможет солгать. Ложь сожжет разум того, кто произнесет ее. Но допустимо задать всего три вопроса. И Ритуал Хаоса должен проводиться по свободной воле каждого, кто участвует в нем.

— Довольно интересно, — оценил Кай. — Мы будем спрашивать, а ты отвечать. Что ж мы с удовольствием послушаем тебя, дух.

Голова стражника Вграда Глазастого затряслась. Из глотки его вырвался нечленораздельный злобный вой.

— Ты окончательно разгневал духа, брат Кай, — усмехнулся Герб. Но в усмешке этой чувствовалось напряжение. Действительно: решившийся на Ритуал Хаоса не смог бы рассчитывать на то, что ему удастся водить своих собеседников за нос. А это могло означать лишь одно…

И лицо Кая стало серьезным. Таким, каким бывало перед началом битвы.

— Глупцы… — проскрежетал дух. — Безумцы… Вы не принимаете дружескую руку, протянутую вам. И в то же время позволяете врагу вашему — убивать вас. То, что вы называете Долгом, слепит вас, лишает разума! Теперь понимаете, что я не играю с вами?

— Не трать слов попусту, дух, — сухо сказал Герб. — Начнем Ритуал.

Он поднялся на ноги и сделал знак подняться Каю.

— Повторяй за мной, — велел Герб юноше.

Старик-болотник закрыл глаза и заговорил нараспев.

Слова, которые он произносил, не смог бы понять никто на землях Шести Королевств — за исключением только самых опытных и знающих магов. И, казалось, эти слова не растаяли в воздухе, а, будучи произнесенными, остались в пространстве незримыми, тяжело перемещающимися в темном воздухе глыбами. Замолчав, Герб воздел руки и очертил над своей головой круг. Как только он сомкнул руки, круг этот вспыхнул дрожащим красным светом.

Кай повторил слова Ритуала без единой ошибки, хотя раньше никогда не слышал этого заклинания. Круг, который он очертил, зажегся желтым.

Тело Вграда снова обмякло. Но за мгновение до этого губы стражника задергались, выпустив пронзительно визжащий речитатив — дух обозначил свое участие в Ритуале.

Над головой Глазастого медленно нарисовался белый огненный круг.

Три круга сошлись в один — ярко вспыхнули и пропали… казалось бы, бесследно — но сразу после вспышки в темноте Тухлой Дыры что-то изменилось. Будто бы тьма стала другой. Не обычной темнотой, способной развеяться от солнечного луча или языка пламени, а первозданной тьмой, никогда не знавшей света.

Сила Хаоса пропитала тьму Тухлой Дыры.

Тело Вграда встрепенулось и выпрямилось — дух снова вошел в него.

— Спрашивайте меня, смертные, — проскрипело горло стражника. — Спрашивайте, и вам станет известно то, чего еще не знает ни один из людей, живущих на землях Шести Королевств.

Рыцари переглянулись.

— Я буду первым, — негромко сказал Каю Герб. — Следует точно формулировать вопросы, чтобы получить ясный ответ — узнать именно то, что тебя интересует. Ответь мне! — повысил голос старик-болотник. — Почему Высокий Народ встал на сторону брата Эрла в войне с Константином?

— Потому что Константин являлся врагом Высокого Народа. Власть над Шестью Королевствами была нужна ему, чтобы иметь достаточно сил сражаться с эльфами. Это не Высокий Народ сражался на стороне людей. Это люди сражались на стороне Высокого Народа.

— Почему после войны с Константином и победы над ним Высокий Народ вознамерился помогать людям?

— С радостью отвечаю тебе на этот вопрос, смертный, — проскрежетал стражник. — То, что люди полагают благом, даруемым Высоким Народом, — лишь обман. Высокий Народ явился людям, чтобы контролировать их и направлять туда, куда угодно эльфам. Потому что война показала, как сильны могут быть люди. Потому что Высокому Народу не нужно сильное человечество. Высокому Народу — опасно сильное человечество. Ибо люди — только рабы. Все, что они делают, должно идти во благо Высокому Народу. Эльф Лилатирий обещал королю Эрлу помощь в создании великой Империи. Но никакой Империи не будет. Правление первого же Императора завершится колоссальной смутой. Претенденты на трон будут отчаянно резать друг друга, десятки тысяч мужчин полягут на полях сражений, тысячи городов и деревень будут выжжены… Численность людей уменьшится более чем вдвое. В конце концов Империя распадется на добрую сотню королевств и княжеств, которых уже не нужно будет опасаться. И все станет как раньше… После Великой Войны.

Болотники снова переглянулись.

— Он не лжет, — сказал Кай, но в голосе его читалось сомнение.

— Он не может солгать. Ритуал Хаоса не позволит ему этого, — ответил Герб.

— Остался еще один вопрос. — Звуки, доносившиеся из глотки Вграда, изменились. Речь духа стала более ровной, голос не прыгал уже вверх-вниз. Видно, дух приспособился к человеческим связкам. — Спрашивайте, смертные…

— Я спрошу, — хмуро проговорил Герб.

— Ты хочешь узнать, в чем истинные причины откровенности этого духа? — криво усмехнулся Кай.

— Нет. Его действия говорят сами за себя. Ему нужна жизнь эльфа Лилатирия. Более этого он не скажет, если не пожелает, ибо Ритуал Хаоса позволяет отвечать на вопрос сколь угодно коротко. Важнее узнать то, что он хотел скрыть. Например… кто он такой на самом деле?

Дух молчал. И это молчание достаточно красноречиво говорило о том, что Герб — прав.

— Не трудись, брат Герб, — произнес Кай. — Я узнал его. Ты сам учил меня не забывать то, что когда-то слышал. Однажды он уже говорил со мной. Давно… Тогда, когда он и еще двое из его народа вознамерились забрать с собой ее высочество принцессу Литию в Тайные Чертоги. Его имя — Аллиарий. Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков. Это он явился сюда бесплотным духом, похитив у человека его тело… Которое, кажется, привлекло его внешним сходством с его настоящим телом…

— Тварь старательно убеждала нас в том, что она — Тварь, — проговорил Герб. — Как странно. Поистине эльфы — такие же рабы страстей, как многие из смертных. Как же сильно он ненавидит этого Лилатирия, чтобы решиться предать ради своей ненависти свой же народ.

— Разве вы не должны испытывать чувство благодарности по отношению ко мне? — снова заскрипел-заскрежетал голос из глотки Глазастого. — Почему вы называете меня Тварью, смертные? Я ведь не враг вам, я принес вам — благо истины!

