Улья Нова

Как делать погоду

0 °C

– Здравствуйте! Это не насчет цифрового телевиденья. Я не собираюсь предлагать высокоскоростной Интернет. Не угадали, не социологический опрос. И не реклама пылесосов. Большое спасибо, что не бросили трубку Вам действительно понравился мой голос? Дело в том, что вчера я попал под дождь, промочил ноги, слегка охрип. Так произошло не случайно. Начальник обиделся: в последнем материале рубрики я сравнил его с Егором Летовым. Начальник расстроился, и над Москвой разразился сильнейший ливень. Вы правда считаете, что легкая сиплость мне даже идет? Здорово, спасибо!

Меня зовут Митя Ниточкин. Мне двадцать девять. Я, собственно, звоню узнать, как там погодка. Догадываюсь, вы сейчас в конторе. Или в офисе. Кружка возле монитора. Строчки рябят в глазах. Середина рабочего дня, сдача номера, годовой отчет. Некогда. И все же выглянете сквозь щелку жалюзи на улицу. Это отнимет всего пару секунд, зато вы будете в курсе последних новостей в небе над городом. А вам, собственно, чего бы хотелось там увидеть? Что больше нравится в смысле погоды? Представляете, если бы однажды неожиданно появилась возможность выбрать и заказать погоду. Вы ведь наверняка хоть раз заказывали в интернет-магазинах зарядное устройство, электробритву в подарок, диски, справочники. Или духи? И ничего сложного. Заходишь на сайт. Просматриваешь, что они там предлагают. Обычно полагается заполнить бланк. Имя. Название. Модель. Цвет. Потом они перезванивают уточнить адрес. И сообщают приблизительные сроки доставки.

Дня через три раздается звонок в дверь. На пороге с ноги на ногу переминается парень в синей куртке. Он студент, живет с матерью и бабушкой, денег не хватает, вот и устроился курьером, бегает целыми днями по Москве с потрепанной спортивной сумкой, набитой электробритвами, футболками, наборами вилок и ножей, справочниками по садоводству, книгами и духами. Некоторые сокурсники тратят за один вечер в кафе или в кино его недельный заработок. За пару часов спускают тысячу или три, которыми парень-курьер очень гордится, потому что это – первые настоящие, свои деньги. А у сокурсников совсем другая жизнь. У некоторых уже есть машины, мотоциклы, яхты и даже кафе. Они вяло объявляются к третьей паре после бессонной ночи в клубе, спят на задней парте, а тем временем для них уже приготовлено место под солнцем, мягкое кожаное кресло, тепленькое местечко в жизни, понимай как знаешь. Они дремлют под монотонный голос лектора, а место ждет их. В то же самое время их сокурсник развозит диски и наборы отверток в квартирки панельных девятиэтажек. Потому что никакого места под солнцем у него нет. И нужно шевелиться, поторапливаться, на каждом шагу доказывать окружающим, что он есть, что он справляется, что он имеет право на существование под свалявшимся войлоком пасмурного неба столицы.

Во время своих перемещений по городу с необъятной сумкой парню-курьеру меньше всего на свете хотелось бы встретить одну девушку. Бывшую одноклассницу. Алену. Он вжимает голову в плечи, прячется за приподнятым воротником, никак не проявляется, не улыбается, почти не дышит и быстро движется по дорожке с застывшим, серым лицом, высматривая номера домов, разыскивая нужный адрес. Всем своим существом он восстает против необходимости дергаться, проявляться и расставлять локти. Он уверен, что эта работа только до осени. Но опасается, что задержится на ней дольше, чем задумал. Напускает на себя туман, от этого становится незаметным. И еще конечно же на каждом шагу он выдумывает всякие невероятные истории о том, как в итоге сложится его жизнь. Невзрачный и невидимый курьер бредет по тропинке с тяжеленной синей сумкой на плече под косым нудным дождем. Помня, что подошва левого кроссовка треснула поперек, старательно обходит лужи, уже чувствуя мысом неприятную сырость. Упрямо глядит вдаль, избегая глаз прохожих. И сочиняет: «К началу следующего лета что-то произойдет. Что именно, пока не знаю. Но что-нибудь обязательно стрясется, случится, свершится. И удастся заняться чем-нибудь интересным, по-настоящему стоящим. Откуда-нибудь возьмется маленькая квартирка в старинном доме, недалеко от Садового кольца. Будто из-под земли возникнет мотоцикл, на бочке которого нарисовано мечущееся пламя. И шлем с оранжевыми и алыми пляшущими языками огня». Невзрачный и невидимый курьер идет себе дальше, по своему усмотрению извлекая из черного ящика будущего новые и новые его приметы. Тем временем дождь усиливается, люди ускоряют шаги, роются в сумочках, накидывают на плечи целлофановые плащики, прячутся под зонтами. Куртка уже усеяна мелкими капельками. Он старается заслонить сумку, чтобы содержимое не вымокло, и продолжает мечтать о том, как все сложится в итоге. Ему немного тревожно, ведь скорей всего, после окончания института придется с утра до вечера пропадать в подвале невзрачного окраинного дома, в тесной комнатке с разводами ржавчины на стенах, под убаюкивающее жужжание лампы дневного света и трех допотопных мониторов. И все же, вопреки здравому смыслу, парень-курьер упрямо мечтает, что однажды его жизнь резко изменится. На черно-белую расплывчатую фотографию кто-нибудь суетливый и непоседливый опрокинет баночку с растворенной в воде радугой. Ранним утром, когда только-только просыпаются кошки и ресторанчики, он, бывший студент, понесется на мотоцикле по полупустому проспекту, обдуваемый сизым ветром со слезинкой дождя, с фиолетовым перышком голубя, с кислинкой города, с прозрачностью озерной воды. Он промелькнет мимо серых помпезных домов Тверской, мимо особняков с колоннами. Он отразится в череде сверкающих витрин, промчится вдоль кондитерских и пиццерий с полосатыми навесами. На перекрестке будут чинить светофор. Вдали среди деревьев старик в плаще и серой шляпе будет неторопливо выгуливать старенькую собачку-лису. А у него, у нынешнего невзрачного курьера, совсем скоро будет куча важных и неотложных дел. Что-то настоящее, меняющее мир к лучшему, ради чего захочется обгонять попутные фуры, пикапы, маршрутки и ранние автобусы. А еще обязательно в этом шумном, перенаселенном городе, среди настойчиво сигналящих в пробке машин, где-то там и еще дальше, на юго-востоке. За сталинскими высотками, переулочками особняков и стекляшками торговых центров. За прудами, проспектами, скверами, домами-книжками и бульварами. За пустотами, обтянутыми зеленой сеткой на месте разрушенных зданий. За парком, за микрорайонами бледных, как поганки, девятиэтажек. За островком разноцветных, пока что нежилых новостроек. В неприметной хрущовке. За окном, рама которого посерела и пропахла деревней из-за дождей. У него будет друг, потрясающий, неунывающий и мудрый. Которому небезразлично, где он сейчас, что с ним и что у него на душе. И еще, конечно, будет Алёна, бывшая одноклассница. Рыжая, в веснушках. Примерно такие сказки сочиняет себе парень с потертой синей сумкой. И медленно идет, разыскивая по бумажке нужный адрес.

Пробормотав «Здрасьте, доставка», он протягивает коробку. Вы, небрежно кивнув, отдаете ему деньги. Еще он извлекает из сумки несколько мятых листков, в которых надо расписаться: «Здесь, здесь и еще тут. Гарантия год. Если возникнут вопросы – звоните в магазин. В случае неисправности в течение месяца можно обменять. Вот адреса сервисных центров. Внутри – инструкция и шнур», – бормочет курьер, боясь, что заказ сорвется и время потеряется зря. Вы берете коробку, аккуратно упакованные диски или книги. Киваете на прощание. Захлопываете дверь. Уже через секунду, нетерпеливо разрывая упаковку, вы не помните лица парня. И во что он был одет. Вещь ваша. Так что заказать и доставить – проще простого. Самое главное – понять, что нужно. Выяснить, что вам подходит. Выбрать из множества предложений свое. Это очевидно, но иногда оказывается не таким уж легким делом.

А представляете, у вас бы появилась возможность точно так же выбрать и заказать погоду на завтра или на какой-нибудь особенный день. На день рождения друга, на три года вместе, на пятидесятилетие мамы, на неделю, как бросил курить, на окончание школы, на свадьбу брата, на пять лет без. В целом городе, в вашем районе, над домом первой любви, над сквером разлуки. Над школой, над кладбищем дедушки, над офисной стекляшкой, над Кремлем, Центробанком, Останкинской телебашней, больницей. Или прямо над вашей головой. Какую бы вы заказали погоду? Мы же друг друга совсем не знаем, поэтому можете быть совершенно откровенным.

В детстве прогноз погоды был грустной передачей – первые ее аккорды, дружное нашептывание сотни скрипок означали, что началось взрослое время суток. «На Украине +14+17. В Белоруссии дожди». Мать ворчала, почему до сих пор не собран портфель на завтра. Отец отстраненно курил в кухонную форточку, стряхивал пепел в жестянку из-под новогодней красной икры, разглядывал дымные облака и розоватый горизонт, медленно темневший под звуки пронзительной мелодии погоды, мелодии окончания дня.

«На территории Европейской части России ожидается переменная облачность, без осадков», – щебетала девушка в строгом шерстяном костюмчике. Плавными движениями руки она указывали регионы на карте. Пальчики с безупречным маникюром рисовали линии циклонов и направления атмосферных потоков. Я упрямо сидел перед телевизором, не совсем понимая, что означает «атмосферное давление». Мне мало что говорили «+1+3», направление ветра и количество осадков. Зато я любил представлять, как накануне телеэфира, в тесной двухкомнатной квартирке встревоженная и бледная девушка в бигуди репетирует перед домашними завтрашнее выступление в прогнозе погоды. Она стоит возле красного ковра с рисунком цветов и орнаментов. Ее отец в трениках с оттянутыми коленями, мама в халате и с шумовкой в руке, юркий, все время прячущий глаза брат-подросток и глухая, усатая бабушка кое-как разместились на диване. Собрать их и уговорить посидеть немного вместе было нелегко. Дожидаясь, пока они затихнут, девушка чувствует приближение телеэфира, тяжеленный камень разрастается у нее на уровне солнечного сплетения, ей хочется, чтобы поскорей наступил завтрашний вечер. И одновременно внутри бегут волны нетерпения, ликования, восторга, будто над рекой дует свежий, весенний ветер. Потому что это ее долгожданный выход на экран, ее премьера, после которой наверняка жизнь навсегда непередаваемо изменится. Улыбнувшись, как ее учили, сказав «здравствуйте» не своим, металлическим голосом, она водит рукой по ковру, показывая движение циклонов по небу над страной. Домашние, слышавшие и видевшие это уже раз пятнадцать, думают каждый о своем. У матери на плите закипают щи. Мать завтра встречается с мужчиной в центре. Он – ее первая любовь, ненадолго приехал из Америки, предложил пересечься, как всегда, у памятника Грибоедову. Возможно, он опять привез пакет заграничных сувениров. Придется придумывать, что бы такое соврать детям насчет футболок и жвачки с вкладышами. Лучше бы завтра не ударил мороз. Тогда можно будет надеть бордовые замшевые сапоги на рыбьем меху и короткую кроличью шубку. Мать девушки раздумывает, застегнется ли шубка на этот раз, и от волнения у нее на лбу проступает испарина. Отец девушки из прогноза погоды сейчас пойдет скидывать с крыши гаража снег. Он мечтает, чтобы хорошенько подморозило, тогда лед на реке станет крепким, толстым и в начале весны можно будет допоздна сидеть над лункой. Брат, прячущий сигареты в осенней куртке, заинтересован в том, чтобы в ближайшее время не нагрянула неожиданная оттепель. Тогда никто не станет перетряхивать одежду в раздевалке и пачка спокойно пролежит в тайнике еще пару недель. Бабушка внимательно смотрит в окно, там на карнизе замерли два нахохленных голубя. Они не воркуют, а сидят, всем своим видом молчаливо жалуясь на морозец последней недели. На розово-голубом горизонте торчит серый хвост дыма. Бабушка ничего не слышит, но уверена, что в ближайшее время перемен погоды не случится. Об этом она знает из своих точных измерительных приборов: головы, которая последние двадцать лет реагирует на любые скачки температуры, и правой руки, ведь после падения на заледенелом тротуаре кисть безошибочно предсказывает оттепель, дождь и снегопад.

А девушка стоит у ковра, как стихи, декламируя: «…в Волго-Вятском районе +3+8, в Республиках Советской Прибалтики +4+10, в Молдавии +3+9, на курортах Кавказских Минеральных Вод +6+10…». Меня всегда радовало, что о Москве и Московской области говорили подробнее. Почти никогда не обещали, что в столице будет «пасмурно», а намекали, что завтра всех ждет «облачная погода», обязательно добавляя обнадеживающее «с прояснениями». А осадки обозначали как «небольшой дождь».

В начальных классах по предмету «Природоведение» надо было вести дневник погоды в специальной тетрадке. Каждый день заносить туда направление ветра – стрелочками. И специальными значками – дождь, снег и град. А еще – облачность, пустыми или закрашенными кружками. Обычно эту тетрадку перед концом четверти заполняла мама. Она так старалась припомнить, какая погода была три недели назад, словно от этого зависела вся наша дальнейшая жизнь. Она звонила подруге, выспрашивала у старушки-вахтерши, был ли дождь на прошлой неделе. А туман? А заморозки? И, разволновавшись, носилась по квартире в поисках старых газет, чтобы как-то выкрутиться, с чем-нибудь сверить. На самом деле целью тетрадки было составить представление школьника о смене погоды от осени к зиме, от зимы к весне. Некоторым девчонкам доставляло огромное удовольствие каждый вечер аккуратно чертить кружочки и стрелочки. Возможно, кого-нибудь увлекало наблюдать за капризами погоды. Резкое похолодание, оттепель, град, ночная гроза. Может быть, будущий профессор из параллельного, сильного класса «А» и находил закономерности в смене черных, наполовину черных и белых кружков безоблачных дней. Меня же все это только раздражало. Дело в том, что стрелочки и снежинки, не записанные как следует, очень расстраивали мать. Из-за капель дождя, не нарисованных вовремя, она делала вывод, что я лишен прилежания и усидчивости, что я – сын своего отца – ленивый, рассеянный и бестолковый. И значит, скорее всего, предсказывала она, ничего хорошего из меня не выйдет. Я тоже, как и отец, буду работать где попало, не сделаю карьеры, все одноклассники и друзья меня обгонят, а я останусь никем. В то время родители часто ссорились по пустякам. И наблюдаемая мной погода в доме в основном сводилась к северо-западному ветру с мокрым снегом и черными кружочками пасмурных дней. С незначительными прояснениями, которые случались реже и реже. В доме холодало, а тут еще проверка тетради по природоведению, очередная двойка, замечание, вызов родителей в школу.

В тот день они заперлись на кухне. Мать всхлипывала, потом, сорвавшись, кричала, видимо, тыча рукой в сторону моей комнаты: «Это все твое влияние! Яблоко от яблони далеко не падает!» Отец, как всегда, молча курил, сплевывая горькие частички табака на линолеум. В такие минуты он был похож на Высоцкого. На его лице возникало выражение человека, проглотившего раскаленную лампочку. И он уже точно знал, что скоро уйдет.

Отчетливо припоминаю урок географии: учительница в коричневом костюмчике объясняет про циклоны и антициклоны. Захлебываясь от восторга, низенькая круглая учительница в стоптанных туфлях утверждает, что у ветра, дождя и снегопада есть особые причины, связанные с процессами, происходящими высоко в атмосфере, где летают самолеты и находятся заснеженные пики гор. Она оживленно диктует по пунктам, что приводит к выпадению осадков, а мне на все эти пункты и причины глубоко наплевать. Я сижу в среднем ряду, царапаю на краешке парты лезвием Kiss и ничего не слышу. У меня имеются свои причины быть пасмурным и туманным: родители месяц назад развелись, мы теперь живем вдвоем с матерью, она постоянно плачет, запершись на кухне. Еще она теперь курит, оправдываясь, что не выбрасывать же два блока «Явы», забытые отцом на антресолях. Учительница совершает магические пассы над картой мира, демонстрируя направление холодных и теплых потоков воздуха, а я никак не могу понять: что говорить людям, которые будут узнавать, что мои родители разошлись. Стоит ли долго рассказывать, кто кого бросил, кто от кого ушел. Просто отрезать, что у меня нет отца и никогда не было. Или врать, что на самом деле он снова уехал в геологическую экспедицию на Север. Я озадачен, никак не могу сосредоточиться. Из-за этого причины дождей, метелей и снегопадов навсегда остаются мне неизвестными.

Зато теперь я точно знаю, что погода – это еще и торопливые шажки девушки, спешащей к метро. Зонт по рассеянности забыт в белой сумке, на плече – черная, замшевая. Причиной рассеянности, скорее всего, являются странные звонки и последующее загадочное молчание в трубке. А теперь девушка бросает встревоженные взгляды на небо, где над крышами девятиэтажек, клубясь, наливается туча, готовая вот-вот разреветься над городом.

Погода – надетая раньше времени кожаная куртка отца. Весной, когда кое-где на клумбах и в аллеях еще сохранились серые кружева крепкого, упрямого снега. Ледяной и зубастый ветер пробирает насквозь, выстуживает все внутри, но куртка надета, потому что, кроме нее, есть только бесформенный зимний пуховик и наскучившее пальто, в которых ты не похож на главного героя собственной жизни, а напоминаешь случайно затесавшегося в нее прохожего.

Погода – визг детей, их шлепающий бег под разразившимся ливнем. Брызги из-под колес велосипеда, сияющие крошечными радугами, заставляющие вспорхнуть голубя и залиться задорным лаем добродушного дворового пса. Мелькание на балконе хлопотливых рук, что срывают белье в усиливающихся порывах урагана. Распускающиеся там и тут желтые, полосатые, черные, синие цветы зонтов. Или огромный белый цветок-навес над бочкой кваса, к которой выстроилась очередь в нарастающей предгрозовой духоте, отдающей медом и запахом сена. Погода – листва и то, как она шевелится перед окном: задумчиво, в такт тихой музыке, заходясь смехом, встревоженно, кротко или затаив что-то. А еще погода – это полосатые маечки и голые плечи, которыми вдруг наполняется город. Острые цокающие метрономы убегающих шпилек, аккомпанемент шаркающих вьетнамок – вдогонку. И нарастающая, густеющая тишина между темными стволами парка, где в островке безветрия листья одуванчика просвечиваются насквозь косыми лучами солнца. Погода – чмоканье и чавканье ребристых подошв на дорожке под окнами, волна встревоженной колесом лужи, черные пунктиры ласточек и стрижей, штопающих небо в окне. Косынка, наспех извлекаемая из сумочки на ветру. Перекати-пакет, что путешествует, подхваченный дворовыми сквозняками, от подъезда к подъезду, от дома к дому. Или необходимость срочно искать на антресолях коньки, затянутые в синий мешок от школьной сменки.

Вы еще не придумали, какую бы заказали погоду? Тогда, пока вы решаете, я расскажу об одном человеке. О том, откуда на самом деле берутся атмосферные явления, и это, возможно, наведет на мысль, поможет разобраться и понять, что вам сейчас необходимо, что вам больше всего по душе: дождь, снегопад, радуга, поземка, жара, гололедица или туман.

Глава 1

Атмосферное давление

Зимнее небо, похожее на мутный близорукий взгляд, черные стволы ясеней, черно-белые фотографии актеров, огоньки над фасадом театра «Современник», развешенные на ветках новогодние гирлянды и весь остальной город Москва наполнились звоном, задребезжали. Я, Митя Ниточкин, не такой уж молодой человек, как хотелось бы, вечером буднего дня оказался на коленях посреди Чистых прудов, которые на самом деле – один-единственный пруд. Я упал на сверкающую, исцарапанную лезвиями коньков, присыпанную снегом поверхность пруда, именуемую для краткости льдом, который сначала казался искрящим и серебристым, а после удара стал каменным и враждебным. От боли жизнь слегка запнулась, а потом стремительно пронеслась перед глазами. Почему-то все мои пути в последние два года вели к Чистым прудам. Точнее, к пруду. На его свинцовом зеркале колыхались отражения облаков, ржавчинки кленовых листьев, окурки, акварель прибрежных пейзажей, торопливые фигуры прохожих. Полтора месяца назад зима и не думала наступать, в городе надолго задержалась поздняя осень. Месяц назад, оставив невнятную записку, Алена уехала в кругосветный круиз с программным директором радио, на котором работала ведущей. Практически в то же время мороз сковал город, небо стало непередаваемо прозрачным, все невыносимо прояснилось. Столбик термометра опускался ниже и ниже. Алена не отвечала на звонки и, скорее всего, сменила номер. Но сегодня ближе к вечеру я неожиданно очнулся и почувствовал, что обязательно встречу ее здесь, на Чистых прудах. Что все разрешится. Станет как прежде. И даже еще лучше. С этой слепой и крепкой верой я оказался у метро «Тургеневская», с рюкзаком на плече. По своему обыкновению, шел и пытался сочинить сегодняшний вечер таким, каким он должен быть, – сказочным, наилучшим. Вот мы нечаянно сталкиваемся на катке. Я и она – в одинаковых полосатых шарфах, купленных пару лет назад, в переходе метро, после кино. Разрумяненная, запыхавшаяся, с выбившейся из-под берета медной вьющейся прядью, Алена не знает, что сказать, отводит глаза и смущенно высматривает кого-то на берегу. Чуть позже оказывается, что она искала друзей, парня и девушку. Я видел их раньше всего один раз, но быстро припомнил, что они – ведущие детской передачи по четвергам. Вот мы все вместе пьем глинтвейн в пустом полутемном кафе возле бульвара. Алена ломает хрустящую улитку с корицей, сбивчиво нашептывая мне на ухо, и до меня вдруг доходит, что я, как всегда, все неправильно понял. И все перепутал. Потом, совсем поздно вечером, мы едем вдвоем на заднем сиденье попутной «копейки» по сизому, безлюдному городу, заштрихованному перламутровым снегопадом. Ее голова лежит у меня на плече. Редкие мерцающие вывески, дремлющие витрины, тусклые полусонные фонари добродушно швыряют вдогонку горсти монеток из серебряной, золотой и изумрудной фольги… И все бы хорошо, но рядом с метро, там, где обрываются ларьки и трамвайные пути идут на поворот, два замедленных панка уронили в шаге от меня бутылку пива. Потом, когда я шел по заснеженной тропинке мимо памятника, девушка с йоркширским терьером прочертила лаковым уголком сумочки мне по предплечью. Так сильно, что я очнулся, обиделся. И вера в благополучное разрешение сегодняшнего вечера стала потихонечку убывать. Возникло подозрение, что все может сложиться как угодно. Я понял, что совершенно не представляю, что нужно делать, как поступать, чтобы сегодняшний вечер сложился так, как мне бы хотелось, по заранее заготовленной картинке. Я задумался, растерялся, забыл, зачем иду на Чистые пруды. Будто стараясь усилить мою растерянность, на ветках ясеней бульвара поблескивали нитки серебряного дождя и легкомысленная новогодняя мишура. Суетливая тетушка в синей шляпке, украшенной войлочными цветами, никак не могла разминуться со мной на заснеженной тропинке аллеи. Я делал шаг в сторону, она шагала туда же. Уже на берегу пруда невысокий парень, обритый наголо, чтобы скрыть раннее облысение, со всей силы врезался мне плечом в плечо. Напомнив, что я нахожусь в Москве, тесном и ускоренном городе, где каждый доказывает свое существование силой и напором. Где может случиться все что угодно. И я уже больше не верил в этот вечер. Не высматривал Алену на катке. Не выдумывал по своему обыкновению завтрашний день и то, как все сложится через неделю. Я моргал на тусклый свет новогодних лампочек, развешенных на ветках, затягивал потрепанные шнурки старых хоккейных коньков. Кое-как, хватаясь за стволы деревьев, спустился к пруду. И, растопырив руки, неуверенно шагнул на лед.

Каток освещал сиреневый прожектор. Звучал убаюкивающий вальс. Потом в динамике захрипело. Музыка сменилась яростными ударами клюшек, вжиканьем курток, свистом ветра в ушах, лязганьем полозьев. На середине пруда, где снег не расчищен и лежит вспушенным сугробом, суетились несколько человек. Изредка в наливающееся сумраком небо струился дымок, что-то оглушительно хлопало. Грохотало. Над катком в сумерках вспыхивали голубоватые и золотистые искры. Проносились снопы комет, рассыпались букетики огненных цветов. Черные фигуры пиротехников неуемно крутились на своем пятачке. Среди них выделялся непоседливый старикан с бородой и длинными растрепанными патлами. Он без конца что-то выкрикивал, распугивал ворон с веток, размахивал руками. Полозья царапали лед, оставляя на поворотах выщерблины. Казалось, я стою на месте, а мимо хороводом проносятся прибрежные липы, огоньки машин, мальчишки с клюшками, вывески, старички в гетрах, редкие зеваки. Две девчушки в бежевом и розовом пуховиках, в полосатых шапочках с помпонами бодро неслись по льду, ухватившись за руки, не обращая внимания на канонаду петард. У них все было впереди. Их ничто не отягощало. Сегодняшний вечер складывался именно так, как они себе сочинили. Прочерчивая коньками елочки, они летели мимо гудящих в пробке машин и медлительных вечерних прохожих, гуляющих вдоль катка с собаками и детьми. Не высматривая никого в толпе, девчушки хохотали в вихре перламутровых снежинок, на их бровях сверкал иней. Я замер, замешкался, немного залюбовался. Я был обезоружен секундой, в которой спрятаны тысячи похожих секунд прошлого и будущего. Десятки из которых я помню и знаю и миллиарды которых мне неизвестны. У меня такое бывает: я задумался о чем-то неуловимом и сложном, упустил несколько мгновений настоящего времени, когда можно приобщиться к происходящему, включиться и что-то изменить. И вот я уже на коленях. В щеку вгрызается снег. В ладони впиваются осколки льда. Огоньки машин расплываются. Город наполняется звоном. Краем глаза я вижу, как девчушки помогают друг другу подняться, отряхивают от снега дутые штаны, потирают ушибы. От боли в коленях почему-то вспомнилось, как давным-давно мы с отцом пришли сюда, тоже в декабре, только тогда снег громко скрипел под ногами, кончики пальцев деревенели от холода, а изо рта вместе с выдохом вырывался густой седой пар. Мы пришли сюда как-то под вечер: я – кататься на коньках, он – следить за мной с берега. На самом деле в тот день мы с ним, переглянувшись, дружно решили сбежать, потому что дома разрасталась грозовая туча и кое-где – то на кухне, то в прихожей тихонько порыкивал гром. Воздух в комнатах становился тягостным, сине-фиолетовым. Батареи топили с утроенной силой. Что-то назревало. И я не знал, как это исправить и предотвратить. А отец целыми днями сидел в кресле перед телевизором, о чем-то раздумывал, стараясь не замечать духоты и давления. И ничего не предпринимал. В тот день я катался на двухполозных коньках, которые пристегивались к валенкам тремя кожаными ремешками. Я носился по льду, жадно вдыхая хрустальный, сизый воздух с перчинкой города, с привкусом ржавчины и хвои. В те времена зимой столбик термометра часто опускался ниже минус 20 градусов и замирал так на пару недель. Однажды в один из дней, когда было довольно холодно, на деревьях лежали ватины снега, а холмы и пригорки искрились, в школе отменили два последних урока труда. Мы с одноклассником Ленькой два часа самозабвенно катались с ледяной горки на каких-то найденных неподалеку фанерках. Воздух казался сиреневым. Все вокруг слегка звенело. Деревья, изнемогая, выгибались на морозе, а оконные стекла, утолщенные узорами, сверкали на белолицем и безразличном солнце. В итоге я отморозил кончики пальцев. Мать, всхлипывая, ругая и жалея, отогревала мне руки в тазу и укутывала ноги в две пары шерстяных носков. После этого я всегда страшно мерз. И в тот декабрьский день на катке кончики пальцев, как всегда, остекленели и отнялись, несмотря на толстенные шерстяные носки. Но я все равно вырисовывал елочки, носился по кругу, слыша свист ветра в ушах, на окаменевших от холода ногах. Выделывая ласточки, пистолетики и пытаясь крутиться на одной ноге, как фигуристы из телевизора, я забыл обо всем на свете, искал отца на берегу, ждал от него одобрительного кивка или хотя бы тусклой улыбки. Каждый раз, долго высматривая его среди оживленных бабушек и чьих-то суетливых мамаш, толпящихся у кромки катка, я начинал подозревать, что отец ушел. От этого казалось, что шарф и верхняя кнопка куртки начинают душить. Сердце оглушительно билось. Я не представлял, как буду возвращаться домой один, без него, на метро, потом на автобусе, в толчее незнакомых и хмурых людей. Меня захлестывала волна шума, окрики, чужой смех. Город нависал и начинал медленно разрастаться. В этот последний момент, прежде чем окончательно разреветься, я неожиданно замечал его. Отец стоял, привалившись спиной к черному стволу ясеня. Растрепанный, без шапки, с приподнятым воротником кожаной куртки, он курил и глядел куда-то вдаль. Не догадываясь, что за ним наблюдают, он тайком превратился в незнакомого, взволнованного человека. Потом, встрепенувшись, торопливо вдавив окурок в снег, отец принимался искать меня на скупо освещенном катке. Он виновато и поспешно просеивал серебристо-серый кружок льда, но не замечал, не находил меня. Возможно, отец продолжал витать в своих мыслях, по рассеянности забыв, какая куртка на мне надета. И вот, много лет спустя, сегодня, в среду, я стою на коленях в центре Москвы, на голубоватом льду Чистых прудов. Не падаю духом, а стараюсь отряхнуться, подняться и поехать. Но катающаяся под руки парочка, толстый румяный мальчишка с клюшкой, припудренная старушенция в шапке-петушке, не замечая, налетают на меня на всех скоростях. И снова сбивают с ног. В ладони вгрызается снег, впиваются сколотые коньком хрусталики льда. Споткнувшись о мою ногу, незадачливые хоккеисты-любители, жители спальных районов в рейтузах, служащие банков в дутых комбинезонах, студенты и пенсионерки из окрестных новостроек растягиваются на льду, озираются по сторонам, выясняя, кто заметил их позорное падение. Вскочив на ноги, они поспешно отряхиваются, посмеиваются и бодро несутся дальше. А я никак не могу подняться, почему-то кажется, что сегодня я мог бы встретить и отца, здесь, среди людей, толпящихся на берегу пруда. Поседевший, раздавшийся вширь, возможно, сейчас он стоит поблизости, прислонившись к черному стволу плечом. Наблюдает за дочкой. Улыбаясь, размахивает в ответ на ее пистолетики и пируэты руками, в одной из которых – стеганые штаны на смену, а еще серый плюшевый заяц с мятой ленточкой и розовый шарфик из искусственного меха.

Куда-то подевалась шапка, видимо, слетела, а мальчишки отбросили ее клюшками за окружающий каток сугроб. Вдруг стало ясно, что сегодняшний вечер и все последующие дни моей жизни никогда не сложатся так, как я их себе сочинил. Неожиданно я понял, что не встречу сегодня Алену. А завтра она снова не ответит на мои смс-ки. Послезавтра по радио опять прозвучит ее голос, такой знакомый и далекий, сообщающий вечерние новости: о пробках на проспектах, о выставке гравюр Гойи, о нападении на инкассаторов, об открытии сети кафе. Значит, будущее, которое я постоянно себе выдумывал, на самом деле было нужно, чтобы отвлечься, стать немного счастливым, бодрее брести на собеседование под нудным косым дождем в толпе ссутуленных, озадаченных прохожих. По сумрачному переходу, обходя хлюпающие лужи, в бурливой реке толкающих плечом в плечо служащих, которые устали, раздражены, разочарованы, чем-то глубоко опечалены и от этого не замечают ничего вокруг. Видимо, мои сказки на самом деле были нужны, чтобы воодушевиться чем-нибудь обманчивым и придать себе сил в пасмурный день, когда небо давит, а ветер гоняет по городу пустые пакеты и шарики, вырванные из свадебных лимузинов. Я отчаялся, перестал сопротивляться, решил, что мне больше некуда спешить, махнул на все рукой. И лег на лед. Щека горела от снега. Вдали за стволами ясеней и лип мерцали синие и оранжевые огоньки машин. Перед глазами на безумной скорости проносились обмотанные изолентой клюшки. Прямо перед носом пролетела шайба, лязгали ножи коньков, осыпая лицо срезанными стружками льда. Я лежал, мял в руке снег, ожидая, что кто-нибудь снова на всех скоростях налетит на меня, споткнется и растянется на льду. Действительность была единственной и необратимой. Щеку щипало, кололо и холодило снегом. Льдистый, суровый ветер и сизый вечерний морозец пробирали насквозь. Хотелось прижать колени к груди, зажмуриться и отключиться. Не знаю, сколько я так лежал: минуту, три, может, и больше, а потом краем глаза уловил приближающееся желтое пятно. Кто-то суетливо, маленькими шажочками трусил по катку, размахивая желтым пакетом, выкрикивая несущимся на него парочкам: «Но-но!» – настоятельно советуя фигуристам-любителям: «Желтый свет, проезда нет! Пропустите пешехода, люди дорогие!»

Я отер лицо от снега, обнаружив на ладони кровь. Шарил по карманам, не находил носовой платок и размазывал кровь рукавом куртки. Тем временем маленький суетливый старикан с растрепанными седыми патлами настойчиво кукарекал на весь каток: «Дорогу! В объезд едьте фигурное катание!» Узорчатый седой пар, пропитанный чесноком, поплыл над взмыленными хоккеистами, над носящимися туда-сюда беретами и помпонами. Подбежав, старикан ухватил меня за предплечье, вцепился в пуховик, встряхнул, радостно пробормотав: «Жив парень! Зашибся маленько, но это ничего! Синяки до свадьбы заживут, знаем, проходили». Размахивая пакетом, отгоняя несущихся на нас детей и разрумяненных на морозце девушек, он кое-как оторвал меня ото льда, взвалил на себя, словно тряпичную куклу. И потащил к берегу, на ходу ворча: «Проснись, пропащий! И пой… Хватит биться об лед. Задумал присутствовать в мире не вороной, решил обернуться кем-нибудь дельным, дак сначала надо было все хорошенько обдумать… Прежде чем что-нибудь затевать, заруби себе на носу, запомни на всю жизнь, надо сначала об этом мечту заиметь, мысль сконцентрировать и погромче ее обмозговать! Это называется “мысль запустить”. Тогда все получится, воплотится, ибо мысль материальна. Тем более если твоя задумка будет живее других, если она крикнет себя во всю мочь. Если твоя мечта будет стройная и свежая, как та дамочка, из-за которой ты сейчас убиваешься, все у тебя пойдет на лад… Горе луковое! Раз уж дошел до отчаяния, решил обернуться дальновидным человеком, надо не об лед биться, мешая досугу и физкультуре детей. Пугая ворон и пенсионеров… Был бы ты молодцом, вышел бы на перекресток в красивом месте Москвы. К примеру, на площади Европы. Ухнул бы погромче, скинул бы шапку, ударился хорошенечко оземь, во всю мощь мысля и веря в себя. Вот это я понимаю. Вот было бы дело. Тогда бы ты стал человеком… А ты что делаешь, нерадивый? На кого ты похож? На платок – оботрись. Нос разбил, лицо раскровенил… Иди легонечко сам, не могу я тебя всю дорогу тащить».

Мы шли в обнимку. Я кое-как ковылял, запинаясь о выщерблины льда. При каждом шажке и резком движении, поскальзываясь и шатаясь на коньках, я заново знакомился с собственным телом, распознавая на нем новые и новые ушибы. Старикашка бодро расчищал нам дорогу взмахами рук и басистыми возгласами: «Куда прешь со своей клюшкой! Глаза разуй, дай раненым пройти!» Он без труда согнал со скамейки лежащих на ней бродяг, сообщив, что парень убился и теперь нам надо передохнуть. Бродяги, огрызаясь и утирая слюни потрепанными рукавами балахонов, нехотя разбрелись и исчезли в сумраке бульвара. А старикан, хмуро глядя им вослед, пояснил, что на самом деле это чьи-то дурные предчувствия, нетрезвые мечты, страхи и хвори ежедневно собираются возле Чистых прудов под видом бесприютных и беспокойных людей.

Мы упали на скамейку и некоторое время сидели, переводя дух. Я, Митя Ниточкин, чье ушибленное тело болело в семи местах и там наверняка расплывались громадные фиолетовые синяки, приходил в себя рядом с нечесаным беспокойным человечком, касался его плечом, видел крошку в его бороде, чувствовал запах сена и чеснока, старался ни о чем не думать. Мы попеременно выпускали в синее, исчерченное ветками небо над прудом сизый узорчатый пар. Мой пар отдавал эвкалиптом и синтетикой жевательной резинки. Его пар был беззубым, шамкающим и ворчливым. Величественно приглаживая длинные седые пряди, старикан наблюдал, как легко и беспечно носятся по сиреневому катку те две девчушки в шапках с помпонами. Любовался на хоккей. Следил, как чинно скользят по катку тетушки, затянутые в пестрые шерстяные рейтузы. И посмеивался, когда у них под ногами резво мелькали разрумяненные пигалицы с растрепавшимися косичками.

Немного отдышавшись, я начал разглядывать парочки и одинокие, высвеченные фонарями фигуры прохожих, что сновали по берегу пруда. Вдруг там, за желтым особняком-рестораном, почудилась знакомая фигурка. В сером пальто-шинели с высоким воротником. Ножки, затянутые в черные колготы, в блестящие лаковые сапоги на шпильках. Кольца золотисто-рыжих волос, как лисий хвост, как пламя. Точно, Алена. Она спешила в сумрак бульвара, окутанный скупым сиреневым светом фонарей. Она ускользала туда, где липы склоняли к тропинке ветки, усыпанные снегом, а ясени роняли хлопья на рукава и шапки прохожих. Тоненькая и гибкая, Алена терялась среди оживленных, гогочущих фигур. Мое сердце сорвалось со всех ниточек, на которых оно было подвешено, и заколотило как нетерпеливый гость, как нагрянувший в квартиру хулиганов участковый. Я забыл, что на ногах все еще надеты коньки. Я рванулся вдогонку, но старикан поймал меня за рукав и силой усадил обратно. Прошипев «т-ш-ш-ш» в ответ на негодование, он заглянул узенькими водянистыми глазенками мне в глаза, что-то заледенил внутри, лишил способности сопротивляться и тихо спросил: «А ты, вообще, кто такой? И что тебе надо?»

В первое мгновение я онемел, прилип к скамейке. Потом понял вопрос, высвободился из сковавшего меня мрамора и возмутился. Захотелось возразить этому наглому человечку, что, конечно, спасибо за помощь, но я уже взрослый и не обязан оправдываться. Кто я и что мне надо – дело сугубо личное и больше никого не касается. И потом, мне уже лет десять никто не задает подобных вопросов. Я помолчал полминуты, раздувая ноздри, тяжело дыша, внутренне протестуя, чертя лезвиями коньков на заснеженной тропинке беспорядочные и бездумные линии. Потом вспомнилось, что сегодняшний вечер сложился совершенно не так, как я ожидал. Что завтрашний день, будущий год и вся последующая жизнь, видимо, сложатся сами собой, независимо от моих пожеланий, чаяний и надежд. Это остудило, обезоружило и унизило меня, лишив остатка сил. Что-то треснуло, надломилось, обрушилось. Что поделать, видимо, на этот вечер мое истинное, заслуженное место именно здесь, на изукрашенной царапинами, пропахшей пивом и бродягами скамейке. Я оторвал глаза от утоптанного снега тропинки, заглянул в узенькие глазенки старика и честно признался: «Беда в том, что я точно знаю только то, кем не являюсь. И хорошо представляю то, чего не хочу…» Он кивнул, давая понять, что этого мало и надо бы уточнить. В небо над прудом вырвалось его зловещее и звонкое: «Подними, положь в урну! Ты-ты, не крути головой. Подними то, что ты бросил, бессовестный! Мусор свой положь вон туда, в урну», – кричал старикашка. А потом, будто переключив режим, скрипучий шамкающий шепоток пробурчал мне на ухо: «Не обращай внимания, рассказывай. Видел, как я хулиганье бессовестное шугаю? Сразу подобрали! А то ходят, окурки разбрасывают, а я этого очень не люблю. Я расстраиваюсь. И погода моментально портится».

Тогда, отчаянно вдохнув сырой, перченый от выхлопов воздух, я почувствовал, что во мне неожиданно распрямилась давняя, проржавевшая пружина. Ничего подобного я никогда не рассказывал ни одному человеку: «Бестолковое имя Митя и фамилия Ниточкин достались мне от отца. Однажды в ноябре, в субботу он собрал свои вещи в большую спортивную сумку, с какими теперь ходят курьеры. С какой я сам бегал по городу, работая курьером, лет через десять после того дня, когда отец сказал, что снова едет в командировку на Север. Когда он увернулся от материного поцелуя, вышел, тихонько прикрыв за собой дверь. И больше никогда не возвращался. Забыл, вычеркнул наш телефон из записной книжки и никогда не звонил. Даже просто спросить, как я, чем занимаюсь. Даже когда я сломал три ребра, упав с баскетбольной вышки. И в одиннадцатом классе, когда я три недели лежал с бронхитом. А между прочим, у меня его волосы: видите, непослушные и жесткие. Ни одна прическа не держится дольше недели, потом они снова принимают беспорядочное положение. Что бы я ни планировал, как бы ни намечал выходной или отпуск, всегда втайне надеюсь встретить отца в переходе, разминуться на едущих вверх-вниз эскалаторах, но потом догнать. Ищу его здесь, на бульваре, среди прохожих. А в Феодосии – среди гуляющих по набережной. Мечтаю, что каким-то чудом удастся узнать друг друга. Сесть вот так, как сейчас с вами, и немного поговорить. Вы хотели знать, кто я такой сам по себе? Я слышал, что каждый из нас постепенно обтесывается жизнью до человека-обиды, человека-удачи, человека-поражения, человека-боли, человека-ожидания. А еще до человека-пепла, человека-пожара, человека-пороха. До сотен других оформленных и окончательных людей. Происходит два-три случая, которые обрубают ненужные ветки. И ты упрощаешься до чего-то понятного, сводимого к одному слову. Смешному, печальному или вселяющему надежду. Но меня пока ничто не обтесало. Снаружи малознакомые люди могут принять меня за прохожего в кедах. За обычного парня в растянутой кофте с капюшоном. Который любит, когда перед глазами мелькают фотографии. Цветные иллюстрации. Чьи-нибудь лица. Со стороны меня можно принять за пассажира, который едет, прислонившись виском к стеклу. На заднем сиденье старенькой “Вольво” своего одноклассника Костяна, “Жигулей” материного второго мужа или электрички. Сидит, провожает глазами проносящиеся мимо привокзальные станции, депо, шлагбаумы, заборы, завивающиеся эстакады, удаляющиеся ленты автотрасс. Едет, смотрит в окно на дождь и чего-то ждет. Некоторые знакомые, бывшие друзья, сокурсники и коллеги подозревают, что я неусидчивый, неаккуратный, рассеянный. Бывают дни, когда у меня все валится из рук. Я нерешительный. Доверчивый. Меня легко обмануть и обломать. Сначала загораюсь, воодушевленно берусь за новое дело, будь то ремонт на кухне, работа курьером, разведение аксолотлей и аквариумных рыб. Но быстро разочаровываюсь, теряю интерес, догадываюсь, что к чему. Руки опускаются, я угасаю. Знаете, это на самом деле из-за того, что я всегда замечаю, когда кто-нибудь хитро щурит глаз. Или прячет свернутую взятку в карман. Когда я догадываюсь, как обстоят дела на самом деле, то не хочу ничего до конца понимать. Я боюсь признаться себе в том, что происходит вокруг. Из-за этого никак не могу обтесаться, я до сих пор расплывчатый и слегка никакой. Мать объясняет, что это отцовские гены. Они работают, даже когда я отшучиваюсь или грублю. Послушать ее – выходит, мы сплошь состоим из черт характера, заблуждений и придурей наших далеких предков. Получается, я сам еще не проявился, никем толком не стал. Как-то выходит, что постоянно поддаюсь, плыву по течению. Сначала меня направляла мать, настаивала, что надо окончить вуз. Потом советовали, как жить, что делать, начальник на работе, сокурсники, приятели. Появилась Алена, бывшая одноклассница, и тоже пыталась меня обтесать. Говорила, нужно всплывать, завоевывать имя и вес… Но самое главное – другое. Сидя за компьютером, обедая, поглядывая в телевизор и даже куда-то спеша, я постоянно выдумываю, как все сложится в моей жизни. Каждый раз в моих сказках о будущем происходит такая штука: “и-тут-откуда-ни-возьмись”, после которой следует цепь неожиданных событий, до неузнаваемости меняющих все вокруг. Что-то произойдет: скатерть резким движением сорвут со стола, ключ выбросят в море, где-то замкнет электропроводку, огромная сумма денег ляжет не на тот счет, неожиданно позвонят в дверь, в ящике электронной почты обнаружится новое письмо. Все резко изменится. Тогда я, наконец, смогу зачесать непослушные волосы назад, стянуть их в хвост, накинуть на плечи старую кожаную куртку отца, надеть на голову шлем с оранжевыми и алыми языками пламени. Тогда я, наконец, заведу мотоцикл и отправлюсь в настоящий и долгожданный жизненный путь. Пока я никто, но мне бы хотелось быть незаменимым, бороться за справедливость. Изредка начинаю подозревать, что жизнь не сводится только к зарплате, к пластиковой карточке, содержимое которой бодро растрачиваешь в магазинах обуви, мебели и одежды. Иногда догадываюсь, что надо хоть иногда, хоть немного менять мир к лучшему. И я мечтаю делать что-то для других в этом, видите, таком тревожном и ветреном городе. Где люди не замечают друг друга и больно толкаются в переходах. Я хотел бы выполнять по-настоящему важное дело, которое изменит меня и навсегда превратит, как вы это правильно сказали, из вороны в самурая. Не в прямом, а в переносном смысле. Или все же в прямом».

По ходу моего безостановочного монолога старикан пару раз высморкался в необъятную клетчатую тряпицу, отыскал в кармане и надвинул до глаз черную вязаную шапку, укутался в тулуп-пуховик и тихо пробормотал что-то в бороду.

«А?», – переспросил я, удивленный собственной безудержной откровенностью.

«Кто тебе мешает? – шепнул он. – Кто не дает сделать все это прямо сегодня? Задумал и воплощай тихонечко. Мысль концентрируй, формируй требование, запускай мечту в космос. И у тебя все получится, вот увидишь».

«Я бы так и сделал. Начал бы прямо с сегодняшнего дня жить в сказке, придуманной мной самим. Или даже со вчерашнего. Или год назад. Но все происходит не так, как я намечаю. Понимаете, действительность складывается по другой задумке. Как будто кто-то богаче и сильнее знает специальную кассу, где можно заранее купить билет, чтобы все сложилось так, как именно он мечтает. А я остаюсь в стороне. Вынужден смиряться и принимать. Дело в том… есть еще кое-что. Странное и непонятное, что происходит со мной. И оно с каждым днем только усиливается. Из-за этого Алена месяц назад уехала. Из-за этого люди на улицах налетают на меня, задевают сумками, наступают на новые замшевые ботинки. Сейчас я, кажется, понял, как именно это началось. Если вы не против, если никуда не торопитесь, можно я обо всем расскажу?»

Старикан хитро прищурился и тихо ответил: «Дай двадцать рублей… Не жадничай, я нарзанчика куплю. А то изжога замучила. Нет, – он указал подбородком в сторону цыганки, которая брела по заснеженной тропинке вдоль берега, согнувшись под тяжестью огромного короба на плече, – купи мне, друг дорогой, три пирожка. А еще лучше – четыре. Только выясни, свежие ли они. Если вчерашние, не надо брать, я такие есть не стану. Четыре, значит, пирожка. С мясом, грибами и парочку с яблоками. А после расскажешь, что тебя гнетет».

Воспользовавшись секундами растерянности, он помахал торговке клетчатой тряпицей. Цыганка подбежала, шурша ворохом грязных юбок, обдав запахом солянки, вокзала, сала и ментола. После заверений, что пирожки сегодняшние, даже еще теплые, она поставила короб на скамейку и сняла деревянную крышку. Старикан сглотнул, заглянул внутрь, придирчиво обнюхал содержимое, ухватил уголком серой оберточной бумаги один пирожок. Потом второй. Третий. Четвертый. Я протянул цыганке 160 рублей, такова была на сегодня плата, чтобы меня выслушали. Мой будущий слушатель поспешно откусил полпирожка, пробормотав торговке с набитым ртом: «Отравлюсь – пеняй на себя! Мясо хоть не собачье? Не крысятина? Ладно, шутку понимай! Ночью будет снегопад. И судя по моему настроению, ближе к утру будет метель. Так что допоздна не шатайся. В телепрограмме обещали концерт, сиди дома и смотри, – тут он ткнул меня локтем в бок и ухмыльнулся: – чего умолк? Рассказывай свою беду. А пирожки хорошие, спасибо! Теперь, когда я голод слегка утолю, изжога моя пройдет, небо прояснится. Видишь, над крышами? Вон, левее, глаза разуй – две звездочки показались из ручки ковша. Яркие, спелые, мои красавицы! Так что ты не стесняйся, рассказывай-рассказывай, а я по ходу дела немного поработаю с небом».

Глава 2

Термометры покажут

Старикан стремительно расправлялся с пирожками. От каждого он жадно откусывал половину, заглядывал внутрь, обнюхивал начинку. И уж после отправлял в беззубый рот все остальное. Не переставая жевать, он сурово окликал всех, кто бросает окурки и фантики мимо урн. Потом неспешно вытер руки клетчатой тряпицей, утер рот и принялся разглядывать что-то в ветвях над прудом. А мне ничего не оставалось, как признать, что все началось с термометра:

«Их украдкой продают дядечки возле метро, спрятавшись за кустами от порывов ветра и милиционеров. На землю они стелют кусок клеенки, на ней раскладывают веер бактерицидных пластырей, ситечки для заварочных чайников, розетки-тройники, крючки для полотенец, сетки для раковин. И термометры – рядком, поверх коробок, чтобы было видно: прибор новый, показывает правильную температуру».

Старикан понимающе кивал, ковырялся в зубах, спрашивал у прохожих, не найдется ли спички. Глухо ворчал: «Мясо-то у нее жилистое. Жалеет хорошую говядину!» Трудно было сказать – слушает он или нет, еще сложнее было предположить, пытается ли что-нибудь понять, впрочем, этим он мало отличался от любого близкого или незнакомого человека, с которым решишь поделиться чем-то важным. Но в отличие от других старикан не убегал, ссылаясь на неотложные дела, не отмахивался, намекая, что все это ерунда, не перебивал и подставлял ухо, чтобы было удобнее шептать. И я продолжал:

«Для большинства жителей спального района торговцы термометрами невидимы. Люди бегут от метро по асфальтированной тропинке, что-то сосредоточенно бормоча в телефоны. Некоторые движутся компанией, провожая гостей, хором смеясь на ходу. Другие витают далеко от асфальта, вообще далеко от Земли. К примеру, девчонка из соседнего подъезда, впервые надевшая новые замшевые туфли, ликует от высоченного каблука-шпильки, гадает, скоро ли наметится мозоль, всматривается в глаза спешащих навстречу мужчин. И летит к метро, ничего не замечая вокруг. Мамаши проплывают, согнувшись над колясками, поправляя там одеялки. Старушки рассматривают из-под бровей ближайший хлебный ларек. Мальчишки в широченных бермудах с ветерком проносятся на роликах, вглядываясь в даль. Парни курят на ходу, сутулятся в воротники курток, жадно глазея на припаркованные вдоль домов машины. Маленькие дети, растопырив пальчики, с визгом бегут крошечными шажками к луже. От лужи, будто возникнув из брызг, разлетаются в разные стороны голуби, озвучивая шелестом крыльев небо. Девочка на трехколесном велосипеде норовит пересечь газон, а молодой папаша держит ее за капюшон и смотрит по карманному компьютеру кино. Сросшаяся парочка летит, никуда особенно не глядя, ни о чем особенно не думая, только чувствуя сцепленные в замок пальцы друг друга. За дамой в черной вязаной шали, будто из передвижной парикмахерской, тянется шлейф парфюмерии. У двух-трех прохожих разной степени облысения на некоторое время сбивается дыхание. Их взгляды прикованы к фигурке, которая тикает и пульсирует на ходу бедрами, икрами, плечами.

И подковки плетеных босоножек будто целуют асфальт: мцок-мцок. Совершенно не удивительно, что продавцы, затаившиеся за кустами со своими термометрами и ситечками, отчаиваются выловить из потока людей хоть одного покупателя. В выгоревших льняных фуражках, они тоскливо отмахиваются газетой от мух. А в другой день – скрываются под зонтом с обломанной спицей. Но чаще, смирившись с печальной участью московских невидимок, решают кроссворды, со скукой глазеют по сторонам, изредка поглядывают на часы».

Мой слушатель нахохлился и изучал исподлобья небо над сиреневым прожектором, освещавшим каток. Я умолк, чтобы проверить, слышит он хотя бы мой голос. Помнит ли, что я по-прежнему сижу рядом с ним на скамейке. Или ему, как и многим другим, безразлично, говорю я, молчу или уже ушел. Некоторое время мы молчали, вокруг скрипел снег, на катке стучали клюшки, сталкиваясь, визжали фигуристки. Взвыла сирена «скорой помощи». Тут и там нетерпеливо гудели машины. На бульваре истошно крикнули: «Юля!» Старикан вздрогнул, потряс меня за рукав и нетерпеливо кукарекнул: «У тебя все? А чего молчишь? Проснись и пой, пропащий! Поехали дальше!»

Тогда, за то, что он хотя бы сделал вид, что слушает, я признался:

«Обычно и я, ничего не замечая вокруг, несся от метро домой. Сначала из института, с пустой или забитой новыми знаниями головой, – спешил выгулять беспородного пса по кличке Боб. Потом бежал из небольшого интернет-магазина, где трудился курьером. Частенько я летел и со второй работы, из магазинчика по продаже аксолотлей и аквариумных рыб, – хотелось поскорей оказаться дома, включить компьютер, утонуть в Интернете. Потом каждый день я возвращался с окончательной и постоянной работы, из подвальчика на шоссе Энтузиастов, где несколько лет вывешивал новости на сайт “Красота волос”, вдыхая отдушки соседней прачечной и ванильные ароматы маленькой пекарни. По дороге домой я занимался тем, что умею делать лучше всего на свете. В чем являюсь несомненным профессионалом: сочинял сказки, главный герой которых – я сам. Музыкальная заставка. Сказочные фанфары. И в освещенном кругу собственной персоной Митя Ниточкин, убежденный пешеход, невнимательный радиослушатель, рассеянный телезритель, почитатель талантов, без пяти минут самурай и просто хороший парень, которому когда-нибудь повезет. Сочиняя свою будущую жизнь, я шагал к дому в джинсовых кедах Converse, год спустя обходил лужи в замшевых казаках, через полгода шлепал по пыли во вьетнамках, одну из которых потом унесло в море, осенью брел в строгих кожаных туфлях, маршировал, сминая чужие окурки, в представительных нубуковых ботинках. В любое время года смотрел поверх голов, не замечал моросящий дождь и торопился заварить чай и разогреть ужин к возвращению Алены с радио».