— Не ты сейчас спрашиваешь, а мы, — оборвал Аллиария Кай. — Остался еще один вопрос… — Он поглядел на Герба, и тот разрешающе кивнул.

— Прежде чем потратить последнюю возможность спросить меня, подумайте лучше — что вы хотите узнать, — торопливо проговорил Аллиарий. — Я могу подсказать вам, как найти эльфа Лилатирия. Более того, могу помочь вам подобраться к нему. Вам надо спешить, смертные. Потому что этой ночью Лилатирий покинет Дарбион, ибо все, что хотел совершить, он совершил…

— Где находятся Врата в Тайные Чертоги? — задал последний вопрос Кай.

Тихий клекот потек изо рта стражника Вграда. Глаза стражника выпучились, ноги задергались, а руки поднялись к груди и искривились судорогой. Резко затрещали суставы вывернувшихся пальцев.

— Ты хорошо подумал, смертный, прежде чем спросить? — просипел Аллиарий. — Его нет там… Лилатирий сейчас не в Тайных Чертогах. Он здесь, в мире людей.

— Мы не спрашивали тебя, где эльф Лилатирий, — строго и даже, пожалуй, грубовато отрезал Герб. — Отвечай.

— Вы глупы, смертные… — с явным усилием прохрипел Аллиарий. — О, как вы глупы! Нет никаких Врат… Дети Высокого Народа тысячи лет назад обезопасили себя от… какого-либо вторжения. Дети Высокого Народа вольны покидать Тайные Чертоги и входить в мир людей там, где им вздумается. И возвращаться… тогда, когда сами этого пожелают. В любое время. В любом месте. И никогда никто из смертных не войдет в Тайные Чертоги по своей воле… Вы потратили все вопросы, но так и не узнали того, что вам нужно…

— Того, что тебе нужно, — сказал Кай.

— Глупцы, — глухо хрипнул Аллиарий. — Глупцы…

Как только это последнее слово вырвалось из глотки Глазастого, непроглядная тьма задвигалась, будто черная вода на дне речного омута… И вновь стала обыкновенной темнотой. На верхние ступени лестницы, ведущей в Тухлую Дыру, легли отблески факельного света из коридора.

— Кончено, — провозгласил Герб завершение Ритуала.

Тело Вграда рухнуло на пол. Болотникам понадобилось более четверти часа для того, чтобы привести стражника в чувство. Когда Вград открыл глаза и слабо застонал, схватившись обеими руками за горло, Герб сказал ему:

— Приведи сюда ратников. Пусть отнесут эти тюки туда, где им место.

Вград вскочил, дико озираясь. Через секунду, поняв, где он находится, ратник взвизгнул и кинулся вверх по ступенькам. Оставшись в одиночестве, болотники уселись у стены. Некоторое время они молчали. Потом Кай проговорил:

— Это будет серьезный противник.

— Эти Твари умны, — кивнул Герб. — Да, брат Кай. Это будет серьезный противник. Но против нас им не выстоять. Как бы ты ни был умен, хитер и силен, но — ставя личное превыше общего — ты нипочем не сможешь свершить великое. Не потому ли эльфийская магия оказалась неспособна сдержать Тварей Порогов?..

Вскоре в коридоре послышались крики ужаса и тревоги. Болотники все так же спокойно сидели у стены. Королевскую волю нужно было исполнить до конца.

ГЛАВА 4

Этот сад, с трех сторон огороженный наполовину развалившимися стенами, дарбионцы предпочитали обходить стороной. Несмотря на то что четвертой своей стороной сад примыкал к дворцовой стене, даже в светлое время суток здесь вряд ли кого-то можно было увидеть. Разве что бродяги из Ночного Братства изредка заглядывали сюда, проникая через проломы в стенах. Преимущественно ради того, чтобы оставить под деревьями труп ограбленного прохожего или своего же собрата-вора, убитого в случайной кабацкой драке. Городская стража в этих местах не появлялась. Дворцовые же стражники иногда прочесывали сад, выволакивая успевшие уже разложиться тела — чтоб не смердели. Но какое дело дворцовой страже до темных делишек Ночного Братства?

Впрочем, этот сад только назывался — сад. Никто никогда никакие фрукты в нем не собирал. Не росли плоды на здешних яблонях, сливах, грушах, вишнях и прочих деревьях, долженствующих плодоносить от раза до трех в год. Не росли, и все. И каждый горожанин точно знал — почему. Потому что, как говорят, там, где пролилось много крови, урожая хорошего не бывает…

Сад был посажен тридцать лет назад. В тот день, когда его величество король Гаэлона Ганелон Милостивый своей волей запретил проводить казни в Зубастом Рву, объявив, что считает подобные действия чересчур варварскими и неоправданно жестокими. Тогда же и расчистили в самом центре Дарбиона место под Поле Плах — площадь, где с той поры и до сего дня приговоренных к смерти отправляли на тот свет вполне цивилизованными способами: отсечением головы мечом или топором, повешением, четвертованием, колесованием или сожжением.

В ночь накануне казни болотников сад вырубили, обнажив глубокий ров, ощеренный по краям почерневшими от солнца и дождя могучими кольями. Полуобвалившиеся стены укрепили камнями и бревнами таким образом, что на обновленных этих стенах теперь могли поместиться несколько сотен зевак — со стен прекрасно было видно дно Зубастого Рва. Кроме того, вычистили подземное помещение, соединенное со рвом коротким и просторным коридором, проверили и смазали маслом механизмы, поднимающие решетки, которые отсекали этот коридор от пространства рва. В общем, никакого сложного ремонта место предстоящей казни не потребовало — тридцать лет все же не такой уж большой срок…

Еще затемно стал собираться народ, оповещенный о казни глашатаями, которые всю ночь разъезжали по городу на телегах, нагруженных бочками со сладким вином, — это вдобавок к угощению от господина Варраха сделал свой подарок городу господин Гавэн.