«С какого такого радио? – встрепенулся старикашка. – Кто эта Алена, кем она там работает? Я ведь многих на радио знаю. Я и сам в их кругах широко знаменит. Давай, друг дорогой, с этого места подробнее». – Его мутноватый взгляд сконцентрировался, уперся в меня, почти превратив в мраморную статую человека со скамейки. Но на этот раз я сопротивлялся:

«Подождите! Про Алену расскажу, когда придет время. Давайте по порядку. А то запутаюсь и упущу что-нибудь важное. Так вот. Возвращаясь домой, помимо сказок я еще слушал музыку, лавировал среди несущихся навстречу роллеров, велосипедистов, молодых мамаш и прохожих. Мечтал, чего куплю из одежды и дисков, хмыкал в мобильный, вылавливал из сумки зонт. А еще гадал, удосужится ли Алена перед выходом с работы мне позвонить. Или опять пришлет смс-ку, что задерживается на час, на три, до позднего вечера. Иногда по пути я забегал в зоомагазин купить корм псу. Заворачивал в “Продукты” – за ряженкой для соседки. В стекляшку “Музыка. Фильмы. Игры” – за батарейками или диском. А пару лет спустя носился как угорелый, покупая носочки 20 den, пенку для укладки волос, жидкость для снятия лака, корзиночки с фруктами и йогуртовым кремом – по списку Алены. Я был так увлечен всем этим, что ни о каких дядечках с термометрами не могло идти речи – хорошо, если я замечал ярко-бирюзовую сумку под мышкой у несущейся навстречу девушки. Или хромую старуху с толстой и тоже хромой собакой, мою любимую парочку чудаков нашего района. Правда, когда на полпути домой я поворачивал голову влево, мне все же бросалось в глаза вечернее небо в розоватых пушинках облачков позади голубятни, что стоит хитрой избушкой в низине, среди тополей и берез. Но бывало, я не замечал, что начинается дождь. И мог дойти до дома, не придав значения, есть ли ветер.

Вы спрашивали, кто я такой. Итак, я – Митя Ниточкин, всю жизнь проживший в блочных домах грязно-серого цвета, на окраине огромного перенаселенного города. Часто по вечерам, забившись в компьютер, я чувствовал позвоночником где-то вдали шумы, хрипы и стуки. Это в нескольких километрах севернее шумело, гудело, выдувало ароматы пота, гари и мыльных мужских духов, отрыгивало ресторанные пары и отдушки шампуней неугомонное, разгоряченное нутро мегаполиса. Оно разбрасывало в разные стороны по шоссе-артериям, по веткам метро дикие импульсы, вынуждая следовать своей скорости, обращая постоянных и случайных жителей в кровяные тельца, несущиеся в общем потоке автомашин и прохожих. Оно обязывало подчиниться ритму, одаривало послушных, обкрадывало медлительных, осмеивало замечтавшихся. Оно было сильнее моих сказок и представлений о том, как все сложится. Теперь я понимаю, что бессмысленно было вступать в борьбу, выяснять, кто кого. Надо было умолкнуть, сжаться и подчиниться, превратившись в тихого, взрослого человека, в кровяное тельце мегаполиса, следующее по дорожке-артерии выполнять свою функцию, свою работу. Сегодня, завтра, через десять лет. Теперь-то понимаю, а раньше продолжал упрямо делать вид, что это несущественно, вполне преодолимо. Совершив над собой небольшое усилие, я глох, слеп, отдалялся от всего, что меня окружало. И сочинял бесконечные небылицы о том, как все будет в итоге.

Рано утром, в мелком дожде, осыпающем пиджаки крошечными хрустальными каплями, жители Царицына бегут к метро, шелестя наглаженными юбками, вжикая брюками, шурша плащами. Обнимая себя за оголенные плечи, высокие худые девицы завороженно движутся по асфальтированной тропинке к букве “М”. Кутаясь в приподнятые воротники, их обгоняют служащие с сумрачными лицами. Насупленные и озадаченные, они несутся, не смея сопротивляться, не придумав себе защиты. В охлажденное с ночи, ненасытное нутро города, манящее солнечными бликами витрин, дразнящее плетеными креслами открытых кафе, окрыляющее зеркальными небоскребами, над крышами которых ползут облака. Бегут туда, не чувствуя порывистый ветер, что треплет волосы и вырывает из рук зонты. Одержимые, настороженные взгляды устремлены вперед. А дядечки с термометрами, даже если они и выбрались поторговать в этот ранний час, сидят возле тропинки тоскующими невидимками, кутаясь в темно-зеленые и синие куртки».

Старикану не терпелось разведать про работу Алены. Он отвлекся от неба над катком, придвинул ухо поближе, чтобы ни одно слово не пролетело мимо, не упало на заснеженную тропинку, под ноги прохожим. Этим он мало отличался от любого слушателя, близкого или почти незнакомого. Всем ведь хочется знать подробности жизни радиоведущих. Хлебом не корми, дай только узнать сплетни про происшествия в радиостудиях: кто там с кем воюет, кто с кем спит, как дозвониться в эфир, чтобы выиграть билеты в кино. А еще – сколько они получают. Всегда ли прямой эфир на самом деле прямой или его заранее записывают, а потом слегка чистят. И стало ли сейчас строже со звонками радиослушателей по сравнению с тем, что было десять лет назад. Многим кажется, что в закутках радиостудий происходит настоящая жизнь. Что именно по этим пыльным и сумрачным помещениям бегают дальновидные люди, каждый день которых по-настоящему интересен и важен. Мало кому этой зимой и в любое другое время года интересна тайна, обнаруженная парнем на окраине города, связанная с непримечательными продавцами термометров. Поэтому я, возмутившись, говорил очень быстро, склеивая слова в неразрывную новогоднюю гирлянду, в которую было невозможно встрять с нетерпеливым вопросом. А старикан покорно внимал, боясь упустить интересующие его подробности:

«Обычно по утрам и я, убежденный пешеход, покупатель новых альбомов Moby, сказочник самому себе, просто хороший парень, верящий, что мне однажды повезет, спешил в подвальчик сайта “Красота волос”, выделяясь из толпы оранжевой футболкой или красной кофтой с капюшоном. Чувствовал на щеках октябрьский ветер, видел низкие облака, наколотые на трубы завода, неохотно припоминал список насущных обязанностей. Прислушивался, не пиликает ли телефон Алениным звонком. Частенько в последнее время я шел в наушниках, ничего не замечая вокруг, слушая утреннюю радиопрограмму. Короткая музыкальная заставка энергично ввинчивалась в ухо, пробуждая окончательно. Знакомый, но далекий голос снисходительно произносил: “Московское время восемь часов тридцать минут. Всем привет. В эфире программа “Столичные новости”. Я – Алена Алехина, и у нас первый звонок”».

«Погоди, не тараторь! С этого места подробнее. Это твоя дамочка Алена? Она у тебя на радио работает? Рассказывай в деталях. Быстренько, пропащий, проснись и пой!» – Старикан оживленно тряс меня за рукав и ревниво приближал ухо, чтобы никто, кроме него, не смог расслышать подробности этой истории. А мне ничего не оставалось, как объяснить, что в такие минуты я старался идти осторожно, отчего-то боясь, что мое резкое движение, взмах руки или поворот головы может что-нибудь нечаянно сорвать в ее передаче.

«И незаметно для себя уже перебирал ногами ступеньки, как серые клавиши пыльного инструмента. Спускался в метро, проскальзывал в мутную стеклянную дверь, миновал турникет. Спешил, вслушиваясь в утопающий в радиопомехах Аленин голос, вопреки усталому маминому предсказанию, которое само собой всхлипывало: “Тебе за ней не угнаться. Алене нужен мужчина с возможностями, который умеет подкинуть до небес. Ей нужен человек из другого круга: журналист с именем, редактор телепрограммы, пресс-секретарь крупной компании. Она тебя рано или поздно бросит. Вы слишком разные, вам не по пути. К тому же ты никогда не научишься зарабатывать деньги. Ты – сын своего отца и вряд ли сделаешь приличную карьеру”. Каждый раз этот несказочный, совершенно отрезвляющий почвенный сэмпл, возникая в сознании с утра пораньше, заставлял ощутить отравляющую горечь растворимого кофе, что заполняла темно-бурой тоской кровеносные сосуды, бурлила в висках и прожигала огромную сквозную дыру в груди. Пока я панически перебирал в уме, что бы возразить, чем бы заслониться от жестокого предсказания, серо-сизые подземные сквозняки метро дули сквозь меня, а потом ветер улочек возле шоссе Энтузиастов, пыльный, пропитанный пластиком и бензином, врывался в затягивающуюся рану-брешь. Тогда я начинал выдумывать сказку о себе, в которой все будет неожиданно, вразрез с логикой невзрачных жителей столицы, начинающих медленно уставать и сдаваться. Судорожно сочинял историю, в которой все произойдет неожиданно и дерзко, вопреки сложившемуся набору будничных предчувствий, дружеских предостережений и маминых советов. Часто моя сказка начиналась так. Однажды это тревожное, таящее в себе неожиданность и неизвестность “вдруг” обернется не врагом, а другом. Что-то дрогнет, съедет с одной из опор, чуточку накренится и необратимо изменится к лучшему… От каждой такой сказки я успокаивался и терпеливо двигался сквозь свое бессчетное серое утро.

В тот день мне объявили выговор за опоздание и пригрозили, что лишат новогодней премии, на которую я наметил купить Алене духи. Возвращаясь с работы, я заподозрил, что долгожданного “и-тут-откуда-ни-возьмись” или неожиданного и прекрасного “вдруг” по каким-то непостижимым стечениям обстоятельств в моей жизни может не произойти. Да потому, что их не случалось столько лет, пока я усыплял себя небылицами о будущем. Потому что этого так и не произошло с тысячей людей, которые ходят изо дня в день по этой самой тропинке к метро. Ведь все заветные “и-тут… ” могут случиться на соседней улице, с более старательным и аккуратным парнем. А я пройду мимо, незначительным и невидимым прохожим, мелькнувшим на заднем фоне. Который в нужный момент приоткроет дверь, сведет двух людей, вытрет со стола, продаст кошачий корм, доставит диски и электробритву в подарок. Я заподозрил. Запнулся. Стал осматриваться по сторонам в поисках опровержения, чего-нибудь необычного, из ряда вон выходящего. Превратился в утопающего, который идет ко дну в толпе озадаченных, утомленных людей, напротив чужих подъездов, возле иномарок и стареньких, забрызганных грязью “Лад”. Я так судорожно высматривал что-нибудь неожиданное, вселяющее надежду, словно от этого зависела вся моя жизнь. Но взгляд, ищущий сказочные улики, соскальзывал с намытых до блеска черных джипов. Натыкался на самодеятельно застекленные лоджии, похожие на салоны рейсовых автобусов, заваленные досками, лыжами и коробками с тряпьем. В этот момент, совершенно неожиданно, я и заметил продавца термометров. Точнее, он возник или же проявился, невзрачный, землисто-бледный, в выгоревшей фуражке, за кустами, возле асфальтированной тропинки, по которой сновали люди с поджатыми губами. Он понуро сидел на раскладном рыбацком стульчике перед своими незамысловатыми товарами. На его лице застыли смирение и скорбь, характерные для человека, сказки которого не воплотились. У которого так и не произошло ни одного значительного “и-вдруг-откуда-ни-возьмись”. Я разглядел его под сентябрьским моросящим небом, скучающего и усталого, совсем седого. Подошел. Засыпал дурацкими вопросами насчет пластырей и изоляционных лент. Это немного приободрило меня. Обрадовало его. В итоге я зачем-то купил термометр, а продавец, оживившись, старательно объяснил, какими шурупами его лучше прикручивать с наружной стороны балкона.

В тот день, спрятав термометр в сумку, я шел, впервые внимательно рассматривая тысячи раз пройденную вдоль и поперек улицу, ларьки овощей, хлеба и сигарет, прохожих, чужие подъезды, боковые улочки и машины. Я видел прозрачную, зыбкую быль, в которой надо иметь смелость жить день ото дня, год от года, выполняя обычные, насущные дела. Ничего не выдумывая. Никого не ожидая. Оказалось, пустынные дворы царицынских многоэтажек пронизывают блеклые ветерки, запахи жареной картошки и ароматизированных кубиками щей. Такая быль удручала и отравляла. В тот день, по дороге домой, с термометром в сумке, я почувствовал, что все тревоги, таившиеся во мне многие годы, вдруг пробудились и возникли. Именно тогда, кажется, я окончательно стал таким же испуганным, незначительным, скучающим человеком, как и продавцы термометров, как многие прохожие. Я пришел домой, точно зная, что существует только то, что происходит день ото дня. А всякие сказки и ожидания – больше не в счет. С того вечера Алена перестала меня замечать. Она видела лишь нечаянно выроненный из моих рук диск, телефонную трубку, по рассеянности брошенную мной на диван, шрам у меня на подбородке, шапку ядовито пахнущей пены для бритья у меня на щеках. Она замечала опустевший холодильник, растянутые рукава красной кофты, отсутствие галстуков в моем гардеробе и присутствие в нем линялых джинсов, которые она дразнила подростковыми. Она обращала внимание только на то, что у меня по-прежнему нет машины, зато есть несколько легкомысленных кожаных курток с плеча отца. Что у меня никогда не было и не будет имени, возможности рассказывать что-нибудь умное и значительное с экрана. С этого дня люди на улице все чаще сталкивались со мной плечом в плечо, задевали сумками и портфелями. Когда подходила моя очередь в магазине, приходилось повторять по нескольку раз, чтобы продавец услышал. Машины больше не гудели, не притормаживали, когда я пересекал шоссе. С того самого дня, когда термометр был прикручен на кухне, с наружной стороны окна, ежедневно на улицах, дома, в метро, в магазинах и на работе я получал десятки подтверждений того, что стал невидимкой. Что я исчез, растворился, больше не присутствую и мало что значу.

В общем, я не возражал. Ничего не предпринимал. Никак не боролся. А несмотря ни на что, продолжал сочинять будущее, полное ярких красок, бешеных скоростей и запоминающихся событий. Уже не очень-то веря, что оно когда-нибудь наступит. Из-за этого невыносимая горечь отрубленного от своей сказки человека и фантомная боль невидимки мучили меня все сильнее. В итоге Алена стала задерживаться на работе. Сначала на два часа. Потом иногда и на целую ночь. В подвальчике сайта объявили о скором закрытии и роспуске сотрудников. Умер мой пес по кличке Боб. А недавно, вернувшись с работы, я вошел в квартиру и узнал, что все ее шейные косыночки улетели гусиным клином в обрамленное стеклопакетом окно большой комнаты. Белые кружевные блузки, серые пиджаки и юбки унеслись лебединой стаей в окно кухни. Маленькие шумные стайки пичужек-босоножек упорхнули в форточки. Косметички, пудреницы, сотни парфюмированных мелочей, запахи которых пропитали мою жизнь, были ею, растворились в пасмурном царицынском небе. Я застыл, обезоруженный этим жестоким, недружелюбным “вдруг”. И скоро узнал, что это не случайность. Алена уехала в круиз с директором радиостанции. Она великодушно позволила мне не торопиться. Собрать вещи, подыскать какое-нибудь жилье и через пару недель – съехать. Сегодня на катке я в очередной раз убедился, что мое отсутствие не проходит. Кажется, оно даже усиливается день ото дня. Я окончательно убедился, что мои сказки не воплотятся, а будут лишь сладкой таблеткой, помогающей на некоторое время заглушить разочарование, отчаяние и фантомную боль невидимки, навсегда отрубленного от своего долгожданного, спасительного “и вдруг”».

Я кое-как развязал заиндевелые перепутанные шнурки, стащил коньки и уложил их в рюкзак до следующей зимы, до лучших времен. Старикан нацепил очки с толстенными стеклами и увлеченно рылся в желтом пакете из магазина «Евросеть». Он извлекал пожелтевшие и растрепанные газетки, грозившие окончательно рассыпаться в пыль. Что-то там вычитывал при зеленоватом свете фонаря. И отрывисто сообщал прохожим: «Видите, не опозорился. Василь Василич не какой-нибудь там шарлатан!» Из пакета тянуло кошками и маринованными грибами. Оттуда вылетела огромная сиреневая моль, обезумевшим пропеллером мелькнула перед глазами и исчезла. Старикан извлек из пакета пару черно-белых фотографий с изображением концерта. Детскую бадминтонную ракетку с оборванными струнами. Длинную узкую вырезку из журнала. Веник и воронье перо. Осматривая сокровища, он обдувал их от пыли, разглаживал и аккуратно укладывал обратно, ругаясь на то, что возле пруда экономят электричество и портят людям глаза. Еще он зловеще бормотал: «Ох, дождетесь, ночью нагоню метель». Потом извлек из пакета кусочек урюка, попробовал, сплюнул, пригладил бороду и строго спросил:

«У тебя все? Хорошо, сказочник. Как тебя там?»

«Митя Ниточкин», – напомнил я.

«Так вот, Митя Ниточкин. Ты высказался. Теперь молчи и слухай, что я скажу. Все это мы проходили. Насчет термометров, пешеходов и порывистого ветра. А вот то, что хорошую женщину, диктора радио ты проморгал – это никуда не годится. С этого надо было начинать, а не с термометров».

Я возмутился, но он не дал возразить и примирительно прошептал:

«Ладно, сказочник, не оправдывайся, все знаю. Ты был занят, крутился как белка в колесе, цветы редко дарил. А ведь главное правило: “Дарите женщинам цветы”. Заруби себе на носу. Запиши в мобильный. Теперь она ушла к начальнику. Дура распущенная, хоть и радиоведущая, больше она никто. Ушла и пусть, туда ей и дорога. Но знаешь все почему? – Он прищурился, снисходительно оглядел меня с ног до головы, дожидаясь, когда я переспрошу. И только тогда соизволил продолжить: – Все дело в том, что ты, Митя, опутанный. Никто в твоей беде не виноват. Ты сам себе голову заморочил этими сказками. Зубы себе заговаривал, ждал завтрашнего дня, какого-то там “вдруг”. Дождался, что теперь с тобой никто не считается. Работа у тебя неважная. Женщину хорошую упустил. Она тебя сначала перестала уважать, потом замечать, а потом и вовсе сбежала».

Тут ужасно захотелось домой. Я устал, был сыт по горло Чистыми прудами, катком, гудками машин и неуемным стариканом, из беззубого рта которого в прояснившееся вечернее небо вырывался пропитанный чесноком пар. Я качнулся, чтобы встать и сбежать, но неожиданно вспомнил, что все еще живу у Алены. В полупустой квартире, из шкафов которой упорхнули почти все ее платья, пальто, сумочки и босоножки. Всплыло и то, что через неделю я должен буду съехать, а перед этим – спокойно и мужественно отдать Алене ключи. Выдержать последнюю сцену. И расстаться друзьями. Освежив это в памяти, я безвольно упал на скамейку и решил дослушать, о чем бормочет старикан:

«Ну и ладно, – оживленно восклицал он, – не грусти, сказочник, другую подыщем. Еще лучше. С Первого канала центрального телевидения. Или из журнала “Антенна”. Главное, слухай меня, вникай в то, что я говорю. Беда в том, Митя, что ты давно и безвылазно живешь в здоровенной бобине. Не шерстяных, а особенных ниток, невидимых глазу обычного человека. Но я-то необычный. Я твою беду издали разглядел. Ты себя многие годы опутывал этими “и тут вдруг из-за угла”. Оплетал, обнадеживал сказками про красивую жизнь, поэтому теперь ты невидимый. Никто тебя не замечает, знать не желает. И считаться с тобой никто не будет. Теперь ты сидишь внутри бобины, бездельничаешь, отсутствуешь. И на все, что творится вокруг, тебе начхать. Я две звезды из ковша показываю, вон, говорю, небо проясняется. А тебе плевать. Люди мимо урны мусор кидают – тебе хоть бы что. Если так будешь продолжать, хорошего не жди. Надо, сказочник, хоть немного включиться, принять участие в окружающей среде. Но самому тебе, Митя Опутанный, так и знай, из бобины не выбраться. Поэтому вот что я скажу в заключение этой части нашей программы. – Старикан хлопнул меня по плечу, призадумался и со вздохом изрек: – Придется тебе годик поработать на меня. Денег платить конечно же не буду. Их лишних у меня нет. Но беду отведу. Бобину с тебя сниму. Буду о тебе постоянно думать. Силой мечты направлю куда следует, чтобы ты стал счастливым, полезным человеком. Может быть, все зависит от тебя, и Алену, радиоведущую шалопутную, помогу вернуть. Кроме того, много чему научу. Я вообще-то в человечестве крепко разочаровался. Однажды махнул рукой и перестал пытаться на него влиять. Злое оно в своем большинстве, кошек и собак обижает, в лесах жжет костры, мусорит вдоль дорог. Но тебе, сказочник, если будешь со мной работать, так и быть, помогу. Решайся, пока я добрый, пока в настроении, а то сейчас обижусь на кого-нибудь, начнется повсеместная метель, пасмурная погода без прояснений и поезд твой уйдет навсегда в Нижние Котлы».

Глава 3

Сильный снег, метель

За спиной протрубила сирена. На все лады взвизгнули сигнализации припаркованных машин. Вдоль чугунной ограды бульвара, в потоке несущихся иномарок и суетливых «копеек» чинно лавировал грузовик. Вместо кузова он вез подсвеченный неоном экран, на котором мерцали большие лиловые буквы: «Сатирический журнал “Индюк”. Издается с 1928 года. Чистейший юмор, не содержит ГМО, красителей и Е-добавок. Требуйте в киосках города».

Старикан тоже обернулся, по слогам разобрал:

– Стар-че-ский-жур-нал… Надо же, только что о нем думал. Вот тебе еще доказательство, что мысль материальна. О чем подумаешь – то немедленно и появится. А что это они меленько приписали там внизу? – засуетился он. – Не телефончик? Запиши-ка контактную информацию мне вот сюда. Карандаш у тебя есть? Мой возьми, только не забудь вернуть… «Индюк…» Помню-помню, лет пятнадцать назад был такой журнал. Я его в «Союзпечати» брал вместе с газетой, где программа телевидения на будущую неделю. Но тогда он еще не назывался старческим, там публиковали карикатуры на пьяниц и осмеивали любителей красивой жизни.

Пока я послушно записывал огрызком чернильного карандаша на выцветшем клочке газеты адрес и телефон сатирического журнала, старикан вскочил со скамейки, театрально сдернул шапку, распушил седые патлы, глянул из-под бровей и сурово изрек: «Надеюсь, представляться не надо. Я в Москве и далеко за ее приделами хорошо известен. А ты, сказочник, признайся, сразу меня узнал?»

Пришлось прикусить огрызок карандаша и приглядеться внимательнее. Показалось, я и вправду где-то его раньше видел. Беззубого, в пуховике-тулупе, с распушенными по плечам волосами и клокастым совочком бороды. Не этот ли старикан однажды гордо прошел по вагону загородной электрички с маленькой гнусавой гармошкой? А в другой раз, перекрикивая стук колес и шепотки пассажиров, предлагал мешочки с лавандой, антикомариный спрей и мочалки, пропитанные моющим средством для чистки сковородок. Припомнив еще кое-что, я понял, что старикан давно и упорно преследует меня. Однажды мы с ним оказались вдвоем на пустынной платформе. Я заглядывал в урну, потому что, выбравшись из переполненной, раскаленной электрички, сочиняя на ходу свою будущую жизнь, по рассеянности выбросил туда проездной на метро. От этого меня захлестнули разочарование и предчувствие неудач. А этот дед маячил в сторонке с большущим рюкзаком на плечах и следил за мной с осуждающим любопытством. Как-то я видел его, медленно шаркающего вниз по Тверской, под дождем, с пластмассовым синим ведерком в руке и спиннингом на плече. За пару недель до круиза Алены, он-он, хитро прищурившись, сидел напротив меня в метро, вгрызался в большущее антоновское яблоко, прижимая к груди старый портфель, откуда торчал витой шнур телефонной трубки.

Но, возможно, я ошибаюсь. А что, если тут, на берегу Чистых прудов, гордо уперев кулаки в бока, передо мной стоит знаменитый в прошлом киноактер, исполнитель авторской песни, популярный в советское время дирижер, сумасбродный дрессировщик тигров, вышедший на пенсию и всеми забытый телеведущий, селекционер, скрестивший в конце 70-х вишню и ольху. Вполне возможно, сознание мое так притупилось от невидимой бобины, от моих сказок и ударов об лед, что, щурясь в зеленоватом свете фонаря, я никак не могу узнать солиста популярного цыганского ансамбля. Или беззубого космонавта, который съел сегодня на обед три зубчика чеснока, а под вечер отправился запускать над прудом петарды. Мало ли знаменитостей снует по московским улицам, оставляя следы подошв на зебре пешеходных переходов. Новоиспеченных звезд, которые только-только вспыхнули из безвестности и небытия. Меркнущих светил, норовящих удержаться на плаву и все же стремительно исчезающих в дымке окраинных будней. И позабытых кумиров, слава которых отгремела, а похвальные грамоты, газетные вырезки и значки – выцвели и рассыпались в пыль. Если вдуматься, в переулках центра, в серых зданиях редакций и киностудий ежесекундно случаются чьи-то заветные «и-тут-откуда-ни-возьмись», сотни неприметных людей обретают узнаваемые лица, поступают на конвейер развлечений, тесня на обочину поблекших, обессиленных и состарившихся. Новые и новые фамилии становятся громкими, рвутся в сознание со страниц журналов, мигают в новостных баннерах, вспыхивают на придорожных рекламных щитах, переливаются на глянцевых наклейках вагонов метро. Будто явившись из облака автомобильных выхлопов и окраинных переулков, многочисленные именитые личности мельтешат перед глазами, предлагая пережить сотни происшествий, обдумать десятки высказываний, заполняя чью-то пустую и бесцветную жизнь. Среди бесшумного листопада или порывистого ветра, разносящего по городу хрустальный дождь, неприметный продавец термометров старается поменьше осматриваться по сторонам. Ему скучно и тоскливо, очнувшись от дремоты, по-прежнему обнаруживать себя на раскладном рыболовном стульчике, мерзнущим перед клеенкой с разложенными на ней ситечками и лейкопластырями. Он судорожно ищет, чем бы заслониться от тягостных воспоминаний и горьких слов, умеющих назойливым сэмплом проникать внутрь и снова звучать в голове. Прячась от милиционеров за кустами, продавец термометров разворачивает заранее купленный журнал о тех, кто временно вырван из скучной толпы прохожих, плетущихся от метро к бледным девятиэтажкам. Вооружившись очками, прикрывшись зонтом от дождя и ветра, продавец термометров предпочитает подглядывать за сказочной жизнью людей, которым дают слово в радиоэфире и разрешают проникать в телеэкран. Поплевывая на палец, неторопливо перелистывая страницы, продавец забывается, согревается и перестает чувствовать изжогу. Для этого знаменитости и необходимы. Они заменяют таблетки от головной боли, служат отличным снотворным и проверенным средством от радикулита. В другой день они лечат от скуки, приступов уныния и простуды. Порой – даже от перхоти и облысения. А еще все эти крупные и мелкие звезды помогают пассажирам метро отвлечься от давней обиды, от отчаяния, от жгучей безысходности и скоротать десять минут пути по кольцевой линии в час пик.

Оглядев старикана еще раз, я заметил стоптанные ботинки, синие форменные штаны, мятую голубую рубашку, торчащую из наполовину расстегнутого пуховика. Я обратил внимание на его забинтованный палец. А еще на веник, который он извлек из пакета и зачем-то держал наготове. Все эти приметы не подсказывали, кто передо мной, где мы могли встретиться раньше. Стараясь помочь, старикан повернул голову в профиль, гордо расправил плечи, замер посреди тропинки, преградив путь парам, гуляющим вдоль пруда. И нетерпеливо подбадривал: «Ну, пропащий? Неужели не узнаешь? Торопись, а то обижусь, расстроюсь, начнется снегопад, какого ты в жизни не видывал, весь город по горлышко заметет».

Потоптавшись еще немного, он энергично замахал веником над головой, приговаривая: «Начинаю расстраиваться, посылаю обиду ввысь». Будто в подтверждение его слов, темно-синее, ждущее и таинственное небо над прудом вздрогнуло. В кругу мутного фонарного света что-то блеснуло, шевельнулось, замельтешило. На рукав куртки, медленно покачиваясь из стороны в сторону, опустилась большущая кружевная снежинка. Рядышком сели две поменьше. А потом еще и еще: сиреневые и голубые, перламутровые и серебряные снежинки осыпали куртку, нависли на бровях, засверкали на пуховиках и в волосах прохожих. Стараясь сосредоточиться, я поскорей запихнул карандаш и бумажку с адресом журнала в карман куртки, приподнял воротник, внимательнее пригляделся и напряг память. Тогда, не выдержав мучительной паузы, громким голосом конферансье старикан объявил. Его торжественные слова огласили каток, окатили кипятком дремлющих в пробке водителей, напугали парней, просивших прикурить, влетели в форточки соседствующих с прудом домов, встревожили собачонок, залившихся пронзительным лаем. И стряхнули ворон с деревьев, черневших вдоль берега.

– Дорогие соотечественники и приезжие! Представился уникальный случай. Здесь и сейчас перед вами – кумир многих желающих, Василий Васильевич Дыдылдин. Обладатель почетных дипломов, грамот, званий и степеней. За достижения навсегда внесен во всемирную энциклопедию феноменов… Не пейте, не курите, женщинам цветы дарите – вот мои коронные слова, которые войдут в историю. А тебе это имя что говорит? Признавайся, слыхал обо мне? – Запыхавшийся феномен с тревогой и надеждой заглянул в меня лисьими глазенками. Насупился, умолк и внимательно, в упор наблюдал за мной. Снег повалил сильнее, за спиной послышалось поскребывание дворников по лобовым стеклам. Казалось, чем дольше я раздумываю, тем хлопья становятся гуще, пушистее. Вот уже на ветках ясеней и лип нависли белые меха. Огромные перья, вальяжные пушинки мелькали перед глазами, занавешивая город ангорской шалью богатого, щедрого снегопада.

Два дня спустя в пасмурный полдень из форточек в пустынные царицынские дворы струятся ароматы, идентичные натуральным бульонам и голубцам. Хлюпая в океане подтаявшего фраппе, хорошенько хлебнув ботинками замоскворецкой слякоти, я возвращаюсь из подвальчика на шоссе Энтузиастов. Маленькая болонка, привязанная возле хозяйственного магазина, визгливо облаивает все вокруг и задумчиво смотрит сквозь меня вдаль. Стараясь не выронить, прижимаю к груди коробку из-под новогоднего шампанского. Всю дорогу в метро я рассеянно раздумывал, что теперь делать с ее содержимым, куда девать незамысловатый набор уволенного, включающий в себя (ценное подчеркнуть):

а) выцветшую мишень Darts;

б) блокнотик с логотипом сайта «Красота волос»;

в) кактус, подаренный уборщицей к 23 февраля;

г) квадрат клеящихся на монитор бумажек;

д) черную кружку с иероглифом неизвестного содержания;

е) кроссовки, пропахшие буднями человека среднего возраста;

ё) пачку окаменевших овсяных печений;

ж) Аленину фотографию в деревянной рамке;

з) черный маркер для дисков;

и) одноглазого инопланетянина Uglydoll;

к) полбанки растворимого кофе;

л) горсть разноцветных скрепок;

м) наушники от iPoda;

н) ржавый рыболовный нож.

Так и не решившись оставить коробку возле мусорных баков, зачем-то тащу ее домой. Заброшенный грузовик с нарисованной на кузове серебристой рожицей посылает мне вдогонку озадаченный смайлик. Спешить некуда. В другой раз, избегая необходимости основательно подумать о будущем, я бы выяснял, кто замечает меня на фоне магазинчиков и ларьков, высматривал бы за кустами продавца термометров, любовался на голубятню, а еще мечтал, как совсем скоро что-то пошатнется, вспыхнет, грохнет и жизнь сложится неожиданно и прекрасно. Но в этот день мысли мои снова и снова возвращались к берегу Чистых прудов, под темно-синее небо, из которого на деревья и плечи прохожих опускались огромные хлопья снега. Сначала медленно и вальяжно, словно под музыку неуловимого вальса, невидимые балерины в белых и голубых пачках, обшитых снежинками, выделывали медлительные и жеманные пируэты над катком и бульваром. Потом снег заторопился, замельтешил сильнее, завиваясь в торопливой вакханалии, спеша опутать все вокруг белой кружевной сетью. Посыпался, повалил и наконец беспорядочно хлынул. Будто по условному знаку, который подал Дыдылдин своим растрепанным веником, кто-то там, над городом, вспарывал и потрошил пуховые подушки, пуфики и диваны, набитые ватой и белым войлочным наполнителем. И тогда вдруг меня словно окатило кипятком. Догадавшись, кто передо мной, я онемел, наполовину съехал со скамейки, запрокинул голову и подставил лицо снежинкам. Захотелось, чтобы в кармане куртки срочно оказался особый наушник. Ни секунды не раздумывая, я бы вдел его в ухо. И тогда вкрадчивый голос взъерошенного бородатого парня, приятеля Алены, которого в прошлом году уволили с радио из-за каких-то там интриг, произнес в самый центр моей головы последние новости к этому часу: «Добрый вечер. Московское время 22 часа 17 минут. Ветер северо-западный, снегопад. Напоминаем: вас по-прежнему зовут Митя Ниточкин. Вам все еще двадцать девять. Вы носите 42 размер обуви, 48 размер рубашки. Сейчас вы находитесь в районе станции метро „Тургеневская“, на третьей скамейке, если считать от бульвара. По правую сторону от вас лавка пуста. По левую сторону на спинке скамейки кутаются в нейлоновые куртки несколько подростков, к этой категории граждан из-за позднего взросления теперь относят и студентов. Они сидят рядком, громко смеются, курят. Люди быстро проходят мимо, разглядывая тропинку под ногами, никто не решается сделать замечание, чтобы компания перестала ругаться матом и не пачкала ногами сиденье. Перед вами – заваленный снегом пруд. Серебристый овал катка к этой минуте практически пуст. Если не считать, что по нему вяло скользят трое одиноких фигуристов-любителей. Вот один из них преодолевает снежное ограждение и ныряет в темноту противоположного берега. Примерно пять минут назад окончился спектакль в „Современнике“. За черными стволами ясеней, за чугунной оградой и шоссе шумные группки зрителей выныривают из-за тяжелой деревянной двери театра, освещенной рядком оранжевых лампочек. Пробки в городе рассосались, за исключением некоторых участков Садового кольца. Снег наискось штрихует улицы, осыпает редкие машины, беспрепятственно мчащиеся к Покровке. Бульвар опустел, но на дорожке мелькает то пошатывающаяся тень, то спешащий к метро силуэт – воплотившаяся в человека обида. Или печаль, принявшая обличье высоченного худого парня в косухе. Это, конечно, не так, а всего лишь грустная метафора вечерней Москвы. На тропинке перед вами приземистый, широкоплечий старик в распахнутом зеленом пуховике самозабвенно размахивает веником, бормоча под нос, что сегодня снегопад удался. На его седых растрепанных волосах тают снежинки. Наконец он замирает, отряхивает веник от снега, затягивает волосы на затылке в хвост и выкрикивает: „Вижу, сказочник, ты догадался. Что сказать, молодец! Не прошло и года. Итак, позвольте представиться…“

Я понял, что мне необходим этот наушник с вкрадчивым голосом, который бы периодически объяснял, где я, напоминал, кто я. И подробно описывал, что на самом деле происходит вокруг. Если бы такой наушник действительно оказался у меня в ухе, правдивый и умный радиоведущий подтвердил бы, что после этого старикан громко представился: «Перед вами бакалавр международного ордена магов, целитель московских птиц, защитник дворовых кошек и собак, почетный лесной колдун современности Василий Васильевич Дыдылдин. Более ста лет, помимо исправной службы на железной дороге я не покладая рук тружусь на благо людей. Ежедневно, не зная усталости и уныния, делаю погоду в Москве. Силой мечты, по личной инициативе и собственному усмотрению я меняю к лучшему климат любимой столицы, чтобы было тепло и солнечно, ясно и сухо. Для тех, кто не в курсе: это я смягчаю морозы, сглаживаю порывы ветра, усмиряю смерчи, отправляю снеговые и грозовые тучи далеко за пределы страны. Все – совершенно бесплатно, благодаря талантам и полномочиям, подаренным мне самой природой. Многие знают, что если прогноз Гидрометцентра в очередной раз не подтвердился, значит, в атмосферные явления вмешался добрый волшебник Дыдылдин. Но иногда бывает, что кто-нибудь портит мне настроение – а это сплошь и рядом случается в нашей дорогой Москве. И мои обиды моментально передаются небу. Начинает моросить. Возникает северо-западный ветер с завихрениями. И снегопад. Сами только что убедились, как это происходит». – Тут маг и чародей вытащил из желтого пакета детскую бадминтонную ракетку. Повертел ею у меня перед носом, сообщив, что сейчас организует порывистый ветер, который к утру нагонит на столицу метель. И начал что есть силы махать ею над головой.

Дома в глаза первым делом бросается мигающий огонек автоответчика. Тихий и вежливый голос Алены разливается по комнатам, просачивается в шкафы, вылетает в форточку, заполняя собой дымное небо. Превращается в голубей, прошивающих пунктирами войлок облака. Становится черными ветвями берез, шевелящимися на ветру. Комната светлеет. За окном, высоко в небе, летит фиолетовый шар. Восторг и ожидание ширятся. Я готов, бросив коробку на пол, бежать вниз по лестнице, перескакивая через три ступеньки. Нестись через дворы, распугивая кошек, заставляя встрепенуться нахохленных на лавочках старух, а также гуляющих с собаками и колясками замоскворецких невидимок. Готов мчаться куда угодно на звуки этого голоса. Чтобы понять, о чем она говорит, приходится прослушать сообщение еще раз. Тогда я узнаю слегка утомленную, вежливую интонацию, с которой Алена обычно читает сводки последних новостей: «Привет. Надеюсь, ты в порядке». Температура воздуха стремительно понижается. В ближайшие дни мне предстоит освободить квартиру, не забыв разморозить холодильник и почистить залитый чаем палас. В прихожей наступает холод, вместе с выдохом в воздух врывается сиреневый пар. Я узнаю, что ключи можно оставить соседке, сгорбленной и глуховатой старушке с пекинесом. А древнюю микроволновку – забрать с собой. Услышанное заставляет проследовать в комнату, не скинув ботинки, не сняв куртку. Опустившись на диван, я замираю с коробкой на коленях, ощущая безразличие стен, холод и нарастающую пустоту квартиры, в которой однажды ничего не изменилось с моим появлением. Где меня уже совсем скоро не будет. В этот момент я исчезаю окончательно и бесповоротно. Из большого и шумного города. Из жизни Алены. Из подвальчика на шоссе Энтузиастов. И больше ни одна мелочь, вроде шрама на подбородке или темных очков, не способна привлечь внимание, намекнуть, что я существую. Ведь все, что на мне надето, все, к чему я прикасаюсь, отныне будет стремительно проваливаться вместе со мной в быль продавцов термометров, в быт замоскворецких прохожих, в будни незначительных и незаметных людей. С улицы в охлажденную тишину квартиры врывается визг собаки, далекие гудки, стук затворяемой форточки. С лестницы доносятся шаги. Грузный рывок лифта с первого этажа. Лязганье ключа в замке. Скрежет крышки мусорного ящика. Звук падения бутылки, царапающей стенки кишки-мусоропровода. Чтобы убедиться в своем существовании, я осматриваю руку с обеих сторон. И тут совершенно не к месту вспоминается, как Алена рассказывала. Давным-давно, за черным столиком возле окна, украшенного стеклянными шарами и снежинками к Новому году. Неторопливо помешивая кофе, она несколько раз тоненько звякнула по краешку фарфоровой чашки, почти беззвучно положила ложечку на хрупкое блюдце. Она усмехнулась, оскалив безупречные зубки, в ряду которых выделялись остренькие клыки. Она говорила то быстро, то медленно, запахиваясь в пестрый платок с бахромой. Она улыбалась, поправляя вьющиеся волосы, отливающие то золотом, то медью. Тогда я не вслушивался, не придавал значения ее словам. Я замер и наблюдал, как звуки льются из ее рта и заполняют разноцветными узорами полумрак нашего кафе, затерянного в переулках Остоженки. В окне ветер гнал по небу густые сизые облака, напоминавшие глаза Алены, которые тоже все время менялись: то убегая и темнея, то вспыхивая и клубясь. Тогда я не думал, что скоро от нее останется только голос, настигающий меня в переходах метро, в автобусе, на остановках, в магазинах, – повсюду. Но только два дня назад на берегу Чистых прудов до меня неожиданно дошло все, о чем она тогда рассказывала. «По радиостанциям города ходят легенды, будто живет в Москве один зловредный человек. По одним слухам ему больше ста лет. По другим – около шестидесяти и он – просто сумасбродный пенсионер. Некоторые говорят, что на самом деле этот дед – телефонное привидение. Другие уверены, что такого человека вообще нет и никогда не было, а его именем называются несколько хулиганов. Кто он такой на самом деле, кем работает, где живет – никому не известно. Но все точно знают, что уже несколько лет по вечерам сумасброд названивает на радиостанции города, вторгается в прямые эфиры, дурит голову ведущим, срывает передачи. Чаще всего он прикидывается шепелявой старушенцией, бывшей учительницей, рассуждающей о воспитании детей. Или басит, как уставший после долгого перегона дальнобойщик, на чем свет стоит ругая безобразное поведение водителей на дорогах. Визжит тетушкой из очереди, возмущаясь ростом цен. Хнычет обиженной школьницей, ворчит гнусавой соседкой – меняет голоса как заблагорассудится, так что совершенно невозможно его ни отловить, ни обезвредить. Обычно звонки радиослушателей принимает специальная девушка-секретарь. Выслушивает всех, вежливо отклоняет жалобы безумных старушек, пропускает мимо ушей пьяное бормотание и бессвязные бредни, а в эфир выводит тех, у кого на самом деле имеется интересный, серьезный вопрос по теме. Но каждый раз хитроумному старикашке удается как-нибудь провести даже наученных многолетним опытом секретарш. Попав в прямой эфир, злодей победоносно представляется знаменитым на всю страну колдуном погоды Василием Василевичем Дыдылдиным. Кричит что-нибудь вроде: “Здравствуйте, милые мои, с вами снова я, почетный радиослушатель, Вася Погодник!” Требует поставить свою любимую песню “Миллион алых роз”. Обещает нагнать в Москву затяжной туман за повышение цен на хлеб. Грозит начальнику затяжными ливнями за задержку зарплаты. А под конец всегда сообщает свой собственный прогноз погоды на предстоящую неделю. И конечно же утверждает, что прогноз, данный на радио, – фикция и вранье. Много чего о нем интересного рассказывают. Например, что он может шиком или бормотанием нагнать на ведущего двухчасовую немоту, чтобы ему дали от души побуянить в прямом эфире. А некоторые радиостанции он так уморил своими многолетними фокусами, что со временем на него махнули рукой, даже полюбили и теперь спокойно разрешают пару минут побубнить в прямом эфире. В мои программы он ни разу не дозвонился. Проносило. Но вот ребята из вечерних выпусков новостей на него часто жалуются. А я всех этих радиосумасбродов терпеть не могу. У некоторых людей прямо-таки мания – хлебом не корми, дай услышать свой голос из приемника. Они тогда верят, что живут на самом деле. Как бы получают доказательство, что не призраки, а настоящие и живые. Правда, один наш практикант, заумный парень, историк, уверяет, что этот Дыдылдин – птица совсем другого рода. Будто бы его прогнозы погоды часто подтверждаются. Что, раз уж старикашка пригрозил кому-нибудь дождем, то дождь обязательно льет в положенном месте, в указанный час. Если честно, это только со стороны смешно и забавно, а когда ты на работе, да еще в прямом эфире – бесят такие типы. Вообще сумасшедших не люблю».

Ближе к вечеру я, Митя Ниточкин, охваченный нарастающей паникой, бегаю из конца в конец комнаты, прижав трубку плечом к уху. Терпеливо прослушивая долгие гудки, нахожу в кладовке необъятную сумку, в которой когда-то развозил по городу книги, диски и картриджи для принтеров. Вытряхиваю из шкафов свои рубашки, джинсы и куртки. Автоответчики один за другим вежливо сообщают: «Нас сейчас нет дома. Оставьте сообщение после звукового сигнала. Мы вам перезвоним!» Я торопливо запихиваю рубашки в потертую и бесформенную сумку, что не раз тянула к земле стокилограммовым весом, вгрызалась лямкой в плечо и назло которой на бегу я сочинял сказки о долгожданном и волнующем «однажды», о неожиданном, стремительно меняющем все вокруг «и-тут-откуда-ни-возьмись».

Мамин голос кротко и ласково шепчет из трубки, что я же знаю: для нас обоих лучше жить порознь. «Конечно, пока ты не найдешь квартиру, приходи. Дядя Слава не против. Поселим тебя на кухне. Как-нибудь потеснимся. Но мне ведь не надо объяснять? Ты же все понимаешь». И я все понимаю.

Бывшие сокурсники в отпусках, в командировках, за городом. Опухшие и заспанные, шмыгая носами и сопя, они пасмурно предлагают перезвонить на выходных. И я с радостью соглашаюсь.

Леня, тоже бывший курьер, ныне – заведующий лор-отделением поликлиники, как всегда спрашивает, не мог бы я положить ему «пару денег» на телефон, а то он в Рязани, ввязался в историю, продул все до копейки да еще помял бампер. И я, конечно, обещаю положить ему «пару денег».

В мобильных нескольких отдалившихся друзей вежливый голос автоответчика несет околесицу из «Бойцовского клуба» и «Кин-дза-дзы».

Бывший сосед по подъезду спортсмен Игорек, не дослушав просьбы, с гордостью сообщает, что теперь он дилер крупной компании Dirby. Эта фирма уже три десятка лет занимается распространением пылесосов, не имеющих аналогов в мире. Не давая вставить даже: «Вот молодец!» – Игорек стремительно переходит к делу. Будто нажав у себя на груди особую кнопку, он запускает проигрыватель и начинает презентацию. «Ты что-нибудь слышал о нашей продукции?» – энергично интересуется он. В ближайшие пять минут я узнаю, что вакуумно-паровые пылесосы Dirby, созданные по новейшим технологиям из сверхсовременных материалов, оснащены трехскоростным двигателем «Харлея» и заслуженно считаются лидерами среди приборов, предназначенных для уборки дома. На уникальный аппарат дается 350 лет гарантии, что говорит само за себя. На электрических часах безжалостно мигает двоеточие, секунды десятками утекают в прошлое. Не давая возможности возразить, Игорек предлагает бесплатно продемонстрировать у меня дома чудо-прибор и даже с его помощью провести чистку ковра или дивана. Тогда, воспользовавшись секундной паузой, я объявляю, что, к сожалению, с сегодняшнего дня стал безработным, а с завтрашнего дня стану еще и бездомным. На том конце провода бывший спортсмен, ныне дилер крупной фирмы Игорек моментально сдувается, выключает программу воспроизведения презентации и вяло бормочет: «Держись там! Хочешь, порекомендую, поработаешь у нас». Я благодарю Игорька за участие. Перспектива носиться по городу в деловом костюме, с огромной коробкой, заключающей в себе пылесос с двигателем «Харлея», производить по желанию незнакомых людей чистку ковров и диванов здорово отрезвляет. Откуда ни возьмись, берется невиданная энергия. И я с утроенной силой названиваю без разбора, судорожно листая выцветшие странички записной книжки. Некоторые дальние знакомые все же подходят к телефону. В ухо изливаются бескровные сожаления, безразличные отказы, белесые извинения, похожие на голоса растений из пещер, в которые никогда не проникает солнечный свет. «С работой, сам знаешь, глухо. Квартиру друзьям на той неделе сдали. Позвони Витьку, из 307-й». Но унывать не приходится, ведь по пятам гонятся дилеры чудо-пылесосов Dirby, намеренные затянуть меня в свои ряды. Время близится к полуночи. Трубка жалобно пищит, требуя подзарядки. Два наших с Аленой общих друга сбивчиво начинают меня жалеть, из чего напрашивается вывод, что все уже в курсе. Еще один общий друг, добродушный человек по прозвищу Фёкл, в прошлом – звукорежиссер радио, теперь – организатор, фотограф и тамада свадеб, предлагает заехать к нему в Алтуфьево. На три недели в моем распоряжении окажется комнатка-чулан без окон, где раньше была домашняя студия звукозаписи, а теперь – кладовка и фотолаборатория. Темная комнатка, где я смогу ненадолго укрыться от дяди Славы, дилеров Dirby, городского шума и чего угодно, кроме собственных мыслей, – уже ждет меня. Надо только купить раскладушку, постельное белье, ловушки для тараканов и мышеловку, а то там кто-то постоянно скребется. Я заверяю, что непременно куплю все, что нужно. Тогда Фёкл обещает что-нибудь придумать и насчет работы: «Ты у нас к чужим свадьбам, как? Без резкого отвращения? Значит, куда-нибудь тебя приткнем!» Я, конечно, не забываю поблагодарить его за помощь и участие. И выдохнув весь воздух из легких, без облегчения падаю на наш с Аленой диван, который теперь на глазах превращается в чужой, не имеющий больше никакого ко мне отношения образец велюровой мебели, купленный два года назад по выгодному кредиту в салоне «Карина».

В ванной капает кран. Вооружившись мочалкой и моющим средством, старательно оттираю пятно чая с паласа. И тут, подтверждая, что не все у меня так уж безнадежно, за стеной начинается обычный вечерний скандал соседей. Как и всегда гнусавый, ломкий голос парня переходит на крик. Доносится возня, хлопки, что-то со всей силы ударяется в стену, падает и вдребезги разбивается. Нарастает грохот, визг, слышатся сбивчивые ругательства, небритые и слюнявые вопли, истошный рев, исторгаемый из прокуренной и выдубленной алкоголем глотки. Как и всегда, не имея возможности переключить канал или убавить громкость, я пытаюсь угадать в виде 3D анимации, что у них там стряслось. Комната соседей представляется мне серо-коричневой. Потолок испещрен пятнами давних затоплений, карие потоки ржавчины сползают по желтеньким с корзиночками обоям, оттопыренным на стыках, оторвавшимся по углам. Посреди потолка – блеклая люстра под хрусталь с множеством оборванных пластмассовых висюлек.

У окна – выгоревшая на солнце занавеска, под ней – серый от пыли марлевый тюль. Соседская семья мечется среди хромых тумбочек и шкафов с перекошенными дверцами. Трое людей, давно ставшие чужими, бегают друг за другом, вопят и размахивают кулаками. Трое людей, которым тяжело вдохнуть и выдохнуть из-за жгучей ненависти, из-за отчаяния, переходящего в рык, ведь все складывается вразрез с любыми ожиданиями, с любыми мечтами. Женщина с серыми взъерошенными волосами и выпученными слезливыми глазищами старается спасти вазу. На ее домашних штанах пузырятся колени. Мужик в олимпийке с заплатами на локтях хватает с полок памятные тарелки, купленные лет двадцать назад на отдыхе в Пицунде. И с размаху швыряет одну за другой. Высоченный парень с маленькой головой и пухлыми полнокровными губами ловит отчима за локоть. Они кричат, то защищаясь, то отвешивая друг другу оплеухи. Руки-ноги-тела сплетаются в узел, сматываются в клубок. В эту минуту за перегородкой из фанеры, за рядком пористых кирпичей безработный и бездомный человек под тридцать оттирает мочалкой уже совершенно чужой палас. Преодолевая скорбь и отчаяние, пытается мысленно отделиться от этой комнаты, безжалостно отрубает щупальца-воспоминания от деревянной статуэтки кота с дудкой, от настенной лампы с плафоном-жестянкой, от икеевского комода «Аспелунд», в ящиках которого все еще пахнет пудрой и персиковым массажным маслом. А потом бесцветный, невзрачный и задумчивый человек неожиданно понимает, что в квартире уже давно и настойчиво звонит телефон.

После писка автоответчика бодрый голос врывается в безразличную пенопластовую тишину квартиры: «Здравствуйтя! Это я… Василь Василич… Дыдылдин. Как вы убедились, погодка сегодня неважная, в некоторых районах столицы накрапывал противный дождь со снегом. Я не оправдываюсь, но так вышло неспроста. Вернувшись с ночной смены, я принял душ, прилег отдохнуть и задремал часика на три. Отключился напрочь, так как очень устал на работе. Извините, сейчас дожую грушу: как раз заканчиваю свой традиционный ужин… Так вот. Если помните, я тружусь на контрольно-пропускном пункте железнодорожной станции. А знаете ли вы, что ежедневно меня очень выматывают наглые и бессовестные пассажиры, норовящие пройти бесплатно. Их ведь вы не представляете как много. И в арсенале у хулиганов множество способов, как надуть контролера и обмануть бдительность турникета. Например, некоторые бесстыжие люди проходят по одному билету, прижимаясь друг к другу бутербродом. Так поступают даже приличные на вид граждане, с портфелями и в очках. Хулиганы помладше с разбегу перепрыгивают через турникет и устремляются на платформу. Есть и такие, кто пытается проскользнуть, используя пенсионные удостоверения бабушек и поддельные пропуска, принимая контролера за выжившего из ума дурака. Я этих зайцев от мала до велика очень не люблю. Из-за них всегда выхожу из себя, срываюсь, начинаю кричать, бегу вдогонку на платформу, требую показать удостоверение. А они грубят. Недели две назад безбилетник хватил меня со всей силы мешком. Палец вывихнул, голову пробил, пришлось ехать в медпункт. До сих пор весь исцарапанный, с лейкопластырем на носу хожу. Из-за этого чрезвычайного происшествия раньше намеченного проскользнул в столицу снег – было тяжело на сердце. И очень обидно. Но еще тяжелее я переношу, когда мальчишки ездят, уцепившись за задний вагон электрички. Видели такое когда-нибудь? А я каждый день это безобразие наблюдаю. Выбегаю из будки, кричу благим матом: “Вы же зашибетесь, неразумные! Вам же родители на билет дали, а вы деньги прокуриваете и катаетесь зайцами. А потом будете без рук, без ног, без топоренка!” Я так переживаю, что погода в столице выходит из-под моего контроля: становится пасмурно, дует порывистый ветер, не в сезон моросит дождь, сыплет колючий снег, загоняя всех по домам. Так было и сегодня. Но, хорошенько выспавшись, под вечер я был обрадован победой нашей хоккейной сборной над командой Казахстана. Я снова обрел веру в людей, выпил исцеляющего душу кефирчика, сконцентрировал мечты. И небо над моим домом стало проясняться. Мелкие облачка были стерты полностью, тучи поплотнее – свернуты в компактные войлочные рулоны и высланы вон из города. Выглянете сейчас же в окно и убедитесь: там ясно, безветренно, сухо. Поэтому, если вы заинтересованы, чтобы в столице и окрестностях сохранялась приятная, симпатичная погода, призовите друзей, родных и коллег ездить на электричках строго по билетам. Не надо превращаться в зайцев. Это не к лицу людям. Примите к сведенью все, что я сейчас сказал. Внесите свой посильный вклад в установление хорошей погоды в городе. И будет вам за это от меня большое спасибо. И будете за это вы как дома всегда и везде. Еще, сказочник, вспомни, о чем мы с тобой говорили на прудах. Зайди на мою домашнюю страничку. Сейчас адрес продиктую. Погоди, очки найду. Так, пиши: Дима, Игорь, Дарья, Ирина, Люба, Дима, Инна, Надя. Точка ру. Записал? Зайди, исследуй мою творческую биографию. Жизненный путь внимательно изучи. Поразмысли хорошенько, и если надумаешь работать со мной, телефон у тебя есть. Позвони, дам множество ценных советов, научу, что надо делать. Увидишь: жизнь твоя безвозвратно изменится к лучшему… Главное, больше не бейся об лед. Я теперь часто думаю о бобине, которой ты себя опутал. Я почему-то тревожусь за тебя. По возможности направляю тебе в помощь спасительные мысли, чтобы все как-нибудь сложилось. И увидишь – дела начнут исправляться в ближайшем будущем. Ты только не пропадай. Верь в мага и чародея Дыдылдина. Думай о лучшем, слышишь? И перезвони, как сможешь».

Сообщение оборвалось. Сбились и замигали электронные часы. Зашаталась деревянная статуэтка кота с дудой. В приоткрытую форточку неизвестно откуда влетел майский жук, торжественно облетел комнату и опустился передохнуть на комод «Аспелунд». Ничего особенного не произошло, но все слегка изменилось. И в первую очередь мой сегодняшний черно-белый режим неожиданно переключился. В пустой квартире, дверь которой я завтра закрою в последний раз, снова возникли цвета. Тогда я, не такой уж безнадежный парень, каким казался себе всего три минуты назад, признал, что по-прежнему упрямо хочу понимать происходящее вокруг меня совершенно иначе. И прежде всего я хочу думать, что за тонкой стеной из фанеры, за рядком пористого кирпича, в тесной комнатке соседей, обставленной старой мебелью от разных гарнитуров, на самом деле парень-актер репетирует сцену драки для фильма, в котором собирается сниматься. Он усадил отчима и мать на диван, расчистил площадку-сцену от стульев, кресел и стола. Теперь у них на глазах он хрипло ругается, изображает схватку с главным злодеем в здании разрушенной кондитерской фабрики. Вот он швыряет об стену подушки. Включает на магнитофоне запись разлетающихся вдребезги ваз и разбиваемых оконных стекол. Спрашивает отчима, как лучше? Тот в ответ хрипит: «Вспомни школьные драки», – щелкает пальцами и напоминает, как правильно выкручивать руку за спину. Что-то вспыхивает, проясняется, соседский парень вживается в роль. И в эту самую секунду за тонкой стеной и пятью слоями обоев начинает верить, что у него все получится. Я понял, что хочу думать и представлять именно так. Назло унылым царицынским дворам и пасмурному буднему дню. И мне бы очень хотелось верить, что погода в Москве и в самом деле зависит от настроения взъерошенного и беззубого контролера окраинной станции железной дороги. В комнате становится теплее. Срезанные воспоминания больше не кровоточат. Телефон настойчиво звонит еще раз. Разыскивая трубку под ворохом свитеров, я готов объявить, что согласен, что буду работать на него весь этот год. Совершенно бесплатно. Потому что мне хочется узнать, что надо делать, как быть, чтобы над моим домом, над моей головой, над большим и шумным городом хоть иногда рассеивались облака, прекращался нескончаемый дождь и светило солнце. Но вопреки ожиданиям из трубки доносится совершенно другой, сиплый и смутно знакомый голос.

Глава 4

На дорогах гололедица

– Привет, Митяй! Куда пропал-то? Женился? Ну и ладно, все к лучшему, чел. Узнал? Костян Терняк. Богатым буду. Тут такие дела… Я за зиму отложил, завтра лечу в Лондон, на курсы 3D-аниматоров. Еще в школе мечтал. И, наконец, сбылось. Визу взял на год. Все мегакруто. Попробую по ходу обучения поискать работу… Нет, навсегда не собираюсь, хочу попутешествовать. Со мной едет парень, ты его не знаешь, админ с бывшей работы. Все зашибись. Но обязательно какая-нибудь фигня испортит нам праздник. Есть проблема, Митяй: Фросю не выпускают. Завтра улетать, а на днях оказалось, что у нее не тот паспорт. Нет медицинской страховки и важной прививки-шпрививки. Дело даже не в этом. Девочка нежная, привыкла к комфорту. К тому же она гипертоник. Даже если бы дали чертов паспорт, не представляю, как бы она перенесла перелет. На мопеде, правда, мы с ней гоняем по городу, но самолет и Фрося несовместимы. Ты пойми, она впечатлительная. У нее слабое сердце. В общем, по-любому Фрося остается в Москве. Родители наотрез отказались за ней присматривать. Мать час визжала, что я эгоист, никого не люблю и не уважаю. Беда, чел. Что делать, не знаю. Соседка по лестничной клетке слушать не хочет. Раз в неделю покататься на мопеде ей в лом. Сказку на ночь прочесть не может, коза. Как до дела дойдет, обнаруживаешь, что за дрянь эти люди вокруг. Причем практически все. Я соседке сверху, старой дуре, денег предлагал – она перед носом дверь захлопнула, палец мне чуть не прищемила. Кому из знакомых ни позвоню, все отшучиваются. Или заняты. Или едут в отпуск. Поездка моя на глазах срывается. 3D-аниматором я не стану. Все накрывается медным тазом. Сам посуди, не могу же оставить Фроську одну. Если через кого-нибудь вот так перешагнешь – потом обязательно точно так же перешагнут через тебя. Митяй! Выручи! Я оставлю ключи от квартиры – можешь пожить у меня. Или приходи, когда тебе удобно, как хочешь. Только присмотри за Фросей, будь другом! Я же тебя тогда выручил. Ты мне, кстати, двести долларов не отдал. Ну и ладно, фиг с ними. Я оставлю денег, чтобы она полноценно питалась. Главное, не покупай консервы и жевательный мармелад. Позже подкину на книги и музыку, чтобы Фрося была в курсе последних новинок. Я все тебе расскажу. Только помоги, чел!

На следующий день я в последний раз обошел пустую и безразличную квартиру, похожую на номер гостиницы, с нетерпением ждущий прибытия следующих постояльцев. Ни одна шерстинка ковра не шелохнулась на прощание. Ни одна деревянная статуэтка или настенная лампа не дрогнула вослед. Комод, тумбочки, диван и даже обои – все казалось надменным, тактично жестоким, каким и принято быть, ожидая, когда кто-то покинет эти стены навсегда. В коридоре я замешкался, надевая кроссовки. Оттягивая до последнего выход, стал по-другому вдевать шнурки. Почистил щеточкой рукав куртки, все еще втайне ожидая. Казалось, вот-вот, еще немного, Алена позвонит. Можно будет все отменить. И исправить. Уже на лестнице, названивая соседке, глуховатой старушенции, чтобы отдать ключи не просто от квартиры, а от всего моего прошлого, я прислушивался, не звонит ли телефон в глубине покинутых комнат. Появившись в щелочке не снятой с цепочки двери, старушенция ухватила узловатыми пальцами медный ключ от нижнего замка. Маленькая связка с обломанным якорем-брелком исчезла в сухом сером кулачке. Высунув нос из сумрака, не вдаваясь в подробности, она сонно кивала на объяснения. И захлопнула дверь. Ожидая лифта, я продолжал вслушиваться в тишину опустевшей квартиры. Лифт грузно пыхнул. Лязгнул отворившимися дверями. Я ногой передвинул туда коробку с микроволновкой. Втащил необъятную сумку. Застыл, надеясь, что в последний момент вдалеке раздастся знакомый писк радиотелефона. Нажал кнопку «1», уверенный, что через тридцать секунд, выйдя из подъезда, обнаружу на улице дождь со снегом. И порывистый ветер. С утра было пасмурно. Но дождь со снегом обязательно должен пойти именно сейчас, по закону подлости, ведь мои руки заняты коробкой, а зонт завален рубашками и свитерами на самом дне сумки. Потому что именно так случалось множество раз. Я вышел в сизый зяб – вспаханное поле безлюдных дворов. Отошел на несколько шагов от подъезда. И подошвы моих кроссовок будто бы намертво приклеились к заледенелому асфальту. Ясно представилось, как вечером Алена вернется в очищенную от следов моего пребывания квартиру. Энергично обойдет комнаты, заглянет в освободившиеся ящики комода, осмотрит пустые шкафы. Отворит форточки, чтобы изгнать из помещения мой запах. В это время зазвонит телефон. А она будет с нетерпением ждать звонка. Невесомая, спрыгнет с табуретки, побежит в коридор, вытирая на бегу руки о джинсы. Подлетит к телефонному столику, как всегда чуть споткнется о завернувшийся уголок ковра. С жадностью и жаждой схватит трубку. И через мгновение улыбка сползет с ее лица, а черты начнут медленно растекаться в гримаске удивления, растерянности, горечи. И, наконец, ярости. Ведь вместо ожидаемого бархатного баритона громкий и бодрый голос кукарекнет ей в самое ухо: «Здравствуйтя! Хорошего трудового дня! Это я, маг и чародей Дыдылдин, занесенный во всемирную энциклопедию феноменов. Как вам погодка? Видите, за окном солнце, а по прогнозу обещали дождь. И в отдельных районах снег. Но их и в помине, вы свидетели, нет! А потому что вмешался добрый волшебник и посвятил сегодняшний солнечный день вам, Алена! Я дома, контролирую снеговую тучу, не впускаю ее в пределы МКАДа ради вас, по просьбе нашего общего друга, сказочника». Представив это, распираемый тайным восторгом и тихим торжеством, я направился по заледенелой тропинке к метро. Зимнее белесое солнце, похожее на таблетку, подмигивало, пробиваясь сквозь черные ветви лип и кленов, сжимавших пятернями сучьев пустые и выстуженные гнезда. Вопреки ожиданиям дождь со снегом так и не начался. Я не стал слушать выпуск столичных радионовостей, не вспоминал мамины печальные предсказания и вообще ни о чем не думал, перебирая ногами серые клавиши-ступеньки метро. Прогуливаясь туда-сюда по краю платформы, ожидая поезда, который унесет меня из родного Царицына, я насвистывал грустный мотив песни «Миллион алых роз», а потом напевал: «Жил-был волшебник один, много он бед перенес, но в его жизни была целая площадь цветов!»

Час спустя я, Митя Ниточкин, отдавший ключи от своего прошлого глуховатой старушенции с пекинесом, бочком спешу вниз по Пятницкой, стараясь не поскользнуться на заледенелом тротуаре. Ветер центра столицы насыщен кружевным выхлопом рычащих в пробке машин, тонкой наледью, запеченной корочкой сыра, шоколадной глазурью, бетоном, застоявшейся водой прудов и жидкостью для мытья стекол. Повсюду, настигая и поддразнивая, снуют игривые запашки закусочных: перченый выдох пиццерии, кофейно-коричный сквозняк из распахнутой двери кондитерской, пар курицы-гриль из приоткрытого оконца багетной, пережаренный лук и сливочный соус из окна чьей-то квартиры. Плечо привычно тянет к земле необъятная сумка с пожитками. В руках – огромная коробка с микроволновкой и посудой. Сказки сочинять некогда, голова забита единственным вопросом: кто такая Фрося, как быть, если она окажется:

а) грудным ребенком;

б) несовершеннолетней сексапильной мулаткой;

в) нездоровой женщиной в возрасте;

г) ядовитым пресмыкающимся;

д) хищным животным.

Трудно сказать, который из перечисленных вариантов кажется наиболее привлекательным. Пунктов «затрудняюсь» или «пропустить» этот вопрос не содержит. Ноги осторожно ступают по заледенелому тротуару, а воображение в красках прорабатывает каждый возможный ответ. Например, вот неделю спустя я катаю на мопеде по ночной Москве тигрицу в наморднике. Вкрадчиво читаю русские народные сказки на ночь гремучей змее. Обедаю вместе с семидесятилетней карлицей-йогиней. Громко оглашаю перечень книжных новинок несовершеннолетней пигалице в алых колготах и коротенькой сиреневой маечке. А она, не слушая, бегает по комнате, разыскивает туфли на шпильках, опаздывая к репетитору по физике. От представленных сцен бросает в жар, окатывает ледяным потом. Я мечтаю сейчас же опуститься в горячую ванну. Постоять прямо в одежде под освежающим душем. А еще лучше – спрятаться с головой в огромном облаке пены для бритья. Исчезнуть на некоторое время, сбежать от необходимости принимать взвешенные решения и доказывать свое право на существование. Разволновавшись, делаю неверный шаг. Нога соскальзывает, земля дергается, норовя перевернуться. Я оказываюсь в воздухе с коробкой в руках. Безумно сучу ногами, соскальзывая еще и еще. Сердце срывается со всех ниточек, готовое вырваться маленькой мокрой синицей в пасмурное небо столицы. Вдали визжит «скорая». Глаза прохожих устремлены вдаль. Никто не видит меня, барахтающегося на вздыбленном горбу блеклого льда. И тут совершенно неожиданно вспоминается: «Пропащий, хватит биться об лед!» Сердце сжимается в кулак. Нога опускается на крошечный наждачный треугольник асфальта. Не соскальзывает, а упирается и снова обретает опору. Земля слабеет и, не в силах вывернуться, сдается. Равновесие возникает. В висках пульсирует тише. Сирена «скорой» смолкает. Сердце возвращается на место. Немного отдышавшись, я припоминаю, что в запасе все-таки имеется комнатка-чулан с раскладушкой в Алтуфьеве, спальный мешок у мамы на кухне. За последние пару дней в мой адрес поступили три разнообразных предложения трудоустройства. Еще не поздно согласиться поработать ассистентом фотографа и тамады свадеб, попробовать себя в качестве дилера чудо-пылесосов Dirby или около года бесплатно потрудиться под руководством беззубого феномена, наделенного разносторонними талантами и способностями. Все это лишний раз доказывает, что Митя Ниточкин не обреченный, а подающий большие надежды человек с морем возможностей. Поэтому я гоню прочь опасения. Радуюсь, что не упал. Стараюсь верить в себя, думаю о лучшем, как и советовал мой новый знакомый и потенциальный работодатель Дыдылдин. Гордо несу коробку с микроволновкой, любуясь разноцветными особняками Пятницкой. Смело ступаю по горбатой наледи тротуара. Старательно лавирую среди несущихся навстречу, помня, что обычным людям не дано рассмотреть бобину невидимых ниток, в которой я по сей день пребываю.

Нумерация домов В-ского переулка заставляет предположить, что кто-то умышленно раскидывал особняки, рассчитывая свести с ума всех, явившихся сюда в гости или по делам. За домом № 24 для конспирации следует запущенный до аварийного состояния деревянный флигель № 15/а, а далее – серый девятиэтажный дом № 33. Случайные прохожие: сонная тетушка в нейлоновой ушанке, ссутуленный старичок со сросшимися бровями, две смешливые пигалицы в валенках-уггах, вглядываясь сквозь меня вдаль, отсылают, куда не жалко. Указывая в противоположных направлениях, они убежденно бормочут: «Это как раз следующий дом». Минут двадцать я разгуливаю вверх и вниз по накатанной гололедице В-ского переулка, всего три раза поскользнувшись и почти ни разу не упав. Обойдя по кругу двор с пятачком детской площадки, оставив позади рядок гаражей, заснеженную клумбу и волейбольный прямоугольник, выучив все мелочи двора наизусть, наконец, замечаю покосившуюся дверь подъезда. Обветренное лицо обдает горячий сквозняк, пропитанный натуральными ароматами застарелого поролона, ментола, музея и морилки от клопов. Кивнув старушке-вахтерше, оказываюсь в полутемном вестибюле, застеленном поглощающими любые шаги ковровыми дорожками. На широченном подоконнике лежит стопка журналов, рядом – жестянка-пепельница и два пластиковых горшка с алоэ, передающие тайное сообщение, что я очутился в ухоженном мире, где царят порядок и равновесие. Лестница завивается полукругом мимо почтовых ящиков и высоченных дверей с железными решетками, позолоченными ручками и изысканными табличками под гжель, под старину, под чеканку с номерами квартир. Правда, попадаются и вполне привычные, обшарпанные двери с цифрами, кое-как нарисованными сбоку зеленой масляной краской. Я останавливаюсь немного передохнуть на площадке между третьим и четвертым этажами. Опускаю коробку на широченный подоконник. Окно приоткрыто. Внизу по улочке проносятся машины. В соседней церквушке бьет колокол. Вдали повизгивает сигнализация, гудят и стреляют петардами. Зимний сырой ветер, пахнущий карамелью кондитерской фабрики, ерошит волосы, рассыпает их по лицу. И тут неожиданно меня захлестывает. Сильнейшее, ни с чем несравнимое, разрушающее все на своем пути предчувствие. Оно вторгается порывом урагана из сизого и низкого неба, застеленного войлочными клубками облаков. Оно ввинчивается внутрь на уровне солнечного сплетения, сметая все на пути, разнося в щепки любые возражения и опасения. Ничего подобного со мной никогда не происходило раньше. Ничего подобного никогда не случится впредь. Прямо сейчас, между третьим и четвертым этажами, во втором подъезде дома № 23 В-ского переулка, подставив лицо пощечинам карамельного ветра, пропитанного лужами и снегом, я узнаю, что через пару минут, через десяток шагов встречу свою единственную и безграничную любовь на все времена. Теперь я совершенно уверен: у Фроси короткие каштановые волосы. Серьги-слезки с нефритом. Квадратные очки в бордовой оправе. Она носит фиолетовые джинсы-стрейч, широкие футболки-балахоны, съезжающие набок, чтобы оголять синюю бретель лифчика и худенькое детское плечо. «Терпение, Митяй. Осталось совсем немного. Только дотащи коробку до шестого этажа, и с твоим одиночеством будет покончено навсегда. Начнется тепло, нежность и взаимопонимание», – подбадриваю я себя. И уже точно знаю, как это будет. Через пару лестничных пролетов, через пару минут она возникнет в дверях комнаты, похожая на статуэтку, выточенную из дерева. Ее руки будут спрятаны в задние карманы джинсов. Волосы чуть взъерошены. Глаза удивленно распахнуты. Она тихо произнесет: «Привет, я – Фрося», – посмотрится сквозь меня в огромное зеркало шкафа-купе. Заметит коробку возле двери, потрепанную синюю сумку, от которой пахнет электричками, поморщится из-за того, что я здорово наследил на старинном паркете прихожей. Секунду постояв, привалившись к косяку двери, она неслышно ускользнет в глубь комнаты. И будет напоминать о себе едва различимым свинганьем джинсов, кликаньем клавиатуры, щелчком раскладушки-мобильного, пшиканьем пульверизатора. Окончательно убедившись, что все именно так и случится, с нетерпением хватаю коробку и устремляюсь навстречу будущему, в два прыжка преодолевая лестничный пролет. Но с каждой новой ступенькой меня нагоняют неизбежные, горькие истины. Они воют и ноют приблизительно так: «Митяй, постой! И остынь. Куда тебя несет? Это девушка твоего бывшего одноклассника и друга Костяна Терняка. Это не твоя история, ты сейчас влипнешь, запутаешься и надолго увязнешь. Тебе что, мало разочарований? Ты что, не сыт по горло любовными треугольниками, квадратами, ромбами и прочими геометрическими фигурами, исколовшими тебя изнутри и снаружи острыми углами? Не впадай в эйфорию раньше времени, парень. И ничего не жди. Подумай, как ты будешь выкручиваться. Пора уже, Митяй, немного остепеняться, стать мудрее. Возможно, лучшим выходом из создавшейся ситуации будет, если ты прямо сейчас, с коробкой в руках, с потрепанной сумкой на плече спасешься бегством. Несись, пока не поздно, без оглядки вниз по этой завивающейся лестнице, из обманчивого уюта, тепла и музейной тишины чужого дома. От новых приключений и огорчений, которые всегда приходят парами».

Но вопреки мудрости и здравому смыслу я уже топчусь на пороге квартиры № 45. Перед высоченной дверью, обтянутой новеньким темно-коричневым дерматином, с ониксовым овалом номера, с черной резной ручкой. Точка возврата миновала, больше нельзя запросто развернуться и спастись бегством, так как тяжеленная коробка опущена на пол. Ноги приросли к серому синтетическому коврику с надписью «Welcome». Рука настойчиво жмет кнопочку звонка, глаза бездумно моргают, а уши вслушиваются в звуки чужой квартиры. Подписав себе приговор, выбрав будущее, один вариант из двух-трех возможных, я готов встретиться с судьбой лицом к лицу прямо сейчас. Все, чему меня учили, все возможные отношения к жизни и правила, как поступать в той или иной ситуации, выветрились из головы пару минут назад, возле приоткрытого окна между третьим и четвертым этажами. И остается следовать единственному совету, который почему-то глубоко запал в душу, не выветрился и остался со мной, совету-приказу нового знакомого, безумного и неунывающего колдуна погоды Дыдылдина. Я стараюсь думать о лучшем. Различаю через дверь приближающиеся шажки человека в вязаных носках. Чувствую запах курицы, запекаемой у соседей. Ощущаю мягкий убаюкивающий шум, шерстяное тепло, ароматы сандала, хвои и музея, пропитавшие местные ленивые сквозняки.

Глава 5

Ясно, безветренно

Замок клацает, дверь распахивается, на пороге – взъерошенный Костян Терняк в растянутой оранжевой майке и широченных зеленых бермудах с беспорядочным рисунком вишенок и черепушек. На его щеке – отпечаток подушки. Он висит в воздухе, едва касаясь пола, как и полагается человеку, отъезжающему вечером в Лондон в школу 3D-аниматоров. В его глазах безумие и восторг всякого, кто несется с ледяной горки величиной с пятиэтажный дом. Стараясь не выдавать нетерпения, а еще ужаса и торжества, Костян придает лицу сосредоточенное выражение. Почесываясь, позевывая и улыбаясь, он удовлетворенно изрекает: «Спасибо, чел! Заходи скорей!» Моя ладонь с размаху хлопает об его распахнутую ладонь. Коробка с микроволновкой вплывает внутрь. Костян крутится в прихожей с видом человека, у которого все наконец срослось. Посреди коридора, по которому можно бегать стометровки, возлежит необъятный чемодан с откинутой крышкой. Повсюду валяются, словно застывшие посреди безумного ночного танца, кофты с капюшонами, кеды, вельветовый пиджак, футболки, темные очки, носки, плавки, iPhone, некогда белый макбук. «Митяй, осваивайся сам. Через два часа выходить, а у меня еще конь не валялся. Ничего не соображаю: что брать? В чем ехать! Вешалка вон. Брось сумку в комнате. Только не разбирай пока, а то все перепутается. И свершится отцова давняя мечта: я опоздаю на самолет».

Скинув кроссовки, повесив куртку на вешалку, первым делом подпрыгиваю с вытянутыми руками, подпрыгиваю еще раз, но снова не касаюсь высоченного потолка с лепниной вокруг плафона. В это время Костян мечется по коридору, хватает с пола ветровки, джинсы, футболки, разбрасывает казаки, встряхивает и раздраженно расшвыривает рубашки и пиджаки. «Давай, чел, сделаем так: я постараюсь собраться и тогда мы немного поговорим. Может быть, даже, если я включусь и начну немного соображать, мы успеем выпить перед моим выходом. Но если не успеем, не обижайся. Я все расскажу по мобиле, из такси. Стоп, что я еще должен сделать? Ой, балда! Надо же вас познакомить. Ефросинья, сюда! Живее, кисуля, времени совсем нет!»

Колени подгибаются, я приваливаюсь плечом к стене прихожей. От нетерпения и ужаса кажется, что температура резко понизилась, воздух квартиры дребезжит, а все предметы от пола до потолка электризуются и вибрируют. Где-то вдали недовольно бормочут. Бормотание становится громче. Уже можно различить цокающие, неторопливые шажки. Она понуро появляется из-за угла, безжалостно отправляя мое сердце в мусорную корзину и нажимая Delete. Она возникает, беспрерывно чавкая на ходу. Со всей силы швыряя меня на заледенелый тротуар. Фрося – сопливая и ворчливая собака-боксер, представительница именно тех существ, которых я не выношу до физической боли, до выверта всех суставов и ломоты в позвоночнике. А она, эта самая Фрося, разрушив мечты, обманув ожидания, вальяжно виляя боками, движется по длинному полутемному коридору. Теперь, немного придя в себя и сумев через силу вдохнуть, различаю, что у псины очень редкая шерсть, сквозь которую просвечивает отвратительная бледно-розовая кожа. Старая, плешивая собака боксер, за которой мне предстоит приглядывать ближайший год, – что может быть драматичнее такого поворота событий. Привалившись к стене, под пристальным изучающим взглядом Костяна я натягиваю улыбку и всеми силами пытаюсь изобразить на лице любовь к престарелым и плешивым животным. «Фрося, привет», – бескровно бормочу, не ощущая под ногами прабабушкиного паркета, понимая, что предчувствия в очередной раз сыграли со мной злую шутку. От горечи и обиды я готов прямо сейчас найти какое-нибудь красивое место в Москве, скинуть шапку, со всей силы удариться оземь. И обернуться, кем уж повезет, кем уж получится, к примеру, сигаретным окурком, ржавой гайкой, одиноким носком, ничейным перекати-пакетом или пригоршней рассыпающихся в пыль кленовых листьев. Тем временем, не чувствуя моего отчаяния и смятения, Фрося надвигается. На пару секунд ее внимание привлекает чемодан. Она обнюхивает сложенные внутри пакеты, пробует на зуб капюшон кофты. Старая, невоспитанная, выжившая из ума и, возможно, слепая собака делает еще пару шагов. И тогда я понимаю, что ошибся, что это не боксер. Сползаю вдоль стены на корточки, примирительно протягиваю руку, чтобы погладить, но она уже все почуяла, разгадала мое настроение. Поэтому, игнорируя знаки внимания, деловито пробует на зуб: штанину, кроссовок, уголок коробки с микроволновкой. Легонько прикусывает сквозь носок большой палец моей ноги. У нее жесткая и упругая щетина: на голове – черная, на остальном теле – белая. От приземистой фигурки исходит непередаваемое равновесие, спокойствие и тепло. Маленькие внимательные глазенки без восторга поглядывают сквозь меня. В них мерцает тайное снисхождение, сдержанное безразличие. При этом крошечная завитушка хвоста постоянно виляет. Не в знак дружбы или привязанности, а просто так, отмахиваясь от невидимых человеческому глазу мух, бабочек, стрекоз или же отбивая ритм известной лишь ей музыки. «Вижу, ты уже без ума от нее, Митяй! Чувствую, вы подружитесь!» Снова обретя способность двигаться и говорить, поскорей пряча опробованные на зуб кроссовки в тумбочку для обуви, я представляюсь: «Привет, Фрося. Я – Митя Ниточкин, твой свинопас!» «…и друг! – добавляет Костян. – Только не покупай ей жевательный мармелад. Четко корми: завтрак, обед, можно еще полдник – по выходным. И никаких консервов. Мы должны быть в форме. Помни: это хитрющая зверюга с интеллектом человека. Особенно когда дело касается еды. Не разрешай выклянчивать, не давай кусать обувь. Вот, на гвоздике поводок. Шлейку все же снимай, чтобы кожа дышала. Копыта после прогулок вытирать этой тряпочкой. Свинья обучена, громко командуешь: „Фрося, копыта!“ – ляжет на бок или, смотря по настроению, сядет, даст вытереть. На кровати и кресла забираться не разрешай. У нее есть собственный диван, идем, покажу. Приставляй к окну лесенку, чтобы кабаньера могла посидеть на подоконнике. Включай классическую музыку: диски возле окна, на стойке. Это нормализует ей давление. Еще она внимательный радиослушатель, так что включай иногда новости. Но всякую шушеру ресторанную, отечественную эстраду, пожалуйста, слушать не давай. Пришел откуда-нибудь – поделись ощущениями, не молчи. Видишь, мы очень приветливые. Она постоянно чего-то рассказывает, делится своими впечатлениями, мыслями и чувствами на каждом шагу. Спать укладывай не позже одиннадцати, а часиков в восемь-девять – подъем. Чтоб высыпалась, но не залеживалась. Уверен, чел, вы притретесь и станете большими друзьями. Уже совсем скоро ты познаешь простую истину: Фрося лучше, добрее и чистоплотнее многих людей. И если по одну сторону моста будет тонуть она, а по другую – некоторые из твоих знакомых, еще неизвестно, кого ты кинешься спасать в первую очередь».

Два часа спустя, выкатив бронированный чемодан из квартиры, взъерошенный и запыхавшийся Костян отбывает в аэропорт, выкрикивая с каждого из лестничных пролетов какую-нибудь ценную инструкцию или совет. Новоиспеченный гувернер карликовой годовалой свиньи, наконец, падает на диван и обнаруживает в мобильном несколько свежих сообщений. Автор пяти из них – потенциальный неплатежеспособный работодатель, целитель московских птиц. Одно сообщение прислала Алена. Четыре уже успел настрочить Костян из такси, по дороге в аэропорт.

09.01.2009 16:15 Дыдылдин: «сказочник, обрати внимание, какая погодка, повсюду ни облачка! это я постарался на день рождения дочки. а вечером еще лучше сделаю»

09.01. 2009 17:28 Дыдылдин: «пропащий, я знаю, ты дома. сними трубку. есть разговор»

09.01.2009 17:45 Дыдылдин: «положи мне 50 рублей на телефон. что за дуня там у тебя выступает! с кем ты живешь, сказочник? гони таких в шею! привидением обозвала пожилого человека!»

09.01.2009 17:52 Дыдылдин: «грубиянка бессовестная! не нужна тебе такая! сейчас смерч нагоню, пожалуюсь по радио, опозорю ее на всю страну»

09.01.2009 17:55 Алена: «попроси своего приятеля-колдуна, чтобы он больше сюда не звонил. не ожидала от тебя такого сюрприза на прощание»

09.01.2009 18:13 Дыдылдин: «злая, горластая баба. напомнишь, где она работает. мы ее накажем. мы эту дуню приструним. где ты? перезвони доброму волшебнику. очень жду»

09.01.2009 18:42 Костян: «забыл сказать: никаких стразиков, оборочек на Фроську не нацепляй. соседка снизу советует кошачьих модельеров. не поддавайся»

09.01.2009 18:49 Костян: «у Фроськи в комнате шкаф-купе, там кожаный комбинезон с капюшоном – если задумаете кататься на мопеде. и три разноцветные куртки на случай морозов. ключ от гаража медный, в общей связке»

09.01.2009 19:01 Костян: «гараж третий, если считать от подъезда. на нем косая царапина и вмятина. не забудьте сегодня прогуляться перед сном. будь как дома. и без фанатизма. живите каждый своей жизнью»

09.01.2009 19:12 Костян: «проверяй почаще почтовый ящик. не забывай платить за свет и телефон. с завтрашнего дня я в скайпе. береги себя, чел!»

Весь следующий час, тихонько переругиваясь, мы с Фросей бегаем в догонялки по просторной квартире с высоченными потолками. Свинья с достоинством цокает по паркету, флегматично похрюкивая, что в конечном счете именно благодаря ей решились мои проблемы и в кои-то веки возникла завидная определенность в жизни. Что она тут главная, а я – без труда заменяемое лицо, случайный прохожий, обязанный угождать и подчиняться. Потеряв терпение, подустав и перенервничав, она взбрыкивает и с визгом носится по комнатам. Стараясь оставаться спокойным, я неторопливо следую за ней. Изо всех сил излучаю дружелюбие. Терпеливо упрашиваю одуматься, прекратить истерику, нацепить шлейку, чтобы мы отправились на прогулку по темным дворикам с заснеженными клумбами и заледенелыми снеговиками.

«Это же хорошо, – приговариваю я, – пройтись под мелким снегом, сыплющим из неба в виде крохотных стружек перламутра и серебра». Я, Митя Ниточкин, сумевший обрести место под солнцем и крышу над головой благодаря карликовой годовалой свинье, шлепаю ветхими кожаными тапками по истертому паркету, сжимаю в кулаке расшитый орнаментами поводок и тихо рассказываю о необходимости дышать свежим воздухом перед сном. Я добродушно настаиваю, что Фрося даже не представляет, какую пользу для ума и обретения жизненной мудрости, для понимания научных фактов, запоминания телефонов, имен и памятных дат оказывает вечерняя прогулка. Она еще молодая, неоперившаяся десятикилограммовая свинья, поэтому не догадывается, что короткая пробежка на свежем воздухе способствует появлению аппетита. Щеки розовеют, гемоглобин повышается, возникает хорошее настроение. И вообще хочется жить.

Происходящее кажется окончательным обманом ожиданий, беспощадной былью, которая зло шутит над всяким, кто окутан беспочвенными иллюзиями, нетерпеливыми мечтами и поисками запасного выхода, ведущего в сказку. Не находя понимания и сочувствия, я дохожу до ручки, срываюсь и швыряю в свинью сначала левую тапку, потом правую. Я близок к отчаянию, ведь знаю: в предстоящем году выбора у меня нет, как миленький буду выполнять обязанности гувернера в просторном помещении бывшей коммуналки, по которому снуют незнакомые запахи, без дела слоняются снотворные сквозняки. Где в шкафах таятся чужие вещи. А еще незримо присутствует чужое, растворившееся от пола до потолка прошлое с его незнакомыми всхлипами, неожиданным смехом, ночными телефонными звонками, хлопаньем дверей, запахами кофе, борща и увядших хризантем. На ближайший год моя быль ясна и безвозвратна. Проверка почтового ящика. Уборка квартиры. Прогулки во дворе. Подробные ночные отчеты по скайпу. Утренняя радиопередача, в которой столичные новости читает слегка насмешливый, знакомый и теперь совершенно чужой голос Алены. Об этом я рассказываю свинье, преследуя ее по коридору с разбросанными кедами и другими признаками предотъездного беспорядка. Еще я зачем-то выкрикиваю, что недавно, дожидаясь парикмахера, вычитал в журнале: оказывается, каждый из нас является центром целой вселенной, способен управлять окружающим космосом, привносить в него смысл, преображать и одухотворять. Я признаюсь убегающему от меня упрямому существу, что утомлен от своей бессмысленной и никчемной вселенной. Что у меня нет сил быть центром. Не говоря уже о том, чтобы что-нибудь преображать и одухотворять. Поэтому все, что мне остается, – жить в чужой модели космоса, центром которого является посторонний человек. Смириться и на каждом шагу принимать вселенные, преображенные по усмотрению кого-то другого.

В итоге безразличная и безжалостная Фрося исчезает под взбитым после сборов диваном. И сидит, не подавая признаков жизни, отказываясь вылезать на ласковый и настойчивый зов. Она не обращает внимания на шелест упаковки салата латук, на хруст и постукивание по паркету капустного листа, на позвякивание поводка и музыкальную заставку вечерних радионовостей. Нагнувшись, приподняв мятое икеевское покрывало, узнаю, что запыхавшаяся свинья отвернулась к стене, затихла, полностью игнорирует происходящее. И, возможно, уже спит. Тогда, устав от взлетов и падений этого нескончаемого дня, поддавшись молчаливому сигналу хитроумной зверюги с интеллектом человека, я нахожу в огромном морозильнике пиццу. Подогреваю в своей древней микроволновке, которая смотрится нищенкой на просторной, хромированной кухне Костяна. Ничего больше не обдумывая, ни во что не вдаваясь, ставлю раскаленную тарелку с расплывшейся тремя сырами пиццей на широченный подоконник. Закидываю ноги на компьютерный стол с твердым намерением сбежать от необходимости выносить брешь между желаемой сказкой и завоеванной в итоге действительностью. Поскорей унестись во вселенную, центром которой является кто-нибудь другой. Более дальновидный и выдающийся. Умеющий воплощать фантазии, исполнять мечты. К счастью, у всякого, кто доведен до ручки несовершенством модели собственного космоса, есть множество способов отключиться и улизнуть в более стройный мир, каждая пылинка которого отредактирована в фотошопе, каждый шорох которого раздается в просчитанный момент. Туда, где у всего имеется этикетка с названием торговой марки, бирка со сроком годности, инструкция по уходу и конечно же ценник. Именно для этого создают многочисленные блокбастеры, квесты, сайты и журналы. Для этого извлекают из небытия окраин и ставят перед объективами эшелоны начесанных одноразовых звезд, прыщики на подбородках которых тщательно замазаны пудрой, морщинки подтянуты, брови выщипаны, жировые складки устранены. Но сегодня меня совершенно не тянет переноситься в прекрасные, выстроенные и идеальные модели вселенных. Я устал от порядка и гармонии, от аляповатой витринной красоты. Меня утомили холеные чучела, разодетые в тряпье последних коллекций. И вселенные, центрами которых они являются. Ни секунды не раздумывая, я набиваю didildin.ru. И попадаю, как гласит синяя бегущая через экран строка, на персональную страницу «Лесного колдуна Василия Дыдылдина». Мерцающие лиловые буковки предлагают всем желающим узнать о творческом пути, ознакомиться с фотографиями и статьями о жизни выдающегося чародея современности. Ниже сообщается, что дипломированный целитель птиц, официально признанный колдуном за влияние на окружающую среду и животный мир, всем без исключения дает ценные советы для безоблачной жизни и ясного мышления. «Вы сами можете убедиться в силе магического дарования доброго волшебника. Заказывайте погоду! Присылайте неотложные просьбы и смелые заявки по адресу: 111222, Москва, колдуну Дыдылдину, до востребования. И увидите, в назначенный час, в указанном месте необходимая погода будет вам предоставлена».

Самодельный сайт лесного колдуна умиляет и обезоруживает. Как кормушка для синиц, вырезанная маникюрными ножничками из молочного пакета. Или аппликация из бархатной бумаги с каплями размазанного канцелярского клея, сделанная маме к Новому году на уроке труда. Из экрана струится запах старых диванов, тесной квартирки на окраине города, где, кроме людей, живут три кота, две вороны и еще голубь. Интересно, кто такой на самом деле этот старикан, с чего он решил назваться колдуном погоды, из-за каких потрясений сделался знаменитым на всю страну радиослушателем, грозой прямых эфиров и головной болью радиоведущих. Московское время, если верить цифрам в углу монитора, 21:17. Уплетая обжигающий треугольник пиццы, прихлебывая из пакета обогащенный красителями и консервантами томатный сок, возле черного окна, за которым косо сыплет при свете фонарей сиреневый снег, я решительно навожу курсор на раздел, озаглавленный «Биография доброго волшебника». Под пение крана этажом выше, под грохот мусоровоза, под тихое шарканье кого-то по лестнице приступаю к изучению творческого пути шестидесятилетнего контролера железной дороги.

Выбранный наугад видеоролик в подразделе «Моя погода» снят дрожащей камерой мобильного телефона. На пустынной площадке перед заколоченным продуктовым рынком топчется неутомимый старикан Дыдылдин в бежевой ветровке. С развевающимися серебристыми патлами, залихватски прищурившись, он озирается в кругу серых панельных многоэтажек. Над его головой провода расчерчивают нотными строчками высокие облака московской окраины. Перекрикивая свист десятка сквозняков, Василь Василич сообщает: «На выходных вернулся из Вологодской области, где много лет назад рос и воспитывался в детском доме, за тремя мостами. В те далекие времена меня звали “солнечным мальчиком”, и не просто так, а за дело. Я с ранних лет умел разгонять облака и в пасмурную погоду упрашивал солнце выглянуть из-за туч. Так получилось потому, что ни отца, ни мать своих я не помнил. И решил, что должна же за это полагаться компенсация, должна же природа дать что-то взамен. Я ожидал, что мне выпадет красивый голос, думал, со временем стану исполнителем народных песен. Но вышло иначе. Классе во втором я тогда учился – детдомовский хулиган отнял у меня булку в школьной столовой. Отвесил подзатыльник. Обозвал малявкой. Я расплакался, раскис и убежал к реке. Небо тоже нахмурилось из жалости ко мне-сироте. И, откуда ни возьмись, из-за сочувствия к моей обиде налетел ураган, оборвал многие провода и безжалостно выкорчевал несколько вековых дубов. А потом городок накрыло невиданным доселе ливнем. Тот день до сих пор помнят некоторые мои земляки. У кого в сарае крышу сорвало. У кого вырвало и унесло целый балкон. Но к счастью, я отходчивый, долго злиться и унывать не умею. Слезы и сопли утер, вижу: что-то страшное происходит в природе. Поскорей направил в небо примиряющую мысль, всех простил. И свою первую грозу сам же утихомирил. С того самого дня всякие хулиганы стали обходить меня стороной… В этот раз в родных краях я, как всегда, навестил учительницу младших классов Антонину Николаевну. Она совсем старенькая, еле ходит. Жаловалась, что пенсии хватает только на хлеб и сахар. По ее просьбе я установил над родным городком теплую, но не слишком жаркую погоду… Вчера вернулся в Москву, отпуск мой кончается, много забот, надо мыслить о них. Но, несмотря на неотложные дела, от меня не укрылось, что в столице прохладно. Так уж и быть, постараюсь, чтобы лето продолжилось. Но предупреждаю: вода в московских реках и прудах за последние пару недель сильно охладилась. Купаться теперь нельзя, особенно в нетрезвом виде. Все мои многочисленные поклонники знают, как я осуждаю пьянство. Поэтому, если хотите, чтобы лето продолжилось до сентября включительно, призываю всех срочно завязывать с этим делом. Люди! – горячо и отчаянно выкрикивает Василь Василич. – Я к вам обращаюсь, пожалуйста, завязывайте с алкоголем. Приучайтесь к саморегуляции, она только поначалу тяжело дается. С непривычки. Раз-другой помучаешься, а потом привыкаешь.

Не забывайте подкармливать дворовых кошек, бездомных собак и голубей. Не расстраивайте доброго волшебника своим поведением. И тогда о погоде вокруг вас я позабочусь».

Следующий самодельный репортаж, судя по подписи, снят прошлым летом на берегу Чистых прудов. За кадром, на фоне шума, гула и гудков старикан Дыдылдин шепеляво восклицает: «Взгляните внимательно, люди дорогие, что делается сегодня. Вот оно, лето, красота природы!» Тем временем камера плывет по берегу, выхватывая воркующие на скамейках парочки, тонкие нити солнца, просвечивающие темно-зеленую листву прибрежных ясеней и лип. Посреди пруда в ресторане на плоту проходит презентация турфирмы, в дверях застыли, картинно улыбаясь, две девушки в открытых алых платьях. Голос за кадром бормочет: «Я просто шокирован, что же такие красавицы, жар-птицы стоят в дверях!» Утка скользит по отражению высокого облака, похожего на выдавленную из баллончика пену для укладки. За ней, боясь отстать, изо всех сил барахтаются четыре утенка. Подбадривая их, старикан скандирует, как спортивный комментатор: «Давайте быстрей, маленькие мои. Вот молодцы!» Ничто из происходящего у пруда не способно укрыться от зоркого ока Василь Василича. На правом берегу, возле клумбы, джаз-банд старичков высекает пронзительные вихри из тромбона, трубы и губной гармошки. Серая рука с прожилками вен скачет по струнам банджо. На гравии перед ними стоит жестянка для денег, в которую кто-то заботливо засунул бутылку «Столичной». Поодаль, на бульваре, в голубоватой тени раскидистых ясеней гнусавят две волынки. И глухой голос Дыдылдина бормочет за кадром: «Посмотрите, какая праздничная погодка сегодня. Солнце в любимой столице. Лето в разгаре. Жара! Музыка! Жизнь без границ! Прямо сейчас на моих глазах рыболов плотвицу вытащил из пруда. И ни одного ветерка повсюду вокруг…»

В разделе «Достижения мага и чародея» зеленая бегущая строка с готовностью сообщает, что Василь Василич – обладатель множества почетных дипломов и удостоверений, подтверждающих высокую квалификацию колдуна погоды и заслуженный статус главного волшебника Москвы. На всеобщее обозрение представлены отсканированные древние документы:

а) пожелтевшая почетная грамота фестиваля «Тайга-1990», по итогам которого московскому колдуну Дыдылдину присуждено звание «лесной»;

б) сертификат с золотым тиснением и множеством заломов, сообщающий, что колдун-погодник В.В. Дыдылдин принимал активное участие в работе тайного съезда международного общества магов;

в) гербовый диплом почетного гостя всемирного конгресса целителей природы;

г) удостоверение с масляным пятном о присвоении В.В. Дыдылдину титула бакалавра международного общества магов.

В разделе «Пресса о добром волшебнике» вывешены пожелтевшие статьи из газет начала 90-х, доказывающие, что в эти годы Василь Василич был на пике популярности и в расцвете магических сил. С особенной любовью о нем рассказывала газета «Ялтинские новости». Заметка за июнь 1991 года сопровождалась фотографией скуластого шатена с нагловатыми внимательными глазами, выполняющего перед простодушным читателем энергичный магический пасс:

«Этим летом в Ялту на отдых и лечение приехал знаменитый московский колдун. На днях он посетил нашу редакцию, чтобы сообщить: в июне в курортном городе будет солнечно. Василий Васильевич обязуется приложить усилия, чтобы было не слишком жарко, дабы погода способствовала полноценному труду жителей здравницы и отдыху ее многочисленных гостей. Грозовые тучи и смерчи, угрожающие настроению отдыхающих, будут перекинуты магом на время его отпуска в отдаленные регионы страны. Поэтому в июне на территориях, пограничных с Крымом, увеличится риск ураганов и ливневых дождей.

Нам стало известно, что расписание июньских гроз в Ялте будет полностью зависеть от распорядка дня знаменитого чародея. Вероятность выпадения осадков резко увеличится к вечеру, когда разморенный солнцем отдыхающий Дыдылдин возвращается с пляжа на ужин. Риск промокнуть под проливным дождем еще более возрастет с десяти вечера до полуночи. В это время внимание доблестного волшебника переключится на общение с радиостанцией города. А после полуночи риск разгула стихий максимально высок, потому что в это время колдун спит. Но каким бы ни был ночной ливень и сопровождающие его порывы ветра, все прекратится и сойдет на нет около семи утра, когда бодрый целитель птиц и физкультурник выйдет из пансионата на свою обычную утреннюю пробежку по городу.

Дыдылдин поделился с нами секретной информацией: в этом году в Ялту на отдых и лечение вместе с ним прибыла ученая ворона по кличке Карлуша Седьмая. В июне птица будет регулярно облетать наш город, наблюдая за чистотой на его улицах, в парках, на набережных и на пляжах. По возвращении ворона доложит волшебнику о санитарно-эпидемиологической ситуации курорта. И если ею будут замечены окурки на тротуарах, обертки от сигарет, пустые бутылки и прочий мусор, не донесенный отдыхающими до урн, город накажут непогодой. У вороны отличное зрение, ничто не укроется от ее зорких глаз. Проследит ученая птица и за количеством пьяных, которые бродят по улицам с утра пораньше, а еще за поведением людей на пляжах и в курортных кафе. Вся эта информация будет незамедлительно доставлена колдуну Дыдылдину, и если отчет его опечалит, позагорать не придется – город утонет в дожде.

Дорогие читатели! На случай если вас в июне замучает жара, а вы живете или отдыхаете вдали от Крыма, колдун Дыдылдин, борец за равные права черных котов с котами других расцветок, любезно поделился наговором, которым можно вызвать дождь. Процедура отнимет не более пяти минут. Все, что потребуется, – изо всех сил захотеть, чтобы дождь пошел, подумать о страдании трав, поразмыслить о том, как жара утомляет зверей и птиц. Это очень важно: вызывать дождь надо не в эгоистических целях помочь самому себе, а стремясь поделиться прохладой с другими людьми, животными и растениями. Смотрите на небо и повторяйте: «Дождик-дождик, лей-лей-лей. На меня и на людей». Если вы произнесете волшебные слова с открытым сердцем, маг и чародей обещает: жара спадет и прохладный, вселяющий бодрость и оптимизм ливень прольется на землю.

Напоследок Дыдылдин любезно зарядил газету «Ялтинские новости» своей неукротимой энергией. Эту лечебную страницу можно положить на подоконник, а еще лучше – прикрепить изолентой к оконному стеклу для моментального и необратимого разгона облаков, спада жары или прекращения ливня. О результатах пишите в редакцию. Хорошей вам погоды, дорогие ялтинцы и курортники! Берегите природу!»

Глава 6

И о погоде

На проходной я долго препирался с сиплыми вахтершами в мятых синих халатах. Ожидая кого-то с минуты на минуту, они насупленно следили сквозь меня за входной дверью и были глухи. Свинью пришлось оставить в пропахшей сургучом подсобке, похожей на одноместное купе. Я привязал поводок к торчащему из стены штырю. Оглядел тусклого мужичка, притаившегося в углу с кроссвордом. Строго скомандовал: «Евфросинья, сидеть! Не давай себя в обиду. Я скоро». Вырвал из пасти хитрой зверюги с интеллектом человека чей-то дерматиновый сапог, пенопластовую упаковку из-под кураги, обрывок шнура. Вместо ответа на вопрос: «А свинкой-то мы не заразимся?», – украдкой сунул низенькой вахтерше сто рублей, протянул ее высокой прокуренной напарнице развернутый паспорт, нарисовал закорючку в огромной амбарной книге. И ринулся сквозь скрипучую вертушку, оставляя позади ворчливое сипенье: «Пятый этаж. Лифт чинют. Не задерживайся, мы тут не нанимались за свиньями следить».

В сумрачном коридоре с низким потолком сновали сквозняки, пропитанные мелом, гуталином и мышами. Немного отдышавшись перед дверью с медной табличкой «Главный редактор», я постучал и вошел, стараясь казаться намного нахальнее и наглее, чем когда-либо был. Ничего не замечая от волнения, выкрикнул «здрасьте», споткнулся о ящик с отвертками и гвоздями, рванулся вперед. И наконец упал на краешек скрипучего стула перед огромным письменным столом, заваленным разноцветными бумажками, пепельницами и лоскутами. Закинул ногу на ногу. Постарался перевести дух и почувствовать себя уютно. Словно за полчаса до этого вышел в какое-нибудь красивое место Москвы, скажем, на площадь между Пречистенкой и Остоженкой, скинул шапку, ударился оземь и обернулся эдаким везучим и беспечным парнем из журнальной рекламы. С той лишь незначительной разницей, что на мне оказались:

а) студенческие джинсы Костяна, выжженная дыра на бедре которых грозила расползтись в самый неподходящий момент;

б) забрызганные грязью казаки с латунными бряцающими пряжками;

в) синий свитер, обнаруженный на балконе в изрядно загаженной голубями коробке барахла;

г) кожаная куртка, давным-давно привезенная отцом из Монголии;

д) изувеченный царапинами шлем от старенького, кашляющего на всю округу мопеда.

Все это дарило запретное ощущение чужого прошлого, давало возможность поглядывать из-под бровей, напуская на себя невозмутимый и независимый вид. Неожиданно из вороха фантиков и бумажек письменного стола вынырнул взъерошенный человечек в серой футболке. Откашлявшись, он пригладил волосы, рассеянно пробормотал «А, привет! Жди», – и скрылся за экраном необъятного серебряного ноутбука.

Значит, главный редактор вышел. Или еще не объявился. Тогда, съехав со стула и почувствовав себя почти как дома, я огляделся по сторонам и заметил еще один, черный овальный стол, заставленный стройными рядами пластмассовых индюков с ключиками, торчащими из затылков, и лиловыми ленточками, привязанными к ногам. В детстве у меня была похожая курица. Когда родители заводили ее, скрипя и скрежеща ключом в заржавелом механизме, нептица принималась воодушевленно скакать, и я становился почти счастливым. Поэтому сейчас так и подмывало схватить индюка, завести его до предела, выпустить на пол, на стол или на подоконник. И снова пережить забытый, безграничный и беспричинный детский восторг. Или хотя бы жалкий его отголосок. Я схватил самого крайнего, ярко-фиолетового индюка, расправил лиловую ленточку с надписью «сатирический журнал», потряс возле уха, ничего особенного не услышав. А потом все же поставил на место, так и не решившись завести. Зачем-то начал пересчитывать индюков большого партизанского отряда, сгорая от стыда, чувствуя себя, как всегда в подобных случаях, никчемным и нерешительным идиотом. И пока главный редактор пропадал неизвестно где, попытался распутать в памяти неподдающуюся разумному истолкованию последовательность событий, которая привела меня в этот кабинет.

Два дня назад, проснувшись рано утром, не выгуляв свинью и даже не позавтракав, я принялся названивать дипломированному колдуну погоды. У меня вдруг возникло несколько глубоких внутренних убеждений. Что раз сказка моя никак не начинается, раз вокруг простирается унылая действительность, почему бы не подшутить. Почему не подыграть сказке, ворвавшись в нее с разбега, как в отъезжающий трамвай, силой разжав двери и потеснив пассажиров на ступеньках. В необыкновенном азарте я нетерпеливо прослушивал долгие гудки в трубке. Сквозь зубы торопил: «Где же вы, волшебник?» С жадностью ожидал шепелявого «Алло!». Был готов торжественно сообщить о своем решении. Прокручивал в уме, как я скажу. О том, что, кажется, верю в него. Что согласен год совершенно бесплатно делать все, что он прикажет. При условии, что в качестве премии он снимет с меня бобину невидимых ниток, наколдует мне место под солнцем, вернет Алену и вложит ума. Все это я намеревался сказать, будучи в трезвом, бодром расположении духа, уже прилично взбудораженный и укрепленный в намерении действовать. Поэтому вслушивался в треск и помехи линии так, словно ждал последний шанс. Но каждый раз происходило следующее. Раздавался царапающий ухо щелчок. А после, перебивая друг друга, гнусаво ныли бессмысленные и безнадежные «нет-нет-нет-нет».

В перерыве между звонками я озадаченно ерошил волосы, поглощал бутерброды, включал и выключал радио, умывался ледяной водой, крутил на пальце брелок с гербом Риги, листал старые журналы, высокая стопка которых возвышалась в коридоре, возле уборной. Потом разговаривал со свиньей, сжимал в кулаке ржавый эспандер, швырял в форточку огрызок, выглядывал во двор, пробовал курить найденную в серванте сигару. Бродил туда-сюда по коридору, треща костяшками пальцев. Посчитав, что прошло достаточно времени, снова названивал целителю московских птиц. Около полудня ввинчивающиеся в ухо гудки надломились. Заспанный, сумрачный голос глухо пробормотал: «Чего надо?». Казалось, со мной говорят из лесного оврага, из чащи, из склепа или вообще с того света. Через силу сглотнув, я смело попросил позвать Василь Василича. За это мне грубо и резко вонзили в ухо: «Он отсутствует. Позвони через девять минут». А когда я позвонил через девять минут, тот же самый, темно-серый голос глухо буркнул: «Я уже здесь. Что надо?»

«Василь Василич, – радостно выкрикнул я, – это, помните, Митя, который бился об лед». – «Ну…» – «Василь Василич, я заходил на ваш сайт, смотрел фотографии, читал статьи. Вот, хочу сказать, что согласен работать. Помните, у прудов. У пруда. У Чистого пруда, на скамейке. Вы махали ракеткой, и пошел снег. А потом вы предложили мне поработать. Велели подумать. Я подумал. Звоню сообщить, что согласен. Я готов приступить хоть сегодня. У меня появился энтузиазм. Я хочу узнать, что нужно делать. Я все выполню. Я верю. Знаете, на вашем сайте, на фотографиях. Я заметил. И меня это удивило…» – «Ерунда. Все отменяется, – огрызнулся целитель московских птиц, – ты опоздал, пропащий, поезд ушел в Нижние Котлы. – В трубке раздался вызывающий зевок, шуршание и пыхтение. – Я ничего не хочу. Всем на все наплевать, а почему Дыдылдину должно быть больше всех надо? Меня забыли. Никто не интересуется, что я делаю, как живу, здоров ли. У меня третью неделю зубы болят, а в поликлинике запись, не могу попасть к врачу, жую анальгин. Новый начальник станции, на которой я работаю, молодой сопляк, утверждает, что никакой я не колдун, а болтун, подсмеивается и требует в доказательство то приворожить одну секретаршу, то отворожить другую. Вчера в эфире радио “Тристан” произошло недопустимое. Пожилого человека, заслуженного железнодорожника, меня, обозвали козлом. Орлицкий, ведущий рубрики “Не спи, замерзнешь”, так и сказал: “Здравствуй, колдунина! Давно тебя не слышал. Значит, ты все еще жив, козел!” Это он с прославленным магом Дыдылдиным удумал так разговаривать. Бабенка твоя, дура бесполезная, тоже меня обругала. Одни оскорбления и слышу отовсюду. А я, по-вашему, что? У меня, в конце концов, своя жизнь. В 90-х годах прошлого столетия, когда отважный волшебник был нужен, чтобы отвлекать людей от политики, отсутствия товаров народного потребления и роста цен, меня сразу находили, приглашали на радио, в телевизор. В Ялту звонили, где я отдыхал, спрашивали мнение о предстоящих референдумах. Выясняли, как отношусь к двуглавым орлам. Когда над Белым домом надо было устранить дождь или на день города удерживать погоду в столице ясной – объявлялись, умоляли помочь. А теперь, видите ли, время другое. Теперь всеми управляют деньги и все измеряют нефтью. Вот и забыли старика Дыдылдина. И списали доброго волшебника за ненадобностью. Накупили пушек, взбаламучивают природу, разгоняют облака во вред окружающей среде. Короче говоря, раз так, то и я буду делать погоду для самого себя».