Горожане были крайне возбуждены. И щедрой дармовой выпивкой, и предстоящим развлечением, и с невероятной скоростью распространившимися по всему Дарбиону слухами о ночном происшествии в тюремных подвалах. Наверное, не нашлось бы ни одного человека в городе, кто не слышал о том, что приговоренные к смерти болотники пытались сбежать, но дворцовая стража ценою колоссальных потерь все-таки сумела их задержать. Как обычно в подобных случаях, нашлись знатоки, которым были известны подробности; кто-то говорил о том, что болотники приняли облик прекрасных обнаженных дев и соблазнили стражников на то, чтобы те открыли им двери Тухлой Дыры. А кто-то с пеною у рта клялся, что ни в кого болотники не превращались, а наоборот — самих стражников превратили в крыс, а дверь своей камеры взломали, потому как помимо магических навыков обладали немереной силищей…

То и дело в толпе гулявших всю ночь горожан вскипали драки; пара дарбионцев, наугощавшихся халявным вином, едва не свалилась в Зубастый Ров — еще до того, как вокруг Рва выставили стражников. Какая-то развеселая компания взобралась на самый верх одной из стен и принялась орать песни… Другими словами, даже и до того, как с первыми лучами солнца на дворцовую стену вынесли королевские знамена и окрестности огласил оглушительный рев труб, зевакам было на что поглазеть…

Трубы возвещали выход короля. Его величество король Гаэлона Эрл Победитель взошел на высокую дворцовую стену в полном боевом доспехе, поверх которого была надета алая мантия, скрепленная на груди золотой пряжкой в виде родового герба Эрла — головы льва. Два оруженосца несли за королем его шлем и щит. Подняв руку в ответ на приветственные вопли толпы, Эрл уселся в приготовленное для него кресло. Позади кресла встали члены Королевского Совета министров во главе с господином Гавэном. Кроме короля и его свиты на стену взошли гвардейские генералы и генералы дворцовой стражи и несколько важных вельмож. Великие капитаны гвардии и сотники стражи с немалыми отрядами ратников выстроились под стеной. Народ все прибывал, и очень скоро генерал дворцовой стражи сэр Айман распорядился перекрыть ведущие к Зубастому Рву улицы — иначе оцепление стражников вокруг Рва было бы смято и ратники вместе с особо любопытными горожанами обрушились бы в Ров. Тогда зеваки густо облепили крыши близлежащих домов.

Король махнул рукой, давая сигнал трубачам. И под истошный вой труб отряд гвардейцев с обнаженными мечами подвел ко Рву болотников, закованных в ручные и ножные кандалы. При виде приговоренных народ засвистел и заулюлюкал. Но в этом шуме уже не было слышно ненависти и страха. Теперь, лишенные оружия и доспехов, оборванные и в цепях, болотники не вызывали у горожан ничего, кроме презрения и смеха.

Рыцарей поставили на колени у края Рва. Гвардейцы, поигрывая мечами, окружили их. Небо уже потеплело, и солнечные лучи играли на обнаженных клинках и доспехах гвардейцев, на алебардах стражников, на кирасах капитанов и сотников. Утренний легкий ветерок тронул свисавшие с дворцовой стены длинные знамена. День обещал быть спокойным и солнечным.

Прогрохотала короткая барабанная дробь — пришло время для Маруна с его «парнишками».

Толпа умолкла, затаила дыхание, когда почти неслышно поднялась решетка, отделяющая подземный коридор от дна Рва, — и из коридора выметнулась стремительная черная тень.

По рядам зрителей пронеслись вздохи изумления и ужаса. Даже стражники попятились подальше от кольев у края Рва.

Пес был размером с жеребенка. Могучие мышцы перекатывались под лоснящейся голой шкурой, черной, без единого светлого пятнышка. Длинные острые уши торчали, как рога. Пес поднял башку, разинул неимоверно вытянутую и плоскую, словно у змеи, пасть, оскалил мощные ослепительно-белые клыки и, сощурив на солнце бесцветные, как молочная пенка, узенькие глазки, протяжно завыл. Длинная цепь, крепящаяся к его широкому, утыканному шипами ошейнику, натянулась. Пес прянул назад и припал мордой к земле, точно готовясь прыгнуть. Потом, глухо рыча, поднялся и замер, широко расставив лапы.

Неслышно перебирая лапами, на дно Рва одна за другой выбежали еще одиннадцать таких же тварей — и каждая волочила за собою цепь. Как только цепь натягивалась, пес застывал, будто окаменев.

Последним из коридора вышел Марун, на руки которого были намотаны концы двенадцати цепей — по шесть цепей на каждую руку.

Даже Гавэн, видевший горбуна всего несколько часов назад, теперь с трудом узнал его. Тощие ноги старика были обтянуты алым трико. Несуразное тулово с уродливым наростом на спине покрывала алая куртка. Алый колпак венчал лысую голову.

Изрытое язвами лицо Маруна сияло.

Как долго он ждал этого часа! Тридцать лет! С тех пор как его величество Ганелон запретил затравливать приговоренных к смерти псами, Марун редко показывался из своего логова. Первые несколько лет он просто не верил в серьезность запрета и ждал, когда же к нему придут и позовут, чтобы он снова явил публике плоды редкого своего мастерства. У него не укладывалось в голове — как можно запрещать этот вид казни, самый красочный и захватывающий из всех возможных?! Что там четвертование или сожжение? Взмахнуть топором или поднести факел к охапке хвороста сумеет даже последний идиот. А сотворить с приговоренными то, что когда-то, три десятилетия тому назад, творил с ними Марун при помощи своих «парнишек», — это уже настоящее искусство. Псы, подчиняясь его командам, могут одним махом перегрызть человека надвое. Могут откусить голову или какую-либо из конечностей. Могут сорвать лицо с черепа или ударом когтистой лапы перебить кость. А могут и отрывать от тел вопящих приговоренных небольшие куски плоти — точно в тех местах, где указывает Марун, чтобы человек, уже наполовину съеденный, все еще жил и мучился. И все это псы умеют проделывать либо абсолютно бесшумно, либо с устрашающим рычанием и воем. Да… Подобные представления всегда вызывали у зрителей бурю восторга. Но знали бы эти болваны, сколько времени и труда нужно вложить, чтобы вырастить глупых слюнявых щенков в таких вот безжалостных и послушных тварей! Сколько вдумчивого внимания, скрупулезной старательности и ежедневной работы требуется, чтобы год за годом скрещивать сук и кобелей различных пород, отбирать из каждого помета самых крупных, здоровых, умных и сильных щенков — как делали и дед Маруна, и отец Маруна, и сам Марун? Никто этого не знает… Но ничего. Сегодня Марун покажет, на что способны его «парнишки». На что способен он сам! Народ будет рукоплескать ему, а новый король, несомненно, осыпет наградами.

Горбун не сомневался, что так оно и будет.