В трубке зачастили суетливые, срывающиеся гудки. Полчаса спустя, устроившись на диване с тремя дымящимися мини-пиццами, я названивал ему на мобильный уже из упрямства. В ответ глухо бормотали: «Не беспокоить, я занят». В трубке раздавался стук колес проносящегося поезда, переругивались сотни людей. Я звонил снова, слышал пыхтение, позвякивала ложечка о стакан, шумели помехи радио. Кто-то сурово кричал: «Предъяви билет, нахалюга!» Когда я решил, что набираю последний раз, Василь Василич неожиданно бодро выпалил: «Привет, опутанный! Перезвони через семь минут двадцать восемь секунд. Будет перерыв между электричками, народ схлынет, и поговорим!»

Обрадованный и обнадеженный, я выдохнул с облегчением, доел пиццу, крикнул свинье Yes и перезвонил через десять минут. Недовольный Дыдылдин, перекрикивая стук поезда, гудок электровоза, шум и смех, кукарекнул: «Расстраиваешь с первого же дня, сказочник. С первого простого задания. Тут теперь самый час пик, зайцы атакуют турникеты. Куда прешь без билета, бессовестный? Ты-ты! Слышишь, что делается? Некогда, звони вечером домой».

Вечером, снисходительно выслушав меня в третий раз, он буркнул:

– Не клади трубку. Сейчас я выпью примиряющего с жизнью кефирчика, съем положенную мне по заслугам грушу, перейду в другую аудиторию, по пути следования сконцентрирую мысль. И тогда мы все обсудим.

Минут пять в трубке шуршало, шипело, вдали пела Алла Пугачева, текла вода, гремели тарелки. Наконец выдающийся маг современности радостно выкрикнул:

– Итак, поздравляю, ты принят на работу и тут же зачислен в штат! Я теперь твой начальник, слухай меня во всем. Прежде чем что-то предпринимать, так и говори: дайте, я позвоню шефу. В любое время суток советуйся. Продержишься год у меня в подчиненных, будешь прилежно помогать и перенимать мудрость – сделаю тебя счастливым. А если будешь безразличным, как все, окружающие нас, создам над твоей головой затяжной снегопад, замету все тропинки, перепутаю жизненные пути. И забуду, как тебя зовут. Шутить со мной не надо. Да будет тебе известно, что на днях я закрыл телепередачу шарлатанов под названием «Магия с нами». Они спекулировали магией, всенародно обесценивали и приземляли чудеса. Когда же я ценным советом хотел установить съемочную группу на правильную лыжню, меня грубо выпроводили из студии, не дали авторитетно высказаться. И вот результат: передачи больше нет. Можешь начинать работу с сегодняшнего дня. Включайся, пропащий, пора тебе в чем-нибудь поучаствовать. Главное, всегда и везде верь в своего начальника. И думай о лучшем.

– А что надо делать, Василь Василич? Видите ли, я мало в чем разбираюсь. Птиц лечить не умею. Насчет дождя и снега я – полный ноль. Сайты оформлять – тоже никогда не пробовал.

– Бестолочь! Какие сайты, какие птицы? Я думал, ты догадаешься. Ты же сказал тогда на скамейке у пруда, что единственное, на что способен, – сочинять сказки. Дак и сочиняй. О том, что в Москве, в многолюдном и сумрачном Выхине, во втором доме, если считать от продуктового рынка и розы ветров, проживает отважный человек, главный колдун погоды Дыдылдин.

Рассказывай, чтобы люди узнали, как я живу. Обязательно упомяни, что я выхаживаю больных ворон, голубей и хроменьких дворовых собак. Что зубы у меня болят, а врачиха в поликлинике никак не удосужится принять. Правдиво и с теплотой сообщай мою биографию. Ты же сказочник. Вот и работай. Надо, чтобы каждый узнал о похождениях и подвигах неутомимого волшебника. Чтобы люди обязательно верили в чудеса. И учились разгонять тучи на моем примере.

– Ну, вы даете, – только и сумел пробормотать я, опустившись на табуретку в коридоре.

– Не ворчи, имей привычку сначала обмозговать, что тебе говорят. Хватит сочинять сказки о себе самом. Чего ты добился? А я отвечу: ничего хорошего. Стал невзрачным. Сидишь без работы. Живешь у друзей. Откуда-откуда знаю, а я все знаю. Вместо сказок о своей будущей жизни тебе надо срочно переключиться и рассказывать о пройденном пути и нынешней жизни неутомимого Мастера Погодника, твоего начальника, меня.

– Кому рассказывать-то? Соседкам? Или в очереди? – растерянно уточнил я.

– И соседкам рассказывай! Или они, по-твоему, не люди? А лучше написал бы ты обо мне обзорную сказку в глянцевый журнал «МелсХелс» с тремя большими фотокарточками в полный рост. Я давно о такой мечтаю. Надо, чтобы все вспомнили о добром волшебнике. Чтобы всякие шуты гороховые не говорили по радио: «Мы думали, Дыдылдин давно умер». Чтобы начальник нашей железной дороги убедился, что имеет дело не с болтуном бесполезным, а с колдуном международного уровня. Хорошо бы еще несколько сказочных статеек пустить в журнал «Итоги дня». В «Дух Москвы» и в газету «Старый наблюдатель». Вот ты этим всем и займись. Гонорары, какие наклюнутся, можешь оставить себе. Но можешь и подкинуть начальнику на лечение зубов… Ладно, пойду вздремну, а то ночью предстоит схватка с тучей снеговой. А ты приступай. Испытаем тебя. Вот и посмотрим, на что ты способен. Всего-то год. Действуй, опутанный. И не забывай докладывать по ходу процеца, какие успехи…

После разговора я некоторое время разглядывал карту мира, висевшую на стене над диваном. На ее терракотовых и желтых материках красовались разноцветные кнопки, обозначающие места отдыха и служебных командировок моего одноклассника и друга, будущего 3D-аниматора. Пока глаза выискивали немногочисленные населенные пункты, которые мне удалось посетить, две противоположные мысли сталкивались и боролись в голове. С одной стороны, можно было махнуть рукой на целителя московских птиц, не предавать этой истории значения и жить как ни в чем не бывало. Гулять со свиньей. Отчитываться Костяну по скайпу. Пользуясь опутавшей меня бобиной невидимых ниток, незаметно бродить по вечерам до Красной площади. Гонять по центру ночного города на мопеде. Покупать теплый хлеб в пекарне на Новокузнецкой. Шататься по магазинам, воровать шарфы и перчатки, приобретать на распродажах с 30–50 %-ной скидкой полосатые носки, синтетические свитера и футболки с роботами. А еще – изредка названивать Алене, молчать в трубку, вслушиваясь в ее тихое, усталое: «Добрый вечер! Говорите. Алло. Вас не слышно…»

С другой стороны, никто меня не заставлял названивать волшебнику. Я сам зачем-то напросился на испытание. И теперь отступать было отчего-то стыдно. Так и не решив, как правильнее поступить, я в рекордные сроки – примерно за пятнадцать минут – загнал свинью в угол, нацепил на нее шлейку и потащил на вечернюю прогулку под медленный и задумчивый вальс спелых пушистых снежинок, голубых и золотистых в свете тусклых фонарей, освещавших окрестные дворы. Казалось, небо линяет. Все вокруг превратилось в снежные часы, отмеряющие замерзшее белое время. Можно было подумать, что кто-то наверху стрижет белых цирковых пуделей, а еще пушистых карликовых шпицев. Или осыпает необъятный пирог сверкающей кокосовой стружкой. Наверняка там, над городом, троечник Витя, прогуляв урок геометрии, снова украдкой потрошит в школьной раздевалке пуховики девчонок. Томная дама перебирает старые чемоданы, перетряхивает белые боа и пудрится перед огромным овальным зеркалом. Или парашютист ощипывает пролетающих мимо белых чаек и лебедей. Игра в «найди еще тысячу сравнений, на что похож этот снег» на этот раз не позволила мне отвлечься, ведь на каждом шагу ее прерывали суетливые прохожие с кейсами, гуляющие во дворах старушки, визгливые дети, сиплые водители пикапов, собачники из ближайших домов. Выронив из кармана носовой платок, выпустив из кулака снежок, уронив пластмассовую лопатку, рекламный буклетик или салфетку из-под пирожка, они завороженно двигались навстречу. Подойдя к Фросе, приседали на корточки, издавали приветливое сюсюканье, умиленно цокали языками, доверчиво протягивали руку, радовались отпечатку зуба свиньи на мысе лаковых сапог. Иногда, окружив нас, любопытствующие люди, впервые в жизни увидевшие карликовую свинью в расшитой орнаментами шлейке, задавали сотню бесполезных вопросов, на некоторое время забывали, что надо спешить, благодушно теряли из памяти, куда и зачем они направлялись. Благодаря свинье некоторые из них, глядя сквозь меня вдаль, внимательно вслушивались в сбивчивые объяснения, улыбались, махали рукой на прощанье. В какой-то момент я почувствовал себя полезным человеком, приобщенным к тайнам бытия. Между тем пушистые, чуть звенящие снежинки медленно и задумчиво осыпали плечи и рукава куртки. Я не успевал придумать, на что еще они похожи. Но независимо от меня, независимо от чего бы то ни было они мельтешили перед глазами, празднично обряжая жесткую щетину Фроси и посеревшую подтаявшую одежку двух дворовых снеговиков.

Уже перед дверью квартиры, на лестнице, я хорошенько встряхнул куртку. Сотня мелких сиреневых капель осыпалась на ступеньки. Из внутреннего кармана выпала бумажка и, подхваченная сквозняком, закружила перед дверями соседей, затрепетала поблекшей бабочкой над уходящей вниз лестницей. Я кинулся вдогонку. Подпрыгивал на ступеньках, протягивал руки, пытаясь ухватить. Спотыкаясь, бежал за ней вниз. И когда наконец поймал, то обнаружил на пожелтевшем клочке старой газеты расплывчатую надпись чернильным карандашом: «Сатирический журнал “Индюк”, тел. 8(499)888-88-88, Чистопрудный бульвар, 14, этаж 5». Тогда, недолго думая, я вернулся в квартиру, отыскал трубку радиотелефона, набрал номер и заявил хриплому заспанному мужчине, что могу сделать интервью с Василием Васильевичем Дыдылдиным, знаменитым в прошлом, настоящем и будущем колдуном погоды. Что я готов побеседовать с грозным магом и суровым чародеем на тему глобального потепления в Московском регионе и подробно расспросить его о грядущих изменениях климата планеты.

Глава 7

Возможны грозы

В коридоре редакции послышались далекие, гулкие, приближающиеся шаги. За ними взволнованно семенили суетливые каблучки. Запыхавшийся голосок что-то выкрикивал на бегу. Ему в ответ нетерпеливо хрипели. Тяжеленная дверь распахнулась, влетел встревоженный человек неопределенного возраста. На его черной футболке красовался череп индюка, ниже готические буквы гласили: «Индюки живы». Следом в кабинет ворвалась тетушка в шерстяном костюме, похожая на учительницу младших классов. Ее квадратные черные очки съехали от бега на кончик носа. Оказавшись в кабинете, она упала на шаткий раскладной стул и принялась скидывать туфли.

– Леша, ты тут? – рыкнул ворвавшийся. – Молдавия срывается! Наш корреспондент запил. Мы не успеваем собрать номер про миллионера, нужно срочно придумать что-то другое. С тебя новая тема и новый гвоздь программы!

– Леш, – взвизгнула из-за плеча встревоженного человека запыхавшаяся тетушка в очках, – я уже ноги в мясо сбила от бега! Найди сам, кого в Молдавию отправлять. У тебя, – она вскинула руку с часиками, – четыре минуты двадцать восемь секунд.

В ответ на крики за экраном серебряного ноутбука зашуршали. Невзрачный человечек в заштопанной на плече футболке, будто включая программу голосового управления, неохотно прошептал: «Главный редактор здесь», схватил со стола пачку сигарет, разыскал среди игрушек, бумажек и брелоков зажигалку с головой индюка. Чиркнул, неторопливо закурил, чинно выдохнул дым в потолок. За его спиной на стене таблица угрожающе сообщала, что:

0 х 0 = 0

0 х 1 = 0

0 х 2 = 0

0 х 3 = 0

0 х 4 = 0

0 х 5 = 0

0 х 6 = 0

0 х 7 = 0

0 х 8 = 0

0 х 9 = 0

Из таблицы в кабинет и вообще в окружающую среду сочились торжество, суровая истина и быль, с которыми спорить бессмысленно. Я поежился. И похолодел. Были у меня на то и другие веские основания. Ведь главный редактор сатирического журнала «Индюк», легендарный журналист Алексей Груздев сидел передо мной в необъятном кожаном кресле, невозмутимо курил, что-то обдумывал и без доверия сверлил меня взором сытого хищника.

Накануне, стараясь как-то подготовиться, наводя при помощи поисковой системы Google справки, я выяснил, что Алексей Груздев работает журналистом с пеленок. Не было в столице газеты, к которой бы он не имел отношения. Не было в стране знаменитого журналиста, которого бы он не выдрессировал, хоть раз не обозвал пнем и не благословил. За это его негласно считали акулой журналистики, упырем и гранитной глыбой. Некоторые недоброжелатели утверждали, будто бы на четверть Алексей Груздев – волк. Завистники поговаривали, что все, к чему ни прикоснулся Алексей Груздев, моментально теряло смысл, утрачивало человеческий облик, частично умирало, сильно искажалось. А чаще всего превращалось в пыль, быль, боль, моль, проще говоря – в полный ноль. Но очевидцы свидетельствовали, что те люди, вещи, события и факты, которые выстояли и не потеряли смысл при столкновении с главным редактором Груздевым, впоследствии всегда и всюду были признаны настоящими, ценными и живыми. Доброжелатели и ученики в благодарственных статьях подтверждали: все, что было хоть мельком замечено и зафиксировано в уме главного редактора, автоматически начинало существовать в этом мире. И напротив: то, что не было замечено утомленным, недоверчивым взором Алексея Груздева, подлежало немедленному забвению и последующему окончательному небытию.

Рассказывали, что главный редактор, многие годы работая в центральных газетах и журналах, мастерски навешивал ярлыки на события и людей. С годами он так наловчился, что его ярлыки накрепко прирастали и потом десятилетиями никто не мог их отодрать. К примеру, в какой-нибудь статье или новогодней реплике главный редактор называл зеленое белым и совсем скоро зеленое начинало всем казаться белым. А потом зеленое и вправду белело под воздействием времени, химикатов или солнца. Таким образом, главный редактор всегда оказывался прав. И он настолько привык к этому, что больше не подвергал сомнению свои мысли и ощущения.

И вот я замер на краешке стула, а гранитная глыба и упырь без интереса, а скорей по привычке, выработанной годами, изучал, кто перед ним такой. У него был маленький и недовольный голубой глаз, а другой глаз скрывался за джинсовым кружком. Но и одного глаза Алексею Груздеву вполне хватало. Его внимательный, безжалостный взгляд прорезал насквозь. Нельзя сказать, что от этого делалось уютнее, становилось легче дышать. По-видимому, пристальный изучающий взгляд обычно и вынуждал наблюдаемых сжаться, принять оборонительную позицию. И тут-то в сжатом, сгруппированном состоянии о человеке можно было сразу сказать, кто он такой. Навесить ярлык или, посчитав пустым местом, больше не принимать всерьез. И Алексей Груздев, которого с уважением и страхом именовали Груз, выдыхая в потолок узорчатый сизый дым, выжидал, когда я растеряюсь, насторожусь, чтобы меня можно было определить единственным словом, напечатать это слово крупными буквами и навеки налепить ярлык мне на лоб. Или, посчитав пустым местом, окончательно смешать с небытием. Но беда состояла в том, что определить меня единственным словом главному редактору не удалось.

Я давно не был студентом. Места работы, зарплаты и редкие премии не успели отразиться на моем лице. На мне не было опознавательных знаков: всех этих сережек и гаек в ушах, выстриженных висков, кожаных фенек с Кипра, этнических бус или толстых золотых браслетов. Непослушные волосы, доставшиеся мне от отца, отливали золотисто-русым на солнце, пепельным – в тени и требовали для описания нескольких прилагательных. Предметы моей одежды могли оказаться барахлом, что валяется внавалку на распродаже в окраинном торговом центре. Но при желании их можно было принять и за искусственно состаренные вещи из бутика для состоятельной молодежи и молодящихся седых москвичей. Я, Митя Ниточкин, парень двадцати девяти лет отроду, был бледноват, расплывчат, неопределим. Если верить магу и чародею, меня оплетала бобина ниток, невидимых глазу обычного человека. Но главный редактор не был обычным. Его глаз был наметан. И все же он ничего не мог понять. От этого легендарный журналист Алексей Груздев начал раздражаться. Я это почувствовал, но не смутился. Я и сам задумался, кто передо мной. Захотелось определить его одним словом, написать слово крупными буквами и прилепить ярлык ему на лоб. Это оказалось тоже нелегко. Сначала я подумал, что слово главного редактора – «надменность». Потом мне подумалось, что его слово все же «пресыщение». Или «пустота». А может быть, «тоска». Хотя, возможно, в кожаном кресле передо мной прикуривал вторую сигарету человек-пепел. Или принявшая человеческий облик усталость. Не обращая внимания на парочку, нетерпеливо ждущую ответа, он со вздохом обратился ко мне:

– Я представлял вас старше. Думал, придет кто-нибудь с опытом, с вызревшими идеями, а вы что?

Это означало, что с первого же взгляда я обманул ожидания, разочаровал всем своим обликом. Поэтому, помня сведения, почерпнутые из поисковой системы Google, я приготовился прямо сейчас превратиться в пустое место и смешаться с небытием. В принципе можно было застегивать куртку и уходить. Поэтому терять было нечего, я немного съехал со стула, закинул ногу на ногу. И разглядывал погремушки, которыми завален редакторский стол.

Судя по выражению лица, главный редактор действительно очень устал от всего вокруг. Его ничего не радовало. Разбросанные по кабинету индюки в виде брелоков, точилок, запонок и настенных магнитов ему надоели. Отряд новеньких заводных индюков с лиловыми этикетками на ногах его бесил. От ноутбука главный редактор окосел, хоть и был одноглаз. От чтения присланных в редакцию фельетонов он осовел. И был он очень зол. И увесистая цыганская серьга в его ухе не сверкала.

Причину расстройства Алексей Груздев тут же поспешил сообщить мне. Он, видимо, считал своим долгом донесение разнообразных сведений о своей жизни до окружающих. Чтобы все вокруг были в курсе, что с ним происходит. Я узнал, что дела редакции из рук вон плохи. «Индюк», легендарный сатирический журнал, выходивший в былые годы тиражом более 5 миллионов экземпляров, печатное издание, некогда имевшее особый вес, ныне всеми забыто, незначительно, непопулярно. Последний, кто приходил в журнал насчет рекламы, запутавшись в проводах сканера, упал и сломал ребро. С тех пор по поводу рекламы никто не приходит. В редакции два раза в неделю заведены специальные летучки, цель которых – совместно призадумавшись, понять, что стряслось с журналом, кто сглазил и сбил его с пути. За три месяца летучек высказывались самые разные предположения. Старейший карикатурист, заставший «Индюка» еще в расцвете, утверждал, что во всем виноваты кондиционеры, которых в редакции никогда не было. И не будет. И обогревателей – тоже. «Потому что, – бубнил карикатурист, – это, видите ли, идет в разрез с концепцией журнала. Сатира и кондиционеры, сатира и обогреватели, – все сильнее заводился карикатурист, – по мнению руководства, противоречат друг другу и являются заклятыми врагами. А на самом деле надо бы их поставить, а то зимой будет собачий холод». После летучки главный редактор посчитал своим долгом отправить карикатуриста в неограниченный по времени отпуск, сказав: «А катись-ка ты, Степаныч, к своим кондиционерам. Вали-ка ты к обогревателям своим». Тем не менее в июле, когда была страшная жара, всей редакции хотелось удавиться. Именно в то время Алексей Груздев завел у себя в кабинете семикилограммовое стеклянное око от сглаза и стал носить на руке браслет из череды стеклянных глазков. Но око и глазки мало помогали. Сейчас, замерзая, заместитель главного редактора и специальный корреспондент журнала начали регулярно отогреваться коньяком. Потому что заместитель главного редактора, тот самый встревоженный пятидесятилетний человек, ворвавшийся в кабинет и ждущий ответа насчет Молдавии, был поэтом. Как всем пятидесятилетним людям и поэтам, ему не хотелось работать в холоде. Напротив, его тянуло в Индию, на берег океана, в хижину к горячим разноцветным женщинам. Из-за этого с лета легендарный журнал стал плавно идти ко дну. Тем не менее Алексей Груздев не собирался сдаваться. Он был уверен, что дело спасет какая-нибудь сенсация. Или серьезный информационный повод.

– Вот вы, молодой человек, хоть догадываетесь, что такое информационный повод, – прервав сетования, резко спросил он, будто мы находимся на выпускном экзамене, и сейчас решается моя судьба.

– Ну да, – вяло бросил я, припоминая что-то из Алениной болтовни про празднование Нового года на радиостанции, когда они там обсуждали, кто с кем спит.

– Очень хорошо! Так вот, – взвизгнул главный редактор, поверив, что насчет информационного повода я в курсе, – ничего такого и в помине у нас не было. Ни сенсации. Ни повода. С другой стороны, мы же не газетчики. И не всякая там глянцевая шушера. Мы решили поступить иначе, найти тему. Не мелкотемье, а тему! Посвятить ей номер. Выдать зигзаг, понимаете. Мы посчитали… я посчитал, что отныне журнал «Индюк» должен быть впереди всех. Мы подумали, что начнем потихоньку делать погоду, задавать тон. И это нам удалось. В смысле тема возникла и нашла нас сама. Я вообще глубоко убежден, что искать ничего не надо, ведь все, чего мы сильно хотим, находит нас само. – Прошептав эту мудрость, главный редактор прислушался к благоговейной тишине кабинета. Искоса присмотрелся, какой эффект его изречение произвело на меня. Решительно вмял очередной окурок в треугольную тарелочку с орнаментом из пляшущих индюшат и, неожиданно переключив режим, продолжил тоном радиоведущего, начитывающего детям сказку на ночь:

– Дело в том, что на юго-западном отшибе красавицы Европы, во втором часовом поясе, в междуречье Днестра и Прута лежит загадочный край, заколдованная страна Молдавия. Непостижимая уму и сердцу русского человека. А иноземца – тем более. Вроде бы все в этой стране изначально есть. Упрятано, вплетено, вложено в нее и теперь таится в ожидании обнаружения. И в то же время ничего в этой стране нет. Потому что все, что туда было упрятано, вплетено и вложено, как ни старались, никто не сумел найти. Те, кто бывал в Молдавии, уверяют, будто и время там застыло, призадумалось и упрямо ожидает чего-то. А все остальное и подавно там замерло: ветер, речные волны, рыбы в воде, птицы в полете. И люди, которые остались в заколдованной стране, а не разъехались по всему миру на поиски счастья, процветания и вечной молодости, пьют домашнее вино на своих кухнях. Высматривают кого-то. И ждут. Сами не понимая, чего.

В этот момент заместитель главного редактора, встревоженный пятидесятилетний поэт, окончательно потеряв терпение, трагически прорычал:

– Леш, это на три часа. Дай я расскажу!

– Нет, сегодня я буду краток! – глухо возразил главный редактор.

– Не будешь ты. Ну не будешь, я же знаю! – в отчаянии выкрикнул зам.

– Ну хорошо, расскажи! Ну расскажи. – Сдавшись, главный редактор откинулся в кресле и покорно прикрыл свой единственный глаз.

– В этой заколдованной стране, – репортерской скороговоркой продолжил пятидесятилетний поэт, – в маленьком городке живет студент по имени Леня, по фамилии Окунёв. Ничего не ожидает парень, но и сложа руки не сидит. Учится в университете. Ведет программу утренних новостей на единственном радио городка.

– И еще воскресную музыкальную передачу! – восторженно добавила тетушка, похожая на учительницу, не скрывая огромной симпатии к этому Лене Окунёву.

– Доволен в принципе человек жизнью, – сипел зам, – работает, учится, не вдаваясь в то, что вокруг простирается уму непостижимая заколдованная страна Молдавия. И вот, готовясь к очередной своей передаче, из сообщений информационных агентств неожиданно узнает Леня Окунёв, что получил от бездетного дяди, жившего в Австрии, наследство. Представляешь, прямо из Интернета нечаянно узнает! Про наследство, сумма которого приблизительно равна двухлетнему бюджету всей заколдованной страны. Сначала Леня Окунёв, естественно, онемел. Потом опешил. Некоторое время был он глухим. И слепым. Вскоре у него выросли крылья. И Леня Окунёв летал. Но дней десять назад, начав осознавать, что с ним произошло, догадался парень, что правительство заколдованной страны времени зря не теряло. Узнав об истории с наследством, администрация маленького городка очнулась от вечного ожидания и распорядилась взять жизнь студента Окунёва под строжайший надзор. За домом будущего миллионера установлено круглосуточное наблюдение. Телефоны прослушиваются. Визу ему не дают. Парня не выпускают даже из городка, боясь, что он уедет и не вернется, опасаясь упустить денежки, которые были бы очень кстати для заколдованной экономики. И журналистов к Лене Окунёву не допускают. Вот мы и решили направить в Молдавию нашего специального корреспондента. Он – здоровенный небритый мужик, похожий на дальнобойщика. А за журналиста его принять трудно. Мы были уверены, что он сумеет обвести вокруг пальца молдавские спецслужбы, встретится с Окунёвым и возьмет у него интервью. А потом напишет несколько заметок в специально задуманный по этому поводу молдавский номер. Но случилось непредвиденное. Корреспондент наш запил. Единственный человек, которому мы могли доверить ответственное и сложное задание, уж третьи сутки пребывает в бездонной расщелине между сном и явью. И скорее всего не очухается к выходным. А у нас теперь нет ни темы, ни гвоздя для следующего номера.

– Это у тебя нет ни темы, ни гвоздя, – пробормотал главный редактор, не открывая глаз, – а у меня есть и тема, и гвоздь. – Он глубокомысленно замолчал, выдерживая необходимую паузу. Пока главный редактор томил всех присутствующих, я, Митя Ниточкин, с грустью думал о Лене Окунёве из далекого молдавского городка. О студенте и радиоведущем, в жизни которого неожиданно произошло то самое, таинственное и заветное «вдруг», после которого быль навсегда прекращается и начинается сказка. Кто знает, может, на самом деле, это было так давно ожидаемое, причитающееся мне «вдруг». Но из-за цепи случайностей и неувязок унылой вселенной, центром которой я являюсь, мое долгожданное «вдруг» спутало адрес, влетело не в ту форточку, сбилось с пути. Возможно, так произошло из-за подростковых джинсов, которые высмеивала Алена. Или из-за того, что я пользуюсь дешевой туалетной водой. Из-за того, что у меня нет делового костюма и галстуков. Зато есть три кожаные куртки с плеча отца. Пока я раздумывал об ошибках, допущенных мирозданием, и о причинах вечных сбоев в своей бестолковой вселенной, главный редактор громко и торжественно объявил:

– Следующий номер журнала я намерен посвятить погоде. Погоде в Москве, которой, по своему глубочайшему убеждению, управляет известный городской сумасшедший, радиоманьяк и прохвост Василий Дыдылдин, многие годы упорно называющий себя колдуном погоды. А ты хоть раз слышал о нем? – обратился он к заму.

– Кто ж не слышал про Василь Василича! Про лесовичка! – взвизгнула тетушка.

– Я в середине 90-х работал на радио «Маяк», – перебил ее зам. – В те годы Дыдылдин ежедневно названивал в разные передачи, пугал практиканток, путал ведущих новостных программ. Представлялся то учительницей из Воронежа, то железнодорожником из Вологды, то водопроводчиком из Киева. Нагло врывался в эфир, шумел, грубил, говорил, что прогноз погоды, который мы даем, – неправильный. Угрожал, что будет оспаривать его через суд и привлечет радиостанцию к ответственности за вранье. Требовал бесплатные билеты в кино. Предсказывал дождь. Как мы его ни блокировали, хитростью врывался в прямой эфир, нес пургу. О нем всякие легенды ходили по радиостанциям Москвы. Например, однажды ведущая, рассердившись, обозвала хулигана чудищем лесным. А Дыдылдин ей в ответ что-то такое прошептал, что ведущая начала заикаться. Читает текст, а выходит какая-то галиматья. Даже к логопеду ее потом направляли, чтобы дикцию восстановить. А последние лет пять о нем ничего не слышно. Испарился Василь Василич. Сгинул лесовичок.

– А вот перед тобой сидит юноша, который уверяет, будто дедушка Дыдылдин жив-здоров. И с минуты на минуту явится к нам сюда. Вот мы и выясним у старого сумасброда, на самом деле он управляет погодой или это вранье и бред. – Усмехнувшись, главный редактор что-то застрочил в ноутбуке.

– Это не бред, – неожиданно для самого себя выпалил я. И, стараясь не обращать внимания на дребезжащую тишину, невозмутимо добавил: – Василь Василич – настоящий. Я – свидетель. Три дня назад он у меня на глазах веником устроил снегопад. Он не только умеет говорить разными голосами, но в зависимости от настроения меняет цвет глаз. Зайдите на его сайт, и вы убедитесь, что на некоторых фотографиях у него глаза синие, на других – карие, на третьих – бесцветно-серые. Это не какие-нибудь линзы. И не фотошоп…

Озадаченный зам, пятидесятилетний поэт, поудобнее устроившись на изумрудном диване, связал руки на груди узлом и принялся изучать меня исподлобья. Тетушка, натянув валенки вместо туфель, примостилась на раскладном стуле, составила мысы вместе, пятки врозь. И выжидающе замерла. Акула журналистики что-то настороженно наблюдал на экране. Я сидел на шатком стуле возле окна, не подавая виду, что волнуюсь. Все мы вслушивались в тишину сумеречного, овеваемого сырыми сквозняками коридора редакции. Отряд из шестидесяти трех заводных индюков, которых я уже успел сосчитать на овальном столе для редколлегий, казалось, тоже с надеждой ждал вместе с нами. Разглядывая трещину в уголке оконного стекла, я потихоньку терял надежду. С каждой минутой становилось ясно: целитель московских птиц все же обиделся и не придет.

Накануне вечером, радостный и взволнованный, я звонил ему, чтобы сообщить:

– Начальник! Дела продвигаются! Завтра к трем часам нас ждут в редакции. Я туда позвонил и наткнулся на главного редактора. Представился журналистом, сказал, что готов сделать с вами интервью. Главный редактор ничего не понял. Помолчал, записал мой телефон и бросил трубку. И вот три минуты назад, представляете, позвонила его секретарша. Она очень просила передать, что главный редактор согласен, он просто думает очень медленно и обстоятельно. У него мышление такое особое – фрагментарное, я это узнал из его последнего интервью. Так вот, до главного редактора дошло. Он не раз слышал о вас в 90-е годы и требует завтра же прийти. Говорят, если все сложится, он готов посвятить управлению погодой февральский номер журнала «Индюк». – Распираемый от гордости, я замолчал, ожидая причитающиеся мне похвалы.

– Это что же получается? – пролепетал маг и чародей в ответ. – Это ты, опутанный, решил Василия Васильевича Дыдылдина бросить индюкам на осмеяние! – Он закашлялся. И осипшим голосом грозно продолжил: – Это ты колдуна всесоюзного значения хочешь отдать сатире и юмору для опытов! Вот что скажу: не выйдет! Я просил сказки сочинять, чтобы люди помнили, что живет в Выхине неунывающий и отважный волшебник. Я хотел развернутую статью в «МелсХелс». А шутить над собой не дам. Повелитель ветров Дыдылдин погоду делает серьезно, ответственно и комиков не уважает. Никуда не пойду. И прямо сейчас за неуважение ваше, люди, сделаю повсюду метель.

Будто в подтверждение его словам за окном дунуло так, что стекла задребезжали. Угрожающе замельтешил снег. Пушистые хлопья и порывы ветра согнали нахохленных голубей с карниза, безжалостно осыпали выгнувшиеся от мороза стекла. Целый вечер мы препирались с обиженным колдуном. Я звонил ему и пытался объяснить, что «Индюк» – именно то, что нужно. Возможно, в этом журнале нам дадут простор, разрешат публиковать сказки. Не дослушав, он бросал трубку. Тогда я звонил снова и нес околесицу, пытаясь отыскать убедительный довод, который заставит упрямого мага явиться в редакцию.

– Поймите, волшебник, – вежливо и спокойно объяснял я, – юмор – кратчайший путь в сердца людей. Нам всем иногда не мешает поиронизировать над собой. И потом, москвичам, а также жителям других городов будет приятно, что погодой над ними управляет человек, не только обладающий талантом и силой мысли, но и умеющий пошутить. А то другие маги представляют собой пример непробиваемой серьезности. От этого они слегка утомляют, кажутся напыщенными и однообразными. А приобщившись к сатирическому журналу «Индюк», вы сможете показать широту взглядов и продемонстрировать себя как современного и разностороннего волшебника.

Последний аргумент, произнесенный уверенной рекламной скороговоркой, заставил Дыдылдина примолкнуть.

– Не обещаю, – насупленно пробормотал он. Потом, позевывая, все же записал адрес журнала, требуя, чтобы я продиктовал по буквам сначала название «Чистопрудный бульвар», потом фамилию Груздев.

Время близится к четырем. В коридоре редакции – безнадежная и безразличная тишина. Стараясь казаться спокойным, раскачиваюсь на стуле и смотрю в окно. Вдоль пруда беспечно носятся черные лакированные машины, их тонированные стекла не дают непрошеному взгляду проникнуть внутрь. С визгом спешат по вызову тревожные «скорые», летят высокие бронированные внедорожники, маленькие дамские машинки-косметички, синие мужские авто-чемоданы мелькают с ветерком мимо замерзших окон. Февральское солнце, вырвавшись в просвет низкой серой облачности, бежит по черным ветвям прибрежных ясеней и лип, радостно и бесстыже светит в глаза, не давая на себя наглядеться. По заснеженному бульвару, ускорив из-за морозца шаги, бродят парочки: взявшись за руки, обнявшись, сплетясь в четвероногое существо на зависть одиноким прохожим. А бывает, идут двое на расстоянии, друг на друга не глядя, изредка отрывисто схлестываясь словами. На скамейке, будто стая галок, гогочут парни в косухах. Их подружки в коротких плиссированных юбочках, в дырявых колготах, в высоких шнурованных чеботах по очереди согреваются из бутылки, громко смеются, поблескивают булавками в бровях, кольцами – в губах и носах. Мимо них гуляющие проходят, высматривая что-то в отражении мутного зеркальца – накатанной ледяной дорожки, ускоряют шаги, будто опасаясь заразиться бездельем и беспричинным смехом. Посередине бульвара трое рабочих в синих комбинезонах распутывают мотки троса возле люка, из которого по округе струится затхлый пар. Цокают подковки каблуков. Стучат клюшки хоккеистов на катке. По ту сторону бульвара в низких особняках расположены конторы, гостиницы, театр, кафе, магазины, оберегающие себя от внимательных наблюдателей зеркальными стеклами, зелеными гардинами, сиреневыми жалюзи, кипенным тюлем, гирляндой плюшек и рогаликов. Чтобы как-то отвлечься, я мечтаю прямо сейчас обнаружить в кармане куртки особые очки, надев которые можно было бы все вокруг окинуть острым и пронзительным взором опытного журналиста. Я пытаюсь представить, что бы тогда разглядел в окно редакции, кого бы выделил из людей, спешащих мимо пруда. И тут кажется: где-то вдали. Видимо, послышалось. Но вот снова. Я с надеждой прислушиваюсь. Нет, не показалось, не послышалось. Кто-то шлепает по коридору, дергая за ручки дверей, бормоча и тихонько напевая. Сбивчивые шажки приближаются. Потом затихают. Пение умолкает. Шажки начинают нерешительно удаляться. Секунду спустя тяжелая дверь распахивается, в кабинет ураганом врывается Василь Василич, торопливо выкрикивая с порога:

– Здоровья вам, люди! Независимое метеобюро имени Дыдылдина приветствует вас. Обратите внимание: я сегодня в голубой рубашке, в приподнятом настроении, поэтому и небо за окном на глазах проясняется. Верьте в доброго волшебника, думайте о лучшем и тогда погодку над вами я обеспечу! Точка ру.

На этот раз целитель московских птиц без шапки, с аккуратно зачесанными назад серебряными волосами, что придает ему кроткий и покладистый вид. К груди он прижимает туго набитый желтый пакет. На плече у мага восседает маленькая мокрая ворона. Следом за Василь Василичем, цокая копытами и виляя боками, в кабинет вальяжно водворяется знакомая карликовая свинья.

– Твое хозяйство, пропащий? Разве можно родную живность вот так бросать на проходной, на сквозняке? Пускай с нами сидит, в тепле… А ты помолчи, – шикнул он возмутившемуся заму. Тогда все присутствующие в кабинете слегка «запнулись». И растерянно внимали происходящему.

– Так, – хмуро продолжил маг и чародей, пересадив ворону на спинку стула, скинув пуховик и по-хозяйски оглядев кабинет, – скажите на милость, дорогая редакция, почему пропуск не выписали? Пришлось просачиваться внутрь магическим путем. Одну вашу старуху на проходной я выключил гипнозом, она в подсобке теперь спит. Другая бабка крепкая попалась. Зашептал я ее. Она вспомнила молодость, плачет теперь и на всю округу поет. Ничего, к вечеру это пройдет. А если нет – звоните мне на мобильный, как-нибудь упрошу ее успокоиться. Вот, скажи, сынок, – обращается он к сбитому с толку главному редактору, – зачем отнимать у человека силы на пустяки? Устану-уморюсь – кто будет облачность разгонять? Пушкин? Так что выпиши мне, маленький, постоянное удостоверение. Чтобы я объявлялся к тебе сюда беспрепятственно, в любое время суток, когда захочу.

Воспользовавшись всеобщей растерянностью, повелитель ветров галантно поцеловал ручку оробевшей тетушке в очках, воскликнув:

– Красавица! – и шепотом приказал принести согревающего чайку, – а то холод у вас тут собачий, зуб на зуб не попадает.

– Кстати, прошу любить и жаловать, – перебив самого себя, кукарекнул Дыдылдин, указывая на меня, – мой новый сотрудник, пресс-секретарь и сказочник. Давно мечтал о помощнике и, видите, нанял… Следующий номер нашей программы: для густых облаков и особо пасмурных дней у меня имеется специальное оборудование. – Тут Василь Василич извлек из-за пазухи и хорошенько встряхнул перед носом главного редактора два новеньких веника. – В умелых руках колдуна многие незатейливые предметы становятся магическим инвентарем, с помощью которого происходит управление атмосферой. Сейчас всю непогоду вымету из Москвы, повсюду над городом установится ясный день. А ночью будут видны звезды – в подарок любителям изучать космос и загадывать желания. Если ничто не испортит мне настроение, в предстоящие выходные в столице и области будет сухо и солнечно. А если меня что-нибудь рассердит – поднимется ветер, небо насупится, польет как из ведра. Особенно и регулярно меня расстраивает поведение водителей. Разгонятся, шалопутные. Окатят пешехода с ног до головы грязью. Присутствующие здесь водители, притормаживайте хоть иногда перед лужами, уважайте окружающих. Не портите людям и особенно мне внешний вид. Да, Карлушенька? И еще, познакомьтесь, – не унимаясь, тараторил дипломированный колдун, – моя любимая ворона, Карлуша Двадцать Третья. Выхожу как-то за хлебом, глядь: птица под окнами хромает, перебитое крыло тащит за собой. За ней две дворовые кошки охотились. Жалко так стало, я и подобрал. Поселил в коробке из-под кухонного комбайна. Подлечил, откормил, снял птице стресс. Месяц назад пробовал выпустить в парке, дак она вертолетом упала на землю, улетать наотрез отказалась. Сейчас адаптирую ее к дикой природе. И недельки через две выпущу снова. Постараюсь уговорить, чтобы летела на волю, занималась своими делами. Видите ли, друзья дорогие, жизнь так устроена, что каждый сам за себя, я это повторял и буду повторять всем без исключения: своим детям и своим птицам. Каждый сам за себя, но надо уважать друг друга и включаться во все, что происходит вокруг. Кстати, у хулиганья, живущего в одном подъезде со мной, существует мнение, будто дождь в столице и области возникает, когда негодник Дыдылдин жжет вороньи перья. Не верьте, мало ли что брешут неучи. Знайте: гарь в нашем подъезде с утра пораньше происходит потому, что соседка снизу, продавщица цветочного магазина, отвлекается на телефон, болтает с хахелем-махелем, упускает то манную кашу, то гречку, гарь по всему району от ее плиты расползается, людям ни вдохнуть, ни выдохнуть перед рабочим днем. А дождь в столицу проскакивает, когда меня обижают и расстраивают. Но сами убедились: причесался, голубую рубашку надел, веничком помахал – небо как новенькое – светлое, ясное, гладенькое. Да, Карлушенька? Тебе нравится? Вот и умница!

Запыхавшись, он чинно уселся на шаткий офисный стул, раскатисто отхлебнул чаю, причмокнул от удовольствия, сломал в кулаке две сушки и начал неторопливо вытаскивать из своего бездонного желтого пакета газетные вырезки, мятые черно-белые фотографии, настенные календари, тихонько поясняя:

– Видите, документальные свидетельства прожитых лет, правдиво запечатлевшие мои подвиги и ежедневный упорный труд на благо погоде. Полюбуйтесь, о моих разносторонних талантах как-то написала заметку газета «Рельсы». Это вот прогноз на сентябрь 1990 года, безошибочно данный мной «Спутнику туриста». Гляди, главный редактор, календарь на 1994 год с моим изображением. Обрати внимание: обзорная статья с фотокарточкой, а у меня на плече – Карлушенька Семнадцатая, самая выдающаяся из всех моих ворон.

И тут целитель птиц молча кладет передо мной пожелтевшую газетную вырезку, потрепанную до бахромы по краям. И пододвигает поближе, чтобы привлечь мое внимание. С многозначительным и суровым видом тычет скрюченным указательным пальцем в самую ее середину, чтобы я срочно читал. На рассыпающейся серо-желтой бумаге еле различимы замусоленные строчки новостей культуры, обрезанные на полуслове. «В Третьяковской галерее состоится… В Малом театре на январь намечена премьера… Коллеги поздравили юбиляра и пожелали ему творческих…» Нетерпеливым жестом маг и чародей командует перевернуть, многозначительно поглядывая в мою сторону. Но на обороте мятого, заломленного в нескольких местах газетного листка нет ни слова о погоде. Полустертая заметка с пятном йода посередине рассказывает о легендарном сатирическом журнале «Индюк», который неоднократно испытал смену руководства, несколько раз переезжал из одного конца города в другой, почти умирал, был заморожен, впадал в немилость, но всегда возрождался живым, еще более едким, красочным и не знающим пощады. По утверждению автора заметки, в последней редакции журнала, которая и в те времена располагалась в этом же особняке, возле Чистых прудов, в одной из стен, в тайнике хранятся собранные последним составом редакции средства на случай каких-нибудь новых неожиданных бед, преследующих журнал на каждом шагу. Далее короткий абзац полностью расплылся в фиолетовых разводах неизвестной жидкости. Тем временем дипломированный маг восторженно объяснял притихшему легендарному журналисту и остальным ошалелым присутствующим необходимость учить язык ветра и дождя, прислушиваться, о чем царапает в стекло снег, обращать внимание на форму луж и на то, как они отражают пролетающих мимо голубей. Подхваченная сквозняком от очередного взмаха его руки, заметка описала полукруг над столом главного редактора, вальяжно приземлилась возле его стоптанного коричневого ботинка. Не дав мне толком выдохнуть и сообразить, что происходит, ровно через секунду пожелтевшая газетная вырезка стала добычей свиньи, унюхавшей запах подсолнечного масла, плесени и грибов. Так и не узнав подробностей истории про клад, я с прискорбием наблюдал, как бумажка молниеносно исчезла в пасти прожорливой зверюги с интеллектом человека, которая тут же продолжила невозмутимо обнюхивать ковролин и попробовала на зуб краешек джинсов Алексея Груздева. Заметив случившееся, целитель птиц запнулся, схватился за щеку, посерел лицом и скорчил гримасу съевшего лайм человека. Но, пользуясь растерянностью и немотой присутствующих журналистов, кое-как проглотив кислятину разочарования, он все же продолжил бодро перечислять свои многочисленные достижения:

– …а это – благодарственное письмо за то, что в 1995 году, на день города Воронежа, я разогнал облака, аннулировал угрозу ливня и настроил над их главной площадью солнечный день. Чувствуете, что творится, люди дорогие, именитые журналисты? К вам знаменитый волшебник пожаловал. Гоните к чаю конфеты! Главный редактор, к тебе обращаюсь, не жадничай. Знаю: они у тебя во втором ящике стола спрятаны. Выкладывай сейчас же, а то расстроюсь, нагоню метель и с завтрашнего дня закрою твой журнал!

– Нет у меня никаких конфет! – в отчаянии выкрикнул Алексей Груздев, на глазах превращаясь из акулы журналистики в пустой спичечный коробок. И в доказательство выдвинул на всеобщее обозрение второй ящик стола, заваленный ворохом бумаг, губками для обуви и мятыми пачками сигарет.

– Ла-а-адно, – дружелюбно усмехнулся Василь Василич, – шутку понимай, ты ж сатирический журнал возглавляешь, а не депо электровозов.

Тогда главный редактор журнала «Индюк», потеряв терпение, нервно обыскал стол, выудил из-под плюшевого индюка синюю зажигалку, закурил очередную сигарету, припомнил, что считается общепризнанным специалистом в области интервью, оскалился и прошепелявил:

– Давай-ка, Дыдылдин, ты не расходись. У меня тоже масса статей и вырезок из газет имеется. Я им уже и счет потерял. Мы тебя не для того позвали, чтобы ты тут буянил. Раз колдун, рассказывай, от чего будет зависеть погода в феврале? Что ожидается в Италии и в Тольятти? А лучше, Василь Василич, объясни-ка ты, что происходит с нашим журналом, почему рекламодатели не приходят, почему интереса к сатире нет? Говоришь, ты целитель птиц, ворон выхаживаешь. Ну и вылечи нам «Индюка». Я тебе тогда пять коробок конфет подарю!

– С мармеладной начинкой, – дуя на чай, уточнил Дыдылдин, – и еще денег на зубы подкинешь.

– И на зубы подкину, – с готовностью рыкнул Груздев, – только помоги.

Ворона на спинке стула самозабвенно чистила перья. Фрося продолжала бродить под ногами, деловито обнюхивая ковролин. Чувствуя, что полностью завладел вниманием, Василь Василич чинно прихлебывал из голубенькой кружки с индюшкой. Потом, сузив глаза в две щелочки, превратившись из суетливого старичка-железнодорожника в лису, он изрек:

– Что и говорить, погода в редакции никуда не годится. Куда голову ни поверну, везде пасмурно, тревожно, как перед грозой. Гляди, сынок, – обратился он к главному редактору, – повсюду у тебя безветрие, нетрезвый заспанный воздух, пропитанный грубыми шутками, черным юмором и табачищем. Кашель забивает, мысли отнимаются. Ни одного попутного ветра я здесь не чувствую. Ни одного свежего урагана с морей тут не дует. Только негодные сквозняки отсиживаются по углам, нагоняя тоску. К примеру, – указал он пальцем, – вон, над твоим столом спит столетний Гнилой ветер из Воркуты. В углу над дверью притаился холостой сибирский Зубняк, который выстуживает землю и лишает нас урожая. В том углу, где отвертки валяются, рычит без дела порывистый встречный Хворь-ветер с Белого моря, из-за него потом голуби хромые, без пальцев ног остаются. В кабинете твоем сумрачно, посередке висит грозовая туча. Если я срочно не вмешаюсь в эту чехарду, скоро разразится ливень, будет большая гроза. Гляди, как там полыхнуло. – Василь Василич вскинул руку, указывая на какую-то точку над столом. И тут же, по его команде, отряд из шестидесяти трех индюков принялся самозабвенно скакать. Точь-в-точь как заводная курица из моего детства. С той только разницей, что прыгали они дружно. С непередаваемым грохотом. И никто их предварительно не заводил. Это заставило присутствующих проглотить намечающиеся улыбки, окаменеть, прикрыть ладонями уши и сморщиться. Перепуганная ворона заметалась под потолком, потеряла перо, опустилась на плечо волшебника, вытянула шею и возмущенно каркнула. Свинья забилась в дальний угол кабинета, под редакторский стол.

– Теперь убедились, что творится? – торжествуя, заключил Дыдылдин.

Тогда Алексей Груздев, окончательно уверившись, что не прогадал с темой номера, многозначительно посмотрел на своего растерянного зама. Постепенно, один за другим, отряд из шестидесяти трех индюков утомился, застыл и перестал громыхать.

– Раз так, Василь Василич, исправь погоду в редакции. Разгони тучу грозовую, зачем она нам! И сквозняки бестолковые выгони вон, – подзадоривал главный редактор.

– Прежде всего запомни: Василий Васильевич никому ничего не обязан, потому что колдун с детства… Хорошо, – наклонив голову, сурово изрек дипломированный маг и чародей, – так и быть, сделаю погоду журналу. Будет у вас ясно, сухо и тепло. Радугу посреди твоего кабинета поставлю. Новенькую, чистенькую, чтобы радовала гостей. Запущу в коридор попутный янтарный ураган с Балтийского моря.

Птицу-индюка подлечу. Запиши быстренько в блокнот, что для этого потребуется. Первое. Выдать нам со сказочником постоянные пропуска в редакцию. Второе. Пять коробок конфет с мармеладной начинкой и деньги на зубы для меня, всенародного целителя птиц. Третье. Хочу, чтобы люди узнали о погоде, которую я ежедневно и бесплатно дарю им. Надо в ближайшем же номере пустить развернутую статью обо мне с тремя парадными фотокарточками в полный рост. Безо всяких шуток, сатиры и юмора. Сказочник для вас такую состряпает. Точка ру.

Тут уж я, Митя Ниточкин, за последние полчаса окончательно разучившийся чему бы то ни было удивляться, поперхнулся, оглох, ослеп и с надеждой ждал, что ответит главный редактор по прозвищу Груз. Если верить информации, извлеченной из поисковой сети Google, акула журналистики привык, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним. Внимательно выслушав требования мага и чародея, Алексей Груздев щелкнул пальцами, перед его носом в воздухе повисла небольшая ярко-оранжевая шаровая молния, он прикурил от нее седьмую по счету сигарету. Полминуты подумал, разглядывая угол на потолке, в котором, по утверждению Василь Василича, спит Гнилой ветер из Воркуты. Поразмышлял еще пару минут, уставившись на кончик своего носа, ибо мыслил фрагментарно и основательно. Затем деловито прорычал:

– Давайте поступим так. Ты, Дыдылдин, назначаешься начальником метеобюро журнала «Индюк». Не подведи, это ответственная и почетная должность. С сегодняшнего дня в твои обязанности входит: а) управление погодой в редакции журнала; б) рубрика «Погода от колдуна Дыдылдина», в которой ты расскажешь, какая погода ожидается в ближайшем месяце в стране и в мире. Объясни людям, что за глобальное потепление такое. Почему зима поздно начинается? Почему то снег, то дождь? И вообще, что за сумятица происходит с атмосферой страны? Я на это выделяю тринадцатую страницу. Там было место под рекламу, каждый раз не знаем, чем его заполнять. Вот ты этим, Василь Василич, и займись. Если прогнозы будут удачными, я тебе эту рубрику вообще отдам. Рассказывай о своей погоде сколько влезет. Ниточкин, раз ты пресс-секретарь! Через три дня жду от тебя прогноз погоды на февраль. Время пошло. В среду к трем часам дня статья должна быть у меня. И выгоните отсюда этот Зубняк, вторую неделю в ушах звенит, сосредоточиться не могу!

Глава 8

Заморозки, небольшой снег

Быстро войдя в обязанности Начальника Погоды журнала «Индюк», Дыдылдин каждые полчаса названивает узнать, готовлю ли я первый материал рубрики и много ли уже написал. Поначалу я бодро докладывал:

– Не беспокойтесь, шеф. Наш прогноз погоды в работе, не подведу!

Но вскоре, сломавшись, честно признался:

– Василь Василич, какой из меня пресс-секретарь? В школе за сочинения тройке радовался. Позже строчил в основном смс-ки. Третий час сижу перед монитором, мучаюсь, а ни черта не выходит. – Тут я притих, ожидая, что добрый волшебник начнет ворчать. Но в трубке раздалось лишь тихое сопение. Тогда я продолжил: – Свинья некормленая мечется по квартире. Судя по звуку, пробует на зуб гостевые тапки. Помрет животное с голоду – как расплачусь с Костяном? Что ему скажу? В припаркованной у подъезда машине играет музыка – невозможно сосредоточиться… Соседки, одна из которых очень даже ничего, болтают под окном на скамейке. Нам со свиньей тоже пора гулять, а то соседки уйдут. По тротуару снуют празднично одетые люди. Под окнами проносятся свадебные лимузины и грузовики, набитые свежими шоколадками. Из ресторанчиков Пятницкой в форточку влетают запахи сладкого томатного соуса, маринованного имбиря. В городе в эту минуту разлучаются и сходятся люди, замышляются ограбления, намечаются театральные постановки, осуществляются изнасилования, происходят корпоративные торжества, раздаются пощечины, оплачиваются покупки, справляются юбилеи, поминки, дети возвращаются из группы продленного дня домой. Со всеми что-то происходит. Вселенная каждого целеустремленно движется, все четче проступая из небытия. Один я по-прежнему опутан невидимыми нитками. Сижу в духоте, пребываю без изменений, смотрю в снежную пустоту листа Word, на мигающую стрелку курсора и ничего не могу сообразить. Сдаюсь, Василь Василич! Признаю: все, на что я способен, – бездумно развозить электробритвы. Продавать рыбий корм. Вывешивать новости на сайт. Пусть главный редактор подыщет вам другого пресс-секретаря, настоящего журналиста. А у меня ничего не получается, голова уже превратилась в попкорн…

– Не трещи! – наконец, прорычал Дыдылдин. Терпение его улетучилось, из трубки повеяло арктическим ветром. – Не подавай в отставку, пропащий! Хватит биться об лед. Я журналюгами за свою карьеру сыт по горло. Брехуны бесполезные, больше они никто. Высмеют все, облают, и получится вместо радуги анекдот. Мне нужен ты, сказочник. Видел вырезку из газеты со статьей про клад? Запомнил хоть, о чем в ней черным по белому говорилось? Из-за свиньи твоей мы толком и не узнали точные координаты. Ладно, живность не тронь, она не виновата, что ее на проходной без еды и пищи три часа держали. А мне теперь кровь из носу необходимо под каким-нибудь предлогом заявляться в дорогую редакцию, стены ихние как следует простучать и выяснить, где ниша с сокровищами находится. Мне теперь позарез нужна эта рубрика. Так что никуда ты от меня не денешься, а будешь как миленький празднично и парадно рассказывать о погоде, которую я дарю людям. И сочинять сказки о добром волшебнике, целителе птиц. Тебе такое дело поручили. Сам колдун Дыдылдин в тебя верит! Сам Груздев задание дал! Возьми себя в руки, пропащий, а то накажу непогодой и оставлю невидимым на всю жизнь… Давай не будем ссориться, сынок. Выйди на балкон, проветрись. Прими исцеляющий душ, смой пакость городскую, ототри мочалкой сомнения. Покорми свинью, зачем животное мучить голодом? Выкинь из головы этих соседок, дур смазливых. И думай о погоде. Вечером, около восьми, со свежей умной головой снова засядешь за рубрику. К этому часу я подгоню тебе в затылок оптимизм и веру в себя. Я тебе помогу. И ты все напишешь, сказочно, парадно, обещаю… Кстати, а когда у тебя день рождения?