Для начала он встал в центр и заставил псов пробежать вдоль стен Рва. Народ завороженно наблюдал за громадными монстрами. Затем псы под громкие команды горбуна прыгали высоко в воздух, рычали, скалили зубы, ползали на брюхе… Для того чтобы заставить «парнишек» сделать что-либо, Маруну не требовалось оглашать свое желание вслух — произнесение команд предназначалось для зрителей, которые были уверены, что черные чудовища понимают человеческий язык. На самом же деле Марун управлял псами, дергая за их цепи с той или иной силой. В заключение слуги Маруна выпустили в Ров двух волков, пойманных в окрестных лесах этой ночью. Один из псов загнал и в мгновение ока разорвал хищников в клочья — пока остальные одиннадцать стояли рядом со своим хозяином. Удаляясь обратно в коридор, Марун с удовольствием слушал ликующий рев толпы. То ли еще будет… Они не видели и сотой доли того, чему он обучил своих «парнишек». Вот когда в Ров бросят приговоренных, тогда и начнется настоящая потеха… Правда, горбун заметил, что псы несколько нервничали — им никогда не приходилось видеть большого скопления народа, — но Марун был уверен: он справится, и все пройдет прекрасно…

Бледный от бессонной ночи господин Гавэн, стоя по левую руку от королевского кресла, несколько раз заглянул в лицо Эрлу. Король был совершенно спокоен. И это спокойствие вовсе не показалось первому министру напускным. Гавэн едва заметно нахмурился.

«Пока все хорошо, — сказал он сам себе. — Все очень хорошо. Что может помешать казни? Эти твари сильны и жестоки, как демоны. А болотники скованы, обездвижены, лишены оружия и доспехов… К тому же на псах ошейники, отражающие любую магию. Болотники умрут сегодня, и ничего их не спасет…»

Кая и Герба спустили на дно Зубастого Рва при помощи веревок. Спустившийся следом кузнец быстро и умело приковал их цепи к кольцам, вбитым в глубоко вкопанные в землю бревна — таким образом, что болотники могли стоять, но не имели возможности сделать ни шага в сторону или даже поднять руку. Когда кузнеца вытащили на поверхность, Гавэн прокашлялся и подошел к кромке стены. Пронзительно взревели трубы, привлекая внимание собравшихся к министру.

Гавэн прокашлялся, дождался тишины и начал:

— Рыцари Ордена Болотной Крепости Порога были признаны Королевским судом и самим его величеством королем Гаэлона Эрлом Победителем виновными в измене нашему великому королевству! Третья ступень приговорила рыцарей к смертной казни, и его величество подтвердил приговор!

Народ отреагировал на эту короткую речь воплями радостного нетерпения. Марун здорово завел толпу — теперь каждый из находящихся близ Зубастого Рва жаждал, когда же наконец начнется кровавое развлечение.

— Так тому и быть! — выкрикнул Гавэн. — Пусть злодеев покарают мощь закона и королевский гнев!

Под рев зрителей министр отступил назад. И глянул на Эрла, которому только и осталось — что дать сигнал к началу казни. И тогда все будет кончено. Но король не поднимал руки.

— Ваше величество, — наклонился к нему министр. — Пора…

— Я буду говорить, — негромко произнес король.

— Что? — удивился Гавэн. — Но народ в нетерпении… Как вам будет угодно, ваше величество, — быстро опомнился он.

— Его величество будет говорить! — крикнул министр.

Гомон и крики горожан стихли тотчас же. Король поднялся со своего кресла.

— Подданные великого королевства Гаэлон! — произнес он, глядя почему-то не вниз, а куда-то перед собой. — Рыцари Братства Порога сэр Кай и сэр Герб должны быть казнены. Так решил Королевский суд, и так решил я сам. Ради блага королевства, которое я поклялся оберегать — они должны быть казнены. Мой Долг короля обязал меня подтвердить смертный приговор. Но никто… — последнее слово раскатилось над толпой, и Гавэн похолодел, моментально и полностью уяснив для себя, кого именно Эрл имеет в виду, — никто не может остановить меня, рыцаря Братства Порога, когда я считаю своим Долгом защитить друзей!

В полной тишине Эрл протянул правую руку к оруженосцу. Тот недоуменно глянул на короля. Эрл толкнул его в плечо. Оруженосец вздрогнул… Не сразу он понял, что от него требуется. Но, когда понял, протянул королю шлем, который тот тут же надел. Второй оруженосец дал королю щит. Эрл глубоко вдел руку в крепления щита — так, что ладонь осталась свободной.

И прыгнул со стены.

Наверное, никто даже не успел толком испугаться. Эрл, крутанувшись в полете, схватился за знамя, свисавшее со стены почти до самой земли. Знамя, сшитое бараньими жилами из кусков продубленной кожи, затрещало, но выдержало. Соскользнув на землю, Эрл двинулся прямо ко Рву. Гвардейцы и стражники шарахнулись с его пути. На ходу Эрл сорвал с себя алую королевскую мантию — сверкнула, отлетев в гущу воинов, золотая пряжка, — несколькими молниеносными движениями перекрутил мантию на манер жгута и, схватив в кулак оба конца этого жгута, накинул его на один из кольев. И шагнул в Ров. Кол не выдержал веса облаченного в доспехи Эрла, наклонился и, медленно выворотившись из земли, полетел вслед за королем. Но Эрл, уже стоявший на дне Рва, без труда увернулся от кола.

Король подошел к болотникам, внимательно наблюдавшим за ним, и вытащил из ножен меч. Он взмахнул мечом — как и должен был сделать, чтобы отдать приказ выпустить псов.

Слуга, стоящий у ворота, открывающего решетку подземного коридора, не сводя вытаращенных глаз с короля, который смотрел прямо на него из-под поднятого забрала, налег на ворот.

Решетка, открывающая коридор, поползла вверх…

— Ваше величество! — заорал обретший наконец голос Гавэн. — Что вы делаете, ваше величество! Остановитесь! Не спускать псов! Не спускать…

В Ров один за другим, звеня цепями, выкатывались громадные псы-убийцы. К слуге, все так же сомнамбулически вращающему ворот, кинулись стражники. Слугу сшибли с ног, но дюжина чудовищных псов и ведший их горбун в алом колпаке, который, находясь под землей, не мог слышать речи короля и видеть того, что случилось за несколько мгновений до того, как начала подниматься решетка, уже покинули коридор. Решетка с лязгом упала.

Король опустил забрало шлема.

— Ваше величество! — орал Гавэн, бегая туда-сюда по дворцовой стене. — Остановитесь!

Члены Королевского Совета застыли там, где стояли. Происходящее оглушило их. Марун, увидев рядом с приговоренными короля, резко натянул цепи, сдерживающие псов. Псы ответили на это злобным рычанием. Но все же остановились.