Узнав, что я родился в ноябре, маг и чародей пообещал в подарок наладить над моей головой, а заодно и на всей остальной Земле солнечный день, безбрежное и безоблачное голубое небо, словно его по случаю моего торжества тщательно выстирают в стиральном порошке с отбеливателем и запахом альпийской свежести. Конечно, при условии, что я возьму себя в руки и напишу наш февральский прогноз. Но я решил поторговаться:

– Василь Василич, раз вы – колдун погоды, значит, обязаны знать, что больше всего на свете я, ваш пресс-секретарь, люблю, когда в день моего рождения начинается настоящая зима. Не дождливая и слякотная муть, наводящая тоску. Не какое-нибудь кратковременное похолодание и случайные заморозки. Не легкий снежок, который полежит-полежит под окнами два часа, а потом без следа истает. Нет! Окончательная зима и обстоятельный снег. На мой взгляд, приход зимы – самый таинственный и трогательный момент в году. Вы только припомните: тихое, молчаливое вторжение зимы в город, кроткое шествие по улицам. Зима всегда объявляется в наши края из таежных лесов как бедная падчерица или служанка.

Невидимкой приезжает в плацкартном вагоне. Спешит по московскому тротуару мимо гудящих в пробке машин в стареньких полусапожках на рыбьем меху, в ношеном пальтеце. И ее приезд сразу же ощущается. Что-то происходит вокруг. Неба становится больше, оно повсюду: прохладное, звенящее струной, насыщенное ментолом, натертое до блеска стеклоочистителем. Свет обретает пронзительную яркость, заставляя очнуться. Наступление зимы – тот самый момент фильма, когда домохозяйки, бабушки, студентки и даже некоторые мужчины пускают слезу. Поэтому на день рождения я и хочу, чтоб под вечер пошел снег, оповещающий, что Зима с минуты на минуту прибудет в город. Но тут необходимо уточнить. Снег никогда не повторяется, он всегда немного другой. Очень важно, чтобы вы знали: с некоторых пор большие и правильные кружевные снежинки меня настораживают. В них есть что-то всеобщее, как в песнях, которые крутят в сигаретных ларьках и обувных магазинах. Эти правильные снежинки – холодные фракталы, каждый из которых неповторим и одинок. Втайне намекая на наше одиночество в этом мире, тихонько шурша, звеня ксилофоном, они сыплют на землю, поблескивая сиреневым, фиолетовым и голубым. На деле же все идеальные снежинки обманчивы. Упорядоченность их лучей настраивает на порядок, которого на самом деле нет. Потому что весь так называемый порядок – фикция и вранье, ведь в мире вокруг прямые линии начисто отсутствуют, а есть только зигзаги, потайные ходы, запасные выходы, обходные пути, мельтешение и шум. На мой взгляд, правильные снежинки созданы для того, чтобы медленно и печально осыпать могилы. Их аналоги, вырезанные из листа бумаги, наклеивают на стекла детских поликлиник под Новый год. В такие снежинки наряжаются девочки на утренниках. Алена рассказывала, что у нее тоже был костюм снежинки из легкого прозрачного шифона. Бабушка шила его Алене ночью, при тусклом свете старенького торшера украшала невесомое платье оборками и серебряным дождем. Но утренник почему-то сорвался. Алена никуда не пошла. И костюм снежинки с тех пор пылится без дела где-то в кладовке… Эти правильные снежинки умиляют детей. Каждая из них кажется чудом. Их наблюдаешь, затаив дыхание, и ловишь языком в пять лет. В пятнадцать в них отчего-то угадываешь примету приближения той самой, единственной любви на все времена. А в двадцать один они осыпают рукава пуховика, причиняя невероятную боль и тоску. Потому что ты начинаешь подозревать, что за этими кружевными снежинками ровным счетом ничего нет. Что за ними пустота. А после двадцати между тобой и такой снежинкой все время увеличивается расстояние, будто далекая звезда удаляется вместе с целой галактикой. Именно поэтому, Василь Василич, правильного и грустного снега в свой день рождения я не хочу.

– Хорошо, возьму на карандашик, что ты не любишь кружевные снежинки, – прошептал маг и чародей, – рассказывай-рассказывай, а я чайку выпью: продул меня в редакции злобный Зубняк, ухо стреляет, зуб дергает…

Тогда я признался Василь Василичу, что не особенно тянет получить на свой день рождения снег, который косо и поспешно осыпает улицы и дворы крупной колотой солью. И безжалостно колет лица укутанных в шарфы прохожих. Мне кажется, такая разновидность снега больше подходит к печальным дням. Потому что, когда человек утомлен и разочарован тем, что его сказка до сих пор не началась, – это всегда усугубляется. Люди толкают в метро. Мобильный заблокирован. На ящике электронной почты высвечивается «сервер недоступен». Магазин дисков перенесли в другое место. Голоса отдалившихся друзей в трубке выцвели и поблекли. И конечно, в печальные дни, когда бредешь усталый и выключенный домой, колючий снег очень помогает окончательно все испортить. Острые кусочки льда обстреливают лицо, сыплются за воротник. Но в тот момент, когда отчаяние утыкается тупым ножом в кадык, иногда все меняется к лучшему. Безжалостные крупинки, соль неба, что щиплет и царапает щеки, неожиданно заставляет очнуться и обрести полнейшее и спасительное безразличие ко всему. Так что колючий снег – на самом деле не худший. Иногда и он очень даже кстати. Но в какой-нибудь другой день.

– Ничего ты не понимаешь, сказочник, молодой еще. Подставить лицо под хрустальный колючий снег – ах, как же хорошо. Как это лечит от заблуждений и несчастной любви!

– Что лечит?

– То, о чем ты сейчас рассказывал, – хрустальный снег, – пробурчал Дыдылдин, громко прихлебывая, – он отрезвляет, поучает, устанавливает на нужную лыжню. Ладно, проехали. Не будет тебе хрустального снега, раз ты к нему пока не готов.

– Что касается мягких и пушистых хлопьев, – продолжил я, – которые плавно и торжественно плывут с неба… нет, Василь Василич! Не в день рождения. Дело в том, что обычно в день такого снегопада возле подъезда, в отделенном от остального мира шаре неожиданно замечаешь парня и девушку. Они стоят, обнявшись, запыхавшиеся и смущенные. На их распущенных длинных волосах белеют перья снега. Пушинки медленно и волшебно летят из дымного неба мимо приближенных друг к другу лиц, тают от разгоряченных выдохов. А ты замедляешь шаг, прирастаешь к земле. И замираешь. Внутри воспламеняется то зависть, то восторг, то грусть, то боязнь это спугнуть. А еще ты злишься, ведь в твоей-то жизни такой кадр давно позади. Ведь твой организм миновал отметку, называемую молодостью. От этого открытия по уже прилично потрепанным и усталым проводам нервов фиолетовая искорка грусти летит медленно и невозмутимо. А в остальных клетках тела, возможно, уже запущен механизм возраста и распада. Это делает тебя красивым, хрупким и печальным. Но такая красота мимолетна, жить ей осталось совсем немного. И совсем скоро она надломится, огрубеет, сменится равнодушием. Хлопья снега будут опускаться на землю, ты будешь стоять в стороне, завидуя и злясь. Конечно, ничего плохого в этом нет. Возможно, маленькое происшествие возле подъезда пойдет на пользу, но лучше пережить его как-нибудь потом, в конце февраля.

– Ничего такого со мной никогда не происходило, – возмутился маг и чародей, – и не произойдет. Я молодость свою не прерывал. Она у меня и по сей день продолжается. Поэтому горевать мне не о чем. А когда целуется у подъезда распущенная молодежь – не обращаю внимания, думаю о своем. Эх, надо тебе, сказочник, брать пример с меня. Скучный ты и недальновидный, раз перья снега не любишь. Да под таким снегопадом на санках катаются! Обхватил румяную даму в шубе до пят, сбил с ног и с горки! Этот снег тебя расстраивает. Тот снег тебе не по душе. А что же насчет дня рождения? Как я тебе зиму-то нагоню?

– Мне нравится, когда снегопад осыпает лицо тоненькими скорлупками перламутра. И тает, едва коснувшись щеки. Я люблю, когда снег то прекращается, то возобновляется снова. Беспорядочный, беспечный, затаивший что-то, увиваемый в легкую вьюжку, которая змеится по пустому шоссе. Снежинки бесформенные, светятся и поблескивают, как в начале сказки. Пробуждая предчувствие, что все сбудется. И уверенность, что многое еще впереди. Вот такой снег устройте мне на день рождения! Пусть он медленно и таинственно сыплет в ноябрьских сумерках, при свете фонарей.

– А я бы предложил совсем другой подарок, который обычно устраиваю для близких и родных людей. Если будешь работать на меня, если напишешь сказочные статьи, я презентую тебе на день рождения тополиный, горячий снег. Он налетит на тебя, сказочник, мягкой теплой метелью. Собьет с толку, окутает запахом клейкой листвы, смолы и неба. Он принесет тебе в ноябре лето, тепло, песни лесных птиц. Ты загадай свое. Я загадаю свое. Вот и посмотрим, чья задумка сильнее. Вот и поглядим, какой снег выпадет в итоге на твой день рождения. Знай, побеждает всегда тот, у кого мечта настырнее, у кого воображение богаче и хитрее… А как ты ловко плел про погоду! Давай-ка не дури, сынок. Ты все можешь. Я сделаю тебя сказочным журналистом, волшебным пресс-секретарем. Проветрись, перешагни через всякие эти «не могу» и быстро садись за нашу рубрику, за нашу первую статью.

Глава 9

Радуга под ключ

Неделю спустя, ругая радикулит, Василь Василич с ореховой палкой в руке бодро хромает по заснеженной аллее в глубь Измайловского парка. На ветках берез и развесистых елей поблескивает иней, на черную, натянутую до бровей шапку осыпаются белые перья и щедрые кружевные пушинки. Снег громко и вкусно скрипит под заплатанными валенками. Сиреневый пар вырывается в пасмурное небо, когда волшебник недовольно покрикивает: «Живее, ты на работе. Шевелись: левой-левой-ать-два-три…» Я бегу следом, прижимая к груди большую клетку, в которой трясутся три перепуганные синицы, два воробья и два полусонных голубя. Под мышкой Дыдылдина – старая картонная коробка из-под люстры, в которой, по его утверждению, сидят две исцеленные за последний месяц сороки.

– Нам с тобой в сторону пруда, там большая поляна, это недалеко. Не спи, пропащий, замерзнешь! – запрокинув голову, выкрикивает целитель птиц. И когда я нагоняю его, бормочет мне на ухо: – Бери пример с начальника! Я вот времени зря не теряю. Ежедневно бываю бодрый и заводной, несмотря на зубы и столетний радикулит. На днях наведался в дорогую редакцию. Снова безо всякого пропуска, силой мечты и убеждения проник внутрь, доказав себе и другим высокую квалификацию колдуна и неукротимое присутствие духа. Минут десять махал в кабинете главного редактора ракеткой, не опозорился, все намеченное совершил: выгнал злосчастный Зубняк, еще три приблудных сквозняка выпроводил вон из журнала, освободил помещение от табачного дыма, черного юмора, матерщины и застоявшихся негодных мыслей. Используя обаяние, дарованное мне природой, убедил всех на пять минут накинуть куртки и пойти прогуляться, а сам основательно простукал стены в двух кабинетах. Пока безрезультатно, ниша с кладом не нашлась, но это не повод для отчаяния. Верю: все еще впереди, значит, так и будет. Планирую в следующий раз простучать их коридор, сколько уж успею. Кстати, перед уходом хорошенечко промыл Груздеву мозги одной назидательной историей, которая стряслась со мной в 90-х годах прошлого столетия. Нам еще минут пять тут идти, так что слухай и ты. Только клетку не тряси, а то птиц укачает, не улетят никуда, придется обратно их домой тащить. Так вот: незаметно помутилось в воздухе столицы и всей остальной нашей родины. Пошла-поехала такая канитель, с которой даже я, колдун международного уровня, был бессилен справиться. Ведь возможности каждого из нас имеют пределы. А я всегда признаю: когда дело касается политики, Василь Василич бессилен. Выстроились очереди, исчезли продукты, деньги одним махом превратились в стопку закладок для книг. Тут же все стали чтить и уважать Дыдылдина. Сделался добрый волшебник нужным человеком. Каждую неделю приглашали на ток-шоу и «круглые столы», в новогодние огоньки и телепередачи про здоровый образ жизни. Тогда поверил я в себя окончательно. Поддался негодной мечте и решил, что отныне буду зарабатывать деньги магическим путем. Подал заявление об уходе с железной дороги. Стал распускать слухи, что приеду куда угодно и за вознаграждение разгоню облака. На свадьбе налажу прохладу. В брачную ночь устрою полнолуние с соловьями. Радугу ко дню рожденья поставлю перед окном под ключ. Хочешь – над костром, где люди устраивают шашлыки, заблаговременно создам ясную звездную ночь. Гребень антициклона и ураган на именины недруга подгоню. А могу и над целой площадью в день митинга сотворить всем на радость солнечный, теплый день без единого ветерка. Мне было не важно, что за событие, по какому поводу. Главное, чтобы деньги платили. Деньги, конечно, зло, но без них – никуда. Ты согласен со мной, пропащий?

– Целиком и полностью, Василь Василич! – с готовностью отвечаю я, пробираясь за ним по заснеженной тропинке, а потом уж и по сугробам, по колено в снегу. Мимо нас медленно елозят две старушки-лыжницы в дутых куртках и вязаных гетрах. Где-то вдали визжит сирена, напоминая, что мы все еще в городе. Вокруг царит лесное безветрие. Меж стволов изредка мелькает силуэт лыжника или неторопливая ссутуленная фигура гуляющего с собакой. С веток там и тут беззвучно опадают ватины снега. Воздух пропитан небом и льдом. А еще кажется, что совершенно обособленно от далеких гудков, выкриков и гула, между стволами трепещущих на холоде берез по сугробам бродит морозная звенящая тишина.

– Вот и умник. Слухай дальше. И дыши глубже – мы в глушь парка зашли, воздух тут вкусный, без единого выхлопа. Итак, около года я благополучно гастролировал. Все складывалось потрясающе. Повсеместно шокировал своими навыками людей. Налаживал ясную теплую погоду, стирал облака по вызову всех, кто в этом нуждался. Мановением руки устраивал молнию. Ударив три раза мокрой рубашкой по памятнику Ленина, при большом стечении народа неоднократно вызывал бури и тут же собственноручно их устранял. Иногда хулиганы бес совестные обводили меня вокруг пальца. Денег не платили, получив погоду в свое распоряжение, выталкивали взашей. А бывало и собак спускали вдогонку. Ну, я их грозой наказывал, нагонял над их крышами метель. Иногда жадные люди в награду дарили мне что не жалко. Ношеный, но крепкий пиджак я заработал за пятнадцать минут, устранив грозовую тучу над дачей известной актрисы. Кофейный сервиз дали за радугу в день рождения дочки начальника металлопрокатного завода. Иной раз люди откупались ужином. С жареной картошкой на сале, которую я очень люблю и всегда ем с благодарностью. Но некоторые платили хорошо. А подчас год спустя присылали посылки с вареньями. Или письма, а между страницами вкладывали денежку. Побывал я тогда в Саратове и Нижнем Новгороде. Потом еще в Воронеже, в деревне Малые Щепы, в селе Тютицы Ленинградской области, в Ростове-на-Дону, Боровске и три раза в Залесском Переславле. Популярность моя возросла. Еженедельно объявлялись ко мне с телевидения. Японцы как-то нагрянули, я по их просьбе помахал немножечко вениками, прямо перед камерой устранил дождь, стер пару грозовых туч. Все это задокументировано на пленку. Немцы наведывались. И турки. Всех интересовали таланты доброго волшебника, повелителя погоды. Стал я еще увереннее строить планы на будущее, опираясь на заработок колдуна. Наметил завести выходной вельветовый костюм с галстуком. И подлечить зубы: они у меня уже в то время никуда не годились. Потом еще первой жене к Новому году, дай, думаю, подарю старой карге обогреватель. Она в деревне живет, у них холодно, дров не хватает. В общем, задумал и запустил в небо мысль хорошенько подзаработать. А мысль, как известно, материальна. Тем более принадлежащая Василь Василичу Дыдылдину. Поэтому я был уверен, что все получится. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через два дня. И вот, наконец, мысль моя превратилась в утренний междугородный звонок. Беспокоили, как оказалось, из Тверской области. Сказали, хотят, чтобы я разбил пасмурность, прекратил холодрыгу и наладил хорошую погоду над дачей по случаю коллективной бани семерых бизнесменов. Обещали доставить на место на легковой машине. Клялись, что в награду будет баня, ужин, ночевка в комфортабельной комнате. И немного наличности. Во, думаю, жизнь улыбнулась! Ну, говорю себе, Василь Василич – молодец! Крепко задумал и добился, чего хотел. На следующий день, ближе к вечеру, спустился с сеточкой: у подъезда на зависть всем соседям ждал меня зеленый автомобиль «Москвич». Не новый и почему-то без номеров. Насторожило, но внимания придавать не стал. В машине поджидали два здоровых мужика в спортивных костюмах. Молчаливые и все время курили. Ехали мы долго, окружными дорогами мимо заводских заборов и невзрачных деревень. Неожиданно эти двое оборачиваются и говорят: «Папаша-волшебник, место засекреченное», – и завязали мне пыльной косынкой глаза. Подозрительным показалось, но решил, ладно, бизнесмены из фирмы. Надо так надо. Сквозь ткань видел отблески фонарей. Потом и они оборвались – ехали в кромешной тьме по колдобинам и кочкам. Все на свете отшиб на их жестком сиденье, аж в спину вступило. Потом вывели они меня наружу, в ночь. Повязку скинули, схватили под руки, повели по дорожке, выложенной кафелем. Честно говоря, начал возмущаться такому обращению. И в ответ на мое расстройство небо вдали громыхнуло грозой. Долго ли, коротко ли, привели меня в тесный сарайчик. Справа доски навалены, на ящиках пылятся пустые кастрюли, корзины и чугуны. Под потолком осиное гнездо здоровенное. И развешаны веники зверобоя. «Садись, – говорят, – папаша-волшебник. Рюмочку тебе налить для бодрости?» – «Не папаша я вам, – отвечаю, – и для бодрости в рюмке не нуждаюсь». – «Не груби, – говорят, – а то приструним». Из соображений безопасности я помалкивал и ждал, что будет дальше. Выдвигают бизнесмены эти на середину помещения ободранную кухонную тумбочку. Один из них, здоровенный мордоворот, объявляет: «Сейчас мы тебя на чистую воду выведем. Испытаем, какой ты колдун!» И выкладывает потихоньку на тумбочку фотокарточки. Ничего особенного, на каждой – человек. Кто на курорте. Кто на фоне фонтана. Люди как люди. Мужчины и женщины. Кто-то постарше, в платочке. Кто-то помоложе, с бантами или в румянах. Одни снимки черно-белые, самодельные. Другие хорошего качества, из ателье. И раскладывает их передо мной бритый бизнесмен в напульснике, очень похожий на живодера, но я молчу, наблюдаю, волнение сбрасываю в небо. И начинает накрапывать по крыше сарайчика сочувственный к моему положению дождь. Тем временем бритый бандит одна к одной заполняет фотокарточками всю тумбочку. «Смотри сюда, – говорит, – папаша-волшебник. Перед тобой сто фотографий. На девяноста девяти из них люди живые, существуют и по сей день. А на одном снимке – мертвый и поныне человек. Найдешь мертвого – отпустим домой. Не найдешь – пеняй на себя». – «А погода, – спрашиваю, – как же?» – «Погода подождет, не хитри. На раздумья даем пять минут. Время пошло». Хлопнули дверью, заперли одного. Полминуты колотило и трясло от волнения. Никак не мог сообразить, что к чему. Ну да потихоньку собрался. Догадался, что дела хуже некуда: нахожусь в незнакомом месте. Километрах в трехстах от столицы. Никто не знает, где меня разыскивать. Бандитов семеро, и все – здоровенные мужики. А выпустят, не выпустят – шут знает.

Помещение освещала тусклая лампочка. Темновато, пакостно, нехорошо. Да еще смотрели на меня с фотокарточек девяносто девять живых и один мертвый человек, если верить бритому мордовороту и его дружкам с золотыми цепями. Жуткое дело, я тебе скажу, пресс-секретарь. Любой на моем месте в штаны бы наложил. А я нет. Я ж колдун, обязан всегда быть в форме и контролировать процец. Взял себя в руки, волнение пресек, страх сбросил в небо. Раз надо, начал рассматривать портреты людей. Не подсмеивайся, сказочник, это не шуточки. Думаешь, так просто отличить живое от мертвого? В таком деле, сынок, требуется звериное чутье и крепкий магический ум. Ты хоть раз задумывался, сколько вокруг нас мертвого из того, что считают живым? И сколько живого среди того, что зарыто в землю или объявлено мертвым? В таком случае вот тебе следующее журналистское задание: как-нибудь с утреца, на свежую голову, отправляйся погулять по городу. Выйди в красивое место столицы, остановись на перекрестке дорог, на перепутье улиц и переулков, оглядись вокруг и задайся вопросами: где тут мертвое, что тут живое. Поезжай в переполненном вагоне метро по кольцевой линии, но не прячься за книжкой, а приглядись внимательней к людям. И постарайся понять: кто из них на самом деле живой, кто здесь мертвый, и как такое стало возможно. Почему то или сё считается живым? А пятого и десятого сторонятся как мертвого? Где между ними контрольно-пропускной пункт? Сразу ли умирают, в один трагический момент? Или все-таки постепенно, день за днем отходят, многие годы. Есть ли возможность полумертвое вернуть к жизни, остановить посреди турникета. Вот какие проблемы требуют от тебя разрешения в ближайшем же будущем. Но самое главное, в чем ты обязан разобраться, сказочник, – жив ли ты сам, по живым тротуарам ходишь или по мертвым шоссе скитаешься, живы ли твои дни, мысли и дела? К живому ты стремишься, живое задумал или метишь в покойники, тянешься к мертвечине? Не остекленел ли твой взгляд, не остановилось ли сердце, чувствуешь ли ты, куда дует ветер, замечаешь, как движутся облака? Будь живым, сынок. Не надо по собственному желанию выбирать мертвые дни и мертвые дела. Это говорит твой начальник, главный метеорологический чародей России и всего мира.

– Хорошо, волшебник, сделаю, как вы сказали! – кричу я, ковыляя следом за ним по колено в снегу, – завтра же выберусь в город, задамся вопросами, постараюсь во всем разобраться. Хотя бы попробую…

– Вот-вот. Но на этой торжественной ноте рассказ не кончается, – перебивает Василь Василич, утирая нос рукавом пуховика. Поправляя съехавшую на глаза шапку, втыкая ореховую палку в сугробы, он кое-как пробирается мимо заснеженных берез и низкорослых елочек. – Как ты помнишь, заперли бандиты бессовестные меня в сарае, наедине с хламом, обшарпанной тумбочкой и сотней бестолковых фотокарточек. Пошла третья минута отпущенного на раздумья времени. Изучаю портреты незнакомых людей. Запала в память первоклассница с белыми бантами, у которой в тот год бабка-ткачиха умерла. И еще рябой, прыщавый парень в тельняшке, который все время зайцем ездит на электричках. Женщина в самом цвету запомнилась, незамужняя, похожая на Мордюкову и еще на одну памятную для меня вагоновожатую. Мужик с папироской, щербатый, неискренний. Мордатый продавец дынь, пьющий, тот еще прощелыга. От внимательного взгляда Василь Василича ничто не укроется. Мне только вскользь человека увидеть – сразу о нем все чувствую. Без труда узнаю: вот пьяница. Эта со школы гуляет из рук в руки. С лету догадываюсь, когда мужик проврался. Или сидел в тюрьме за взятки, а теперь старается слыть порядочным. Издали чую картежника. Бабника и лицемера распознаю за версту. Я, честно говоря, крепко разочаровался в людях, за годы работы на железной дороге насмотрелся, как они пихаются возле турникетов, проходят по чужому удостоверению или по двое, зайцами. С человечеством я суров и стараюсь не связываться. А душу вкладываю в добрые дела: лечу голубей, выхаживаю сорок, собак дворовых подкармливаю. Так вот: не успел сосредоточиться, врываются в сарай бандиты, всей гурьбой. У одного в руке здоровенный топор. У другого – чурбан сосновый. Подсмеиваются, подшучивают, мол, обознаешься, папаша-волшебник, мы тебе голову как курице отрубим. На пороге сарайчика бабенки выстроились. Худенькие, щупленькие, как синички. Стоят с рюмками, поблескивают стекляшками в ушах, перемигиваются, ждут представления. Бритый мордоворот в напульснике следит за секундной стрелкой часов, отсчитывая последнюю минуту. Один из бандитов идет по кругу с картонной коробкой – чтобы ставки делали: угадаю или нет. На всем ведь без исключения стремились заработать в 90-е. Но как ты догадываешься, раз сегодня я птиц выпускать собрался, значит, не обезглавлен уголовниками, как всегда со мной все обошлось. Закончилась последняя минута. Шикнул главный бандит бабенкам, чтоб не шушукались. От его шика замолкла даже птица ночная. Наступила во всей округе гробовая тишина. И только сто человек с фотокарточек, живые и мертвые, на меня смотрели, не моргая, затаив дыхание, будто тоже ждали, что скажу. Опозорюсь или нет. Естественно, я не опозорился. Указал на мертвого, как можно его спутать с живыми. Оказалось, это пропавший без вести брат главаря бизнесменов. Все насупились. Замолчали уважительно. И главарь молчал. Опечалился, забулдыга, но виду не подал. Последующее происходило сумбурно. Сунули мне зачем-то бутылку водки в карман, острый красный перец и бумажку в пять долларов положили в кулак. Впервые тогда увидел и держал в руках такие деньги. А потом вытолкнули меня с бандитской дачи в темноту. Не знаю, как к утру оказался дома. Усталый, встревоженный, но довольный собой. Что конечно же отразилось на погоде и повлекло заморозки, град, а потом уж грибные дожди… Все это я рассказал тебе, сказочник, и Груздеву нашему одноглазому неспроста. Учитесь распознавать мертвое. Безжалостно изгоняйте его из своей жизни. Можешь себе представить: после такой истории главный редактор стал расспрашивать насчет журнала. Мол, жив ли его «Индюк», сумею ли я, целитель птиц, поставить эту трудную птицу на ноги. Я сначала ответил расплывчато, что всему есть предел. Но намекнул, что всегда имеется и турникет, в котором можно остановить и вернуть к жизни все что угодно. И в конце концов убедил главного редактора, что журнал со всех сторон будет оберегать ореол нашего сотрудничества. Пообещал ему, что нервная система редакции будет укрепляться, негодные сквозняки и грозовые тучи навсегда покинут помещение. И в журнале наладится благоприятствующая юмору и сатире, крепкая мужская погода. Короче говоря, задурил Груздева окончательно, что помогло без труда выпросить у него двадцать журнальчиков с нашим первым прогнозом. Дам их Сергеичу, лоточнику одному, пускай толкнет в электричках рублей по пятьдесят. Вот и будет на корм птицам моим и котам…

Тропинка затерялась под снегом. Извивавшаяся возле нее лыжня свернула далеко позади. Мы пробираемся по сугробам, вглядываясь меж стволами в белую дрожащую тишь. Не подавая вида, что заблудился, волшебник пыхтит впереди, то и дело утирая нос рукавом, поправляя съехавшую на глаза шапку. Изредка он останавливается, недовольно озирается по сторонам, постукивает посохом по кленам, прикладывает ухо к стволам лип, надеясь услышать хоть от них подсказку, куда идти дальше. Но замерзшие деревья погружены в зимнюю спячку, безразлично молчат или поскрипывают на ветру. На снегу узором рассыпаны шишки, ржавые сосновые шпильки и сухие листки. Тут и там попадается наполовину утопшая в сугробе банка из-под пива, мятая обертка от шоколадки или уголок пачки сигарет, свидетельствующие, что хоть кто-то однажды бродил в этой глуши. Короткий февральский день надламывается и на глазах начинает медленно катиться к сумеркам. Воздух сразу становится тревожнее и холоднее. Повсюду сквозь белизну просвечивает едва уловимая синь. Почуяв приближение вечера, Дыдылдин настороженно прислушивается к далеким выкрикам и гудкам. Отчаявшись куда-нибудь прийти, я покорно следую за ним, готовый до скончания времен пробираться по хрустящему, покрытому корочкой хрусталя снегу, не чувствуя задеревеневших от холода пальцев. Джинсы отсырели по колено. Оголившиеся между рукавом и перчаткой запястья гложет колючий ветер. Шапка съехала набок, но поправить ее я не могу, потому что тащу клетку с птицами, которую ни в коем случае нельзя трясти. При любом неловком движении или неверном, оступившемся шаге испуганная синица, отчаявшийся голубь или потерявший терпение воробей начинают биться, теряя перья и пух, пугая всех остальных. И только суровый окрик волшебника: «Угомонитесь, пернатые», – как рукой, снимает панику, заставляя пленников притихнуть и замереть.

Наконец сквозь редеющие стволы начинает мерещиться слабый просвет. Клены и березы неохотно расступаются, низенькие синие елки пятятся в стороны, выпуская нас из молчаливой, задумчивой чащи на заснеженную поляну, похожую на фарфоровое блюдце, оброненное среди дрожащих на морозце деревьев. Где-то поблизости грохочет электричка. Слышится визгливый гудок товарняка. Совсем рядом, за рощей молодых осин зазывалы гнусят в громкоговорители. Ветер приносит из города волнами запахи заводской кислятины, ржавчины и гари. Налетая порывами, он гнет деревца, срывает с них белые погоны, осыпает лицо колючими ледяными осколками. Насупленное небо, дрогнув, начинает моргать. И вот уже на плечи волшебнику, на старую коробку из-под люстры, покачиваясь из стороны в сторону, плывут огромные снежные хлопья. Возмущенно воткнув палку в сугроб, целитель московских птиц приставляет руку козырьком ко лбу, оглядывает низкие дымные облака, командует: «Отставить снегопад, не до него сейчас! Вечер близится, нагоняют нас сумерки. Шевелись, пропащий, не успеваем. А мы должны все проделать засветло, торжественно и чинно».

Хорошенько зачерпнув валенками, Василь Василич в три прыжка пересекает поляну, локтем отпихивает снег, на глазах превращая сугроб в черный от сырости деревянный стол. Запыхавшийся волшебник опускает на него подмокшую по краям коробку, рядом командует поставить клетку. Вокруг ни души, но где-то совсем близко лают собаки. Нетерпеливо отшвырнув палку и начисто забыв про скрутивший его радикулит, неутомимый мастер-Погодник, приплясывая, утаптывает снег вокруг стола. Отдышавшись и утерев лоб большущей клетчатой тряпицей, он извлекает из кармана горсть пшена, бросает в клетку нахохленным синицам. Хитровато прищурившись, жестом заставляет наклониться и бормочет на ухо:

– Сейчас научу тебя, сказочник, редкой и необходимой для каждого вещи – отпускать на волю возвращенных к активной жизни и здоровью птиц. Будь внимательным, подмечай тонкости процеца. Точно так же и ты впоследствии будешь самостоятельно распознавать в себе всякие бесполезные блажи, больные и никудышные мечты, хворые мысли. Пресекать их беспорядочное трепыхание, ловить в никчемном полете и выпускать на волю, в небо. Гляди. – Он бережно достает из коробки встревоженную сороку, которая вертится, вырывается и норовит клюнуть своего благодетеля в палец. – Красавица, правда? Моя любимая птица-известие. Сороки всегда приносят что-нибудь на хвосте, надо только угадать, что именно нам сообщается. Эти полезные птицы бесплатно оповещают всех желающих о будущем и настоящем. Полюбуйся на ее пальто – такое сочетание цветов никогда не выйдет из моды. Эта модница-белобока встречена мной в плачевном состоянии две недели назад. Лежала с вывихнутым крылом в небольшом леске возле платформ. Хорошо, что я ее раньше собак заметил, пожалел и упрятал за пазуху. Дома за две недели поставил птицу-известие на ноги ласковыми словами и теплом рук. Бери в коробке вторую, только лови ее уважительно. И держи крепко. Вот! Молодец! Теперь гляди: подкидываешь в небо, разжимаешь руки. Чтобы красавица адаптировалась на свободе и взмыла ввысь – обязательно проговори ей вослед волшебные слова: «Лети, моя маленькая, на все четыре стороны. Будь счастливой, белобока! Неси людям добрые вести, приметы о большом денежном вознаграждении, намеки на скорое продвижение по службе и грибные дожди!» Глянь, как летят обе! И ни одна не упала в снег. Вот их и след простыл. Однажды надо решиться и распознать в себе негодную мечту, злую блажь, ненужную надежду. Пресечь ее, изловить. И бережно отпустить, как этих сорок, в облака. Чтобы они навсегда скрылись из поля зрения. Вовремя забылись и никого не сбили с пути.

Синицы бились в ладонях, безжалостно щипали за пальцы, а потом легко и жадно взмывали в темнеющее небо. Воробьи изо всех сил трепыхались в руках, а потом тоже улетали без оглядки. Сама собой, как обычно, в голове зазвучала знакомая музыкальная заставка, торжественные сказочные фанфары, и на сцену для вручения ежегодной премии за заслуги в области экологии приглашался Митя Ниточкин, отважный защитник природы, внесший огромный вклад в здоровье и процветание московских ворон и синиц. Вручение статуэтки серебряного воробья транслировали в вечернем выпуске «Новостей». Лауреат так же награждался символическим ключом от московских голубятен и на пятилетний срок назначается всенародно избранным Голубятником столицы. Застыв перед экраном телевизора с низкокалорийным эклером в руке, Алена наблюдала церемонию, с каждым ее аккордом становясь все грустнее, все сумрачнее. И наконец, не сдержавшись, роняла на ковер стыдливые слезинки сожаления… Потом один голубь все же упал на середину поляны, в сугроб. Замер и некоторое время сидел, оглушенно пошатываясь, не слыша ободряющих выкриков волшебника, который, будто болельщик с трибун, громко подбадривал: «Смелее! Не дури!» Тогда, опомнившись и встряхнувшись, задумчивый голубь все же взлетел, описал круг над поляной и скрылся в небе над парком.

– Повторяю еще раз, – бормотал маг и чародей, вылавливая из клетки последнюю синицу, – подкидываешь, разжимаешь руки, сам чуть отклоняешься назад, чтобы крылом тебя не хлестнула по лицу. Только жмуриться не надо. Наоборот, во все глаза наблюдай, как птица стремительно рвется в небо. И исчезает в стихии, для которой она предназначена. Эта вот пигалица сидела возле подъезда на дорожке и замерзала окончательно. Я ее подобрал, а соседка-бухгалтерша раскричалась на весь двор: «Зачем же ты птиц больных подбираешь, Василич? Так ведь можно птичий грипп подцепить. И многие другие заразные заболевания. А у нас тут дети, пенсионеры и собаки». Разошлась, раскраснелась. Я уже дома чай пил, а она все шумела у подъезда, супруге моей жаловалась. Смотри, какая пичуга попалась, как отчаянно хулиганит в борьбе за жизнь. Раз так, лети, милая. Видишь, как удирает. Живая и здоровая, взаправдашняя, полная бодрости духа и неукротимой веры в себя.

– А твои-то как дела, птица-секретарь? – кряхтит Дыдылдин на обратном пути, придерживая себя за поясницу, кое-как выбираясь с заснеженной тропинки на главную аллею парка.

– Фигово, Василь Василич, – докладываю я, ковыляя за ним с опустевшей клеткой, притопывая ногами, чтобы сбить снег с отсыревших джинсов и раскисших ботинок, – настроение на нуле. Ничего меня не касается. Ничего не вдохновляет. Свет в квартире три дня назад отключили. Говорят, два пьяных электрика меняли в подъезде проводку, что-то не так соединили, случилось замыкание. Сидим теперь со свиньей в темноте. Ужинаем консервами при свечах.

– В этом я не виноват, – с готовностью оправдывается Дыдылдин. – В мои обязанности входит разгон облаков, установление ясных и безветренных дней, чтоб человечеству лучше работалось и веселее жилось. А в чужие дела я не лезу. Повторяю еще раз: на политику никак не влияю, за происходящее в стране я не в ответе… А чего тебе надо-то, свинопас, помимо электричества и домашнего наваристого борща? Чего тебе недостает? – этот сказочный вопрос задается интонацией всемогущего, который прямо сейчас стукнет ореховой палкой об асфальт, взмахнет клетчатой тряпицей, наладив свет во всем подъезде и организовав обед из семи блюд. Не говоря уж о многом другом. Тогда меня пробивает:

– У меня уже есть старенький мопед Костяна и мятый шлем, украшенный языками пламени. Не хватает новых казаков из грубой ароматной кожи. И чтобы в голенище был вложен нож. Я хочу нестись и чувствовать ветер по широкому полупустому шоссе. Куда глаза глядят, мимо тайги с ее высокими черными елями, кедрами и соснами. Настолько долго, насколько получится, до конца. Чтоб мрачные водители-дальнобойщики бибикали мне вослед умопомрачительными сигналами и отдавали под козырек из высоких кабин фур и рефрижераторов. Тетеньки на остановках, выложенных поколотой советской мозаикой, будут стоять с корзинами в руках, провожая меня тусклыми недоумевающими взглядами из-под нависших бровей. Из глубины тайги за мной будут наблюдать зеленые глаза рысей и небесно-голубые глазищи волчиц. А где-то в чаще, в бревенчатых черных избушках, бабки-шаманки будут толочь кости и сыпать сероватую муку в чугуны с кипящим приворотным зельем, – все это я выдаю со скоростью пулемета и Тарантино. Мой спонтанный рэп приводит лесного колдуна в ужас:

– Постой, ты куда намылился-то, пропащий? Ты что задумал, неразумный? А как же наша рубрика? А как же знаменитый клад, покоящийся в одной из стен дорогой редакции? Как же, в конце концов, сказка обо мне в «МелсХелс», после которой я сделаю тебя счастливым? Не надо ехать в тайгу! Сейчас же отпусти в небо эту негодную блажь, как я тебя только что научил. Там на шоссе колдобины и грязь. Кто-нибудь позвонит по мобильному, ты ответишь, не справишься с управлением, врежешься в столб… В тайге в будущем месяце я устрою метель, – хмуро угрожает он. – Будут снежные заносы. Я нагоню туда тучи, случится повсеместная холодрыга и беспрерывный снегопад, а на дорогах – гололед. Завоет холодный ветер. С крыш посыплются сосульки. Ни один грузовик туда не доедет, а твой мопед и подавно.

– Кто бы сомневался, Василь Василич…

– Не груби, не перебивай старших, – добродушно продолжает Дыдылдин. – Вообще, ты мне друг или кто? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, канючит: – Тогда не езди, пожалуйста, в тайгу. Потом, я не понимаю, зачем тебе вся эта ахинея. Сапоги какие-то, ножи. Зачем ты себя так придумал? Слухай мои директивы и запоминай: тебе срочно надо выдумать себя совершенно по-другому. Я считаю, что самый удачный образ – тот, который однажды придумал себе и успешно воплощает в жизнь колдун Дыдылдин. Это оригинальный, неповторимый образ не дает мне соскучиться, за это меня уважают и очень боятся. А однажды даже сравнили с самим Распутиным, – последнюю фамилию он произносит, понизив голос, с трепетом и теплотой. – Возьми на вооружение все, что я тебе сегодня сказал. Про мертвечину, птиц, блажи и оригинальный образ. Обмозгуй. И ты очень скоро себя придумаешь взаправдашним, деятельным, бодрым. И воплотишь в жизнь. Тогда все сразу резко изменится. Ты фантазер, сказочник. У тебя все получится, я это чувствую, – заключает он, стряхивая с шапки снег.

– Ладно, Василь Василич, так уж и быть, – вздыхаю я, отдавая ему пустую клетку на выходе из парка. – Нож и сапоги отменяются, мопед пылится в гараже, тайга подождет. Я остаюсь, придумываю свой сказочный, неповторимый образ. И пишу прогноз в мартовский номер «Индюка».

А в тайге, как передали по радио, через два дня действительно разразился затяжной снегопад. И бабушки-шаманки, оторвавшись от котлов с приворотным зельем, задумчиво следили за хлопьями снега из низких окон избушек. Тетушки на остановках, выложенных советской мозаикой, кутались в пушистые шали и приплясывали на ветру, ожидая автобус. Дальнобойщики мерзли в высоких кабинах фур и рефрижераторов. А волчицы с небесно-голубыми глазищами завывали по ночам, разглядывая звезды и кружевные снежинки, что плавно опускались с облаков на землю. Изредка и мы со свиньей, застыв у подоконника, завороженно наблюдали крыши соседних домов и далекий дым. Свинья тихонько пыхтела, пробуя на зуб салфетку и оранжевую бумажку-напоминалку. А я пытался себя как-нибудь похитрее придумать. Чтобы сказка моя все-таки началась. Чтобы на том конце пути кто-нибудь прислушивался сквозь метель к звукам с широкого полупустого шоссе. Ждал и заваривал чай к моему приезду.

Глава 10

Утром местами туман

Дело близится к полуночи. Небо ясное. Атмосферное давление терпимое. Судя по веткам деревьев, что темнеют по ту сторону окна, – на улице безветрие. Это означает, что ветер устал, спрятался где-то на чердаке или, прикинувшись птицей, отсиживается в голубятне, что хитровато синеет недалеко от метро «Царицыно», в низине среди тополей и берез. Столбик термометра замер напротив отметки -8. Некоторая влажность в воздухе имеется, так как недавно прекратился снегопад. В этот поздний час акула журналистики Алексей Груздев позвонил торжественно сообщить, что мартовский прогноз никуда не годится. Все в нем туманно, сыро и требует жесточайшей доработки.

– Вот что я тебе скажу, пресс-секретарь, – выдохнув в трубку горький дым, зловеще прошепелявил знаменитый на всю страну мастер давать и брать интервью, – с каждым номером задача твоя усложняется. Имей в виду: повторяться нельзя. Посмотрим, как ты выкрутишься, Ниточкин. Что ты еще поведаешь нам о погоде. Поглядим, сколько ты еще продержишься с этим своим сумасбродом, так называемым колдуном. Мы уже ставки делаем тут в редакции. Я утверждаю, что больше трех номеров вы не потянете.

От сокрушительной энергетики главного редактора радиотелефон замигал, по комнате закружила отлипшая от монитора бумажка-напоминалка.

Около минуты я слушал оставшиеся после надменного «пока» пронзительные и жалобные гудки. В довершение ко всему снова вырубили электричество. Пришлось сложить в синий пластмассовый таз семь замороженных пицц и выставить на балкон. Естественно, после таких зловещих предзнаменований во мне поселился страх провалить мартовский прогноз, упустить рубрику и проморгать клад, замурованный в стене редакции.

Будто учуяв, что дела плохи, начальник погоды сатирического журнала «Индюк» звонит поднять своему пресс-секретарю боевой дух.

– Служба спасения на проводе, – радостно пыхтит он, – с утра пораньше твой друг Дыдылдин оповестил шесть радиостанций, что в полдень, вопреки официальным прогнозам, в Москве повернет на весну. И в грязь лицом не ударил. Ровно в полдень небо прояснилось, в город ворвался серебристый взволнованный ветер, в очередной раз подтвердив, что погода находится под моим неусыпным контролем. Это пока предвестники, настоящую весну планирую запустить недельки через три. Понимаешь, живет в соседнем подъезде хороший человек, бывший физик. Он после инфаркта целыми днями пропадает теперь на реке. Сидит на льду, смотрит в лунку. Иногда очень грустит. Иногда радуется, что жив. Иногда хочет рюмочку, гульнуть и покурить, а нельзя. Пушкина, кота моего, почти каждый день свежей рыбой угощает. Упросил он, чтобы пока не таяло. Очень надеется еще порыбачить и как следует, в тишине, обдумать жизнь. Как же не пойти навстречу человеку… Обожди минуту, дам прослушать записи моих последних радиовыступлений.

В трубке, словно пробиваясь из далекого прошлого, раздается забытый звук перемотки аудиокассеты. Вслушиваясь в него, я неожиданно различаю натужный смех двух девчонок из математического, с которыми мы частенько засиживались допоздна возле подъезда под песни «Кино» из старенького кассетного магнитофона Panasonic. Я снова вижу серые, прохудившиеся кроссовки одноклассника Леньки, с которым мы учились курить под окнами кабинета труда, пока нас не поймал физрук. Кассета перематывается, и я снова оказываюсь в тесной и сумрачной школьной радиобудке, расположенной между спортивным и актовым залами. Здесь мы часами толкались, когда директриса решила устроить на переменах общеобразовательные радионовости. Тогда-то я впервые заметил, точнее, разглядел, рыжеватую и веснушчатую одноклассницу Алену. Три месяца эксперимента в коридорах и кабинетах школы на переменах звучал ее звонкий, цветочный, немного насмешливый голос. Между тем перемотка кассеты заканчивается, щелкает кнопочка «play», в трубке пиликает знакомая музыкальная заставка радио «ЭхЭм». Бархатистый басок ведущего произносит скороговоркой: «С вами Игорь Кухаркин. Телефон студии 999-99-99. И у нас звонок». В радиоэфире голос Василь Василича всегда источает торжество и восторг от долгожданного обретения аудитории. Для него это прорыв в вечность, выход из окраинных будней в настоящую жизнь. И контролер железнодорожной станции спешит, чтобы его не оборвали на полуслове: «Добрый вечер, страна! Я позабочусь, – кричит он ошалевшему ведущему, – чтобы в предстоящую неделю в Москве светило солнце. Мороз смягчу. Если же снеговая туча все-таки проскочит, безобразница, знайте: мне снова испортили настроение бесстыжие безбилетные пассажиры. Но, как известно, я долго злиться и печалиться не умею. Поэтому очень скоро солнце снова выглянет из-за туч». Под конец он выкрикивает: «Дорогие люди! Верьте в себя, верьте в доброго волшебника Дыдылдина!» – и просит поставить зажигательную, вселяющую бодрость песню.

Свои радиовыступления Василь Василич записывает на старенький кассетный магнитофон, который всегда носит с собой. Даже во время ночного дежурства суровый станционный смотритель Дыдылдин продолжает активно участвовать в радиожизни столицы. За свои многолетние проделки на радиостанциях города маг и чародей возглавляет черный список, его голос снится в кошмарных снах ведущим, ассистентам и секретаршам, а звонки отслеживают, блокируют, стараются не пропускать в эфир. В отместку обиженный и разъяренный Василь Василич устраивает так, что весь вечер вообще никто не может дозвониться в обидевшую его передачу. Частенько он дурит принимающих звонки секретарш, обращаясь к ним голосами Горбачева и Ельцина или тоненьким и жалобным женским голоском. Обманув бдительность работников радио, целитель птиц победоносно врывается в эфир и передает привет самому себе, замечательному человеку, колдуну погоды Дыдылдину.

«Взгляните, люди дорогие, что делается в небе! – тараторит волшебник в эфире очередной музыкальной программы. – Вот она, красота природы, родное и единственное наше светило! А ведь все, кто слушал вчера прогнозы, могут подтвердить – по многочисленным радио столицы в один голос обещали слякоть и дождь со снегом. Сколько раз я говорил: не настраивайте людей на плохую погоду. Не надо наводить радиослушателей на пасмурное настроение. На порывистый ветер и дождь. Это ни к чему. А вы, радиослушатели, что бы там ни обещали, живите своей жизнью, не обращайте внимания на шум-гам из приемника. Самое главное, о чем надо помнить, – что мысль материальна, она делает погоду, она сильнее любых предсказаний и прогнозов, даже тех, что выполнены с помощью точных приборов Гидрометцентра. Как задумаешь, так и будет. Чего всей душой пожелаешь, то и явится. Во что упрешься острием мечты, то в итоге и воплотится. Доказательством вышесказанного служит то, что именно силой мечты я блокирую дождь и меняю состояние неба, так как пасмурность и лужи очень не люблю. Всю предыдущую ночь я раздумывал о погоде, отгонял от Москвы царя облаков – большущее снеговое облако, которое собиралось испортить нам выходные. И как вы убедились, к утру затяжной снегопад был обесточен. Тогда с чувством выполненного долга я позволил себе немного вздремнуть. Мне же надо хоть немного отдохнуть перед рабочим днем, правильно? Выспался, выхожу рано утром на службу, что ты будешь делать – над крышами домов, учреждений и магазинов до самого горизонта простиралось не пойми что. Будто небо над городом за утренние часы неизвестная бригада строителей закатала в цемент. Пока ехал в метро, сконцентрировал мечты, всю цементную чехарду разогнал. Устал немного, зато вот оно, солнце. И небеса – чистые, прозрачные, безоблачные – как на картинке. Помните: главный волшебник Москвы стремится приносить радость, тепло, старается для вас. Но когда вижу вокруг безразличие, если замечаю, что моя деятельность на благо погоде никому не нужна, – руки опускаются. От равнодушия глаз заволакивает слеза. И над землей моментально расстилается промозглый сырой туман».

И тут из трубки прямо мне в ухо знакомый насмешливый голосок бодро объявляет: «Московское время пятнадцать часов тридцать пять минут. С вами Алена Алехина, и у нас звонок радиослушателя». Недовольный Дыдылдин с готовностью ворчит в прямом эфире ей в ответ: «Сестрица Аленушка, здравствуй! Это твой новый знакомый, Василий Васильевич. Зря ты обозвала меня как-то раз привидением. Я никакое не привидение, а настоящий, взаправдашний и поживее буду многих из вас. Такие вещи, Алена Алехина, милочка моя неразумная, старшим по возрасту говорить нехорошо. Смотри, кто меня обижает, тот теряет работу и попадает под ливень. Ну да ладно, на первый раз прощаю, я отходчивый. Разреши передать тебе, маленькая, привет от моего друга, сказочника и пресс-секретаря Мити. Сегодня в столице по его просьбе я устрою в твою честь безветренный вечер и посвящу тебе легкий, наводящий на приятные раздумья снег. Одумайся, деточка, пока не поздно. Не дури. Упустишь такого парня, всю жизнь потом будешь локти кусать!»

Кое-как откашляв проглоченный язык, уняв накинувшийся на меня озноб, я все же сумел выдавить:

– Василь Василич… зачем вы это все?

– Спокойно, не рычи, пропащий, – невозмутимо кукарекнул Дыдылдин. – Колдуну с многолетним стажем работы виднее, как поступать. Василь Василич обещал вернуть твою Алену – значит, так и будет. А оправдываться я ни перед кем не привык. Поэтому иди-ка ты, сынок, умойся холодной водой, остынь маленько, будь как дома и больше не прекословь шефу!

В тот вечер я все же прослушал около десятка радиовыступлений мага и чародея. И потом полночи, обхватив голову руками, рассматривая узор трещин на потолке, снова и снова прокручивал в уме злосчастную запись. Гадал, что же Алена потом сказала радиослушателям. Сделала вид, что ничего особенного не произошло. Отшутилась, попытавшись сгладить маленький эфирный анекдот перед миллионами людей. А после передачи, утомленная и рассерженная, стерла мой номер из мобильного. Я снова и снова представлял, как она теперь будет сообщать общим друзьям, кто на самом деле мой начальник, с кем я в итоге связался. Свет луны проникал в незанавешенное окно, дрожал на подоконнике, лился по паркету. Свинья, тихонько цокая и пыхтя, прошла на кухню перекусить. Я лежал на диване в рубашке и джинсах Костяна. Меня трясло от бессилия, стыда и злости крупной дрожью. Наконец посреди ночи, не выдержав, я тоже двинулся на кухню, разогрел пиццу с моцареллой и ветчиной, откупорил бутылку пива и решительно уселся за монитор. Собрав волю, ярость и отчаяние в кулак, я забыл обо всем на свете. Вырвался из своей негодной вселенной в снежную чистоту листа Word, в пустоту, неопределенность, вседозволенность и отчаянно приступил к созданию прогноза погоды на март.

Неделю спустя, после препирательств с акулой журналистики по поводу заголовка, второй материал рубрики «Погода от колдуна Дыдылдина» все же вышел в мартовском номере «Индюка», утвердив за нами рубрику на тринадцатой странице, за мной – должность пресс-секретаря главного сумасброда Москвы, а за Дыдылдиным – пост начальника метеобюро легендарного сатирического журнала:

«Каждая столица делает что-нибудь полезное для всей планеты. Заведует банками, модой, поставляет на мировой рынок ученых, мобильные телефоны и бриллианты, производит машины и красивых женщин. Не обошло это правило и столицу России. На окраине Москвы, в девятиэтажке цвета бледной поганки живет Василий Васильевич Дыдылдин. Он управляет погодой в стране и на свое усмотрение корректирует климат всей Земли. Силой мысли, ибо, по его глубокому убеждению, мысль материальна.

Если вдуматься, Москва очень подходит для местожительства колдуна погоды. На ее широких проспектах и в узких переулках рядами стоят черные лакированные автомобили. «Лексусы», «Ауди» и «Ниссаны», начищенные как штиблеты, выносящие напоказ состоятельность своих владельцев. Зеркальные торговые центры разрастаются как красивые грибы на некогда обдуваемых всеми ветрами площадях. Ярко-оранжевые, сочно-малиновые, кислотно-зеленые дома-башни утыкаются в столичное небо новенькими крышами. И в каждой машине, в каждом торговом центре, в каждой квартире непременно найдется человек, уверенный, что именно он делает погоду в этом городе.

Когда пересекаешь Большую Дмитровку, может сложиться ощущение, что погоду в Москве делает человек, которого везут в служебной машине с тонированными стеклами и синей мигалкой на крыше. Если внимательно присмотреться, станет ясно, что так же полагают худой, полупрозрачный менеджер банка и голубоглазая девушка в плюшевых шортиках, бодро выскакивающая из спортивной машины. В этом же абсолютно уверены охранники автостоянок возле ночного клуба. Мужчины в костюмах, что спешат, разговаривая с наушниками мобильных. Хрупкие силиконовые продавщицы за толстыми стеклами бутиков. И многие другие, неторопливо бредущие по Никольской и Тверской улицам. Но все они сильно заблуждаются.

Ведь на самом деле погода в Москве никак не связана с плавными девушками, загоревшими под лампами солярия и похожими на цапель из-за высоких шпилек. С силуэтами, что передвигаются в офисных подвалах, охлажденных кондиционерами до ледяной корки на окнах. Не зависит столичная погода и от армии дизайнеров, маркетологов, визажистов, депутатов, бизнесменов и продавцов-консультантов. Потому что климат столицы по странной иронии судьбы отражает волю и настроение одного-единственного человека. Ныне скромного контролера железнодорожной станции. В прошлом – путейного рабочего, всю жизнь таскавшего огромные ведра с гравием и песком, заработав мизерную пенсию и радикулит. Довольно часто по радио можно услышать его резкий выкрик: «Здравия желаю! В эфире ваш добрый друг, колдун Дыдылдин! Я разгоню тучи, и завтра в столице всем на радость сделается солнечно и тепло!»

Где же еще поселиться колдуну погоды, как не в Москве, ведь это самый подходящий город для разговоров о погоде. Погода – тема, которая объединяет врагов и друзей, отцов и детей, красноармейцев и белогвардейцев, диссидентов и патриотов, наших и ваших, старых и новых. О погоде можно говорить с первым встречным, с соседом, с коллегами и даже с начальником. О ней можно кричать с экрана телевизора и из радио, выражая оригинальное и непредвзятое мнение. По глубокому убеждению Дыдылдина, скачки температур и давления, оттепели в январе и неожиданный снег в мае для того и нужны. Ведь погода – лишь предлог, чтобы незнакомые заговаривали на улице, а одинокие – знакомились в транспорте и кафе. Чтобы близкие, состоявшие в долгой ссоре по пустякам, удивившись февральскому дождю или радуге в начале декабря, позвонили друг другу. И у них в запасе всегда имеется подходящая тема для разговора.

У самого Дыдылдина всегда есть повод позвонить в любое время суток друзьям, родственникам и знакомым. Он запросто набирает номер, бормочет «привет», спрашивает: «Как тебе погодка?» А потом гордо заявляет: «Я старался специально для тебя. Кстати, – продолжает он, – март в Москве и области хочу сделать теплым.

Я в конце февраля заходил в отдел кадров нашей железной дороги, отнес девчатам шоколадки, поздравил со скорым наступлением весны. Они меня просили, чтобы к Женскому дню стало тепло и сухо. Что поделаешь, обещал коллегам, значит, так и будет».

Как же научиться влиять на погоду, где приобретают подобные таланты? По образованию Василий Васильевич – слесарь второго разряда. Но он с гордостью заявляет, что быть колдуном – его призвание, и признается, что большинство магических навыков приобрел сам, а некоторые получил от рождения. «Чтобы понять, кем быть, – говорит Дыдылдин, – надо сначала попробовать, каково оно – быть никем и не быть вообще».

Никем Василий Васильевич был до двадцати лет. Скитался по городам и селам, женился, был под пятой, растил дочь, разводился, работал слесарем, но все это ему показалось скучным. Быть никем – однообразно и малоинтересно, решил он.

Пять раз не был вообще Дыдылдин, и, возвращаясь к жизни, каждый раз извлекал из небытия утешающие таланты. Первое путешествие в мир иной совершил Василий Васильевич в детстве по вине молнии, что ударила в него на лугу, частично лишив памяти. Пролежав три недели в реанимации и благополучно продолжив существование, Дыдылдин обрел связь с природой и в качестве компенсации за моральный ущерб получил от нее в дар умение разгонять облака. Вторая смерть Василий Васильевича наступила в юности по вине нерадивых электриков города Иванова, оставивших торчать из земли оголенный провод. Второй раз выжив, Василий Васильевич заподозрил в основе мироздания грандиозное надувательство, которое шло вразрез с его планами и чаяниями. Тогда, взбунтовавшись, он самостоятельно научился управлять ураганами и предотвращать дожди. Далее, как-то в марте, совершенно неожиданно ушел Василий Васильевич под лед. Опустился на дно, поразмышлял о смысле жизни, пришел к выводу, что никакого смысла в жизни нет, а кругом в бесконечность простираются пустые слова и жажда наживы. Но сила Архимеда вытолкнула его из воды, добрые люди помогли выбраться из-подо льда. Тогда Дыдылдин решил, что смысл жизни надо устраивать самостоятельно, и стал отсылать снегопады в отдаленные регионы Земли. А в четвертый раз ушел Василий Васильевич из жизни во сне. Ему снился усатый и умный журналист Владислав Листьев, давний ведущий программы «Поле чудес», который сказал: «Все, Дыдылдин, ты свое отыграл. Ты пустой, никчемный человек. Твой век подошел к концу. И сейчас ты умрешь, как мышь, голубь или моль». Но Василий Васильевич во сне возмутился, не пошел следом за усатым журналистом по темному коридору Останкина. Неведомым способом сумев включиться, он выругался и сказал, что ему еще многое предстоит совершить. А в пятый раз окончательно и бесповоротно умер Василий Васильевич от любви. К женщине из Тирасполя, наполовину цыганке, которая никогда не пудрилась и не носила трусов. Но и в этот раз, справившись с собой, он вернулся к жизни и с горя решил сделать климат всей планеты теплее, чтобы сердца людей согревались. А в дальнейшем, умирая по мелочи от одиночества, в нескончаемой очереди за документом и от отравления несвежей килькой, каждый раз обманывал Дыдылдин судьбу и возвращался на белый свет в большом разочаровании, зато не с пустыми руками. Вот так, из-за оскорбительной бессмыслицы существования и несбыточности любви постепенно стал бунтующий человек Василий Васильевич тем, кто он есть, – главным волшебником Москвы, начальником метеослужбы имени самого себя, колдуном погоды Дыдылдиным.

Потому что, как он любит повторять, иногда обретается любовь, вера и талант из гнетущей пустоты ночного неба. Из протеста против низких серых облаков, устилающих крыши окраинных домов старым войлочным одеялом. И находит себя человек на широких проспектах, по которым гуляет ветер, находит себя среди бледных лиц с остановившимися глазами. И совершенно неожиданно, когда все распутья пройдены, а обходные пути отрезаны, становится иногда человек от отчаяния самим собой. И никем другим».

Торжественно раскрытый журнал «Индюк» лежит посреди стола. К этому часу я прочел собственную статью раз пять и успел выучить наизусть. По поводу ее выхода мы с волшебником пререкаемся в кафе «Шоколадница» на Малой Дмитровке, недалеко от кинотеатра «Россия». Небо за окном – низкое и пасмурное. Мешковину облака наспех простирнули бруском хозяйственного мыла в стареньком алюминиевом тазу. Насупленный Дыдылдин размахивает книжечкой меню, трясет у меня перед носом листком со специальным весенним предложением, распечатывает третью зубочистку, сердито ломает ее пополам, бросает в пепельницу. И, согнувшись над столом, бормочет, что я написал чушь и отсебятину, нагло переврал его биографию, все вехи магического пути, забыл упомянуть историю солнечного мальчика в детдоме и зачем-то приплел Владислава Листьева.

– Ты меня разочаровал, пропащий. Ты меня осмеял на всю страну.

– Но начальник… редактор требовал…

– Молчи, тебе слова не давали. Я ждал добрую и теплую сказку. Вместо этого ты уподобляешься журналюгам, гонишь пургу. Дубина ты, и больше никто. Обидел ты меня. Сейчас заморозки начнутся. Сосульки посыплются на головы ни в чем неповинных людей. Столица превратится в город гололедицы и вечных снегов… Пока не поздно, одумайся. Не разочаровывай начальника окончательно. Скажи на милость, что за отравление килькой? А что за женщина, которая не носила трусов? Как я теперь эту статью жене покажу? Как этим материалом на работе похвастаюсь?

Я сворачиваю синюю салфетку пополам, потом еще раз пополам, покачиваюсь в такт музыке. Честно говоря, так и подмывает сказать целителю московских птиц, что не надо было и ему лезть не в свои дела. Никто его не просил названивать Алене. Тем более никто не заставлял передавать ей от меня привет в прямом эфире радиопередачи. Но я сдерживаюсь, молчу и терпеливо сношу упреки.

Тем временем бармен и официантки, облокотившись на стойку, недоверчиво поглядывают на нас. Мы являемся объектами изучения еще некоторых людей, которые пьют горячий шоколад за соседними столиками. Немного отдышавшись, обиженно отстранив журнал, главный волшебник Москвы, облаченный по случаю нашей второй публикации в синий атласный кафтан, выбирает пирожное к чаю, по-гамлетовски вопрошает, где же уха. Потом решительно щелкает пальцами, подзывает официантку и требует срочно включить здоровую, вселяющую оптимизм музыку.

– Это в твоих интересах, – буянит он. – Сегодня ваше заведение посетил важный клиент. Присмотрись! Я – Дыдылдин, широко известный чародей. Мои прогнозы погоды еженедельно читают на радио «Звезда». В этот вторник меня покажут в телепрограмме «Утро настало».

Видите, рубрику в журнале делаю, информирую жителей столицы, какую погоду подарю им в предстоящем месяце. Меня уважают, боятся, и многие знаменитости со мной знакомы.

– Да-да. И у него есть свой сайт, – с восторгом вставляю я.

– Познакомьтесь, мой пресс-секретарь. А ты не перебивай, сейчас я говорю, – напоминает начальник и, обращаясь к остолбеневшей официантке, устало констатирует: – Где меня обижают, те радиопрограммы, журналы, телешоу и заведения я закрываю. Я-сирота, делаю это силой мысли, от обиды и жгучего ощущения несправедливости, которой слишком много вокруг. Вы же не хотите, чтобы ваше кафе закрылось? Не хотите потерять работу? – Официантка молчит. Дыдылдин эффектно смахивает длиннющую седую прядь за спину и продолжает – Ваша музыка меня обижает. Смотрите, – он тыкает в окно книжечкой меню, – я расстроился, и вон уже потемнело, наливается приличная туча. Еще немного – налетит ветрюган по фамилии Хлыст, с Камчатки, а потом посыплется град. Могут пострадать стекла машин. Пока не поздно, дайте жизнерадостную песню. И все обойдется, град пролетит стороной.

– Что-нибудь из Rolling Stones – встреваю я.

– А лучше раннюю Пугачеву, – поправляет Дыдылдин.

Официантка шепчется с невысоким администратором в белой рубашке. Через пару минут «Шоколадница» наполняется звуками Streets of love.

– Проснись, пропащий. И пой, – бормочет начальник одно из своих любимых волшебных выраженьиц. От волны его голоса кусок чизкейка падает с вилки обратно в тарелку, а мой вопрос сам собой возникает и повисает в воздухе:

– Что особенного должно быть в женщине, чтобы вы умерли от любви к ней?

– Так, – невозмутимо бормочет Дыдылдин, – эту ахинею пропустим, она к делу не относится. Давай дальше, – властно командует он. – Ты вытащил меня сюда под предлогом, что главный редактор задумал следующий номер посвятить Белоруссии. Ты хотел узнать насчет погоды в Минске. Вот и спрашивай. Делай дело.

– Василь Василич, – я упираю кулак в щеку и готовлюсь слушать красивую историю, – ну их, эти статьи. Расскажите про женщину.

– Про женщину, – эхом бормочет Дыдылдин, его взгляд рассеивается и улетает в окно. В низкой серой туче, нависающей над Малой Дмитровкой, намечается просвет и оттуда, спасаясь бегством, вырывается тоненький лучик солнца. Лужи, ликуя, перемигиваются со стеклами машин и особняков. Сверкает камешек у старушки в перстне, сияют стеклянные шарики в витрине аптеки.

– Первым делом, – ворчит колдун, вернувшись из воспоминаний, – женщине, которая хочет, чтобы кто-нибудь умер от любви к ней, не надо носить страшные лапти с шинами грузовика, всякие безвкусные кеды, хламье, похожее на комнатные тапки, и бесформенные замшевые валенки.

– Эх, Василь Василич, это ж угги! А моя нынешняя соседка, хозяйка карликового шпица, говорит, что в них тепло и удобно. Ладно, пропускаем обувь. Давайте по существу.

Маг и чародей прищуривается, становится похож на лису. Его рассеянный взгляд неожиданно концентрируется. В глазах сверкает серебристая ниточка мысли. А мысль Дыдылдина материальна и способна управлять атмосферой.

– Женщина должна всегда быть окружена туманом, – таинственно изрекает он, – густым и прохладным. Чтобы не было понятно, что в тумане скрывается. Ты представь: едет мужик в машине, один, не один или с семьей. А по обеим сторонам дороги стелется пушной и богатый молочный туман. И не поймешь, что в нем: поле, луг, болото или целый город. Свежий сырой ветер, пахнущий рекой, оттуда вырывается. Начинает мужик волноваться, вглядывается в туман. Сначала вскользь. Потом внимательнее. А потом оторваться не может. Придумывает всякое. Начинает казаться, что его оттуда зовут. Мерещится в тумане дачка. А в окне – свет. Чудится, что там его кто-то ждет. Вздрагивает мужик. Останавливает машину, сходит с дороги, ныряет в туман. И блуждает в нем всю ночь. А если туман не рассеется, может затеряться на неделю, на месяц и на всю оставшуюся жизнь. Поэтому женщина должна уметь наводить туманы и удерживать их вокруг себя как можно дольше. Чтобы ничего о ней не было понятно, а только угадывалось. Чтобы все в ней завораживало и сбивало с пути. Но запомни, главное – не спутать туман с паром. Пар – это баня, дело будничное, на один вечер. Пар пробирает насквозь, вышибает мозги, путает мысли, но потом быстро надоедает и забывается, а вот туман… – прошептал Дыдылдин. И через некоторое время все же решил съесть чизкейк с ягодкой физалиса.

Расправившись с чизкейком, волшебник грозно потребовал у официантки свежий апельсин, «целебный фрукт, помогающий концентрироваться, потому что сознание надо не расширять, не распылять по городам и селам, а, наоборот, сужать, загонять в печную трубу, чтобы мечта становилась острой, чтобы она затачивалась, как острие булавки». Сморщившись от кислятины целебного фрукта, бакалавр международного общества магов тыкнул воздух перед собой десертной вилкой и вдохновенно сообщил, что намерен нынешней весной настелить повсюду туман – красивейшее из атмосферных явлений, тайная цель которого – завораживать людей и облагораживать действительность.

– Чего усмехаешься, сказочник. Не зевай, ты на работе. Чтобы пресечь отсебятину, бери карандаш и записывай слово в слово под мою диктовку: «Люди дорогие! Не думайте, что так легко – наводить туманы. Для этого надо иметь в голове абсолютную ясность и трезвое понимание того, что происходит вокруг. Чтобы создать туман, надо хорошо ориентироваться везде и всюду. А если будешь сомневаться в своих силах – тумана не получится, сырость одна будет, унылый безрадостный день образуется, тайны не выйдет и все старания – коту под хвост». Вот и пиши: «В следующем месяце добрый волшебник намерен подарить людям густой, непроглядный туман. Не дым, не пар, не выхлопы и не прочее недоразумение, а первосортный и сиреневый, как в песне». Дальше надо красиво, празднично завернуть. Ты это сумеешь. Что-нибудь, мол, пусть женщины учатся отуманивать. А мужчины обретают туманоустойчивость, чтобы не заблудиться и не пропасть в холодноватой дымке без следа. К тому же, записывай, не ленись, по глубокому убеждению Дыдылдина, туман – атмосферное явление, очень созвучное нашему времени, разнообразных проявлений его много повсюду: в газетах, в радио, в телевизоре, в разговорах. Именно поэтому всем без исключения надо учиться ориентироваться в тумане, тренировать глаз, чтобы распознать сквозь сизую завесу контуры деревьев, очертания домов, фигуры людей, а также самосвалы, танки и «Жигули». А еще уметь угадывать в тумане, кто друг, кто враг, отличать в нем красноармейца от белогвардейца, нашего от вашего, старого от нового. И разглядеть, кто первый начал. И угадать, чей это крик.

– Минск не будет исключением, – добавил колдун, нацепив очки, изучая счет. Тут, слегка поутихнув, он рассеянно пробормотал, что весной застелет улицы, скверы и площади белорусской столицы легкой дымкой цвета фиалок, чтобы ее проспекты, здания и лица утратили привычные очертания, предстали в новом свете. И тогда у жителей этого города появится ощущение новизны и тайны. А вслед за ощущением, как это часто бывает, тайна и новизна вдруг возникнут.

– Когда расправишься с погодой в Минске, напоминаю журналистское задание: возьмись за обещанную сказку обо мне в глянцевый журнал «МелсХелс». Крепкую, страниц на пять, с моими фотокарточками.

В галстуке. С полосатым котом Пушкиным или Карлушенькой Двадцать Девятой на плече, – заговорщически шептал Василь Василич в дверях кафе. – У меня ведь много двойников и самозванцев повсюду. Постоянно кто-нибудь представляется Дыдылдиным. В прошлом месяце в Интернете отловил и разоблачил двоих. Предсказывали от моего имени повсеместное тепло и начало цветения яблонь. Поэтому надо, чтобы люди узнали, как выгляжу я настоящий. Напиши празднично обо всем, чему ты был свидетелем: как бетонное небо надо мной делалось голубым, как прекращался дождь над дорогой, которую я перехожу всегда в положенном месте, по пешеходному переходу, согласно правилам уличного движения. О том, как прошлой зимой пришлось учредить среди холодрыги оттепель из-за того, что жена уехала к теще и забыла заклеить окна. Как я видел снег во сне, но неделю не пускал тучу в город, чтобы автолюбители успели поменять резину. Помни: ты не газетчик, не захудалый репортер программы «Время», не мальчик на побегушках из радио «ЭхЭм». Ты – сказочник и пресс-секретарь Дыдылдина. Я верю в тебя, а это значит, что у тебя все получится! – последнее волшебник выкрикивает, размахивая на прощание свернутым в трубочку журналом «Индюк», бодро спускаясь в подземный переход и теряясь среди спешащих, смеющихся, суровых и задумчивых прохожих.

Глава 11

Воздух прогреется до…

Сегодня с самого утра, выполняя давнее задание, я брожу по улицам, пытаясь выяснить: кто здесь живой, что здесь мертвое, жив ли я сам. На днях бакалавр международного общества магов все же дал небольшую подсказку, пробормотав, что каждый жив, пока чувствует ветер щекой, пока замечает, как насмешливый дворовый сквозняк ерошит волосы, а неожиданно налетевший вихрь кружит фантики и березовые листочки, треплет подолы юбок и гонит облака над крышами новостроек. Значит, успокаиваю я себя, живым вполне может считаться и тот, кто ночью во время дождя прислушивался к настойчивому и тревожному стуку веток в стекло. Или ближе к обеду спешит по Пятницкой с развевающимся шарфом, мечтая о домашнем борще, подставив лицо сырым сквознякам столицы, напоенным синтетическими и натуральными ароматами. И готов однажды позволить урагану подхватить себя и легко унести наудачу, куда повезет.

Сегодня я целый день скитаюсь по городу, прилежно разыскивая, где притаился ветер, в каких переулках и подвалах он отлеживается, набирая силы, во что превращается, просвистев свои песни на перекрестках. Всматриваясь в лица прохожих, стараюсь угадать, кто из них помнит о ветре, кто ведет свою тайную игру с ним. Но большинство встречаемых на моем пути лиц источают непоколебимое спокойствие, безветрие и самодовольство сытых, холеных животных. Ничего не замечая вокруг, думая о своем, люди пробегают, изредка задевая друг друга. Трудно сказать, кто из них на самом деле жив, а кто – давным-давно заблаговременно мертв. Очевидно одно: в большинстве лиц, как в тусклых зеркалах, отражается усталость бетона, безразличие асфальта, сто двадцать дней в году проведенных под пасмурным небом. А у тех, кто пытается как-нибудь это перебороть или скрыть, все поддельно и одноразово, – от кейсов и саквояжей из кожзаменителя, купленных в пустынных торговых центрах, до макияжа и причесок, подсмотренных в телепрограммах у певичек, парней из рекламы и дешевых актрис. Это какие-то несовершенные копии, нацеленные на позитив, отдых «все включено» в комфортабельных турецких отелях и приобретение бытовых электроприборов, облегчающих домашний труд. Почему-то хочется, чтобы на спокойные и невозмутимые головы, на аккуратно уложенные прически налетел ураган. Чтобы напускное, кажущееся спокойствие нарушилось и толпа бросилась врассыпную, прикрываясь руками, хныча и визжа. Тогда, забыв о задании волшебника, я с прискорбием признаю: ничто вокруг и внутри меня близко не похоже на сказку, а больше напоминает повседневную быль, в которой я однажды проснулся и к которой совершенно не готов. Я снова начинаю подозревать, что вряд ли когда-нибудь выкарабкаюсь из своей неуправляемой вселенной. Что с годами буду лишь сильнее теряться среди московских невидимок, торговцев термометрами и старушек в тусклых заношенных плащах, все глубже утопать в рутинной и бессмысленной жизни. Из-за этого вид холеных особнячков центра столицы, запах пластиковой еды, которую разогревают где-то на офисный обед, собственное отражение в витрине приводят меня в уныние. Я забываю о ветре, не чувствую его щекой, не замечаю, куда движутся облака, и очень сожалею, что появился на свет. В этот самый момент мобильный громко и хрипло кричит «вуду пипал!», заставляя вздрогнуть торопливых очкариков, пугая дворняжек, приводя в восторг пестрых подростков в капюшонах. «Вуду пипал!» – кричит телефон повторно. Это означает, что лесной колдун намерен сообщить мне нечто важное. И он заговорщически бурчит из трубки краткую сводку последних новостей: «Стену в кабинете бухгалтера нашей дорогой редакции пока простучать не удалось. Заперто там. Сейчас я на Волгоградском. Иду по делу. Небо крепко обложено тучами. Но надо мной как всегда светит солнце. Вон девушка навстречу идет, она может подтвердить. Девушка, будьте свидетелем, подтвердите!» Но девушка, видимо, убегает. И это приводит Дыдылдина в восторг – «Испугалась, – радостно комментирует он. – Меня многие очень боятся и уважают! И вбей на всю жизнь в свою бестолковую голову, сказочник: солнце и попутный ветер создаем для себя мы сами».

Попутный ветер я создавать так и не научился. Зато теперь, гуляя по вечерам со свиньей, я прикладываюсь к фляжке с коньяком и сочиняю пособие для молодых специалистов, намеренных связать профессиональную деятельность с представителями магического мира: «Если вы журналист и собираетесь в скором будущем стать пресс-секретарем какого-нибудь знаменитого на всю Москву волшебника, знайте: потребуются терпение, выдержка и умение много и искренне слушать. Колдуны – люди чрезвычайно увлеченные своей профессией. Они любят прихвастнуть, всячески приукрашивают свои ежедневные подвиги и многочисленные достижения. Подчас матерятся, угрожают, бывают зловещи и грубы. Все это надо терпеливо сносить. Ни в коем случае не рекомендуется торопить и понукать волшебника. Ни при каких обстоятельствах нельзя подсмеиваться над ним. Имейте в виду: колдуны без труда отличают настоящее от подделки, мусор от стоящей вещи, фантик от денежной купюры. Им ведомы потайные кладовки, заброшенные балконы, опечатанные лестничные клетки-курилки человеческой души. Их взгляд не замутнен условностями и туманом, сбивающим с пути неодаренных магическими навыками людей. Это наше зрение ограничено однопиксельным полем, потому что мы на каждом шагу сомневаемся и слишком многого хотим. А независимое, незамутненное зрение колдуна проникает сквозь оболочку вещей, различает лица ясным взором птицы, чует звериным нюхом в вихре событий суть и пустоту. То же касается обоняния, осязания, слуха, которые без труда улавливают в повадках и голосе собеседника звуковые волны лжи…» Именно поэтому Дыдылдин и угадал, что в ответ на предложение написать развернутую статью-сказку журнал «МелсХелс» послал меня куда подальше. А еще чародей заподозрил, что последнюю неделю я не только предаюсь обычной своей тоске от несовершенства вселенной, но и ношу в кармане обтянутую черной кожей фляжку с коньяком. А потребление алкоголя лесной колдун очень осуждает. Он непримиримый борец со многими вредными привычками вроде куренья, замусоривания лесов, жжения костров на природе, жестокого обращения с животными, а еще вранья, уныния и безделья. Поэтому, понизив голос, Василь Василич сообщает:

– Так, для справочки: думаешь, твой начальник всегда добрый? Имей в виду: когда родные и близкие меня разочаровывают, я долго прощаю, но в один прекрасный момент терпение улетучивается. А как иначе: веришь в человека, посылаешь ему в затылок спасительную нежность и заботу, а он на твои старания плюет и собственноручно превращается в пень. Что далеко ходить, возьмем для примера тебя, сказочник. Скучный ты. Еле ползаешь. Ни во что не вникаешь. По-прежнему нет в тебе ни крупинки веры в себя. И почему-то, сам не знаю, обуревает желание как следует тебя проучить… Вообще, ты даже не представляешь, – примирительно бормочет он, – как трудно оставаться добрым волшебником в большом, шумном городе. Стараюсь держаться, но обязательно доведут до ручки. Последнее время на каждом шагу сердят некрасивые вывески. Какие-то новые здания возникают как поганки за одну ночь на месте прежних: идешь в ремонт обуви – попадаешь в пивную. Еще вот на днях на подъезд приклеили объявление. Грозят поставить счетчики горячей воды. Каждую каплю будут пересчитывать. А я, между прочим, только что вылез из ванны, гляжу – небо прояснилось, луна, довольная и щекастая, висит над крышами, звезды во всю мощь мерцают над городом. А все потому, что колдун погоды остеохондроз столетний прогрел, пришел в душевное равновесие. Из-за этого климат столицы на глазах улучшается. Как же можно у меня горячую воду считать? В другой раз раздражают люди на улицах. Ближе к вечеру многие пешеходы теряют лица и на каждом шагу роняют себя в лужи. Даже на широком проспекте, где есть куда развернуться, умудряются пихнуть или столкнуться плечом. Такое поведение сограждан меня обижает. Я могу ненароком спровоцировать грозу, несущую опустошительные разрушения. Или, обозлившись, нечаянно устрою повсеместное падение сосулек с крыш. Но, к счастью, чаще я сдерживаюсь, не загрязняю атмосферу своим разочарованием, а шепчу в спину обидчику: «Чтоб у тебя стопы чесались». И мои пожелания, будь уверен, всегда сбываются.

– Очень понимаю, Василь Василич. Сам не цветочек, – признаюсь я. – Слишком много огорчений накопилось во мне и проросло. В последнее время, когда меня расстраивают, я не грущу, не падаю духом и не злюсь. А зверею. На днях, прослушав передачу, которую Алена теперь ведет в паре с программным директором радиостанции, я со всей силы ударил ногой тумбочку. Расколол пополам дверцу. И вот, хромаю.

– А это вот совершенно ни к чему. Надо заниматься саморегуляцией, сынок. Не перенимать плохие привычки из кино, – позевывая, рассуждал Дыдылдин. – Эх, не раз и не два зарекался я не трогать магической силой человечество. Но, видно, придется за тебя взяться, маленько перевоспитать.

– Многие стремились меня перевоспитать, – тихонько хамлю я. – Но ничего у них не вышло. Тут и колдовство бессильно: я неисправим, безвозвратно упущен и лучше принимайте меня таким, какой есть.

– Не спеши. Кто кого будет принимать, это мы еще посмотрим, – отозвался маг и чародей. В его голосе угадывались тучи и назревающий дождь. Потом он насупленно буркнул «пока» и повесил трубку.

На следующий день старенький радиотелефон, видимо, обрел тайную любовь, а все остальное стало ему совершенно безразлично. Он отключался во время разговора, забывал звонить и жалобно мигал. Не срабатывал также автоответчик, будто впал в задумчивость, заслушавшись гудками остановившейся под окнами машины. Вечером телефон окончательно замечтался и затих. Тогда, махнув рукой, я отключил заодно и мобильный. А то раньше же люди жили без моментальной связи. Было им хорошо. И никто их не отвлекал. Они могли в тишине почитать, послушать шум дождя, попить чай, подумать о будущем… Но только я порадовался тишине и спокойствию, только слегка освоился с новыми условиями существования, по экрану телевизора забегали косые помехи, а диктор новостей дергался в немыслимых судорогах. У него кривилось лицо. Но я подумал, что это ему даже идет: он стал моложе, как-то слегка ожил. И тут разладилась микроволновая печь. Но я решил: и это к лучшему, потому что на самом деле микроволновка – вредный прибор, в радиусе двух метров вокруг которого комнатные растения усыхают, а мошки, паучки и мотыльки падают замертво. И все снова было хорошо. Но ближе к вечеру в процессе отправки письма Интернет отключился. Служба техподдержки заверила, что неисправностей нет. Я сто раз пытался восстановить соединение, но в центре экрана возникала унылая надпись «соединение установить невозможно». Между тем подходил срок отправки прогноза главному редактору. Полдня я держался, потом позвонил Дыдылдину и сказал, что больше не буду звереть. Я пообещал держать себя в руках и сохранять человеческое лицо. На всякий случай поклялся не испытывать вспышек агрессии даже в ответ на грубость продавщиц, вахтерш, буфетчиц, охранников и случайных прохожих. Зарекся не носить перстень с крылатой смертью, подаренный мне когда-то влюбленной сокурсницей. Обещал, что ни под каким предлогом не буду:

а) созерцать насилие на экране;

б) собственноручно превращаться в пень;

в) ронять себя в лужу;

г) болтаться без дела по улицам;

д) употреблять алкоголь.

Все это уходит в прошлое. С сегодняшнего дня я начинаю саморегулироваться, созидать, изменять вселенную к лучшему и разводить на подоконниках целебное растение одуванчик.

– Ладно, поверим тебе на слово. Сейчас все заработает, – снисходительно буркнул Дыдылдин, – а на весну, между прочим, я уже переключил. Пенсионерка одна из соседнего дома жалуется на головные боли. Очень просила, чтобы начало пригревать. Она одна живет. Дочь, пьяница бесполезная, к ней раз в год приезжает, денег одолжить. Ну, я и пошел бабушке навстречу. Выгляни в окно и вдохни: воздух трепещет, небо колышется как вода, солнце спелое. Весна набирает силу, а ты и не заметил.

Последующие несколько дней по поручению бакалавра международного общества магов я пытался припомнить, по каким признакам можно рассекретить приближение весны, какими тайными приметами, опознавательными знаками подбадривает она своих приверженцев и обожателей. Год за годом около тридцати весен сквозили за окном, подчас совершенно меня не касаясь. Замечаемые мной приметы весны были осязаемыми, вполне бытовыми. Мама готовилась мыть окна, искала большую отвертку или стамеску, топая пятками по блеклому паркету. Бабушка суетливо укладывала в дерматиновую сумку пустые банки для вывоза на дачу. Тут и там возникали пакетики с семенами петрушки и бархатцев, пестрые буклеты для садоводов-любителей с рекламой граблей. Пса по кличке Боб везли к ветеринару на прививку, а до этого полдня разыскивали по всей квартире собачий паспорт. По утрам дворник все реже скреб заледенелый тротуар огромной алюминиевой лопатой. В какой-то момент снег сдавался, переставал сиять, утрачивал белизну, превращался в корку. И присутствовал за окном как бы полуживым, обморочным, переставшим дышать, слабея и истончаясь день ото дня. Под окном в парке худел покосившийся снеговик. В воздухе расправлялись невидимые крылья. В центре груди возникал дрожащий одуванчик. И, чтобы никто не сдул, не спугнул его, хотелось прислушиваться, ждать и молчать. Вдруг, несмотря на низкое свинцовое небо, так и подмывало надеть кожаную куртку, достать с антресолей замшевые ботинки. Сказочные фанфары звучали все громче. Будущее сочинялось с утроенной силой. Тишина дворов наполнялась цоканьем каблуков, бликами лаковых сумочек, вспышками розовых капюшонов. Сокурсницы ни с того ни с сего настойчиво хихикали за спиной. А меняющий направление ветер пульсировал серебром, тиной и гнилью, приносил запахи проснувшейся реки, глинистого месива клумб, подснежников, хнычущей сосульки и облака.

Последующие несколько дней я, Митя Ниточкин, разыскивая поводок свиньи, мог по рассеянности заглянуть в холодильник. А в метро, роясь в сумке на предмет проездного, зачем-то извлекал оттуда телефон. Это тоже означало, что весна со дня на день наметила окончательное прибытие в столицу. И все бы хорошо, но как-то вечером Дыдылдину позвонил главный редактор Груздев и сурово потребовал, чтобы Василь Василич давал правильные прогнозы:

– Не халтурь, ты же колдун, а не наперсточник, – прошепелявил легендарный журналист, сжимая сигарету в зубах, грозно сверкая серьгой. По всей видимости, главный редактор еще долго рассуждал и рычал в трубку, не подозревая, что его слова пролетели мимо ушей. «Наперсточник» болезненно отозвался в душе Дыдылдина. Уронив трубку, маг и чародей опустился на облезлый диванчик и два часа бубнил на все лады: «Наперсточник, ты подумай. Вот награда за многолетнее служение природе! Тоже мне, наперсточника нашли! Да вы наперсточников не видали… Я вам покажу наперсточника. Я вам дам нюхнуть повсеместную гололедицу и непрекращающийся снежный буран…» На втором часу сетований волшебник схватился за щеку и предался тоске. С наступлением вечера его обида и растерянность лишь усилились, нагнетая тяжелые снеговые тучи в небе окраины, раздувая в центре столицы порывистый северозападный ветер, который гонял по переулкам обертки от сигарет, фантики, отработавшие короткий век лепестки роз и мятые рекламки. Потом стекла московских новостроек, хрущовок, панельных девятиэтажек, торговых центров и офисных особняков осыпал нескончаемой азбукой Морзе косой мелкий дождь. Волшебник прогулял две ночные смены. Задел и рассыпал на кухне пакет муки, спровоцировав неожиданный апрельский снегопад. Он оставил без внимания предупреждения начальника станции, отмахнулся от попреков жены, отказался от блинов, заперся в комнате и не подходил к телефону. Начались заморозки. Город выстуживала свора порывистых Собачьих ветров. Кое-как оправдавшись перед Карлушенькой Тридцать Третьей, Василь Василич позвонил и бесцветно изрек из трубки:

– Давай разбираться, сказочник. Мы с тобой предсказали дожди. Но пара дождей все же произошла. Солнечные дни мы предсказали. Но и солнце было! Или ты опять приписал отсебятину? Уясни: твое дело излагать, а погодой занимаюсь я. Кстати, скажи на милость, кто тебя просил рассуждать об имидже современного колдуна на страницах старческого журнала «Индюк»? Кто заставлял нести околесицу, будто Дыдылдин – образцовый семьянин, хороший отец, верный и преданный супруг. Яичницу жене по субботам готовит! Ходит сам в магазин за батонами! Не надо выставлять меня на осмеяние, сынок. Заруби на носу: маг Дыдылдин никогда не будет подкаблучником, живет своей жизнью и свободен как ветер. Но при этом, подчеркиваю, остается порядочным человеком. И не устает повторять: каждый сам за себя в этом мире, но надо верить друг в друга и уважать окружающую среду… Последний раз предупреждаю: не порть мне репутацию. А то ураган нагоню. Налажу вокруг тебя проливные дожди. И превращу твою карликовую свинью в здоровенного кабана… Ну, объясни, почему Груздев недоволен? Злосчастный Зубняк я из редакции выгнал, грозовую тучу из его кабинета устранил, двойную радугу поставил над столом. Чего еще журналюге надо? В любом случае мы не должны терять рубрику. Мы обязаны удержаться, мне еще надо простучать подсобку бухгалтерскую и два кабинета. А там в каждом – по четыре стены. Помни: на карту поставлена репутация твоего начальника и сокровища легендарного журнала. Старайся, сказочник. А то накажу.

В тот вечер я присмотрелся к свинье и заподозрил, что Фрося сильно подросла за последнее время. Перерыв тумбочки, перевернув аккуратные стопки полотенец, скатертей и наволочек в стенном шкафу, я отыскал в коробке рукоделия сантиметровую ленту, принадлежавшую кому-то из предков Костяна по женской линии. Полчаса я бегал за свиньей, пытаясь измерить ее от пятачка до хвоста. Потом она, как всегда, скрылась под диваном и сидела, ворчливо похрюкивая, вздыхая и тяжело дыша. На всякий случай для нормализации ее давления пришлось поставить классическую музыку. И тут, будто почуяв, что о нем сегодня думали и говорили, главный редактор, гранитная глыба и упырь, позвонил, зловеще прошепелявил: «здравствуй-здравствуй» – и неожиданно заревел мне в самый мозг:

– Где твое мастерство, Ниточкин? Ты должен вкладывать его в рубрику. Ты обязан рассказывать о животрепещущем, о наболевшем! Ты журналист, черт побери. Сотрудничаешь с легендарным изданием страны… И потом, твой колдун через день объявляется к нам в редакцию, усыпляет вахтерш, запускает в здание снегирей и дятлов, стучит кулаками по стенам, требует заварить липовый цвет, клянчит журналы и всячески отвлекает художников от работы. Из-за этого продажи «Индюка» снова упали. Спонсоры волнуются. Два лучших карикатуриста ушли от нас расписывать туалеты ночного клуба. Вчера твой колдун час махал у меня перед носом ракеткой, рассказывал про целебные свойства одуванчиков и грозился наслать на новую секретаршу порчу. Он меня систематически утомляет радугами, дождями, воронами и календарями. Поэтому я вашу мишуру буду безжалостно сокращать. Тебе не раз повторяли: рассказывай о погоде в доме, о погоде в городе и в стране. Об атмосфере в широком смысле слова. А не о похождениях сумасбродного старикашки! Я требую: ум вкладывай в прогнозы, а то уволю к чертовой бабушке… – так пригрозил главный редактор, был он агрессивен, пасмурен, зол на весь мир и ни капельки не хотел саморегулироваться. Это чувствовалось в его голосе и передавалось окружающей среде. После того как главный редактор бросил трубку, телефон некоторое время мигал, потом окончательно отключился и испустил дух. Тогда в голове моей задребезжали тревоги, а за окном ветки деревьев изо всех сил трепал безымянный ураган-нелегал, ворвавшийся в московский вечер с пасмурных берегов Белого моря.

«Московское время 14 часов 30 минут. В эфире передача “Легкая жизнь”. Позвольте представить наших сегодняшних экспертов и гостей», – застигая врасплох, утверждает насмешливый голосок Алены из приоткрытого окна кафе. Я, Митя Ниточкин, неторопливый прохожий с приподнятым воротником, направляюсь в банк получать от Костяна долгожданный перевод на мелкие расходы свинье. Иду по Большому Козицкому, развлекаясь обнаружением в толпе «жертв термометров». Их следует отличать от:

а) рассеянных личностей, напяливших сегодня то же, что и вчера;

б) фриков-фетишистов, не мыслящих себя без любимой куртки или плаща;

в) увлеченных трудоголиков;

г) безнадежно влюбленных и недавно разведенных жителей города;

д) подростков, старичков и иностранцев.

Вообще, жертвы термометров – личности, скептически настроенные к чему бы то ни было. И все же однажды, в итоге долгих проб и ошибок, они находят источник абсолютной истины, несомненную точку опоры в непримечательном термометре, скромно маячащем с наружной стороны окна. С тех пор ежедневно, перед выходом на работу, каждый из них выясняет, напротив какой отметки застыл заветный бордовый столбик. Безоговорочно уважая мнение измерительного прибора, обретая благодаря его показаниям определенность в жизни, каждый из таких людей послушно натягивает толстенный свитер или накидывает легкомысленный продуваемый плащ. Уже в полдень они понуро бредут по переулкам, оттягивая шерстяное горло свитера, обдувая перегретое тело, беспомощно обмахиваясь газеткой. Пристыженно озираются по сторонам, выясняя, кто заметил позорный просчет. Или бегут, дрожа в тонкой ветровке, беспокойно поглядывая на небо, поднимая воротник, покачивая головой и бормоча что-то про стеганую безрукавку.

В самом начале переулка удается опознать троих. Дрожащая тетушка в вязаной кофте всем своим видом признает непростительную оплошность, шепотом ругая незадавшийся по вине похолодания день. Следом за ней плетется блондинка в дубленке. Пыхтя, среди машин лавирует очкарик за сорок, изнывающий в расстегнутом шерстяном пальто. Все они представляются мне героями басни о точном термометре, переменчивом мире и мнимой определенности в атмосфере над нами. В очередной раз подтверждая, что все может поменяться в любую минуту. В другой день это развлекло и развеселило бы меня. Но не сегодня. Дело в том, что история с «наперсточником» не прошла бесследно. Уже который день в мобильном начальника независимого метеобюро имени самого себя скучный женский голос монотонно докладывает, что абонент недоступен. А к домашнему телефону никто не подходит. Поначалу я недоверчиво тряс мобильный и каждый час менял рингтоны. Потом с удивлением признал, что звонки волшебника, его бесконечное ворчание, журналистские задания, отчеты о простукивании стен редакции, доклады о недавних радиовыступлениях и дождях составляли саундтрек моей жизни, вносили постоянство и определенность в нестройную модель вселенной, центром которой я являюсь. И вот теперь телефон мой умолк.

Узнав о неожиданном исчезновении колдуна, в сатирическом журнале воспряли духом. Секретарша, заместитель-поэт и вахтерши вздохнули с облегчением. Легендарный журналист Алексей Груздев откинулся в необъятном кожаном кресле, сверкнул серьгой и на радостях выкурил три сигареты подряд. Первую неделю неожиданной пропажи начальника, заподозрив какое-нибудь мелкое чудачество или обычное упрямство, я решил делать все, что рассердило бы его еще сильнее. Зачем-то выбрил виски, купил перчатки с обрезанными пальцами, растрепал джинсы на левом колене. Перестав саморегулироваться, при каждой очередной передаче Алены я со всей силы бил кулаком облезлые обои коридора. На ужин грыз чипсы, запивал пивом, а пустые жестянки и бутылки ставил строем вдоль батареи. Я снова начал носить перстень с крылатой смертью. И бродил без дела в сумерках, защищенный бобиной невидимых ниток от любопытных взглядов прохожих. Все эти акции протеста ни к чему не привели. Близится срок сдачи майского материала рубрики. У меня в голове нет ни единой мысли, о чем рассказывать, что освещать. Пустой, потерянный и бесполезный, я слоняюсь по квартире, прислушиваюсь к тишине, нависшей над телефонами, а по вечерам докладываю Костяну сводку новостей из жизни свиньи. Будто почуяв мою уязвимость, отчаяние и грусть, мироздание решило подшутить. В четверг вечером мобильный издал радостный писк, и старый знакомый, дилер чудо-пылесосов Dirby бодро поинтересовался, как у меня дела. Включив у себя на груди зеленую кнопку, воспроизводящую программу презентации, он деловито спросил, не хочу ли я ознакомиться с их продукцией, а заодно получить бесплатно чистку ковра или дивана. Я горячо поблагодарил Игорька за заботу, пообещал, что обязательно перезвоню на выходных. Телефонный разговор с ним лишил меня остатка сил. К выходным я почувствовал себя побежденным, признал, что вселенная опустела. Застыв у окна бок о бок со свиньей, вглядываясь в пронизанную ветрами синь московского неба, наблюдая мерцающие точечки звезд, дрожащие огоньки фонарей и фар, я гадал, куда на этот раз занесло целителя птиц. Не продуло ли его на сквозняке во время уборки контрольно-пропускного пункта. Не попал ли он в неприятную историю с безбилетным грубияном. Не угодил ли в больницу с запущенным остеохондрозом. И, окончательно теряя почву под ногами, я до бесконечности прокручивал в уме полные опасностей, хитросплетений и интриг похождения Дыдылдина на суше, на небе, в воде и радиоэфире.

Незаметно пролетела неделя. Директив и журналистских заданий не поступало. Небо прояснилось. Чтобы окончательно расстроить и доконать меня, в столице установилась самая подходящая пора для бесцельных прогулок по пыльным, обдуваемым душистыми ветрами улицам. Золотые деньки, слоняться, обнявшись, по берегу Чистых прудов. Или сидеть на скамеечке на Воробьевых горах, наблюдая за рекой, накручивая на палец вьющуюся прядь ее золотисто-медных волос. Одним словом, даже погода лишний раз напоминала, что я по-прежнему невидимый и безвестный радиослушатель, имеющий крайне мало шансов пересечься с Аленой где бы то ни было. Упав духом, я посылал Дыдылдину по пять сообщений в день, призывая объявиться, помочь ценным советом или направить мне в затылок вселяющую веру в себя и оптимизм мысль. Звонка не было, вера в себя не возникала, оптимизм не усиливался. Тогда, отчаявшись, я незамысловатого набора уволенного. Я был настроен решительно и намеревался в ближайшие же выходные уехать по любому широкому полупустому шоссе на запад, юг, восток или север. Вон из столицы. Подальше от молчащего телефона. Прочь от форточек и окон машин, из которых последние новости к этому часу сообщает знакомый, но теперь такой далекий и чужой голос.

В Большом Козицком мало людей, но много новеньких иномарок, которые еле-еле ползут впритирку друг к другу. Крыши домов почти смыкаются, меж ними сияет ярко-голубая, сочная дорожка неба. Оно холодное и безоблачное, изредка его пересекает, паря с карниза на карниз, переливающийся перламутром голубь. Засмотревшись на трубы, антенны и ржавые пожарные лестницы, неожиданно чувствую, что кто-то толкает меня в пятку левой ноги. В полной уверенности, что на меня налетел какой-нибудь рассеянный очкарик, оборачиваюсь выслушать причитающиеся извинения. И узнаю, что в пятку мою упирается колесо синей лакированной «Вольво», скрывающей водителя за дымкой тонированного стекла. Неловкий рывок машины, пара миллиметров, нога переломится в самом неподходящем месте и навсегда станет хромой. Водитель гнусаво гудит, требуя, чтобы ему уступили дорогу. Необъятная злоба антициклоном наплывает неведомо откуда. Забыв о саморегуляции, я со всей силы бью ногой колесо машины-обидчицы. Честно говоря, дела нет до того, кто там сидит за рулем, до его годового дохода, до банков, в которых он держит сбережения, до островов, на которых отдыхает. Я бью бок машины еще и еще. Мне плевать на магазины, в которых водитель этой «Вольво» приобретает еду и одежду, на его дачу с бассейном и беседкой для барбекю. Возмущение зашкаливает. Видимо, окончательно превратившись в пень и уронив себя в лужу, я сейчас крикну, что ни у кого в этом городе нет права наезжать мне на пятки средь бела дня. Стекло опустилось, из салона завитушками струится тихая музыка. Хмурая брюнетка с безупречным каре сердито рассматривает меня. Постепенно тоненькие бровки расправляются, внимательные глаза цвета сумерек усмехаются и светлеют. Я слышу тихое, стирающее границы «Привет» – со знаком вопроса в конце. И повелительное, обезоруживающее: «Куда тебя подвести» – без знака вопроса. В салоне холодно. Не думая извиняться за избиение машины, я накидываю капюшон. В ментоловой дымке растекается необязательная, спокойная музыка. Хозяйка жизни медленно и терпеливо рулит по переулку, на ходу бережно пряча темные очки в футляр из крокодиловой кожи. Заслоняя заднее стекло, на вешалке покачивается чехол с костюмом. На заднем сиденье звякают две бутылки минеральной воды Perrier. А еще валяются бирюзовая сумочка, зонтик и журнал Forbs.

Мы выкатываем из переулка. Короткие властные пальчики делает музыку тише. Хозяйка жизни полушепотом заявляет, что ее зовут Вероника. И тихо добавляет: «Ну, рассказывай». По тону ее команды ясно, что она ожидает услышать отнюдь не исповедь гувернера карликовой свиньи. Не намерена она внимать и отчету о жизни сказочника, опутанного бобиной ниток, не видимых глазу обычного человека. Не говоря уж о похождениях пресс-секретаря знаменитого на всю столицу целителя голубей. Она слегка улыбается, ожидая единственно правильный ответ. В это время из моей сумки раздается негромкий всхлип, намекая, что кто-то прислал смс. Дилер чудо-пылесосов пытается выяснить, когда можно провести демонстрацию уникальной продукции фирмы Dirby и чистку ковра или дивана по выбору в подарок. Эта последняя капля, как всегда, делает свое дело. Я вспоминаю, что на мне – растрепанные на колене студенческие джинсы Костяна, а еще новые казаки и в голенище левого вложен ржавый рыболовный нож. Я прозреваю, что со стороны мало чем отличаюсь от татуированных губошлепов с рекламы Calvin Klein и Levis. И еще от сотен спешащих по улицам, спускающихся в подземные переходы, выбегающих из офисов парней в возрасте от двадцати до тридцати, готовых в любую минуту встретить зеленоглазую хозяйку жизни за рулем лакированной «Вольво». На моем лице не написано, что с некоторых пор я – единственный в своем роде специалист в области смены настроений контролера окраинной железнодорожной станции. В конце концов, о проблемах изменений климата можно немного помолчать, тогда никто не догадается, что тяготит меня в последние дни. Я невозмутимо заявляю, что живу в В-ском переулке с хитрющей карликовой свиньей по кличке Ефросинья, которая слушает радионовости, наблюдает с подоконника за происходящим в мире и лечится от гипертонии классической музыкой. Без труда копируя беспечный треп радиоведущих, признаюсь, что больше всего на свете обожаю гонять в сумерках на мопеде, а на жизнь зарабатываю статьями в глянцевом журнале «МелсХелс». Хозяйка жизни удовлетворенно кивает, улыбается и неторопливо рулит по улочкам, запруженным машинами и людьми. И тут в голове зарождается необычная мысль. Она искрит как оголенный провод, лишая покоя, заставляя безотлагательно действовать. Скинув капюшон, пригладив волосы и опустив воротник куртки, я стремительно воплощаю задуманное в жизнь. И первым делом интересуюсь, слышала ли Вероника о легендарных пылесосах с тройной системой очистки и скоростным двигателем Харлея. С ними в комплекте идет ведерко моющего средства и компактный чемоданчик с тридцатью насадками, превращающими уборку в праздник творчества и самовыражения. Как ни странно, Вероника ничего не слышала о сказочной продукции фирмы Dirby. Это она неподражаемо подтверждает растерянной улыбкой, наклоном головы и легоньким движением плечиков вверх – отработанным и уместным набором жестов, обозначающих неосведомленность занятого человека в непримечательных, по его мнению, вещах.

– Как же можно не знать о Dirby, – цитирую въевшиеся в память фразы из телефонной презентации неутомимого дилера Игорька. – Если ты идешь в ногу со временем, надо исправить оплошность и срочно познакомиться с уникальным, отвечающим веяниям времени и ритму жизни бытовым прибором. Тебе представилась редкая возможность. Мы могли бы осуществить это сегодня же у тебя дома. Но так как мы совсем незнакомы, давай проведем презентацию у меня.

Пока хозяйка жизни раздумывает, лавируя среди припаркованных вдоль тротуаров машин, я дозваниваюсь Игорьку и назначаю демонстрацию на шесть вечера. «И, да! Будет потенциальная покупательница, заинтересовавшаяся пылесосом. Еще бы, – бормочу на вопрос, платежеспособная ли она, – более чем». И выбираю в качестве подарка чистку дивана в гостиной. А в качестве бонуса за привлечение клиента – чистку посеревшего паласа в комнате Костяна.

Полчаса спустя в небе над Театральной площадью появляются похожие на сахарную вату облачка. Чтобы познакомиться поближе, в качестве теста на трезвость, детектора лжи и универсального сканирующего устройства, хозяйка жизни привозит меня прямехонько в Третьяковский проезд. Машина въезжает под белую арку с башней. Я угощаюсь ириской, не подавая виду, что впервые оказался в узком, идущем в гору проулке безупречно белых особнячков. Из-за брусчатки, пышных машин и охранника, вежливо помогающего припарковаться, проезд бутиков кажется крошечным аппендиксом Европы, по недосмотру мироздания затесавшимся в самый центр Москвы. Вероника чувствует себя здесь как рыба в воде. Она включается, будто пять минут назад залпом выпила два двойных эспрессо. Ее глаза становятся изумрудно-зелеными. Тело – гибким и текучим, как ртуть. А волосы поблескивают, словно ночной асфальт после дождя. Грациозная и гибкая, она легко въезжает в щель между двумя черными катафалками-броневиками и тормозит в сантиметре от искрящей витрины.

Оглушенный и обезоруженный, совершенно не готовый к испытанию бутиком, я опасаюсь, что скоро буду расшифрован и выведен на чистую воду. Из-за этого превращаюсь в деревянную скульптуру, ни в какую не желающую выбираться из синей «Вольво». Ноги утрачивают способность к движениям, изо всех сил упираются в резиновый коврик. Пальцы теребят замок молнии. Глаза смотрят в бесконечность, не замечая повелительных жестов хозяйки жизни. В итоге я все же вспоминаю о необходимости везде и всюду держать себя в руках, саморегулироваться, уважительно относиться к традициям и вероисповеданиям окружающих. Совершив немыслимое усилие, деревянная скульптура вытряхивается из машины, едва не поцарапав дверцей серебристый бок соседнего Range Rover’a. В лицо врывается сырость, затаившаяся между булыжниками брусчатки после дождя. В уши вторгается голодный рев города, визг сирен, нетерпеливый вой сигнализаций, крики, гудки и свист тормозящих об асфальт колес. На противоположной стороне узенького проезда, на флюгере башенки особнячка самозабвенно чистит перья и встряхивается на ветру маленькая мокрая ворона. Облик птицы кажется смутно знакомым и даже родным. Мне бы хотелось, чтобы эта жалкая на вид ворона и в самом деле оказалась одной из многочисленных Карлуш волшебника, тайно наблюдающих за чистотой и нравами столицы. Я припоминаю, что последние полгода работаю пресс-секретарем начальника самого независимого в мире метеобюро. Это неожиданно дает мне силы. Плечи расправляются. Деревянная скульптура превращается обратно в человека. И я смело направляюсь, сам не зная, куда.

Небрежно сдернув с шеи пестрый шарфик, рассеянно придерживая под мышкой туго набитую сумочку-аккордеон, сияющая Вероника вплывает в раскрывшиеся перед ней стеклянные двери. Приближаясь к ним, я раздумываю, не те ли это сказочные двери, которые всегда распахиваются перед дельными и дальновидными людьми, на чьих лицах незримым штрих-кодом отпечатался годовой доход. Не те ли это волшебные двери, чуткий сенсор которых распознает навеки деформированных служебным положением, пропитавшихся успехом хозяев жизни. Замешкавшись, нечаянно касаюсь одной из створок, оставляя на синеватом стекле отпечатки пятерни. Будто в знак протеста двери притормаживают, упираются, заедают, ни в какую не желая пускать чужака внутрь. Лишний раз подтвердив, что их невозможно обмануть, ведь они всегда становятся скрипучими и тугими вблизи маскирующихся неудачников, опоздавших на счастливый поезд разинь. И безбилетников, не имеющих места под солнцем, вроде меня. К входу подскакивает плечистый охранник в полосатой рубашке, что-то приглушенно похрипывая в рацию. Из-за его плеча виновато улыбается продавщица с гипнотической родинкой над верхней губой. Извиняясь, она оглядывает меня от стоящих дыбом волос до мысов измазанных в глине казаков. Через долю секунды возле поломанной створки уже возится смуглый человек в спецовке-комбинезоне. К счастью, Вероника так зачарована, что на некоторое время начисто забывает о моем существовании.

Внутри бутика клубится ледяной фиолетовый воздух. Туда-сюда носятся искусственные, надушенные сквозняки. Вдоль стен на широких разноцветных полках как уникальные археологические находки красуются лакированные сумочки в форме машинок, мартышек и перцев. На стеклянных столиках безупречными веерами разложены перчатки, шелковые косынки, терпко пахнущие кожей ремешки с рисунками в виде вишенок и черепушек. Хрупкие на вид кашемировые сарафаны, робкие свитера, ангорские и меховые безрукавки висят на передвижной вешалке, создавая атмосферу театральной костюмерной. А еще беспечности, пустоты и простора.

Я стараюсь быть внимательным, чтобы ничего не задеть, чтобы из любопытства не начать разыскивать ценники и не щупать ткани. Вероника же смело и жадно прикладывает к себе юбки, рассматривает шортики и встряхивает платья последней коллекции. Вновь вспомнив, что пришла сюда не одна, она бросает на меня изучающие взгляды. Будто выбирая себе йоркширского терьера, следит за реакцией на сказочный порядок своей идеальной и уравновешенной вселенной. Изнутри я все еще деревянный пассажир, протестующий против вымышленного мирка, пропитанного деньгами неизвестного происхождения, превращающего каждого в чопорного человека, затесавшегося на глянцевое фото. Перехватывая настороженные взгляды продавщиц, сканирующих мои растрепанные джинсы, прическу и казаки, натягиваю оборонительную улыбку. Между делом насчитываю под потолком десять маленьких камер слежения. Представив, как бы вел себя Костян, прикидываюсь доброжелательным и небрежным, невозмутимо разгуливаю вдоль полочки с рядком ботинок. Всем видом демонстрирую свободу от условностей и легкость человека, который может себе все это позволить, но великодушно отказывается от дорогой и престижной красоты ввиду жизненной философии, мобильности и креативного склада души. Я так усердно саморегулируюсь, так крепко держу себя в руках, что все силы утекают тоненькой струйкой неизвестно куда. Искусственный фиолетовый ветер, пропущенный через кондиционер, начисто лишен кислорода. Начиная задыхаться, оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь живого и ободряющего. Мне так необходимо прямо сейчас обнаружить в витрине натуральное вечнозеленое растение или заметить выбегающего из-за кожаного саквояжа котенка. Но вокруг напыщенно молчит дорогая, безупречная и бездыханная красота. Из-за этого, слегка паникуя, задеваю угол стеклянного столика, роняю с полки портмоне. Продавщица бесшумно оказывается рядом, бережно устанавливает потревоженные вещи на правильные места. Две другие смотрят на меня со снисхождением и превосходством, отлично сознавая, что их месячный доход раз в пятнадцать превышает жалкие гроши, которые удается заработать мне в некрасивых, дурно пахнущих, непригодных для глянцевых фото местах. Заглянув украдкой в огромное зеркало, обнаруживаю, что лицо мое горит пунцовыми пятнами, выдавая, что я полностью лишен опоры, унижен, расшифрован и побежден. В это мгновение топкую тишину бутика раздирает непочтительный выкрик мобильного: «вуду пипал!» И Вероника выглядывает из-за бархатной занавески примерочной, пытаясь разузнать, что еще со мной стряслось.