Шум толпы нарастал подобно шуму начинающегося ливня. Сначала редкими каплями прозвучали чьи-то вскрики. Потом гомон усилился и, наконец, загрохотал оглушающим воем. Этот вой раздражал псов, прекрасно чувствующих разлитое в воздухе волнение. Черные твари скалили клыки и скребли лапами землю. Один из псов медленно двинулся вперед — к приготовленным для него жертвам. И его примеру последовали остальные одиннадцать. С Маруна слетел его колпак, подошвы башмаков горбуна зашуршали по земле — псы тащили его вперед. Задыхаясь, Марун дергал то за одну, то за другую цепь…

— Верно ли я поступил? — не оборачиваясь к болотникам, спросил Эрл. В его голосе не было вопросительной интонации.

— Ты следовал своему Долгу, — ответил Герб. — А значит — не имеешь права сомневаться.

Гавэн просто обезумел. За всю свою жизнь он перенес столько жутких ситуаций, но то, что творилось близ Зубастого Рва сейчас, — было просто чудовищно. Первый королевский министр никак не мог опомниться. И поэтому появление рядом с собой верзилы Оттара, растрепанного и запыхавшегося, с залитой кровью могучей голой грудью, воспринял как продолжение всего этого бешено закрутившегося бреда. Кто-то из генералов попытался остановить северянина, но тот двинул его локтем в голову, и генерал загромыхал доспехами вниз по каменным ступеням ведущей на стену лестницы. Больше никто задерживать Оттара не осмеливался. Верзила кинул взгляд на пустое кресло, потом на дно Рва… И, мигом оценив ситуацию, сиганул со стены, метя ухватиться за знамя, по которому соскользнул Эрл. Ухватился и, быстро перебирая руками, стал спускаться, но на этот раз дубленая кожа не выдержала. Знамя разорвалось надвое, когда до земли оставалось совсем немного. Оттар упал, но тут же вскочил. Махнул кулаком несколько раз, сбив с ног подскочивших к нему, перехватил занесенную над его головой алебарду — и пинком отправил ее владельца (теперь уже бывшего) в непродолжительный полет. Расстояние до Рва он преодолел в два длинных прыжка. И через мгновение уже стоял рядом с болотниками и королем.

— А я знал!.. — шумно дыша, заявил Оттар Эрлу, переламывая древко захваченной алебарды о колено. — Знал, что как-нибудь так оно все и выйдет… Не может же быть, чтобы наш брат, и…

Он мельком оглянулся на рычащих черных псов-гигантов и крутанул алебарду с вдвое укороченным древком — действуя ею, как топором.

— Мне под утро водицы испить принесли, — ухмыльнулся рыцарь. — Грех было такой возможностью не воспользоваться… Ну и… Ты не думай, брат Кай, — мгновенно посерьезнел он. — Я вовсе не хотел помешать вам исполнить волю короля! Я хотел… участь вашу разделить. Уж помирать — так всем вместе. Верно я говорю, ваше величество?!

Гвардеец, молчавший во всеобщем гаме, один из тех, кто вел к месту казни болотников, медленно подошел ко Рву и остановился на самом краю, покачиваясь, точно на что-то решаясь. А потом вдруг ухнул вниз. Поднялся и, прихрамывая, подбежал к своему королю. И встал рядом с ним, крепко сжав рукоять меча.

— Уберите… псов… — хрипел со стены Гавэн, но вряд ли его кто-то слышал.

Впрочем, и без его приказов ворот пытались провернуть, повиснув на нем, сразу несколько человек. Но механизм решетки намертво заклинило. А черные псы, растревоженные диким шумом, щеря клыки, все ближе подходили к людям на дне Рва. Марун, на бледном лице которого резко выделялись темные пятна язв, ожесточенно манипулировал цепями. Но теперь, кажется, понимал, что до того момента, когда зверюги окончательно выйдут из-под его контроля, остались считаные мгновения.

В Ров спрыгнул еще один гвардеец. И еще один. Гавэн, там, на стене, взялся за голову, уже не пытаясь что-то сделать. Молчали рядом с ним, растерянно переглядываясь, и другие придворные. Первый королевский министр господин Гавэн тоскливо смотрел, как прыгали в Ров гвардейцы и стражники. Кое-кто из простых горожан выворачивал колья из ограждения и тоже прыгал на дно Рва — чтобы встать рядом с королем.

— Они ведь еще четверть часа назад жаждали увидеть кровавую расправу… — простонал вслух свои мысли министр. — А сейчас… Проклятые болотники… Свели с ума целый город!

Тонкая мальчишеская фигурка легко слетела в Ров. Паренек, приземлившись, ловко кувыркнулся через голову — и оказался подле короля. В руках у паренька был меч.

— Ваше высочество… — звеняще выговорил Эрл. — Только не вы… Я же запретил вам являться на казнь!

— Я не забыла об этом, — тряхнула золотыми волосами принцесса Лития, сменившая пышное платье на свою кожаную дорожную одежду. — Но вот я о чем подумала — если сознательно преступаешь королевскую волю, понимая, что тебя неминуемо ждет наказание, смиренно приняв это наказание, ты искупаешь свою вину? А, сэр Кай?

— В ваших словах нет логики, — сказал Кай.

— Здесь опасно, ваше высочество! — рыкнул Эрл. — Смертельно опасно! Этим тварям не страшны ни клинки, ни магия. Вряд ли кто-то переживет этот бой. Брат Оттар!

— А? — с готовностью откликнулся северянин.

— Попытайся освободить брата Кая и брата Герба!

Оттар послушно взялся за цепи, приковывающие Кая к врытому в землю бревну, напрягся… Даже в таком страшном шуме было слышно, как затрещали его могучие мышцы…

— Нет… — прохрипел он, отшатнувшись, — ничего не получается.

— Опасно? — услышал вдруг король удивленный голос Кая. — О чем вы, ваше величество?

В этот момент один из горожан, сверзившихся в Ров, в приступе пьяной отваги замахнулся колом на псов. Для тварей это стало последней каплей. С рычанием черный пес взвился в воздух… потащив за собою Маруна и всю свору…

Пронзительный свист вонзился в тварь, как стрела.

Пес рухнул на землю прямо перед вцепившимся в свой кол дарбионцем. И пополз назад, скуля, как побитая дворняжка. Спасенный горожанин сел там, где стоял. Потом качнулся, закатил глаза и провалился в глубокий обморок.

Сэр Герб свистнул еще раз — как-то необыкновенно заливисто. Громадные черные чудовища, поджав хвосты, отступали. Марун, поднявшись с земли, смотрел, как жмутся к решетке коридора его «парнишки», и, кажется, не верил своим глазам.

Не верили своим глазами и все, кто видел молниеносное превращение грозных монстров в жалких щенков.

— Как это?.. — опустив меч, пробормотал обернувшийся к болотникам Эрл.

И тут Оттар вдруг звонко хлопнул себя ладонью по лбу и расхохотался. И принцесса, посмотрев на верзилу-северянина, тоже улыбнулась. Очевидно, эти двое одновременно припомнили то давнее утро на опушке леса близ захолустного городка Ардоба.

— Это же всего лишь животные, — сказал Кай. — А подчинять себе животных умеет любой болотник.

— Этому не учат в Укрывище, — улыбаясь, повторил свои слова, сказанные там же, под Ардобом, Оттар.

Герб ответил северному рыцарю так, как и тогда:

— Этому учит старый Аша, что живет на Грязном пастбище, у берегов Горши.

Король поднял забрало. А потом и вовсе снял шлем.

— Ну что же, — серьезно проговорил он, бросив взгляд в сторону решетки, около которой растерянно стоял горбун в окружении своих скулящих псов. — В Своде законов Гаэлона ничего не сказано о том, что приговоренных можно казнить дважды. Вы исполнили свой Долг, братья, выполнив мою королевскую волю.

Кай повел плечами — и просто вынул руки из цепкого захвата кандалов. Затем присел на землю и так же легко освободил ноги. Герб сделал то же самое. Примолкшие люди, и на дне Рва и на поверхности земли, во все глаза смотрели на болотников. На тех, кто сумел пережить собственную казнь с такой же легкостью, с какой ребенок перешагивает ручеек.

Эрл не слукавил и не сжульничал, когда сказал о том, что болотники исполнили его волю, волю короля, приговорившего их к смерти. Ибо то, что для всех людей стало бы смертью, для болотников таковой не являлось. Смерть для рыцарей Туманных Болот не была последним пределом, окончательным расчетом. Смерть для рыцарей Туманных Болот была просто очередным препятствием, которое возможно преодолеть. Неуклонно следуя дорогой Долга.

Решетку все-таки подняли, и совершенно потерянный Марун увел с собой все так же скулящих псов, из которых Герб, видно, надолго вышиб их кровожадную свирепость…

Первый королевский министр господин Гавэн, стоя на стене, смотрел вниз и ничему уже не удивлялся. Он чувствовал себя полностью опустошенным. Все провалилось. Все получилось совсем не так, как он планировал. Такого исхода сегодняшней казни министр не ожидал. Да и кто мог подумать, что произойдет это… неслыханное, невообразимое…

Но это произошло. А значит — жить ему осталось ровно столько, сколько понадобится Лилатирию, чтобы принять решение уничтожить его, господина Гавэна, первого королевского министра.

Даже странно, почему этого до сих пор не случилось. Действительно, странно…

Гавэн прислушался к себе. Положил руку на левую сторону груди, где под сердцем жило существо, готовое в любой момент — по приказу одного из Высокого Народа — сомкнуть когти, пронзив его плоть. Ничего первый министр не ощутил. Он не выполнил того, чего от него требовали, и должен был умереть. А он до сих пор жив. Почему?

Может быть, эльфы пощадили его?..

Смешно. Он слишком хорошо изучил Высокий Народ, чтобы поверить в это.

Может быть, они дадут возможность Гавэну искупить его вину? Все-таки министр столько сделал для них и столько еще сможет сделать… Он им нужен!

Вот это вполне может быть. Впрочем, сейчас Гавэн не чувствовал ни страха, ни тревоги. Вот как-то так — не чувствовал, и все. Вонзи притаившийся в груди гад свои острые когти в его сердце — он бы и не дрогнул. Все равно теперь, все равно. Все кончено.

А может быть, Высокий Народ почувствовал в этих болотниках то, что в этот день почувствовали многие в городе Дарбионе?.. То, что почувствовал и сам Гавэн?

Необоримое могущество, равного которому еще никогда не рождалось на землях Шести Королевств. Силу, которой невозможно противостоять.

«Но все это неправильно… — вяло подумал министр. — И они сами — неправильные… Такие, как они, могут быть лишь орудием в руках тех, кто трезво понимает, что к чему. А если такие, как они, начнут действовать по своей воле, наступит хаос… Люди ведь, в сущности, мало чем отличаются от животных. Людям необходимо есть, пить, размножаться — это и есть истинная цель человеческого существования. Это есть истинный смысл. Это и есть хорошо. Это и есть — правильно. Разве трудно понять, что именно это и несет в наш мир Высокий Народ? Просто жить… Спокойно и радостно. Так, чтобы и тебе было хорошо, и других не задевать. А все остальное — пустое дребезжание слов… Всегда рождались те, кто стремился изменить существующий порядок — создать новый мир — лучший, как они сами считали… И всякий раз это кончалось большой кровью…»

— Кончится и на этот раз, — вслух произнес первый королевский министр. — А я проиграл. Мы — проиграли. Я и Высокий Народ.

Он вдруг почувствовал острую жалость к себе и своему королевству. И тоску по временам правления Ганелона Милостивого — по тем временам, когда жизнь текла тихо и размеренно. Как надо. И собственная судьба стала ему окончательно безразлична.

«Что эти проклятые болотники натворили… — подумал он еще. — Что они сделали с Эрлом? К чему они приведут Гаэлон?..»

И только его сознание впитало эти мысли, как первый королевский министр ощутил горячий и сильный толчок в груди. Косматые радужные хвосты закрутились в его глазах. Он упал, и изо рта его плеснул упругий фонтанчик черной крови.

Когда тело Гавэна закончило содрогаться, из левой ноздри министра выбралось, мелко перебирая крохотными коготками, странное существо, похожее на паучка. И ловко скользнуло в трещину между камнями дворцовой стены.

На балконе верхнего яруса Башни Ветров, самой высокой башни Дарбионского королевского дворца, стояли бок о бок, глядя вниз, на великий город Дарбион, рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога сэр Кай и рыцарь Ордена Горной Крепости Порога, король Гаэлона его величество Эрл Победитель.