Я замираю с телефоном в руке между четырьмя стеклянными столиками с разложенными на них подтяжками и галстуками. В кольце настороженных камер слежения. Под присмотром охранника в бронежилете, с рацией и автоматом. Под наблюдением усмехающихся продавщиц. Что-то неторопливо прожевывая, ворчливый голос бормочет из трубки:

– Привет, пресса. Докладываю последние новости. Муравьи прячутся в муравейники. Провода гудят. Соль становится влажной. Паук вял и спит в паутине. От стоячих прудов пахнет тиной. Стрижи летают низко. Куры и воробьи купаются в пыли. А все потому, что я снова в Москве. Срочно включай службу новостей радио «ЭхЭм», услышишь мой прогноз на лето и еще ценные советы по спасению от жары.

За синим стеклом витрины, над башенками особнячка противоположной стороны проезда, по небу, обложенному клочками облаков, парит голубь.

– Начальник, ну наконец. – Мой выкрик эхом отдается на втором этаже, где на пуфиках поблескивают ложки для примерки обуви, а зеркала отражают стены и вешалки с удешевленными вещами из коллекции прошлого сезона. – Что стряслось? Разыскиваю вас который день. – Прогуливаясь вдоль стеллажей с саквояжами, я многозначительно поглядываю на охранника, который начинает сутулиться и как будто становится вдвое ниже.

Пока я разговариваю с целителем голубей и ворон, бутик на глазах отступает, теряет подавляющую силу, утрачивает превосходство, превращаясь в неуютное и нежилое помещение, наскоро отремонтированное командой гастарбайтеров с использованием красок, закупленных на строительном рынке. Одним словом, в дорогой и напыщенный магазин, скупо пестрящий невостребованными в Европе вещами, с которых, надеясь их продать, каждый вечер стирают марлицей пыль. Все четыре продавщицы, отчего-то смутившись, тускнеют. Даже их приятный искусственный загар слегка рассеивается, осыпается и блекнет.

– …а вот и не прохлаждался, ваши директивы выполняются… – оправдываюсь, поправляя на одном из стеклянных столиков выбивающийся из веера носовой платок. – В данный момент заскочил в одно вымышленное и бесполезное заведение… Но тут, в общем, довольно мило, люди приятные, меня не обижают. Так что закрывать его пока не надо. За окнами в небе легкая облачность, но так даже хорошо. Часиков около шести надеюсь быть дома. Знаете, шеф, а заезжайте сегодня в гости! К шести. Адрес запишите?

– Кто это был? – интересуется Вероника, выкладывая стопочку новеньких купюр перед продавщицей.

– Начальник. Я его пригласил на демонстрацию пылесосов, пусть просвещается.

– А он тоже журналист из «МелсХелс»? Или главный редактор?

– Что-то в этом роде. Потерпи, я скоро вас познакомлю.

Глава 12

Погода в доме

Прояснив, что вечером состоится знакомство с необычным мужчиной за пятьдесят, Вероника прикусывает губу и, оставив перед продавщицей внушительную пачку купюр, спешит на второй этаж бутика, прижимая распахнутую сумочку к груди. Видимо, сейчас ей как воздух необходимо приблизиться к идеалу, подстегнуть уверенность в себе, повысить самооценку. Хозяйка жизни громко выстукивает по ступенькам каблучками босоножек. И как пламя мечется среди вешалок с вещами из коллекций прошлых сезонов, цокая, шурша и позвякивая то тут то там. Совсем скоро в розовом пакете с логотипом модного дома тонет еще и тонкая водолазка стального цвета, скрипучий поясок из крокодиловой кожи, летний шарфик с бахромой. И я подозреваю, что семьдесят третий шарфик Вероники, шелковый, бежевый, с крошечными вишенками и черепушками, куплен на счастье, с затаенной и искренней надеждой завязать глаза, броситься в водоворот судьбы и встретить мечту.

Пять минут спустя мы пропускаем мимо ушей последние новости в пробке на Лубянке. По тротуарам бегут люди с зонтами, мелкий дождь осыпает лобовое стекло. Обрадованный тем, что целитель московских птиц объявился, вновь обретя точку опоры в своей бестолковой вселенной, я наслаждаюсь ирисками с синтетическим вкусом малины. В предвкушении интригующего знакомства и презентации бытовой техники хозяйка жизни по-праздничному оживлена. Но тем не менее работа на первом месте. Она выхватывает из сумочки два одинаковых мобильных, прямо за рулем разворачивает кипучую деятельность по урегулированию ситуации с каким-то многострадальным объектом. Засматриваясь вдаль, Вероника жонглирует телефонами, с видом упрямой отличницы заправляет волосы за ушко, покрикивает на заместителя, требует немедленно позвать Олю, шумит, шипит, вонзает накладной ноготь в щиток и возмущенно стучит по баранке руля ребром ладони. От ее энергичных движений и участившегося дыхания сквозь блузку все отчетливей просвечивает зеленый кружевной лифчик. Не так давно в журнале «МелсХелс» опубликовали подробную классификацию, связавшую форму груди с характером обладательницы. Распознав в содержимом лифчика Вероники вздымающийся от возмущения подвид «инжир», я проясняю, что имею дело с женщиной милой и утонченной, склонной доводить все и всех до совершенства, с любительницей кальвадоса, Венеции и скачек. Пока она кокетничает с клиентом, слегка съехав с кресла, я слушаю сказочные фанфары и намечаю через пару недель наведаться к ней в гости, в двухэтажную квартиру, одно из просторных помещений которой наверняка превращено в солярий и тренажерный зал. По комнатам мечутся свежие, пропитанные дождями и небом сквозняки. На кухне царит викторианский дубовый буфет и два огромных бронированных рефрижератора, до отказа набитых королевскими креветками, утиной печенью и рукколой. Огромные, от пола до потолка, окна гостиной выходят в сторону раскинувшегося до горизонта парка. Значит, совсем скоро, ожидая ужина, усевшись по-турецки, можно будет часами рассматривать с высоты девятого этажа аллеи, клумбы и боковые тропинки, по которым неторопливо прогуливаются отдыхающие санатория. Потом, потягивая носом пряные и перченые ароматы из кухни, можно будет следить за медленным превращением далеких облаков. Из шахматных фигур – в толпу знаменитостей, ожидающих открытия ночного клуба. Из ношенных, выброшенных за дверь ботинок – в рядок выставленных на благотворительный аукцион старинных автомобилей. Из сумок последней коллекции – в щербатых старух, продающих зелень возле метро. Из глухонемых, которые знаками предлагают пассажирам электрички благотворительные брелоки, – в малюсеньких визгливых собачек с прическами от модных парикмахеров. Можно будет выбирать себе две тучи по цене одной. И причислять то или иное облако к разным видам. К облакам из нейлона, марли и хлопка. К ворчливым тучам, в которые собираются старые половые тряпки, серые байковые рубашки, сиротливые темно-синие дождевики умерших людей. К облачкам, извлеченным ночью из подушки. Или возникшим, когда в зоопарке не доели сахарную вату, оставив сладкий розоватый клубок на скамейке. Небольшое сиренево-сизое облачко на некоторое время наплывет на солнце. Лучи будут окружать холодноватую пену золотистой каймой, наполняя сердце радостью и надеждой, намекая, что любые невзгоды и неприятности скоротечны. Высоко в небе будут сновать еле различимые ласточки. Крохотные, трепетные, панически и вдохновенно стригущие крыльями свежесть и прохладу, они будут соскальзывать, отдаваясь течению воздушных потоков высоко над городом. Потом все слегка посерьезнеет, остудится, застынет. И начнется плавное изменение цвета неба из голубого – в розовый, из сизого – в сгущающийся синий. И так далее, до ужина, темноты и проявления звезд.

Однако в ближайший час моя вселенная считает своим долгом напомнить, что ее центр – никчемный, невидимый и незначительный человек, у которого по-прежнему все валится из рук. Мы с Вероникой поднимаемся по лестнице подъезда, устланной вытертой ковровой дорожкой. На площадке второго этажа, возле почтовых ящиков, многие из которых превратились в жилье пауков, моли и тараканов, я нечаянно касаюсь тыльной стороной ладони бедра Вероники. На третьем мы уже легонько держимся за руки, за следующий пролет я знакомлюсь с каждым из ее пальцев. Маленькая упрямая ручка оказывается теплой и мягкой, а кожа – шелковистой, как из рекламы очередного крема с экстрактом зеленого чая. На площадке четвертого приоткрыто окно. В щель врывается прохладный, пропитанный влажной листвой кленов, мокрыми бархатцами, карамелью и горечью папирос, многообещающий и взволнованный ветер столицы. Он пробивает что-то в груди, бесцеремонно вторгается внутрь. Поглаживая растрепанные сквозняком волосы Вероники, я восхищаюсь тихому совершенству этого дня, боюсь что-нибудь нарушить, как-то нечаянно это спугнуть и гадаю, где в необъятной квартире Костяна спрятаны приличные по такому случаю бокалы. Мысленно оценивая беспорядок в комнатах по десятибалльной шкале, сравнивая его с последствиями ураганов, землетрясений и цунами, прихожу к выводу, что помещение содержит следы смерча средней силы, выдает холостяцкое жилье занятого человека с широкими взглядами на жизнь. Беспорядок шести баллов явен, но не гнетущ и не безнадежен. Веря в беспредельное обаяние свиньи, я ожидаю, что она задержит гостью в коридоре, предоставив мне около трех минут на устранение последствий собственной жизни в квартире. Этого хватит, чтобы застелить постель, убрать разбросанные повсюду носки и футболки, эвакуировать строй пустых бутылок в ведро, отыскать бокалы, отворить форточки. Я выстраиваю в уме план спасательной операции. Тем временем этажом выше, сам удивляясь, случайно целую Веронику в шею. От нее пахнет пряными духами и теплым кокосовым телом. Видимо, именно в этот момент на окраине вселенной рождается сверхновая. Взрывная волна невероятной силы толчками растекается повсюду, напоминая сдерживаемые смешки, летящие сквозь галактики и световые века к таинственным темным окраинам. Мироздание содрогается, задумав подшутить. Или кто-то более сильный и мудрый вновь берет пульт управления моим миром в свои руки. Ни о чем не подозревая, ладонь скользит по талии Вероники, другая извлекает из кармана джинсов ключи. Обнявшись, склеившись, стремительно прорастая друг в друга, мы делаем несколько быстрых шагов. Необходимость в бокалах отпадает. Дыхание сбивается, мы бежим по лестнице. Но посреди площадки шестого этажа, терпеливо оглядывая бежевые стены с закрашенными желтой краской рисуночками, у нас на пути возникают двое в расстегнутых плащах, неброских черных костюмах и белых рубашках. К входной двери квартиры Костяна прислонена огромная коробка. На ней – туго набитый пакет с надписью Dirby. В одном из аккуратно стриженных, тактично улыбающихся мужчин медленно проступают знакомые черты: шрам в уголке рта, горбинка переломанного в драке носа, чуть косящий глаз. Бывший сосед, спортсмен Игорек с готовностью демонстрирует здоровые зубы улыбки. Он жмет и трясет мою руку, всем своим видом давая понять, что сегодня на целый день включена зеленая кнопка дилера уникальной бытовой техники, воспроизводящая презентацию продукции и отработанные манеры энергичного человека, заинтересованного продолжать работу и добиться успеха. Обнажив запястье с часами неизвестной марки, Игорек сообщает, что график сбился, пришлось подъехать раньше. Его ассистент Геннадий, нестареющий парень за сорок, многозначительно кивает. По-американски позитивный, готовый в любой момент исполнить указание, он недавно прошел курсы, превращающие любого невзрачного и невидимого прохожего в героя сказки про завоевание места под солнцем. В его глазах сверкают задорные искорки. Он с нетерпением ждет возможности применить приобретенные знания. Ни Вероника с ее безупречным каре, грудями подвида «инжир» и внимательными лучистыми глазами, ни Фрося с тихим ворчанием и радушно виляющей закорючкой хвоста, ни необъятная квартира Костяна, заставленная антикварной мебелью и современными безделицами, не в силах пошатнуть деловое равновесие, непробиваемое спокойствие дилеров чудо-пылесосов. Торжественно и элегантно они вносят коробку с драгоценным агрегатом внутрь. Невозмутимо спасают сияющие носатые штиблеты от посягательств свиньи. Тихо осведомляются, куда повесить плащи. Отказываются от чая. Заглядывают в одну комнату, затем в другую. Не обращая внимания на сюсюканье Вероники, вежливо просят устранить домашнего любимца, чтобы мы не отвлекались и ничего не прослушали.

Растерянные и притихшие, мы с Вероникой послушно присаживаемся на низкий диванчик Костяна. На ковре перед нами молчаливый Геннадий рядком выкладывает из прорезиненного чемоданчика алюминиевые трубочки, блестящие кольца, гибкие шланги и целый арсенал новеньких щеток, щеточек и ершиков. Вероника рвется к зеркалу – поправить прическу и оглядеть себя со всех сторон, но строгие дилеры преграждают ей путь и возвращают на место. Демонстрация – серьезное и важное событие, после которого жизнь кардинально меняется к лучшему, очищается от множества стереотипов и заблуждений, что уже в скором будущем позволит шагнуть далеко вперед, стать более современными, здоровыми и жизнерадостными. Именно поэтому зеркало подождет, а домашнего любимца можно покормить минут через сорок.

Улыбчивый Геннадий извлекает из коробки славящееся своей бесперебойной работой серебряное сердце пылесоса. Пока он уверенно и грациозно, отработанными движениями фокусника крепит к нему шланги и трубки, собирая чудо техники из коленец и проводков, неутомимый дилер Игорек сообщает, что, помимо пустоты, вселенная состоит еще и из пыли. Пыль – основа всего, первичная материя и суть всех вещей. Некоторые ультрасовременные исследования доказали, что именно пыль является источником жизни на Земле, на поверхности ее частиц на нашу планету проникли доисторические бактерии, переходные формы между живой и неживой природой. Все мы произошли из пыли и в ней рано или поздно исчезнем. Но пока мы живы, энергичны, заинтересованы в продвижении по службе и активном участии в современности, пыль – враг номер один, в борьбе с которым мы обязаны победить. Игорек строго напоминает нам с Вероникой, что все без исключения предметы покрыты видимым или невидимым слоем пыли. Тут он понижает голос и доверительно шепчет, что на улицах города, в парках и скверах, на берегах прудов и озер и здесь, дома, в воздухе летает пылевая взвесь. В этом можно убедиться, если войти в помещение, освещенное через окно яркими косыми лучами. В их золотистом сиянии будет отчетливо различимо хаотичное роение пыли по комнате. Исследования Массачусетского университета показали, что в состав домашней пыли входят умершие клетки кожи, мертвые частички растений, безжизненная пыльца и чешуйки насекомых, а также шерсть животных, мелкие ворсинки бумаги и тканей. Рано или поздно они оседают на поверхности мебели, превращая новую тумбочку в подержанный, утративший блеск, перестающий радовать, а потом и вовсе невзрачный и скучный предмет домашней обстановки. Таким образом, пыль – мертвая материя, которая отнимает новизну, молодость, усугубляя ощущение быта, скуки и будней. Притягиваемые статическим электричеством мертвые частички оседают на экранах телевизора и компьютера, накапливаются внутри бытовых приборов, являясь причинами поломок. Агрессивные компоненты пыли устилают оконные стекла, попадают в глаза, изменяя видимость, искажая окружающий мир. Но основным местом накопления пыли являются матрацы и диваны. Проникая внутрь перин, подушек и кресел, забиваясь в ворс ковров, пыль многие годы слеживается, сбивается в комки, усиливая усталость, тоску и уныние, создавая ощущение безысходности, были и будней, мешая удаче, препятствуя воплощению мечты. При этом самая кропотливая уборка и обычный пылесос не в состоянии ее оттуда выбить, вытянуть или извлечь. Именно для этого фирмой Dirby и был разработан сверхмощный прибор. Рисуя апокалиптические картины повсеместного торжества мертвых частиц пыли, Игорек хлопает в ладоши. Прямо из воздуха в его руках возникает листок бумаги с изображением волосатого чудища. «Это не персонаж новой серии фильма “Чужой как никогда близко”», – шутит подключившийся к лекции ассистент Геннадий. Затаив дыхание, будто студенты во время встречи со знаменитым профессором, мы с Вероникой разглядываем портрет злостного аллергена по имени клещ пылевой, который обвиняется во множестве тяжких преступлений и является источником большинства заболеваний. Пользуясь замешательством, улыбчивый и позитивный Геннадий командует предъявить наш обычный, используемый в повседневной уборке пылесос. Оглушенный суровой правдой о мире, растерянный от обилия недружелюбной информации, я извлекаю из стенного шкафа маленький бордовый пылесос Костяна. Чтобы мы могли сравнить чудо-пылесос с его разрекламированными аналогами низкого класса, в руках Игорька уже возник квадрат белой байковой ткани. Ассистент Геннадий осведомляется, где в комнате ближайшая розетка. Кольцо сужается. Мы с Вероникой готовимся к новым испытаниям, грустным истинам и удручающим открытиям. Присмотревшись к чудо-пылесосу внимательнее, я начинаю подозревать, что все мои сказки так и не воплотились в жизнь именно по вине мертвых частиц пыли, сеющих повсюду усталость, разочарование, будни и быль. С нарастающей симпатией осматривая арсенал вспомогательных щеточек, трубочек и шлангов, предназначенных для уборки, я готов поверить, что, возможно, это и есть тот самый, долгожданный шанс для меня, редкая возможность проявиться, обтесаться, стать самим собой и никем другим. Кто знает, может быть, из меня мог бы получиться неплохой или даже выдающийся дилер чудо-пылесосов, вносящий посильный вклад в очистку вселенной от пыли, изгоняющий из умов многочисленные заблуждения. В голове уже звучат знакомые сказочные фанфары. Но, не дав толком помечтать, прервав вихрь восторженных догадок, квартиру оглашает пронзительно лающий звонок в дверь.

В коридор врывается холодноватый сквозняк подъезда, насыщенный запахами скорого ужина, кошек и музея. Целитель московских птиц, облаченный в синий форменный пиджак с облезлым меховым воротником, с порога сурово осведомляется:

– Что с тобой, пропащий? Кто тебя обидел? Глянь, – он тычет пальцем в тусклое зеркало прихожей, – на тебе лица нет. Куда ты его дел? А все потому, что от работы отлынивал. Статью до сих пор не сдал. Груздев уже думает, чем заполнять нашу тринадцатую страницу. Грозится отнять рубрику. Шепелявит, что мы с тобой не справляемся. Орет, что мы бездарные и никуда не годимся. Как это называется? Меня нет, и руки опустились? А жилое помещение кто за тебя проветривать будет? Бестолочь, сидишь в суховее, прозябаешь в одуряющем бытовом безветрии и еще надеешься стать человеком. А ну, форточки настежь, впусти ветер перемен, а то мысль буксует, туман непроглядный устилает голову, ничего не соображаю тут у тебя.

Не слушая оправданий, Василь Василич решительно извлекает из желтого пакета скрипучий, пахнущий сеном веник, «магический сувенир из города Череповца для установления и регуляции хорошей погоды в доме». В свете тусклой лампы коридорчика оказывается, что на форменном пиджаке волшебника никакой не воротник, а мелкий рыжий кот, похожий на конопатого мальчишку-беспризорника и еще на юркого воришку из электричек.

– Знакомься, тот самый Пушкин, который за всех отдувается. Он еще котенок. Есть простые коты, есть – целебные, есть коты-воры, а этот у меня редкой разновидности, ученый. Предупреждаю: гладить нельзя. Обижали его жестокие дети во дворе. Банку из-под тунца к хвосту привязывали. Кусается теперь и шипит на посторонних, – бормочет волшебник, скидывая стоптанные ботинки. И, пригладив перед зеркалом волосы, затянутые в аккуратный хвост, устремляется на осмотр достопримечательностей необъятной квартиры, оглашая помещение рекламным выкриком:

– А где наша дорогоценная свинья? Иди скорей, поросенок, одуванчиков тебе привез, экологически чистых, с периферии нашей страны… Вот что скажу, сказочник: ты даже не представляешь, где носило начальника, чем занимался твой друг Дыдылдин за месяц своего незапланированного отпуска. Столько всего стряслось! Жаль, тебя не было рядом, не имел ты возможности это конспектировать. Во-первых, встречались на позапрошлой неделе с давними приятелями, там среди прочих был один старик-генерал…

Но, заставляя целителя птиц умолкнуть, посреди коридора вырастает насупленный Игорек со сложенными на груди руками. Разглядывая нас исподлобья, раскачиваясь на мысах, он бесцеремонно встревает в отчет мага и чародея, напомнив, что демонстрацию уникальных бытовых приборов прерывать ни в коем случае нельзя. Начиная потихоньку раздражаться, бывший спортсмен намекает, что бесплатная лекция и последующее знакомство потенциальных клиентов с эксклюзивной техникой ограничены во времени. Через полтора часа у них назначена следующая встреча – на другом конце города. В случае промедления мы лишимся ценного подарка от фирмы – бесплатной чистки ковра. Поэтому дружеское общение и обмен впечатлениями придется отложить. Мы с волшебником оказываемся на низком диванчике Костяна. Слегка озадаченный присутствием двух мужчин в черных костюмах, одурманенный духами, сережками и внимательными взглядами Вероники, ослепленный блеском чудо-пылесоса, маг и чародей ненадолго теряет дар речи, стараясь вникнуть, куда он попал и что, собственно, здесь происходит. Насколько я знаю, в его личной магической терминологии это называется «заиметь мысль» и «прояснить ситуацию». Прижимая желтый пакет к груди, дружелюбно кивая, он выслушивает заявление ассистента Геннадия, что обычные пылесосы собирают пыль всего на 12 %, размазывая по поверхности ковров и распыляя по воздуху все остальное. Чуть прищурившись, добрый волшебник наблюдает фокусы неутомимого Игорька с квадратной тряпочкой и ковром, цель которых – доказать, как неумело осуществляет сбор пыли обычный пылесос по сравнению с дорогостоящим чудом техники. При подключении к розетке уникальный агрегат оглашает округу В-ского переулка ревом ста мотоциклов. Перепуганный Пушкин срывается с плеча волшебника и, поджав хвост, в три прыжка шмыгает в коридор. Воздух в комнате дребезжит. От карты мира, что висит на стене над диваном, отрывается синий флажок, обозначавший место отдыха или командировки хозяина дома. Мерцая, флажок танцует в струях воздуха, выдуваемых из сетчатого отверстия на боку чуда техники. Вероника панически хватается за ухо, проверяя, не вылетела ли сережка. Волшебник оскаливается, зажимает ладонями уши. Неожиданно заклеенная скотчем розетка в дальнем углу комнаты изрыгает сноп фиолетовых молний. Чудо-пылесос взбрыкивает, издает побежденный хрип и умолкает, выбросив к потолку клуб черного дыма. Все превращаются в ледяные скульптуры. Откашлявшись, отмахнувшись от дыма, маг и чародей примирительно бормочет:

– Ну вот… – громко хлопает себя ладонями по коленям, продолжая —…и сказочке конец. Пушкина до смерти напугали. Будет у кота нервный тик, скажите на милость, кто за это ответит?

Немного осмелев, Василь Василич отрывается от дивана и пихает ошалелому Игорьку клочок пожелтевшей газетки:

– Пиши, милый, мне сюда координаты вашего начальства. Сделается у кота заикание на нервной почве – буду хоть знать, с кого требовать на лечение… Присаживайтесь, мальчики. Не стесняйтесь, отдохните немножко. Вы и так своей ахинеей про пылесосы нам головы заморочили. Этой негодной информации предостаточно повсюду… А тебя я сразу узнал, – бормочет он, грозя пальцем перед носом удивленного Геннадия. – Ты в сарае среди бандитов был, которые мне сто фотокарточек подложили. Ты с коробкой ставки принимал и посмеивался, распознаю я мертвого среди живых или нет. Ладно, дело прошлое, я всех простил. Садись сюда, – он указывает Геннадию на освободившееся рядом со мной место, – а ты – тут, остынь и не трещи. – Надавив на плечо, маг и чародей силой усаживает Игорька рядом с Вероникой. – Только не стесняй красавицу. Уважай женственность, колени не раздвигай, а то будут тебя бугаем неотесанным считать… Теперь мы все в сборе, шум устранили, гарь рассеяли. Но что-то еще мешает сосредоточиться, какая-то заноза меня гнетет. – Недовольно оглядевшись, волшебник упирается ногой в серебряное сердце чудо-пылесоса и что есть силы отправляет уникальный агрегат в дальний угол комнаты.

– Тихо-тихо, сиди на месте, – останавливает он повелительным жестом взбешенного Геннадия, готового ринуться на спасение дорогостоящего чуда техники. – Ему ничего не грозит. Пускай отдохнет в уголке.

Запыхавшийся волшебник расстегивает верхнюю пуговку рубашки. Дергает за ниточку, растрепывая седые волосы по плечам. Упирает кулаки в бока. Косится, какое впечатление произвел на Веронику. Остается собой доволен. И, приободрившись, заявляет:

– Лучше дайте я вам кое-что расскажу. Сказочник, не зевай. Я сегодня у тебя в гостях, иди на кухню. Тащи сюда две трехлитровые банки. Молоток. Два литра кипяченой воды. И еще несколько номеров старческого журнальчика «Индюк», там бумага плотная, оберточная. Как раз то, что потребуется. Действуй.

Я сную по кухне, стараясь сообразить, где спрятаны трехлитровые банки, кипяченая вода и молоток. Оказывается, лекция о пыли начисто лишила меня способности самостоятельно принимать решения, обдумывать и соображать. Тем временем из комнаты доносится отчет о том, как, взяв три недели незапланированного отпуска, отважный волшебник отправился в Череповец.

– …всемирная ассоциация защиты природы пригласила меня прочесть лекцию об исцелении птиц… в день регистрации мне вручили пропуск почетного гостя. В подарок организаторам я искусно стер над конференц-залом плотные, предвещавшие затяжные дожди облака. И во время моего пребывания повсюду в Череповце было солнечно.

Прокравшись на цыпочках по коридору и украдкой заглянув в комнату, я убеждаюсь, что Вероника с восхищением внимает магу и чародею. Судя по выражению лица, именно слова «международный», «конгресс», «почетный гость» и «лекция» глубоко западают ей в душу, как тени в форме птиц, отбрасываемые пальцами на стене. В ее голове начал создаваться идеальный образ эксцентричного деятеля культуры. А все остальное пролетает мимо ушей как незначительное и неважное. Сияющая Вероника оглушена, ослеплена, обескуражена, но все равно не сдается. Она плавно и медленно закидывает ногу на ногу, демонстрирует ониксовый каблук босоножек и белую, сверкающую лайкрой пятку. Стараясь взять ситуацию в свои руки, вспомнив, что обитает в двухэтажной квартире с солярием и викторианским буфетом, Вероника уверенно заправляет волосы за ушко, обстреливает волшебника обоймой одобряющих и ласкающих взглядов. В ее глазах водят хороводы малинки. Плавают розовые уточки для ванной. Вспыхивают и осыпаются разноцветные звездочки и снопы огненных цветов. Вся эта пиротехника заставляет меня оскалиться и поскорей удалиться вон. Через некоторое время на нижней полке бронированного холодильника обнаруживается двухлитровая банка из-под маринованных перцев, в которой с доисторических времен плавают рассол и укроп. А из комнаты волнами доносятся выкрики и пики фраз, по которым можно догадаться, что приободренный вниманием волшебник без зазрения совести хвастает:

– …естественно, на конгрессе я был гвоздем программы… на итоговом заседании решением президиума наконец-то принят во всемирную экологическую элиту… вручили значок и памятный диплом… в день торжественного закрытия в Череповце обещали ливневые дожди, но я тучи заблаговременно заблокировал, гром и молнии зашифровал, выслал непогоду в область… на праздничном вечере в честь закрытия конгресса я произнес незабываемую речь, в которой подчеркнул необходимость для всех следить за экологией и чистотой собственных мыслей. Я намекнул, как важно в любом возрасте учиться отпускать блажи, изгонять негодные мечты, притормаживать раздражение, блокировать злобу, глушить тоску и безжалостно вытряхивать из головы ненужную ахинею, мусор и пыль…

Еще две пустые банки из-под лечо обнаруживаются в угловом кухонном шкафу. Взамен молотка я предлагаю волшебнику кокетливый аксессуар из нержавеющей стали, предназначенный для отбивки мяса. Колдун погоды Дыдылдин недовольно оглядывает предоставленный ему инвентарь, велит откинуть ковер и расстелить на полу раскрытые посредине сатирические журналы. Прикрыв одним из них две мелкие банки, он колотит аксессуаром для отбивки мяса до тех пор, пока стеклотара не превращается в груду осколков. По-деловому насупленный и важный, маг и чародей распределяет осколки по страницам журнала. Не смущаясь ошарашенных зрителей, кряхтя и жалуясь на радикулит, Василь Василич стаскивает синтетические носки в мелкий бордовый ромбик. Потом, тяжело вздохнув, откашлявшись и внимательно осмотрев потолок, он делает осторожный шаг на битое стекло. Кадык неутомимого дилера Игорька, словно затвор, несколько раз дергается вверх-вниз. У ассистента Геннадия начинают поигрывать желваки, а на щеках проступают пунцовые пятна. Вероника прикрывает ладонью глаза, но продолжает наблюдать происходящее через щелочку между пальцами. Другая ее рука вцепляется мертвой хваткой мне в предплечье. Тем временем маг и чародей топчется по осколкам, как стих, декламируя:

– Итак, дорогие мои, примите от меня в дар практический совет по управлению погодой в доме. И прежде всего, запишите в мобильные, зарубите на носах, что основа погоды в доме – никакие не пылесосы. Не холодильники. Не встроенные в стены сейфы. Не мясорубки, обогреватели и ковры. А саморегуляция. В отличие от пылесосов, холодильников, ковров и сейфов саморегуляцию за деньги не купишь. Потому что она либо есть, либо нет. Но погодите отчаиваться. К счастью, саморегуляцию можно день ото дня вырабатывать и укреплять. И придется, потому что без нее ничего путного не выйдет. Пасмурность сплошная будет в доме. Триста шестьдесят пять дней в году будут серость и скука. Быль возникнет повсюду в жизни и будни в семье. Ни сказки, ни праздника, ни радости не получится. А это намного хуже, чем пыль, правда, красавица?

Крадучись, из коридора появляется пугливый зеленоглазый Пушкин. Легонечко подхваченный под пузо, он водворяется на место и снова становится рыжим воротником вокруг шеи Дыдылдина. В таком роскошном облачении волшебник некоторое время стоит на осколках, давая послушать лай, гудки и хлюпанье разрезаемой колесом лужи во дворе за окном.

– А теперь, друзья дорогие, внимание-внимание, – шепчет он. – Сейчас я познакомлю вас с тем, кто на самом деле многие десятилетия помогает нам делать хорошую погоду в доме. Сейчас я вас представлю тому, кто учит терпению, саморегуляции и даже иногда исполняет желания.

Немного помолчав, встретившись с каждым из нас глазами, убедившись, что мы внимательно слушаем и с нетерпением ждем, волшебник роется в бездонном желтом пакете, извлекает оттуда мятый и мокрый газетный сверток, в котором оказывается отсыревший, пахнущий кислятиной, свернутый пополам блин. Бережно развернув его, очистив от клочков размокшей бумаги и разложив на ладони, Василь Василич с гордостью демонстрирует его на вытянутой руке каждому из нас. Потом насупленно хмыкает ассистенту Геннадию, что морщиться не надо, ведь это великое и загадочное существо по имени чайная медуза производит из чая магический эликсир, дарящий долголетие, здоровье и веру в себя.

– Поговаривают, – хитровато прищурившись, бормочет волшебник, – что биография этого не то зверя, не то птицы началась из ниоткуда. В стародавние времена одна негодная хозяйка забыла на подоконнике заварочный чайник. Закрутилась баба, заболталась, а потом уехала далеко и надолго. А чайник так и остался на подоконнике. И через некоторое время на поверхности застарелого, застоявшегося чая сам собой появился на свет загадочный зверь. Есть научно подтвержденные сведения, что это существо – преданный и благодарный слушатель своего хозяина. После душевного разговора, отчета о прожитом дне, интересного рассказа об отпуске или пересказа кинофильма оно может в знак благодарности исполнить любое желание. Но даю ценный совет: имейте совесть и скромность, не требуйте от чуда природы невозможного. В остальном же процедура проста: перед сном прижимаете банку с чайной медузой к груди, ласково с ней разговариваете, а она за это исполнит все, чего вы ни попросите. Ну, по крайней мере хотя бы поможет разобраться, чего вы хотите от жизни, чего вам недостает. А это уже не так мало.

Вероника перестала поигрывать босоножкой, нахмурила брови и сосредоточенно слушает, теребя на запястье усыпанный сапфирами браслет. Неутомимый дилер И горек притих и замер, зеленая кнопка, запускавшая презентацию, перестала действовать, он превратился обратно в себя – растерянного и робкого парня под тридцать, совершенно не представляющего, как реагировать на происходящее и вообще как жить дальше. Подперев ладонью подбородок, будто пойманный на шпаргалке, недоуменно помалкивает и ассистент Геннадий. Потоптавшись по осколкам минуту-другую, призвав нас употреблять в домашних условиях только напитки, изготовленные чайной медузой, маг и чародей осторожно перешагивает с осколков на пол. Успокоив проснувшегося Пушкина, он опускается на табурет, отряхивает стопы от мелких стекол, натягивает носки. Потом неторопливо и бережно складывает чайную медузу пополам, заворачивает в газетку, прячет ее в пакет и строго командует мне унести с глаз долой больше ненужный мусор.

– На этом уникальное представление, посвященное установлению хорошей погоды в доме, можно считать оконченным. Надеюсь, вы примите к сведению все, что я сообщил. И сделаете необходимые выводы. А теперь, пока не совсем стемнело, пошлите-ка, милые мои, мы с вами на пруд кормить лебедей.

Сияющая Вероника с готовностью отрывается от дивана, догоняет волшебника и уже в коридоре, забыв заглянуть в зеркало, хватает целителя голубей под руку. Они вдвоем выплывают из квартиры, тихонько о чем-то переговариваясь, ничего не замечая вокруг и никого особенно не дожидаясь. А я остаюсь один на один с разъяренными от потери времени дилерами пылесосов: участвовать в демонстрации не имеющей аналогов в мире бытовой техники, и получать в подарок от фирмы бесплатную чистку ковра и еще синего дивана за привлечение потенциальных покупателей.

Глава 13

Кратковременный дождь

Главный вопрос этой осени задают, нечаянно столкнувшись со мной на улице, отдалившиеся знакомые, позабывшие друзья. Вот, спеша по Тверскому бульвару, замечаю вдалеке одного из них. В мягких вельветовых брюках горчичного цвета, с кожаным портфелем на длинном ремне бывший друг приближается с отстраненным видом человека, в кои-то веки решившего провести день без машины. Успев порядком отвыкнуть от пеших передвижений по городу, он наблюдает современность и делает цепким умом язвительные замечания относительно лиц, рекламных растяжек и музыки, доносящейся из полупустых пиццерий. Не замечая меня в потоке спешащих по бульвару прохожих, бывший друг заворожен новым ощущением столицы. Изучает поверх очков черно-розовую стайку подростков, облепивших скамейку. Наблюдает старичков, играющих в шахматы возле памятника Есенину. И рыжую девушку, выгуливающую на поводке хорька. Старается казаться доброжелательным и отстраненным. Чуть-чуть британцем и капельку – австрийцем. Он позитивно включен во все вокруг, уверенно ступает по столичной земле. При этом к коже его дорогих и мягких ботинок не пристает ни одна песчинка, ни один мелкий камешек гравия.

Поравнявшись, я окликаю его. Трещу приветственные слова, стараясь не замечать, что бывший друг оглушен и растерян, ведь его одинокая прогулка-вылазка по городу бесцеремонно нарушена. На его лице застывает выражение человека, который надкусил антоновское яблоко и обнаружил языком червяка. Теперь надо что-то говорить, интересоваться чужой жизнью, до которой ему нет никакого дела. На лице бывшего друга проступает горестное утомленное выражение, а уши наполняются спасительной глиной, необходимой, чтобы защитить мозг от бесполезной информации. Не испытывая желания во что-либо вникать, он натягивает вялую улыбку и изрекает скороговоркой «привет-рад-тебя-видеть».

Дело в том, что однажды в дождливый вторник обдуваемый порывистым западным ветром отдалившийся друг решил, что наконец настала та самая, долгожданная и основательная Жизнь. Отныне все вправду и набело. «Хватит!» – пронзительно подумал он, и этот девиз, напечатанный крупными алыми буквами на белой растяжке, повис в его сознании от виска до виска. Возможно, последней каплей стало получение полной зарплаты, а не урезанной суммы испытательного срока на окончательном месте работы. Или на прошлой неделе бывший друг сделал своей девушке долгожданное с ее стороны предложение. Или его годовалой дочке нашли няню, жена вернулась на работу, несносная теща стала заезжать реже и жизнь снова вошла в колею. Но бывает, это не имеет внешних причин. Отдалившийся друг, напоминая себе героя видеоклипа, выскальзывает из бутика с бумажными сумочками, в которых катаются приятные мелочи, вроде запонок или брелока. Обдуваемый вечерним столичным ветром, ароматизированным натуральными запахами резины, ржавчины и выхлопов, он прокручивает в уме список дел на завтра. Его взгляд минует слякоть, бродячих собак, парочку суетливых бомжей, проскальзывает вдоль здания, закутанного в зеленую сетку. И устремляется в будущее. Глаза мечтательно распахиваются, впереди угадывается захватывающее путешествие, в ходе которого можно проявиться, раскрыть затаенные способности, взять свое. Отдалившийся друг кажется себе целеустремленным, взрослым и сильным. Прошлая жизнь отчеркивается толстой чертой маркера. И прямо сейчас начинается то, о чем его не раз предупреждали отец и мать, знакомые, педагоги. Каждый, понизив голос, бормотал: «У тебя все впереди» или «Тогда в будущем ты добьешься успеха». И вот, долгожданное, к чему бывший друг столько готовился, ради чего конспектировал учебники и допоздна ошивался в конторе за символическую зарплату, наконец, наступает. Это значит, что обновленный, уже немного другой человек обрел окончательные очертания, готов двигаться дальше. И осталась сущая безделица: навести порядок, чтоб ничто не создавало помех, не препятствовало достижению успеха. Выкинуть растрепанные учебники и изгрызенные над ними ручки. Сложить в коробку и спрятать подальше на антресоли конспекты. Забыть сокурсницу и сослуживицу с первого места работы. Вытряхнуть из головы мусор вроде мечты стать диджеем. Прополоть записную книжку от сорняков, вьюнков и мха, которые отвлекают внимание, занимают место, ни к чему не ведут. Подобная расчистка прояснит важные контакты, связи с персонами, которые помогут замостить жизненный путь брусчаткой или добротным асфальтом. Еще никому в Москве и других населенных пунктах не мешала прополка собственной биографии от ненужных людей, случайных знакомых, персонажей, заговаривать и обмениваться телефонами с которыми вообще не следовало. Поэтому как-нибудь вечером бывший друг, ныне дальновидный человек, увлеченный своей основательной жизнью, берется переписать номера из старой телефонной книжки в карманный компьютер или в новенький кожаный органайзер. Бодрый и деятельный, он располагается за стеклянным столиком в гостиной или размещается за широким подоконником перед стеклопакетом. Без доверия листает пожелтевшие странички с рисуночками, завитушками, неразборчивыми пометками, выведенными во время долгих и бесцельных телефонных разговоров непонятно с кем. Как редактор, намеренный срочно подсократить, внести безжалостные правки в свою прошлую и будущую жизнь. Редактирование – излюбленное занятие всех и каждого в Москве. Прополка событий, людей и целых микрорайонов, изменение до неузнаваемости облика улиц, смена пола, цвета глаз и волос, не говоря уж о прическе и автомобиле, выскабливание стареньких особняков и возведение за их фасадами картонных офисов – давно стали привычным делом и никого не удивляют. А удивляет и кажется подозрительным как раз обратное: дружба со школы, натуральный цвет волос, магазин «Молоко», который остается на Большой Дмитровке уже лет пятнадцать. Почему бы и дальновидному человеку не отредактировать какую-то старую записную книжку. И синяя гелевая ручка с логотипом фирмы, где он теперь возглавляет подотдел, переписывает нужные телефоны на новенькие страницы.

Поначалу слегка мучает совесть. Как же можно нажать Delete, стерев из памяти половину сокурсников, попутчиков из поезда Москва – Анапа, хороших собутыльников, компанейских парней, которые отлично играют на гитаре, угощают коньяком и травой? Как забыть смазливых девчонок, с которыми познакомился, кажется, на пляже в Таиланде, на остановке маршрутки, во время джаз-фестиваля? Дальновидный человек на пару секунд замирает у подоконника, наблюдая пасмурное вечернее небо. Редкие машины передвигаются по двору. Женщина в черной нелепой шляпке семенит по тропинке парка. По веткам деревьев ясно, что на улице ветер. Над женщиной в нелепой шляпке вспыхивает зонт в желтую и синюю полоску. Рука бывшего друга обретает решительность. С большинством людей из старой записной книжки у него больше нет ничего общего, и в ближайшие полвека вряд ли представится повод им позвонить. Под влиянием подобных соображений в потоке репрессированных телефонов не раз и не два оказывался мой номер. И это было вполне справедливым наказанием за то, что я малополезен, за то, что я много болтаю и ничем не могу помочь.

«Где ты сейчас?» – без воодушевления бросает дальновидный знакомый, позабывший друг, окинув меня за долю секунды от полосатого капюшона до подошв черных кожаных казаков. Его рассеянный взгляд, ни за что не цепляясь, улетает в глубь Тверского бульвара. Там, прижавшись друг к другу, бредут парочки, лавка оккупирована шумными панками. В лучах тусклого сентябрьского солнца уныло крутит педали велорикша, догадываясь о скором закрытии сезона и надвигающемся безденежье.

А я, напротив, оживляюсь. Меня же вспомнили и готовы выслушать в память о школе, о подъезде, где мы жили несколько лет назад, о факультете, в коридорах которого кивали друг другу. А еще в его глазах пляшет непоседливый лиловый огонек. Сознание собственной правоты даже в мелочах очень важно для активной жизненной позиции – кажется, так пишут в книжках про обретение успеха. И сегодня бывшему другу подвернулся небольшой тест на проницательность и знание жизни. Ему не терпится убедиться, правильно ли он сделал, прервав знакомство со мной. Этот лиловый огонек необыкновенно меня вдохновляет. Так и хочется выложить до мелочей, чем я занимаюсь, как живу последнее время. Правда, некоторые знакомые уже давно перестали сомневаться в точности своих оценок, справедливости поступков. К тому же мало кому в Москве этой осенью охота выслушивать подробности о работе в полупустой комнатке подвальчика, где сквозь оконце можно изучать туфли и ботинки прохожих, наслаждаясь ароматами ближайшей прачечной. По скучающим лицам ясно: ничего необыкновенного и жизнеутверждающего от меня не ждут. Ведь чудес не бывает. А все делаем мы сами, проявляясь и извлекая на свет заложенное внутри. И дальновидные люди, давно и правильно оценившие все скромное и бесполезное, что скрыто во мне, опасаются неожиданных просьб. Рука ненавязчиво демонстрирует новенькие часы, давая понять, что времени в обрез. «Так где ты сейчас?»

Имеется в виду, какое место под солнцем мне удалось занять, чем я жил, к чему стремился, улыбалась ли мне удача. Этот вопрос мгновенно выводит на чистую воду, окончательно проясняет суть каждого. Ведь по большому счету мы и есть то место, которое способны занять. К определенному возрасту существенной становится только действительность. То, что кипит и варится внутри, больше не имеет значения. А важны телефоны, фамилии, адреса. И ответ мгновенно прояснит, сколько я стою, на что трачу рабочее и свободное время, определит продолжительность последующего разговора и необходимость заново обменяться телефонами. Для большинства женщин этот вопрос так же важен. Интересная, денежная, престижная работа в стеклянном здании автоматически придаст привлекательности в их глазах. Ряд недостатков заретушируется в особом визуальном редакторе: плечи окажутся шире, бедра подтянутыми, волосы обретут густоту и блеск. И ты тут же станешь в глазах женщин человеком, рядом с которым приятно пройтись под руку. Может, не на край света, так хотя бы до входа в метро «Чеховская». Это так и подмывает крикнуть среди беззвучного листопада всем этим людям, вычеркнувшим мой телефон из записных книжек. Но я сдерживаюсь и скромно объявляю:

– Я – пресс-секретарь.

Взгляды с любопытством фокусируются, различив меня на дорожке Тверского бульвара. Некоторые начинают моргать, будто в глаз им попала непоседливая березовая летучка или капелька шампуня, которым мойщики драят и без того сияющие витрины. В первую очередь одежда становится объектом пристального изучения. Все благосклонно различают не простой, а красный ярлычок на моей полосатой кофте. В свете услышанного он кажется удивительно похожим на тот самый, вожделенный всеми красный ярлычок. Прищурившись, окружающие разбирают те самые, вполне возможно, всеми уважаемые буковки на кармане моих потрепанных джинсов. И они уже с нетерпением ждут разъяснений. «Как тебе удалось? Кто тебя подсадил? Кто в тебя поверил?»

Но находятся и скептически настроенные люди, число которых с возрастом лишь увеличивается, проницательные личности, предпочитающие не читать надписи на ярлыках, а докапываться до сути. Глядя поверх квадратной оправы, они негромко уточняют: «А на кого ты работаешь?» И это очень правильно, ведь я могу оказаться пресс-секретарем подмосковной птицефабрики, колонии для несовершеннолетних преступников, собачьего приюта или затерянной в спальном районе аюрведической клиники. Мое место работы может располагаться в сырой комнатке, оснащенной допотопным монитором и системным блоком, шумящим, как Третье кольцо в час пик. Я могу трудиться без выходных в коридоре по соседству с дворницкой или в цокольном этаже особняка, рядом с элитной подземной прачечной, вдыхая едкие отдушки для постельного белья. Может случиться, что, назвавшись пресс-секретарем, я вкалываю за гроши в малопрестижных организациях вроде интерната для глухонемых, дома престарелых или наркологической клиники. У многих заведений имеются пресс-службы, поэтому когда кто-нибудь заявляет, что он занимает подобную должность, есть смысл уточнить. Но я спешу заверить, что являюсь пресс-секретарем начальника. Субтильные первокурсницы уважительно кивают. Искоса приглядевшись, они догадываются: бестолковый перстень с крылатой черепушкой, что беспечно поблескивает на среднем пальце моей руки, – из белого золота. И это приводит девушек в восхищение. Но не всех.

– Какого начальника? – допытываются три человека из десяти.

Начальников, если вдуматься, много. Их число растет в геометрической прогрессии. Есть крупные начальники, важно сидящие в кабинетах, обитых дубовыми панелями, за столами из красного дерева, что завалены каменными чернильницами, ручками с золотыми перьями и неподъемными статуэтками двуглавых орлов. Имеются мелкие начальники, обитающие в кабинетиках с фанерными стенами под дуб, с искусственными вьюнками на подоконниках. Их пузатые тела тонут за столами из прессованных опилок, заваленными папками, флажками и ручками с гравировкой неизвестных компаний. Есть совсем уж микроскопические, но важные начальнички, их тоже возит личный шофер на пыльном «Ауди» с тонированными стеклами и номерами из трех одинаковых цифр. И есть совсем жалкие царьки, но и они шагают по улицам в расстегнутых плащах, важно неся на лицах надпись: «Я делаю погоду в этом городе».

– Я работаю на большого начальника, – изрекаю с непроницаемым лицом, – на серьезного человека, – добавляю полушепотом, давая понять, что дальнейшее разглашать нежелательно.

И тогда бывший друг отводит глаза, с прискорбием признавая, что совершил оплошность, вычеркнув мой телефон из списка контактов. Он горит в синем пламени дешевой газовой плиты, осознавая собственное несовершенство. Это видно по увядающему лицу, по ссутуленной фигуре, по тому, как блекнет его одежда, теряет блеск обувь. Случайно встреченный знакомый просыпается от сладкого сна, хлопает себя по карманам в поисках сигареты или жевательной резинки. Из исполинской статуи, которой он был пару минут назад, становится ростом с меня. И в принципе готов уменьшиться до размеров зажигалки или спичечного коробка. В их зрачках, как в боковых зеркалах автомобиля, отражаются рабочие, лениво сворачивающие ярко-синий брезент летнего кафе. И фигурка женщины в лаковых ботфортах спешит на фоне зеленой сетки, в которую укутан особняк на той стороне улицы. Но все же, несмотря на муки самоедства, один въедливый умник из толпы, бывший вундеркинд, ныне мало чем примечательный человек с бородкой, с сумкой на длинном ремне, в вельветовых брюках, пытается докопаться до сути. Ему не терпится узнать, чем занимается мой начальник, какую организацию возглавляет. И я его умываю:

– Начальник возглавляет крупнейшее в мире независимое метеобюро. Он изучает климат Москвы, Московской области и отдаленных регионов страны. Он предсказывает погоду и избирательно управляет ею. Иногда по собственной инициативе озадачивается атмосферными явлениями в Англии, на Аляске и в Чили.

– И у него есть метеостанции и компьютер погоды? – с надеждой посадить меня в лужу спрашивает бойкий человек с язвительным умом, прищурившись за толстыми стеклами очков.

– Конечно. Его метеостанция и компьютер с погрешностью, приближенной к нулю, предсказывают погоду и дают возможность влиять на большинство атмосферных явлений, – заверяю я, будто читая строки из недавнего пресс-релиза. Точно так же, как это делают все пресс-секретари, новоиспеченные бренд-менеджеры, пиар-агенты, навсегда утратившие имена и лица взамен места под солнцем. С той незначительной разницей, что лицо осталось при мне и излучает, судя по отражению в луже, ликование и восторг.

Немного очнувшись и сообразив, что к чему, отдалившийся знакомый, позабывший друг засыпает меня вопросами: «А когда в этом году начнется зима?», «Будут ли морозы и снег на Рождество?»-, «Есть ли надежда покататься на коньках, пробежаться на лыжах в Подмосковье?». Погода всех интересует, объединяет, примиряет, и нет людей, к ней равнодушных. Некоторых заботит, какой будет зима в Таиланде, Лондоне, Камбодже и Тель-Авиве. Другие спрашивают про весну в Италии, Лаосе и Сочи, уже не глядя по сторонам, а доброжелательно осматривая меня. Это и не удивительно. Ведь погода преподносит сюрпризы, не укладывается в рамки, срывает планы, и ее обязательно следует обсудить. Это дань не хорошему тону или английской традиции, а неизбежный отпечаток, наложенный на поведение людей глобальным потеплением. Некоторые полагают, что его выдумали от скуки. Другие верят, что оно медленно растекается по планете, проявляясь убийственной жарой, засухами, заморозками и наводнениями в Европе, Америке и Австралии. Другим кажется, что потепление – очередная уловка журналистов, ищущих тему, чтобы отвлечь внимание от более животрепещущих и наболевших вопросов. А потом жара сотнями скашивает пенсионеров на улицах европейских столиц, губит птиц и диких животных в пересушенном, тяжелом воздухе, лишенном влаги. Десятилетиями упорядоченный погодный цикл нарушается. Мы теряем последнюю точку опоры, последнюю крупинку уверенности в том, что завтра, проснувшись, обнаружим в окне все тот же сентябрь. Поэтому я вежливо отвечаю бывшему другу, что на данный момент информацией относительно зимы не располагаю. Но если он не торопится, можно звякнуть начальнику и обо всем его расспросить. Не дожидаясь ответа, выхватываю из сумки старенький Nokia, который в другой раз рассказал бы многое о своем владельце. Такие древние телефоны можно демонстрировать при приеме на работу, предлагая выбрать правильный ответ из вариантов, предложенных ниже, ведь они:

а) свидетельствуют о полнейшей апатии владельца;

б) подчеркивают отсутствие интереса к моде, а следовательно, к жизни;

в) выдают отсутствие средств к существованию;

г) выявляют подозрительное безразличие к мнению окружающих.

Но в сложившейся ситуации битый после падения с трех лестничных пролетов Nokia лишь подчеркивает мою заразительную небрежность и глубокую занятость. Под большим пальцем уже пищат потертые пластиковые кнопки. Глухой стариковский голос кукарекает из трубки: «А-а-а-лло?!», дальнейшие слова заглушает гудок электровоза. В другой день в трубке раздается приветствие, с заразительным оптимизмом изрекаемое сильным фальцетом: «Привет, пресс-секретарь. Что скажешь?» А бывает третий, совершенно незнакомый, отстраненный человек зловеще и недовольно тараторит, будто его разбудили среди ночи в разгар отпуска: «Кто это? Чего тебе надо?»

«Тут такое дело, начальник. Общественность интересуется погодой. Люди задаются вопросами: когда выпадет снег и какой будет зима?»

«А, тогда ладно. – Голос теплеет и расцветает самодовольной улыбкой. – Сообщи общественности, что я постараюсь сделать зиму теплой… Скажи, снег будет… Я два раза видел его во сне и уже по нему скучаю. Снега обязательно подкину, прикрою и обогрею землю, чтобы урожай не пропал. А то повысят цены на нарезные батоны и снова во всем обвинят погоду… Кое-где покрошу снега сильнее, кое-где подброшу меньше, подробности сообщу позже, перезвони на выходных… Но скажи им: большая часть московских сугробов будет переправлена в те районы, где зимы никогда не было. Пусть привыкают к нашему климату в Грузии. И в Польше. В феврале повсюду рачительно подморожу… Температуру по возможности выставлю среднюю.

Напомни, что холода и заморозки по-прежнему находятся под моим неусыпным контролем. А всякая эта пурга, метель – устаревшие явления, уйдут в прошлое или переправятся в другие регионы, – об этом я уже отрапортовал по радио»

Ошарашенные знакомые наблюдают, как я роняю в сумку старенький телефон, отныне символизирующий невнимание к мелким деталям вследствие занятости атмосферными явлениями и глобальным потеплением климата планеты. Расспросы относительно карьеры прекращаются. Бывшего друга не узнать – из чужого, повзрослевшего человека он снова превращается в того, кого я знал лет пять назад. Будто потепление докатилось до него прямо сейчас. Оказывается, бывший друг по-прежнему умеет улыбаться, слушать, болтать, а его лицо светится, несмотря на усталость, низкое осеннее небо и накрапывающий дождь.