Со дня казни болотников прошло семь дней. И до сих пор дети Высокого Народа не являлись Эрлу. Многие в Гаэлоне ждали ответной реакции эльфов на происшедшее в Зубастом Рву, но… почему-то ничего не происходило. Зато за пределами королевства творилось что-то неладное, тревожащее…

Соединенные дружины князей Линдерштерна захлестнули немалую часть Крафии. Горные варвары практически полностью стерли с лица земли город Сирис и захватили еще несколько городов. Королева Крафии Киссиария Высокомудрая спешно собирала войска близ Талана…

Герцог Хаан Беарионский не успел со своей коронацией. Он попросту бесследно исчез, а отряды его двоюродного брата барона Гарпона Беарионского были атакованы на подступах к Уиндрому неким юным графом Саватеем, очередным претендентом на престол Марборна. В битве под Уиндромом войско барона потерпело поражение. Гарпон Беарионский вынужден был спешно отступать, и отступление это больше напоминало бегство. Хотя граф Саватей преследовать поверженного противника не стал. Оказавшемуся без высокой поддержки в чужой стране барону приходилось силой отбирать у населения коней и провизию, что, естественно, популярности ему среди марборнийцев не добавляло. Было ясно, что феодалы Марборна, чьи владения располагались на пути Гарпона к родному Гаэлону, барона к Скалистым горам не пропустят…

Хотя лето еще только вступало в свои права, в Кастарии вдруг забушевали лесные пожары. Сильный ветер не стихал ни днем, ни ночью. Горели селения, огонь подступал к крупным городам… Кастарийцы вырубали деревья на пути пожаров, насыпали земляные валы, но пламя каким-то непостижимым образом распространялось все дальше и дальше…

Жизнь в Гаэлоне словно застыла, а мир вокруг него продолжал меняться.

— Создание Империи на землях Шести Королевств — мера необходимая, — проговорил Эрл. — Только так мы сможем обеспечить мир и спокойствие для всего человечества.

— Создание Империи — разумная мысль, — кивнул Кай. — Но Империю можно создать и своими силами.

На это Эрл не ответил. Он нахмурился, задумавшись о чем-то. И, кажется, Кай понимал, что тревожит короля.

— Сдается мне, вы все еще не верите в то, что я рассказал вам, ваше величество, об истинных целях Высокого Народа, — сказал он.

— Разве я могу усомниться в твоих словах, брат Кай? — удивился Эрл. — Нет, дело не в этом… А что, если ты разговаривал вовсе не с Аллиарием? Что, если вам с братом Гербом явился вовсе не эльф? А тот, кто… тот, кому невыгоден союз людей и Высокого Народа?

— Я уверен в том, что я слышал и видел, — сказал Кай. — А вы, ваше величество, продолжаете сомневаться.

— Или… — будто не слыша болотника, продолжал Эрл, — Аллиарий нашел способ обмануть Ритуал Хаоса. Ведь — по твоим словам — он сам предложил провести его? Ты же знаешь, как велико могущество эльфов.

— Могущество?.. — улыбнулся Кай. — Они сильные воины, но истинное могущество вовсе не в этом. Их слабость в том, что у них нет такого понятия как — Долг. Как может быть сильным тот, кого победила страсть? Тот, кто идет на поводу у своих желаний? Стремясь свести счеты с недругом, Аллиарий без сожалений предал собственный народ.

Эрл некоторое время молчал. Затем оперся локтем о парапет и взглянул в лицо Каю.

— Скажи мне, брат Кай, — произнес он. — Начав полагать эльфов — Тварями, ты ведь имел право не считать мою власть законной. Почему же ты и брат Герб остались в Тухлой Дыре? А не явились прямо ко мне, чтобы сообщить… жуткие новости?

— Потому что, — просто ответил Кай, — тогда в Судебном зале мы увидели перед собой короля Гаэлона, истинного короля. Сомневаться в законности власти которого не имело смысла. Эльфы хитры, ваше величество. Эльфы сумели обмануть вас. Сумели обмануть нас. И всех людей.

Еще четверть часа прошло в молчании. Эрл несколько раз взглядывал в лицо Кая, точно желая о чем-то спросить, но не решаясь сделать это. Наконец он отвернулся, лег грудью на парапет балкона. И тогда спросил:

— Брат Кай… Я говорю с тобой как друг. Скажи мне… — Он мучительно поморщился, подбирая слова. — Скажи… сердце ее высочества свободно? Нет, я не о том хотел спросить… Она… Она и ты… Вы не?..

— Я и ее высочество — «не» что? — непонимающе проговорил Кай.

Король даже рассмеялся от облегчения.

— Ничего. Ничего, забудь… — Тень тревоги снова легла на его лицо. — Просто, брат Кай, — заговорил он доверительно, — мне кажется, что принцесса… как-то не очень рада предстоящей свадьбе. Нет, она, конечно, не давала мне никакого повода. Тем более что ничего подобного не может быть! Но… она очень изменилась с тех пор, как я последний раз видел ее. Она… словно повзрослела на несколько лет. Рядом с нею я чувствую себя так… словно мы были друзьями в раннем детстве, а теперь вот встретились… будто бы через два десятка лет, и… и то, что сближало нас когда-то, теперь уже… стало неважным. А она… Когда она смотрит на меня, это… как-то… А когда смотрит на тебя, она… Ничего, забудь! — Он выпрямился, энергично махнул рукой и отвернулся, точно жалея о том, что наговорил. — Давай больше не будем к этому возвращаться?

— Хорошо, — пожал плечами Кай.

Рыцарей хлестнуло упругой волной ветра. Эрл даже пошатнулся. Кай не стронулся с места. За крохотную долю мгновения до удара он крепко взялся руками за парапет.

— Все-таки, — проговорил Эрл, — довольно странно, что Высокий Народ так неожиданно покинул нас. Ничего не выясняя, ничего не попытавшись предпринять… Возможно, они просто дают мне время, чтобы я… — Король не договорил.

Кай отпустил парапет и выпрямился.

— Высокий Народ понял, что вы вышли из-под контроля Лилатирия, ваше величество, — сказал он. — Но я думаю, это не так — вы все еще во власти Высокого Народа. Да… От того, что предлагают эльфы, непросто отказаться. Это же так заманчиво — добиться чего-то великого, но малой кровью. Только суть в том, ваше величество, что так не бывает. Никогда. И утверждающий обратное — лжец.

— Я не знаю, что будет дальше с королевством и со всеми нами, — вдруг признался король Каю в том, в чем не признался бы никому другому. — Не знаю, что случится завтра. Все это довольно… тягостно. Как еще повернется судьба?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, ваше величество, — просто сказал Кай. — Судьба?.. Судьба — это то, чего мы стоим. Судьба — это мы сами. Разве можно сомневаться в том, кем ты будешь завтра? Просто делай, что должен делать. Больше ничего в этом мире и во всех прочих мирах не имеет смысла.

В тот самый момент, когда рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога сэр Кай произнес эти слова, через Торговые ворота Дарбиона въезжала телега, груженная дровами. Лошадьми правил здоровенный краснощекий парень лет шестнадцати, а рядом с ним сидел старик в темном плаще с капюшоном. Из-под капюшона, низко надвинутого на лицо, торчала борода, явно недавно постриженная и окрашенная в ярко-красный цвет. Заплатив привратникам обычную мзду, парень причмокнул и несильно хлестнул поводьями лошадей.

— Сейчас все время прямо, потом свернешь налево, — прогудел из-под капюшона старик. — Потом скажу, как дальше, все равно сейчас ничего не запомнишь…

— А то ж, — беспечно откликнулся парень. — Налево, направо… где упомнить-то?

Оказавшись на шумных улицах Дарбиона, старик приподнял капюшон, разглядывая прохожих, дома…

— Как давно я здесь не был, — вздохнул он. — А ничего не изменилось. И вместе с тем — изменилось так много!

— Гы, — отреагировал парень. — Непонятно. То много, то немного… Что это значит, Гарк?

Старик снова вздохнул.

— Все-таки непонятно, Саор, — сказал он, — или как тебя называть?..

— А как еще называть? — удивился парень. — Саор я и есть… Зовут меня так.

— Непонятно, — договорил старик. — Из всех возможных оболочек ты избрал себе этого несчастного юного лесоруба, здоровяка-дурачка… Мне сложно с тобой разговаривать. И я никак не могу сообразить — ты играешь роль или в самом деле твоя умственная деятельность ограничена пределами этого жалкого разума?

Парень ответил, нимало не задумываясь:

— Саор — это Саор. Думаю, как Саор, чувствую, как Саор. Так хорошо. Неопасно. Никто не узнает. Никто не найдет. Они — не найдут. Но это не навсегда. Это на время. И ты со мной, Гарк. Ты подскажешь и направишь. Это хорошо, что ты со мной, Гарк. Хорошо, что ты мне веришь.

«Верю, — подумал старик. — Потому что пока мне некому больше верить. Потому что больше мне пока не на что надеяться…»

А вслух он сказал:

— Теперь снова налево, а потом прямо. Там будет базар. Мы продадим дрова, телегу и лошадей. Там наверняка найдется и постоялый двор, где можно будет остановиться.

— Ага, — жизнерадостно подтвердил Саор.

Старик помолчал немного. Затем заговорил негромко, просто произнося вслух свои мысли:

— Великие боги, как много было сделано Хранителями и как неожиданно и глупо все это пропало… Неужели ничего нельзя было спасти? Совсем ничего?

Парень услышал его. Страх исказил пышущую здоровьем мордаху.

— Ничего, ничего! — забормотал он. — Надо было убегать! Страшно, страшно! Они бы убили меня, если бы я быстро не убежал!

Телега громыхала по улицам Дарбиона. Краснощекий парень, правящий ею, уже оправился от испуга. Он весело глядел по сторонам, подмигивал служанкам, спешившим навстречу с корзинами провизии (близился обеденный час), свистел собакам, перебегавшим дорогу, щурился на яркое солнце. Он вел себя точно так, как и ведут себя подобные краснощекие парни.

А старик замолчал, задумавшись.

«Слухи в королевстве ходят самые невероятные, — вот что думал он. — И трудно понять, что правда, а что нет. Но ясно одно: те-кто-смотрят по каким-то причинам оставили Гаэлон. Навсегда ли? На время? Так или иначе, это связано с болотниками… Вот какие союзники мне нужны! Вот зачем я здесь… Мы — здесь. Борьба продолжается. Жизнь — продолжается…»

Эпилог

Пыльную шепчущую тишину Усыпальницы нарушил рокот голоса Алмазного Мечника Тауруса.

— Ты справился, сын моего сына, — проговорил Дитя Небесного Быка. — Кто бы мог подумать, что ты сделаешь это так быстро. Форум посчитал работу Лилатирия неэффективной, и теперь Глядящий Сквозь Время лишен права сотрудничать с тем гилуглом-правителем. Правда, временно, но все равно — Лилатирий утратил доверие Форума. И право быть Хранителем Темного Сосуда. Это хорошо. Очень хорошо… Я скажу тебе кое-что еще, Рубиновый Мечник. Ты сделал гораздо больше, чем понимаешь.

Аллиарий оглянулся, хотя никого за его спиной не было.

— То, что знаешь ты, — прошипел он, — знает ли кто-нибудь еще?

— Только тот, кому это нужно знать, — был ему ответ.

Аллиарий вздрогнул.

— Не бойся, сын моего сына, — насмешливо произнес Таурус. — Влияние Засыпающих на то, что происходит в Тайных Чертогах, несколько сильнее, чем предполагаете вы, молодые. Не бойся.

— Я не боюсь, — сказал Призывающий Серебряных Волков, — я пришел за тем, что вы мне обещали. Мне нужна Инаиксия!

— Не раньше, чем ты принесешь нам Темный Сосуд. Таков был уговор.

— Но я еще не стал Хранителем Темного Сосуда!

— Ты станешь им, — заверил внука Таурус, Дитя Небесного Быка. — И очень скоро. Мы позаботимся об этом. И, когда ты получишь Темный Сосуд, когда принесешь его нам — тогда и получишь свою награду.

Над головой Аллиария загремел смех. Древней пылью осыпало Аллиария. Старец, покоящийся в саркофаге напротив саркофага Тауруса, поднял голову.

— Да… — густым басом пророкотал старец. — Великое дело совершил ты, Рубиновый Мечник! Поистине великое!..

Сумрак Усыпальницы заколыхался, встревоженный смехом Засыпающих. Аллиарий затравленно заозирался.

— Вы знаете! — тонким голосом воскликнул он. — Вы все знаете! Вы… наблюдали за мной? Если Форуму станет известно…

— Я же сказал тебе, сын моего сына, не бойся, — произнес Таурус. — Мы не дадим тебя в обиду. В том, что случилось в мире гилуглов, виновен Лилатирий. Он, и никто другой. Разве не так?

— Так, так! — закивал Аллиарий.

— Так считает Форум, и так оно и есть на самом деле.

— Я знаю, — вздохнул Аллиарий.

— Ничего не бойся, — повторил Дитя Небесного Быка, — уходи. И возвращайся тогда, когда у тебя будет Темный Сосуд.

Когда Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков покинул Усыпальницу, к Таурусу обратился старец из соседнего саркофага:

— Тебе не жаль твоего внука, Дитя Небесного Быка?

Видимо, ответ Тауруса был известен старцу заранее. Оба Засыпающих рассмеялись. Их смех поддержали еще несколько старцев.

— Близок тот час, когда мы овладеем силой Темного Сосуда, — сказал Таурус. — И тогда все станет как раньше. Этим соплякам давно пора преподать урок — как обходиться с гилуглами.

Content

Роман Злотников, Антон Корнилов
Последняя крепость
Том 1

Пролог

Часть первая Зараженная кровь

Часть вторая Запретное искусство

Часть третья Казнь

Эпилог