Меня хватают под руку, увлекают вверх по Тверскому бульвару. Мы почти летим, хрустя по гравию. «Ну, рассказывай», – шепчут мне с улыбкой. Это не означает, что я должен чем-либо делиться. Я и так многое поведал о себе и доказал на деле, кто такой. «Ну, рассказывай» – означает, что мне возвращен маленький синий пропуск в круг избранных, что меня снова рады видеть и слышать. Произойди подобное раньше, растрогавшись, я бы уронил в лужу чехол от диктофона, задел рукавом ветки кустов, выронил из сумки на гравий дорожки блокнот. Все то же самое происходит со мной и сейчас. Но жизненный опыт и упорный труд закалили, обтесали и профессионально деформировали меня. Я спокойно вылавливаю чехол из лужи, отряхиваю от песка и кидаю обратно в сумку блокнот. Чуть наклоняюсь, чтобы в ухо было удобнее шептать секреты. Мои кожаные казаки оставляют на розовато-коричневом песке бульвара четкие и уверенные отпечатки подошв. Тем самым подтверждая, что у меня есть место под солнцем, что я пресс-секретарь начальника независимого метеобюро, значительная персона, приобщенная к тайнам верхних и нижних слоев атмосферы. За это прямо на ходу мой реабилитированный телефон заносят в карманный компьютер, в черный адресный молескин. На ухо продолжают нашептывать истории из жизни, посвящают в подробности, делятся наболевшим. Через пятнадцать минут я уже в курсе всего, что происходило за эти три года и чего не расскажешь близким друзьям. Я молчу. Слушаю. Киваю. Так и должен поступать образцовый пресс-секретарь. Впервые в жизни дальновидные и преуспевшие люди советуются, как им быть. А прощаясь, заботливо стряхивают перышко с моей кофты и зазывают в гости.

Я правильно ответил на главный вопрос этой осени, и чудеса продолжаются. Молчаливый и напыщенный телефон необъятной квартиры Костяна теперь названивает значительно чаще. Давно испарившиеся сокурсники, оживленно треща, зовут на пикник, на дачу, на новоселье. В заключение беседы они произносят священное: «В общем, у тебя все хорошо». Это особая печать, и все бы хотели ее заслужить. Теперь, рассказывая обо мне общим знакомым, они с придыханием воскликнут: «У него все хорошо». Таким образом создастся мнение, что я – счастливчик и герой истории успеха.

В четверг, ближе к вечеру, из трубки прохрипел «здорово, как жизнь» Леня, бывший курьер, ныне заведующий лор-отделением поликлиники. Раньше он объявлялся, попав в дорожно-транспортные происшествия и всякие темные приключения, звонил из других городов и просил подкинуть «пару денег» на мобильный. На этот раз Леня тоже звонил не просто так: он в курсе моей головокружительной карьеры, заинтригован и зовет в клуб на концерт группы, название которой я не расслышал.

И вот в машине с мятым бампером шушукаются, смеются и курят шесть человек. Я прижат виском к стеклу, плечом упираюсь в боковую дверь. Небрежно придерживая руль двумя пальцами, Леня препирается по мобильному с бывшей. По салону кружит тихая музыка. Еле слышный голосок Алены зачитывает новости к этому часу. Мятый в семи местах «Ауди» продвигается по полметра каждые пять минут в толчее черных, синих и серебристых машин. Сквозь их тонированные стекла различимы люди, с готовностью переносящие испытание пробкой. Одни терпеливо курят, другие болтают по мобильным, третьи смотрят вдаль и грызут орешки под тихие звуки радио.

Небо сине-сизое, без просветов, нависает над крышами. Если верить гнущемуся во все стороны деревцу – на улице хозяйничает нелюдимый Ворчун с Кольского полуострова. Он несет по переулку пакет, отрывает от тротуара пожилую женщину в плаще, отнимает у нее серебристо-синий шейный платок, заставляет бежать вдогонку. На середину лобового стекла плюхается капля. Рядом разбивается на сотни невидимых брызг вторая. Шепотки и смешки стихают, в салоне нависает кратковременное молчание. Все разом, позабыв, что хотели сказать, завороженно наблюдают, как на тротуаре возникают точки, а на боковых стеклах – дефисы и запятые. Ветер с утроенной силой треплет навес фруктовой палатки. Тротуар на глазах окрашивается в черный цвет. На выходе из магазина вспыхивает ярко-зеленый зонт. Мои попутчики смотрят в разные стороны. Каждый видит в одном и том же нынешнем осеннем дожде свой особенный дождь. В салоне ширится завороженная тишина. Я украдкой наблюдаю отключенные лица и улетевшие вдаль взгляды, пытаясь угадать, о чем думает каждый. Лёнин профиль выдыхает струйку дыма в приспущенное стекло. Вполне возможно, он переносится в тот день, когда небо куксилось и рычало с самого утра, но все были уверены, что гроза пройдет стороной. Сизый целлофан тучи растянулся над садом. Предупредительные капли тихонько щелкали по листве яблонь. Становилось душно, назойливо гудели мухи и пчелы, а цветы и земля источали горячие, густые запахи гнили и нектара. Поспорили с соседом, на канистру кваса. Сосед утверждал, что гроза разразится после обеда. А родители были уверены, что все обойдется. Быстро собрались и пошли за грибами. Было душно, и в поле пиликали кузнечики, гудели шмели, густел зной. Потом день надломился, отступил, съехал, и мгновенно настали преждевременные сумерки. Из оврага вырвался дремавший под корнями выкорчеванных сосен сизый ураган. Все в лесу насупилось и потемнело. Синие елки нахохлились, дубы и березы зашумели, а осины задребезжали серебряными монетками листьев. Но в грозу поверилось, только когда над полем вспыхнула яркая фиолетовая молния. А потом распухшая и угрюмая туча треснула, прорвалась, ливень жадно заколошматил по траве и листьям, заставив грибников бежать назад, к дому, хлюпая по раскисшей тропинке. Теперь, будто очнувшись в том дне снова, сквозь плотную ледяную завесу изливающихся с неба ручьев Леня подмечает, что отец с огромной пластмассовой корзиной сыроежек, еще совсем молодой, худой и стройный, с усами и бакенбардами, как у битлов на пластинке Yellow submarine. Из-под его выгоревшей брезентовой кепки торчат непослушные черные вихры без единой ниточки седины. У мамы, оказывается, была отличная фигура. В те времена она донашивала студенческие клёши и застиранную синюю рубашку в мелкий цветочек. А на ногах у них были стоптанные синие кеды с красной подошвой, хлюпающие по раскисающей тропинке и пучкам травы. Но все застилает стена свежей влаги, новорожденный ледяной водопад, хлещущий на землю из дырявой заношенной тучи. Над полем рассыпаются молнии. И возмущенный стереорык грома заглушает вопли и визг смеющихся грибников…

Сжавшийся рядом со мной парень в очках, возможно, видит сквозь зареванное лобовое стекло недавний июльский дождь. Редкие, но крупные капли без предупреждения упали на землю, насытив воздух озоном, мокрым песком и пыльцой жасмина. Несколько студентов, бредущих к метро после выпускного экзамена, побежали, прикрывшись пакетами. Раскололись на парочки. Кто-то соврал, что зонтика нет, чтобы впервые коснуться ее запястья, отдать ей пиджак, поцеловать в шею, пережидая под навесом ателье. Или, не обращая внимания на стекающие по листве ручьи, обниматься, перетекая друг в друга под старой развесистой липой, в двух шагах от остановки, где прячутся люди среднего возраста, окончательно и навсегда оформленные, давным-давно разбитые по парам, живущие тихой и основательной жизнью, в костюмчиках и плащах приглушенных расцветок.

Девушка-гот с пирсингом нижней губы, голова которой лежит у моего соседа на плече, наверняка считает, что все дожди, как в чемодан, уложены в какой-нибудь один незабываемый дождь. И в низком оконце с прогнившей рамой, со столетними высушенными трупиками мух между стеклами, снова отражается пламя. В комнате – сумрак, в печи – огонь, в углу – иконы. За окном – дождь. В форточку врывается обжигающая прохлада и сырость. Потоки воды, текущие с кривого карниза, заплетаются косами. Все мрачноватое и таинственно-сизое. Будущего еще очень много, оно таится повсюду, поддразнивая избытком дней, способных принять любую форму и обернуться кем угодно. В комнатке – темень. За окном – черная листва яблонь. В небе – гром и молния. По крыше щелкает, барабанит и тарахтит. А прабабушка панически боится молний. За свою долгую жизнь она не раз видела, как кого-то «зашибло» насмерть прямо из неба. Ее страх всегда передается правнучке, маленькой егозе. Затаивший дребезжащие раскаты и безжалостные вспышки дождь лупит по листве, по кольям забора, по нанизанным на них банкам крупными, сочными каплями. Прабабушка ворчит, чтобы девочка сейчас же отключила антенну: ей кажется, так можно защитить дом от молний. У старухи крючковатые после артрита пальцы. Очень сухие руки с тонкой бурой кожей и отчетливо проступающими синими проводами вен. Она скрипит, что по деревне ходят цыгане с босыми голодными детьми. И если егоза не будет слушаться, ее поймают и уведут под дождем далеко-далеко. Тогда правнучка начинает вслушиваться в стук капель по водосточной трубе, по забору и крыше. Втайне ей тревожно, страшно и почему-то хочется, чтобы цыгане забрали ее, но она никогда не признается в этом и по сей день.

Насмешливый голосок Алены сообщает, что московское время 18 часов 30 минут. Коснувшись виском затуманенного стекла противоположной двери, подперев кулаком щеку, рыжий парень наблюдает из-под бровей за каплей, текущей зигзагом с наружной стороны окна. Точно так же в день похорон его отца на кладбище накрапывало на покосившиеся памятники и утопающие в зелени лавки. Пахло ржавчиной и глиной. Потом прибило к земле пыль, смыло кляксы помета с цветников и оградок, омыло выгоревшие на солнце восковые цветы, забарабанило и полило. Он снова увидел распускание черных лилий зонтов. Тетю, сестру отца, не замечавшую ливень.

И трех суетливых могильщиков, которые вжались в воротники выгоревших спецовок, спеша поскорей опустить гроб в яму и закидать отца раскисающей на глазах землей.

Белогривая девица, замерев рядом с водителем, наблюдает в боковое стекло, как две собаки, поджав хвосты, суетливо трусят в укрытие. И снова видит проливной дождь, который однажды обрушился с неба, перебив щебетание птиц, разбудив сигнализации припаркованных под окнами машин. Ледяные ручьи стекали с почерневшей, хмурой листвы. Она стояла у окна, вслушивалась в музыку капель, но слышала лишь наливающуюся отеком тишину за спиной. Ожидала звонка, который никак не раздавался. Уже полчаса, потом еще час и еще, до вечера…

Возможно, моим попутчикам тоже казалось, что в этом дожде упрятано несколько дождей из прошлого и еще пара-тройка неразгаданных, летних и осенних ливней из будущего. Что все дожди чем-то похожи. И что в каждый дождь заключены все остальные. Я прижал нос к стеклу. Сырость и ветер врывались сквозь узенькую щелочку, намекая на то, что одновременно каждый новый дождь отличается от всех остальных. Даже один и тот же ливень отличается от себя самого местом, из которого за ним наблюдают два человека, проживающие в разных концах города. Свиданием, которое он прервал. И встречей, которую он ускорил. Парочкой, которую загнал в квартиру со скамейки возле подъезда. Парой, которой помог распрощаться на ступеньках, ведущих в подземный переход. Озадаченными людьми, которые курят на балконе, не зная, стоит ли быть вместе или все же лучше расстаться. Вот и выходит, что один и тот же ливень на каждом шагу не похож на себя самого. И одновременно любой дождь не похож на все остальные. Как отпечатки пальцев и надписи, оставленные на затуманенном стекле. Как штрихи капель, которые осыпают это стекло снаружи. Как рисунок радужной оболочки глаза, завороженно вглядывающегося внутрь потоков. Бывает, дождь начинается стремительно. Прохудившись, облако роняет сотню мелких теплых капелек на асфальт, траву и куртки. Некоторые дожди раскачиваются нехотя, словно кто-то долго целился, выбирая места, куда бы торжественно разбросать крупные кляксы. Первая плюхается возле крыльца музыкального магазина, вторая опускается в двух сантиметрах от мыса чьей-то туфли. Серебряные капельки-подковки скачут сбивчивой рысцой по зонтам и навесам. Новенькие капельки-каблучки бегут по карнизам и окнам. А потом на город осыпается цистерна теплых капель, смывающих пыль со стекол трамвая, разгоняющих кошек с клумб и старушек с лавок. Один дождь обрушивается на землю тяжело и отвесно, другой сыплется уныло и косо, третий накрапывает как попало, четвертый оставляет на стеклах длинные восклицательные знаки, а пятый слезится в форточку или весело строчит по карнизу азбуку Морзе нерасшифрованной сводки новостей.

И тут водитель, бывший курьер, ныне заведующий отделением поликлиники Леня, со всей силы бьет кулаком по щитку, сообщая, что мы приехали, точнее, приплыли. Потому что у него сломались дворники. Лобовое стекло усыпано спелыми каплями. Некоторые, сбившись по три, ручейками стекают вниз. Сквозь разводы угадывается свинцовое небо и желтковые отблески фар. Сзади гудят, давая понять, что пора трогаться. Леня опускает боковое стекло, высовывает голову и медленно перекатывается на несколько метров вперед. Люди в салоне, оживившись, верещат. Леня снова бьет кулаком по щитку. Тогда как-то сам собой из сумки выплывает старенький Nokia.

– Начальник! – кричу я, замечая, как все присутствующие поворачиваются в мою сторону. – Тут экстремальная ситуация, требуется неотложная помощь.

– Видал, какой ливень? У тебя тоже льет? – с восторгом перебивает маг и чародей. – Сейчас хлынет сильнее, горные ручьи потекут по улицам, глубоководные озера затопят переулки. Засверкает молния. Гром будет грохотать всю ночь. Меня позавчера не пустили в поликлинику. Сказали: санитарный день. Обругали, вытолкнули из вестибюля и захлопнули перед носом дверь. Боль в спине усиливалась, я скрючился в три погибели. Даже не помню, как дополз домой. Но решил: ничего, всем грубиянам назло буду саморегулироваться, переборю болезнь. Летом же справлялся с зубной болью, перебарывал. Осенью же выжил после отравления с помощью солнца и добрых пожеланий самому себе. И на этот раз, думал, справлюсь. Весь день ел чеснок, лечился мечтами, надеялся, что отпустит. Но под вечер без моего разрешения жена вызвала «скорую». Упрямая она и вечно всего боится. Увезли на Кудыкину гору, в ветхую больницу. Бросили возле приемной, на сквозняке. Ближе к полуночи два санитара таблетку в зубы сунули, сделали укол в задницу. И выгнали на все четыре стороны, в ночь. Видишь, что происходит! Я возмущен, разочарован здравоохранением и вечером нагоню ураган!

– Начальник! А мы с друзьями застряли в пробке на Садовом. Действительно, с неба выпадает рекордное количество осадков в виде проливного, холодного, нескончаемого на вид дождя, – репортажем с места событий докладываю я. – Капли увесистые, на пути от облака до места падения разбиваются на две, три и четыре более мелкие, которые осыпают все вокруг, сильно повышая относительную и абсолютную влажность. Вы справедливо рассердились на поликлинику. А на больницу – тем более. Я тоже считаю, что непозволительно выталкивать человека из вестибюля да еще захлопывать перед его носом дверь. Но у нас на машине сломались дворники. И если дождь не прекратится, мы врежемся в дерево, в столб или в одну из ближайших маршруток. Лобовое стекло усыпано каплями, видимость отвратительная, и нам с друзьями грозит опасность. Помочь можете только вы, волшебник! Если бы удалось ненадолго разогнать тучи, все бы закончилось хорошо.

– Не трещи… ладно… так и быть, что-нибудь придумаю. Вы по какому адресу застряли-то? Ясненько. Но знай, с тебя – обзорная сказка обо мне в популярный глянцевый журнал. Или рубрика «Сделай сам» в журнале «Наука и жизнь», посвященная тому, как я делаю погоду своими руками. Я дам читателям выкройку штормовки, научу самобытному методу определения скорости ветра на глаз и проведу мастер-класс, как останавливать град. Ты собираешься-собираешься, а воз и ныне там.

– Но вы же знаете журналы, начальник. Я прилагаю усилия. И, возможно, что-нибудь получится.

– Все кормишь меня обещаниями, сказочник… – снисходительно вздыхает трубка. – Выгляни в окно, пресса. Сейчас в небе перед тобой наметится просвет. Это потому, что у меня отлегло от сердца. Во-первых, я рад тебя слышать. Рад, что ты веришь в меня. Во-вторых, Вероника прислала смс-ку из Италии. Не хмыкай, она любит меня как брата родного. Поэтому тучи я больше нагонять не буду. И они сами собой разбегутся. Но о сказке про меня с фотокарточкой на всю страницу – не забывай.

Телефон отправляется в сумку. От дыхания шестерых притихших в салоне людей стекла заволокло паром. Постукивая по баранке руля, бывший курьер Леня, усмехаясь, интересуется, как же меня занесло в пресс-секретари к знаменитому на всю Москву колдуну.

– Виноват начальник, – спокойно объясняю я. – Он разглядел и понял, что я справлюсь. Главное ведь, чтобы в тебя верил хотя бы один человек. Тогда ты уже есть, ты существуешь. И у тебя все получится… Теперь работаем вместе. Он научил меня безошибочно распознавать ветер: где родился, какая у него фамилия по паспорту, семейное положение, откуда прилетел, что принес, куда двинется дальше и что заберет с собой. Начальник и сам немного похож на принявший человеческий облик ураган. Невозможно предположить, что он выкинет в следующую минуту. На днях он шепнул в конце разговора волшебные слова: «У тебя все впереди. Меть в центр, сынок!» Я вбил эту фразу в ноутбук и теперь в режиме отдыха и ожидания она движется по экрану бегущей строкой, подбадривая меня. Как-то от нечего делать я набросал в блокноте факты, которые знаю о начальнике и которые важны для нашего успешного сотрудничества.

– Давай, читай, – требуют попутчики, прыская от смеха и многозначительно переглядываясь.

За окном вечереет. Небо свежего фиалкового цвета. Кто-то бежит по лужам, ссутулившись, заслоняясь от капель рукой. Кто-то вышагивает под зонтом плавно и медленно, будто модель на показе новой коллекции. Рекламную растяжку треплет пропитанный ожиданиями ветер, рожденный на Сахалине от непродолжительной связи Лугового и Белого ветров. Мимо ларька трусит стая дворовых псов. Раскоряченная старуха в целлофановом дождевике исчезает за углом особняка. Сзади гудят. Город ревет, напоминая, что в Москве слишком много людей и каждый должен слегка ужаться, занимать строго отведенное ему место под солнцем. Согласно купленным билетам и правилам поведения пассажиров в тесной, до отказа набитой электричке. Прижатый к двери, я вдыхаю ледяной, напоенный серебром и мазутом воздух, вылавливаю блокнот из сумки и зачитываю. Пятеро попутчиков, втиснутые в пропахший табаком салон, узнают, что в зависимости от настроения глаза главного волшебника Москвы бывают синими, серыми, а иногда – карими, и никакие линзы тут ни при чем. Что он умеет разговаривать разными голосами. Что у него четверо детей от двух жен, а в двухкомнатной квартирке, как в стационаре, постоянно живут прихворнувшие городские вороны, выздоравливающие голуби, снегири, синицы и хромые дворовые коты. Что начальник независимого метеобюро имени самого себя хладнокровен к деньгам, небрежен в одежде. И ни при каких обстоятельствах не унывает.

Приспустив стекло, я выглядываю наружу. Дождь осыпает лицо, лижет шею, пробирается под воротник. И тут неожиданно над крышей чумазой башни с балконами, застекленными кто во что горазд, в низком небе намечается слабый просвет, словно локоть рубашки протерся, туча расползлась, нечаянно выдав бледно-голубой прямоугольник неба. Барабанная дробь капель, колошматящая по крыше машины, медленно стихает. Ливень сдается, тускнеет и в одно мгновение, как по взмаху невидимой дирижерской палочки, обрывается. Некоторое время ничего не слышно, кроме гудков и сирен, доносящихся из боковой улочки. Кривые улыбки и ухмылки попутчиков рассеиваются. Каждый, будто слегка оступившись, засомневавшись, растерянно оглядывает меня. В глазах девушки-гота поблескивает то лиловый огонек усмешки, то сиреневый отблеск надежды. И я догадываюсь: несмотря ни на что, ей тоже хочется верить. Ей тоже хочется сказки. А потом салон оглашает удивленное и восторженное «Ура!» в нашу с волшебником честь.

Глава 14

Ветер северо-западный, 3–7 м/с

Над Киевским вокзалом пасмурно. Сизые облака нависают над поездами, увозящими людей в Киев и Анапу, привозящими людей из Кишинева и Львова. Я прогуливаюсь туда-сюда по оживленной и пыльной площади перед торговым комплексом «Европейский». Лет пятнадцать назад на этом месте были серые, сколоченные из досок торговые ряды, окутанные запахами маринованного чеснока и мокрой шерсти. Бойкие торговки в тулупах и цветастых платках продавали домашний сыр, носки, чебуреки и пушистые шали. Каждую среду, вынырнув из метро «Киевская», стараясь не озираться по сторонам, не сочинять будущее и ни с кем не заговаривать, я направлялся к репетитору по математике, чтобы поступить в институт и избежать армии. Однажды среди шума и болотистой толчеи торговых рядов три цыганки, заглядывая в мою ладонь, предсказывали наперебой: «Будет, касатик, в твоей жизни женщина. Статная, с русой косой», – болтала одна. «Ой, будет красавица! Но ей нужен сильный мужчина, который подкинет до небес», – перебивала другая. «Ей нужен незабываемый и необычный мужчина, на которого можно опереться. Становись скорее таким!» – советовала третья. Денег я им не дал. А потом обнаружил, что из потайного кармашка рюкзака пропали сто рублей, – как раз столько тогда стоили четыре занятия с репетитором.

Теперь тут площадь, по которой снуют деловитые и задумчивые прохожие. С утра накрапывает дождь. Я жду уже пятнадцать минут. Главный волшебник Москвы обещал сегодня рассказать о том, что меня давно интересует: где он берет энергию и силы, чтобы ежедневно разгонять облака, менять направление ветра и отсылать вон из столицы снежные бури. Раньше он бормотал общие слова: что получил таланты от природы после того, как в него ударила молния. Или цитировал небылицы из старых интервью, мол, пятилетним детдомовцем заблудился в лесу, встретил медведя, испугался, но взял себя в руки, угостил дикого зверя малиной и за бесстрашие был удостоен высокого звания колдуна, управляющего атмосферными явлениями на всей Земле. Что с тех пор многие годы корректирует погоду силой мысли. А откуда брать силу мысли, как ее укреплять, умалчивал или отшучивался. И вот сегодня Дыдылдин обещал раскрыть секреты при условии, что взамен я пройдусь с ним по магазинам. Гуляя мимо пыльных иномарок, я гадаю, что и кому намерен купить в торговом комплексе маг и чародей. И тут дождь резко обрывается. Главный волшебник Москвы бежит через площадь, производя дирижерские движения в направлении неба. На нем синий форменный костюм железнодорожника, к груди прижат ярко-желтый пакет, как всегда набитый столетними вырезками из газет и журналов с многочисленными статьями. Он утверждает, что в этих статьях вся его жизнь. И носит их всегда при себе, чтобы помнить, кто он такой. А то в большом городе, в толпе людей, среди гудящих в пробке машин легко забыть, кто ты, куда идешь, что хотел. Поэтому Дыдылдин советует мне и любому жителю мегаполиса всегда иметь при себе особую вещь, манок для памяти, который позволит независимо от гула, шума и гудков припомнить, кто ты на самом деле. И это поможет не сбиться с пути.

– Привет, пасмурный! – кричит волшебник, подбегая. – Смотри, что это? – он указывает пакетом в сторону стеклянных дверей.

– Это, Василь Василич, «Европейский», торгово-развлекательный комплекс. Любимое место отдыха москвичей и гостей столицы. Цель и средство, придающее нашему существованию смысл. Вы же хотели пройтись по магазинам. Вот магазин, – отвечаю я.

– Нет, ерунда, ты приглядись. Что это? Ты угадай… Не знаешь… Тогда я тебе объясню. Слухай внимательно, – говорит он. Мы медленно входим в сверкающие стеклянные двери. И я узнаю, что ветер должен продувать город насквозь. Вольный ветер независимо от места рождения, имени и семейного положения врывается в город с окрестных полей, приносит издалека запахи реки и хвои, ароматы грибов, орешника, глины и полыни. Он гонит по проспектам крики ночных птиц, стрекот кузнечиков, скрипы сосен, шум трав. Ветер странствует по улицам, раздает свои богатства, а взамен собирает, чтобы унести из города, дым, гарь, выхлопы. Отнимает горечь, злобу и обиду. Пропитывается всхлипами, сдавленным рыком, визгом сирен, угрозами и стонами. Ветер тащит свою ношу вон из города. Сваливает в глубокие лесные овраги, роняет в вязкие болота среди чащоб. Так было всегда. Но потом возникли ветроломы – торговые центры на всех площадях. Теперь ветер на пути встречает препятствия, натыкается на стены из алюминия, стекла и пластика. Обиженный и сломленный, он снует по переулкам, хлопает дверями и форточками, гудит в проводах, обрывает ветки, врывается в дома, лишает людей покоя. Из-за этого, по мнению Дыдылдина, в Москве стало жить труднее и тревожнее. Город не продувается. Все замкнуто. Нет свежего сквозняка, пахнущего полем. Некому унести боль, горечь и злобу прочь из столицы. Поэтому обиды не проходят, злоба накапливается, боль не утихает. И нет облегчения.

– А виноваты во всем ветроломы. Кстати, имей в виду, – сурово бормочет колдун, – ветром, который встретил на пути препятствие и сломался, трудно управлять. Нужно много сил, чтобы подчинить его и заставить хоть иногда продуть город насквозь. Не перебивай, я не забыл. Откуда брать силы – по ходу дела разъясню.

Оказавшись внутри торгового комплекса, маг и чародей без восторга осматривается по сторонам. И шепотом объясняет, что давно собирался узнать, как устроен ветролом изнутри. Немного освоившись, Дыдылдин развязывает веревочку, затягивающую его волосы в хвост, из робкого дедушки-железнодорожника превращается в бойкого бакалавра международного общества магов. Его походка становится неспешной, растрепанные седые патлы поблескивают серебром. Он оглядывает людей хитровато. В глубь сияющих отделов всматривается насмешливо. Прижимает заветный пакет к груди. Со стороны он похож на цыганского барона или стареющую рок-звезду. Высокий парень трясет друга за рукав ветровки и шепчет: «Смотри, Егор Летов! Живой!»

– Вам очень подойдет этот перстень с ониксом, – щебечет продавщица из отдела Silver Sky.

– Нет, маленькая, перстни – для тех, кто хочет произвести впечатление. А я и так кумир многих и произвожу впечатление безо всяких побрякушек, – снисходительно бросает Дыдылдин, сияние серебра не заставляет его зажмуриться и забыться. – Зачем мне перстни? Когда я пеку блины – дороги заметает снегом. Когда врачиха в поликлинике делает мне укол в десну, повсюду начинаются заморозки. Когда я углубляюсь в любимый телесериал – идет дождь. Зато когда я в настроении – погода под контролем. А почему, Зиночка?

– Понятия не имею… – всхлипывает продавщица. В руководстве для персонала элитных магазинов не сказано, как вести себя с клиентом-колдуном. Она забыла, что «Зинаида» написано у нее на бейдже. Поэтому не моргает и на всякий случай почти не дышит.

– А все потому, что гражданину Дыдылдину есть дело до погоды в Москве. Понимаешь, мне не безразлично, что творится в небе над городом. Я люблю солнечные деньки. Чтобы было прохладно, а дышалось – легко. Чтобы погода была летной. Я этим целиком и полностью увлечен. За деньгами не гоняюсь. Это придает мне сил. А всем им, – он указывает пакетом на людей, снующих туда-сюда по ярко освещенному, шумящему торговому комплексу, – плевать на то, что творится вокруг. Поэтому, гляди: они унылые, еле ползают. И нет в них ни бодрости, ни огонька.

Тут Дыдылдин решительно указывает пакетом в сторону эскалатора. И мы уже движемся на второй этаж. Масштабы торгового комплекса, его шум, ритм и чистота завораживают. Я любуюсь сверху на уходящий вдаль ряд сменяющих друг друга вывесок, каждая из которых выкрикивает название модного магазина. Перед нами на ступеньке застыла девушка. В ее глазах тоже вспыхивают заставляющие забыться волшебные слова, от которых делаешься мельче и незначительнее. Benetton, Mango, Mexx, Motivi. Не можешь выбрать, что тебе нужно. Теряешься в толпе зевак. Потом покупаешь что-нибудь совершенно случайное, чтобы уйти не с пустыми руками. И девушка, не моргая, смотрит в даль сияющих магазинчиков, уменьшаясь и становясь прозрачной на глазах.

– Ты здесь, красавица? Отомри! – грубо командует ей через плечо Дыдылдин и мягко добавляет: – Когда попадаешь в ситуацию, превращающую тебя в ничто, надо поскорей обернуться птичкой-невеличкой. Осмотреться и лететь к выходу. Лети, маленькая, к выходу, пока не поздно.

Девушка, вздрогнув, озирается по сторонам, но нас уже нет поблизости. Мы бредем в толпе, ослепленной ярким светом второго этажа. Здесь главный волшебник Москвы, применяя хитрость, грубость и ласку, категорически отговаривает меня покупать:

а) темные очки Sun fashion, которые бы прекрасно скрыли все, что таится в моих глазах;

б) коричневый кожаный портфель Zara, необходимый успешному пресс-секретарю колдуна погоды для хранения и перевозки блокнотов с записями;

в) гель для душа, способный вернуть коже даже самого древнего сказочника гладкость и сияние;

г) джинсы Guess за 7904 руб., будто специально сшитые под куртку-пилот, которую отец когда-то привез из Монголии;

д) белую косметичку с обезьянками, прощальный подарок, всего за 980 руб., который напомнил бы Алене, что возраст и место работы на самом деле мало что значат;

е) желтую мини-юбку с аппликациями-малинками, так необходимую моей нынешней соседке, хозяйке шпица, чтобы она гуляла во дворике, напевая: Like a virgin. Touched for the very first time, – разве ради такого можно пожалеть несчастные 2900?

Мы пререкаемся на виду у тихих услужливых продавщиц, на глазах у людей, вдумчиво и самозабвенно выбиравших будущие джинсы, кофточки и кроссовки. Мы спорим, мешая посетителям комплекса в обмен на деньги приобрести немного тепла, культуры, красоты и заботы. Дыдылдин размахивает желтым пакетом, вырывает у меня из рук очередную кожаную куртку, вешает ее на место, говорит, что у меня все и так есть, что никаких лишних побрякушек нацеплять не надо. Потом оранжевые трусы с вишенками и черепушками окончательно выводят волшебника из себя. Не дав поинтересоваться их ценой, он свирепеет, обзывает меня бестолочью, хватает за шкирку и вытаскивает вон из отдела.

– Видишь, как я обогатил тебя! – отдышавшись, самодовольно заявляет он.

– Еще бы, – выдавливаю я сквозь зубы, – благодаря вам, волшебник, я только что не совершил покупок, сейчас подсчитаю… на общую сумму 18 433 рубля. Мне по-прежнему нечем себя порадовать. Нечего послать Алене, чтобы как-то напомнить о своем существовании…

– Ты спрашивал, откуда брать силы, – хитровато перебивает маг и чародей, – вот и ответ. Не надо накупать барахла. Тогда не придется работать на износ. И появится лишняя энергия для любви и чудес. Ладно, так и быть, сынок, пойди, поищи чего-нибудь. А я пока отдохну и согреюсь чайком.

И мы вторгаемся в магазинчик Mantisa. Пригладив бороду, Дыдылдин чинно опускается на изящный диванчик, обтянутый атласом с изображениями скачущих белых лошадей. На сверкающем стеклянном столике он аккуратно расстилает газетку столетней давности с пожелтевшей статьей о себе. Потом неторопливо выставляет на нее раскладной походный стакан, небольшой термос, завернутые в фольгу бутерброды. И, разложив на коленях другую старую газету, приступает к обеду. Онемевшие продавщицы дружно срываются с мест, но Дыдылдин останавливает их повелительным жестом. И, запивая бутерброд горячим чаем, бормочет:

– Работайте, маленькие. Дайте немного передохнуть. А то не поест Дыдылдин – и атмосфера выйдет из-под контроля. Наступят в Москве заморозки. В Минске начнется метель раньше времени. Станет холодно в Киеве, Анапе и Воркуте. А заморозки же нам ни к чему, правильно? Тогда угощайтесь, деточки. Тут у меня бутерброды с сыром. Очень вкусные. Попробуй! – Он протягивает бутерброд молоденькой зеленоглазой продавщице. – Не стесняйся. Грушку скушай, а то ты вся измученная. Вот платочек, оботри от пыли и ешь.

Две зачарованные продавщицы опускаются рядом с ним на атласный диванчик. Одна из них обреченно впивается в грушу. Две другие замирают перед прилавком и, переглядываясь, недоверчиво слушают историю про присуждение диплома колдуна с почетным званием «лесной». В дверях возникает коренастый охранник в голубой рубашке. Наблюдая обедающего из-под бровей, он нетерпеливо постукивает рацией о ладонь. От бутерброда с брынзой наотрез отказывается. И многозначительно молчит. Тогда главный волшебник Москвы просит его:

– Милый, не стой над душой, а? Лучше сбегай за зубочисткой – колбаса такая некачественная попалась, одни жилы. Сейчас чайку выпью, отдышусь маленечко и тут же покину аудиторию.

Я поскорей скрываюсь в примерочной с ворохом рубашек и потрепанных джинсов. Через полчаса выхожу оттуда усталый и вымотанный, а колдуна уже окружает небольшая толпа. Пожелтевшие вырезки из газет перелетают из рук в руки.

– Видите, – громко объявляет Дыдылдин, указывая на меня, – у людей все силы уходят на то, чтобы нравиться. Себе, окружающим и в особенности кому-то особенному. Зачастую именно тому, кто в грош нас не ставит. А ты вот двум сразу хочешь нравиться, – уточняет он, глядя на зеленоглазую продавщицу. – Бедненькая. От этого и выжата как лимон. Ведь чтобы нравиться, надо вечно куда-то бежать, покупать, выгадывать, выдумывать. А чтобы нравиться тому, кто тебя в грош не ставит, надо бегать и выдумывать еще сильнее. Целый день на это уходит. А сколько мыслей даром тратится. Вот если бы люди махнули на все рукой, расхотели нравиться друг другу по пустякам и занялись стоящим делом, вот тогда бы появились силы. Ну, разгонять облака научился бы не каждый. Это только колдуну дано. Но стереть с неба маленькую тучку некоторые бы смогли.

Смахнув крошки с бороды, пропев: «ох-хо-хонюшки-хо-хо, ноги мои болят», – Василь Василич неохотно отрывается от диванчика:

– Хорошо у вас обедалось, деточки! Уютно, как дома, тепло, мебель добротная. Красота, куда ни погляжу. Спасибо, маленькие! Душевно посидели, многое обсудили, теперь надо нам с пресс-секретарем идти, дел у нас непочатый край. – Раскланиваясь, он прячет в пакет термос и стаканчик. Смахнув с фольги крошки, бережно складывает и запихивает ее в карман форменной куртки. А потом собирает пожелтевшие газеты и тоже прячет в пакет.

– Что загрустил, сказочник? Ничего не подошло? – примирительно бормочет главный волшебник Москвы. – Выше нос! Ты не птичка-невеличка, не продавец шампуней, а пресс-секретарь Дыдылдина! У тебя ответственная работа, ты погоду делаешь. Поэтому смотри гордо. Плечи расправь. Улыбочку прилепи натуральную, без консервантов и примесей. А шмотки тебе не нужны. Ты и без них проживешь. Ну-ка, ну-ка… застынь… это что еще такое?

Прищурившись, он снимает с моего плеча волос. Рассматривает его на свету галогеновых ламп, щедро освещающих магазин. Начинает аккуратно сматывать в клубок, бормоча и качая головой:

– Ты глянь! Отыскал за что ухватиться. Ой, мы ее сейчас снимем. И тебе, птица-секретарь, сразу полегчает. Главное, стой спокойно. Слухай во всем начальника. И думай о лучшем, чтобы на душе прояснялось.

Посреди магазинчика Mantisa на глазах у ошарашенных продавщиц, на обозрении у застывших в дверях охранников, один из которых держит в руке стаканчик с зубочистками, Дыдылдин бродит вокруг меня, аккуратно сматывая невидимую нитку в невидимый клубок, пыхтя и завязывая надорвавшиеся кончики в узлы:

– Люди, посмотрите, что делается. Я шокирован! А ты терпи, не вертись и глаза не закатывай. Для твоей пользы стараюсь, и как всегда, никакой благодарности не дождешься.

Обращаясь к зрителям голосом человека из рекламы, волшебник вскрикивает:

– Обождите, дорогие продавцы и покупатели! Сейчас пресс-секретаря подлечу, и мы тут же направимся на выход. А торговля у вас сегодня, вот увидите, как пойдет после меня. Небо над торговым комплексом три дня будет голубое, хотя вокруг над городом будут, как старые телогрейки, сплошь настелены тяжелые облака и неразбериха с ветром. А у вас тут всем на радость разразится фирменная дыдылдинская осень. Дайте только пару минут спокойно поработать.

Изумленная горстка поклонников приостанавливается в дверях. Высокий парень в дредах хватается за бок, сдерживая смех. Девчонка в бирюзовой курточке и с бриллиантиком в ноздре фотографирует нас мобильным. Ее сосед воодушевленно строчит смс-ку, с кривой ухмылкой оглядывая нас. Остальные, не моргая, наблюдают, как Дыдылдин в синей форме железнодорожника сурово командует мне не двигаться, прикрыть глаза, разгуливает кругами мимо вешалок с черными сарафанами, лиловыми платьями, кокетливыми желтыми шляпками. И торжественно наматывает нитку на невидимый клубок.

– Ух, накручено! Я говорил: ты, пропащий, сам старался. Много лет. Да тут две или три бобины в общей сложности. Как же ты жил? Тяжесть какую на себе таскал. Это сколько сил вхолостую тратилось, сколько энергии зазря уходило, чтобы со всем этим бегать. Ничего, сейчас тебя распакую и выпущу на волю.

Изредка волнами доносятся перекрикивающие друг друга песни из соседних отделов. Главный волшебник Москвы продолжает ходить кругами, понукая меня:

– Постой секунду, заканчиваю. Я обещал тебя от бобины избавить. И вот час настал. Спасибо, люди дорогие! Пойдем, – и он решительно указывает пакетом на выход.

В дверях повелитель ветров выхватывает у опешившего охранника стаканчик с зубочистками и прячет в свой бездонный желтый пакет. Отыскав сощуренным глазом камеру под потолком, послав ей воздушный поцелуй, маг и чародей выплывает из магазинчика. А толпа поклонников, четыре продавщицы и охранник на некоторое время прирастают к мраморному полу, соображая, как жить дальше. И вскоре тоже начинают потихоньку расходиться. Кто – улыбаясь. Кто – раздумывая. А иные, мгновенно обо всем позабыв, завороженно и жадно вглядываются внутрь отделов, ища шерсти и пестроты, яркого света, стеклянных бус и едва уловимых синтетических ароматов: розовой жвачки, лавандового мыла и персикового скраба.

– Смотри и слухай, – шепчет колдун, подкидывая на ладони невидимый волейбольный мяч. – Вот твоя бабина. Я обещал: будешь рассказывать обо мне сказки, правдивые, без прикрас – во всем тебе помогу. И вот помог…

– …только что-то ничего не чувствуется…

– …и очень жаль, неблагодарный. Смотри: на моей ладони лежит большущий клубок. Ты его не видишь, потому что это особая нить, ее разглядит только опытный колдун вроде меня. Ты весь был ею опутан. Поэтому никто тебя не замечал. Никто не мог тебя хорошенько разглядеть и оценить. Из-за этой бобины ты и сам был пасмурным, безучастным и не хотел ни к чему примкнуть. Если б не я, выдающийся колдун современности, так бы и ходить тебе, невидимому и неприкаянному, до самой старости. – И он прикрыл глаза, взвешивая клубок на ладони.

– Это еще полдела. Я тебя из бобины выпустил, теперь ты станешь видимым и заметным. Не думай, что от этого полегчает. Сейчас самая кутерьма начнется. Станешь привлекать внимание. Заметят тебя люди разные. Это тоже не просто – быть заметным, сказочник. Тут нужно иметь благоразумие. Посмотрим, как ты справишься, сможешь ли быть видимым для всех. Ох, будь осторожнее. Думай сто раз. – Мрачно причитая, Дыдылдин швырнул невидимый клубок в урну рядом с отделом товаров для спорта и туризма. А я внимательно осмотрелся по сторонам: правда ли, что люди теперь меня замечают. Но посетители торгового комплекса, оглушенные музыкой, плеском фонтанов, мягким убаюкивающим шумом кондиционеров, дружно впали в забытье. Завороженные, рассеянные, слегка утомленные, на некоторое время они сделались невидимками друг для друга и пожирали глазами сумочки, ремешки и пестрые платки, выложенные в витринах как приманки, чтобы отвлекать от мыслей и затягивать посетителей внутрь.

Мы еще немного побродили по пустынным отделам, вдыхая запахи искусственной хвои, полыни и мяты. Опасаясь какого-нибудь подвоха, волшебник старался не трогать руками мыло, галстуки, портфели, рубашки и свитера. Правда, он все же пощупал листочки лавра из кадки у фонтана, с грустью отметив, что здесь все подделка и синтетика. Но потом его очень порадовали: черноглазая продавщица из магазина Body Shop, похожая на одну знакомую цыганку, и синица, что порхала под потолком на втором этаже.

– Смотри, что будет. Записывай или запоминай, – торжественно объявил Василь Василич, задрав голову к потолку, – сейчас я птичке-невеличке помогу. Не зря мне присужден почетный титул «лесной». Не зря меня окрестили целителем московских птиц. Один момент, сконцентрируюсь, а то устал я от барахла. – Он деловито зачесал волосы назад и одернул форменный пиджак. – Самое главное в нашем деле – чтобы мысль была сильнее шума, гама и гудков. Чтобы она была громкой, напористой и перекрикивала город. Такая упрямая, сильная, заостренная мысль обязательно победит, все получится и воплотится. Поэтому, пресс-секретарь, о чем бы ты ни думал, о чем бы ни мечтал, не мямли, мысли громко и упрямо. Остро задумывай и решительно воплощай в жизнь.

Синица у нас на глазах облетела огромную хрустальную люстру с множеством подвесок-слезок, метнулась в сторону и полетела, то опускаясь к головам посетителей «Европейского», то снова взмывая под потолок.

– Умница. Доверяет и слухает волшебника. Давай, милая, сейчас я тебе укажу верную дорогу к выходу.

Мы направились за ней, сначала шагом, потом бегом. Оба – с задранными головами, натыкаясь на людей, двери и кадки с искусственными лаврами. Смахивая волосы за плечи, Дыдылдин бормотал, указывая пальцем под потолок:

– Вон она. Летит, куда я велю. Чувствует, что для ее блага стараюсь. Учись у нее. Умей распознавать, когда тебе добра желают, когда тебя направляют на верный путь.

В самом конце коридора отделы обрываются. Мы оказываемся на полукруглой площадке будущего ресторана. Пахнет побелкой и хлоркой. Возле серебристой двери в служебный туалет стоит пластмассовое ведро с мыльной водой. Женщина в зеленом костюме персонала как раз открывает окно, выбрасывает окурок на улицу и задумчиво втягивает воздух ноздрями. Видимо, ей на мгновение кажется, что осенний ветер пахнет сиренью, в гроздьях которой часто встречаются цветочки с пятью лепестками, исполняющие желания. Видимо, на долю секунды эта женщина забывает, кто она, где находится. И уносится в далекое прошлое.

– Давай, маленькая! На выход, – шепчет Дыдылдин, наблюдая метание синицы под потолком, – сейчас мы тебя подтолкнем.

Он приглаживает бороду, строго наблюдает птичку из-под бровей. Синица, будто по невидимой ледяной горке, легко выскальзывает в распахнутое окно. И ныряет в бескрайнее, пропитанное сиренью и свежим ветром небо. Форточка через секунду уже захлопнута. Очнувшаяся служащая возвращается в шум и сутолоку торгового комплекса. А мы направляемся искать выход. Я – с уважением поглядывая на волшебника. Он – гордо расправив плечи, важно осматриваясь по сторонам усталыми глазами человека, выполнившего свой долг. Спускаясь на эскалаторе, я интересуюсь, не подарок ли Веронике ко дню рождения собирался здесь купить целитель московских птиц.

– Не, – уклончиво бурчит Дыдылдин, думая о своем, – я побывал внутри ветролома. Теперь знаю, как они устроены… Что могу сказать: я не потерялся, не испугался, ничуть не изменился. Ветролом мне не страшен. Теперь постараюсь уговорить, чтобы ветер продувал город с севера на юг, с запада на восток, как-нибудь в обход. Почувствуешь: скоро станет легче дышать. Снова захочется петь, прогуливаясь по улицам. А петь надо что? – резко спрашивает он.

– Даже не знаю…

– Бестолочь! А еще пресс-секретарем называешься.

«Осень, не люблю тебя, но все же, осень, – поет главный волшебник Москвы тоненьким женским голоском, – вместе будем до зимы», – запомни. И всегда в октябре, в золотую дыдылдинскую осень пой именно эту песню.

Глава 15

Пасмурно с прояснениями

За три недели до Нового года пресс-секретарь, сказочник и по совместительству гувернер карликовой свиньи, без энтузиазма начал гадать, где и с кем окажется при двенадцатом ударе курантов. Раньше я всегда выдумывал сказки про Новый год, которые никогда не воплощались, лишь подчеркивая огромную пропасть между желаемым и тем, что происходит в итоге. На этот раз для разнообразия я решил не фантазировать, честно признав, что правдоподобных вариантов новогодней ночи у меня катастрофически мало. Точнее, один. Я буду сидеть на низком диване в гостях у мамы и дяди Славы. Моя рука будет лежать на утратившем мягкость подлокотнике с проплешиной. Подбородок с трудом дотянется до праздничного стола. Рот окажется между тарелкой, наполненной оливье, сервелатом, кусочками семги и бокалом на тонкой высокой ножке, набор которых куплен маме в подарок после утомительного скитания по магазинчикам возле метро. Честное прозрение внушило спокойное безразличие по поводу приближения Нового года. Я предчувствовал до мелочей, как насупленные и суровые, опасаясь случайно слетевшего слова, старательно сохраняя зыбкий мир, мы будем накрывать на стол. Заранее слышал тихие реплики и вздохи. В точности представлял, как мы втроем будем жевать, уставившись в экран, в комнате слишком теплой и сухой, где царит безветрие, где нет и не предвидится ни одного веселого сквозняка.

В углу будет мерцать синими и оранжевыми лампочками знакомая с детства искусственная елка. Куранты пробьют последний удар. Я опрокину в рот содержимое бокала. Выпитое покажется кислым и теплым, но я все же проглочу его, воспроизведя на лице новогоднюю улыбку, одну из сотен фальшивых улыбок, находящихся в активном обороте на все времена. В грудь тупым ножом уткнется желание чуда. Я начну мечтать, торжественно и неторопливо, как это делают все в новогоднюю ночь. Самые приятные, неожиданные и невыполнимые ожидания распустятся в моей голове, будто цветы с ароматом синтетического освежителя воздуха под звуки разрывающихся во дворе петард, под вопли праздничного концерта, безнадежно попугайского шоу, во время которого так легко поперхнуться, напиться до беспамятства или крепко уснуть.

Новый год приближался как дорожный знак, обозначающий въезд в неизвестный населенный пункт. В начале финишной недели начальник метеобюро сатирического журнала «Индюк» решительно крикнул автоответчику, что приготовил новогоднее обращение к жителям любимых стран: Белоруссии, Украины, России, Великобритании, Норвегии и Чили.

– За год у меня накопилось множество согревающих слов и ценных советов, но я не намерен передавать их в телефон. Мне нужно видеть лица и глаза людей, – бубнил главный волшебник Москвы, – я не привык обращаться в пустоту. Вот тебе новое журналистское задание: найди красивое место в столице, чтобы там присутствовало много людей, я передам им и их согражданам свое новогоднее послание. Не по бумажке буду читать, а прямо из сердца в умы пошлю целительную, вселяющую оптимизм мысль. Действуй, подбирай аудиторию. У тебя два дня на подготовку, отнесись серьезно. – Последнее он прошептал так хитро и зловеще, что радиотелефон разрядился, компьютер завис, с хлопком перегорела лампочка в коридоре, давая понять, что это не шуточки и в случае чего мне влетит.

Два дня спустя я, Митя Ниточкин, простуженный и замотанный в полосатый шарф, стою на серой брусчатке. Со стороны Москвы-реки сыплет косой мелкий дождь, порывами налетает колючий, пронизывающий ветер. Он вырывает у прохожих из рук рекламки, целлофановые пакеты, обертки от сигарет, развязывает платки, нагоняет слезы, пропитывается духами, выхлопами, вздохами и уносится в сторону Александровского сада.

Главный волшебник Москвы, запахнутый в серый пуховый плащ, движется по Красной площади. Его седые вспушенные волосы треплются на ветру. Первое, на что он обращает внимание, подойдя ко мне, это небо. И небо его беспокоит.

– Сейчас я эту чехарду сверну, установлю приемлемый для выступления климат, и начнем. – Он указывает пальцем на густое тяжелое облако, что нависло над Центробанком и окутывает серо-сизой дымкой гостиницу «Балчуг». – Хочу обратить твое внимание. Это никуда не годится. Секундочку, сконцентрируюсь, все обдумаю. Освободим солнце, устраним дождь, успокоим ветер. А снега пока не будет, как я и обещал.

Он по-хозяйски закатывает рукава плаща, машет руками, будто подавая знаки крановщику: «Вижу, процец пошел, еще немножко. Не дури, а слухай меня. Во, молодец», – бормочет, обращаясь к упрямой туче, что устилает небо над площадью и набережными будто намокшее верблюжье одеяло.

– Так, – резко и недовольно заявляет Дыдылдин, осматриваясь вокруг. – Что за безобразие, сказочник? Я же предупредил: для произнесения речи необходимо присутствие людей! Отвечай, где присутствующие все?

– Да вон же они. – Я обвожу рукой площадь. – Тут наверняка есть граждане Белоруссии, подданные Великобритании, жители Чили, туристы из Норвегии, выходцы с Украины и наши многочисленные соотечественники. Как вы и просили.

– Здесь никого нет, – обиженно бормочет волшебник. – Видишь, я разочарован, и туча мгновенно затянулась из жалости ко мне-сироте. Сейчас опять подует. К вечеру, если не развеселюсь, выпадет снег. А все из-за того, что ты опять халатно отнесся к заданию. Я же просил: нужны присутствующие люди. А здесь не присутствует ни одного человека, кроме меня. Оглянись вокруг. У всех рассеянный, бестолковый вид. Вы же не здесь, не там, а не поймешь где. Эх, ладно. Давай диктофон.

При появлении из сумки диктофона Василь Василич втягивает живот, расправляет плечи. Делает рукой театральный жест в сторону Центробанка. И громко обращается к редким туристам с фотоаппаратами, к зазывалам, приглашающим на обзорную экскурсию по городу, к боярину с палицей, который приплясывает возле Исторического музея, к Ленину, что спит вечным сном в Мавзолее, к двум дворнягам, что косо бегут вдоль сверкающих витрин ГУМа. А также к многочисленным прохожим, которые бродят туда-сюда по площади, что-то с интересом рассматривая в своих мобильных. Заставив некоторых людей вздрогнуть, а воробьев и синиц – сорваться с молоденьких кленов, растущих в кадках вдоль витрин, Василь Василич оглашает Красную площадь хорошо поставленным голосом ведущего развлекательных программ:

– Люди! Слушайте, записывайте и отнеситесь к моим словам очень внимательно! – Маг и чародей выдерживает паузу, дожидаясь, когда прохожие найдут источник неожиданного шума и начнут сбредаться. Выловив нескольких зевак, обретя десяток любопытных слушателей, Дыдылдин бодро продолжает:

– В уходящем году, как и во все предыдущие десятилетия, я успешно контролировал погоду в Москве, а также в городах и населенных пунктах, о которых хоть раз слышал. Тут хотелось бы для справки напомнить, что я не только безошибочно предсказываю погоду, но и влияю на нее силой мысли. Последнее – достижение, благодаря которому я называюсь колдуном погоды Дыдылдиным. И имею подтверждающие квалификацию дипломы, почетные грамоты, многочисленные благодарности и значки. Иногда на свое усмотрение я контролирую атмосферные явления в Великобритании, Чили и других странах, где бушует атмосфера и требуется моя помощь. Узнав из новостей о стихийном бедствии в отдаленном уголке планеты, я раздумываю о тех районах перед сном и посылаю на помощь свое сочувствие. Все это я делаю потому, что меня расстраивает, когда ураган разрушает дома. Гнетет, когда наводнение затапливает фермы и губит кур. Я считаю своим долгом вмешаться, силой мечты устраняю учиненное природой безобразие, спасаю дома и живность от гибели. Я осознаю ответственность за окружающую среду и действую в соответствии с этим. За многочисленные заслуги я получил широкую известность и меня признал колдуном погоды сам народ!

– Здесь мы ненадолго прервемся. Пойди-ка, купи мне лимонадику, сказочник. Горло немного смочу. И продолжим, – командует Дыдылдин.

На всякий случай главного волшебника Москвы записывают на карманную видеокамеру два японца. Изредка подходят хмурые парни в кожаных куртках с поднятыми воротниками и, понизив голос, интересуются, кто это такой. Девушки хохочут и фотографируют колдуна цифровыми мыльницами. А он, позируя, выкрикивает: «За фото со мной – сто рублей. Сегодня – акция: 20 % скидка кареглазым!» Собачка чихуахуа, вырвавшись из рук блондинки с голой поясницей, боязливо подбегает на тоненьких лапках, тявкает на колдуна и пулей уносится к хозяйке. Туча сползла, над площадью дрожит мутное небо, устланное легким тюлем облачков. Колдун погоды машет приплясывающему невдалеке двойнику Брежнева, залпом осушает бутылочку лимонада, утирает рот пятерней. Потом хлопает в ладоши, отпугивая назойливую собачку, командует: «Внимание, мотор!» и продолжает:

– Итак, люди дорогие, многие годы я воюю с капризами природы в виде ливней, ураганов, заморозков и гололедицы. Кому, как не мне, знать, что в атмосфере, окружающей нас, постоянно происходит что-то не то. Каждый день атмосфера стремится разбушеваться и преподнести неприятный сюрприз. И я все эти сюрпризы по возможности сдерживаю силой мечты. Но к сожалению, со многими из вас, уважаемые мои, ежедневно происходит как раз обратное: погода управляет вами, влияет на настроение, отражается на работе. Атмосфера умеет проникнуть в ум человека, будь он гражданин Украины, житель Белоруссии или подданный Чили. Погода хитра, норовит закрасться внутрь, склонить к унынию, бездействию и безразличию любого прохожего и водителя независимо от доходов, семейного положения и возраста. Кстати говоря, но это немного другой разговор, на погоду всегда списывают промахи и ошибки. Особенно давление за все отдувается. В головной боли его обвиняют, в ссоре с начальницей и в плохих отметках. Поэтому в преддверии Нового года я призываю вас, люди: учитесь управлять хотя бы самими собой. Сопротивляйтесь окружающей атмосфере. Помните: человек может не зависеть от климата, в котором живет. Это нелегко, но достижимо. А нужно-то всего лишь включиться, присутствовать и не впускать внутрь град, ураганы, ливневые дожди, переменную облачность и мокрый снег. Для этого я советую иногда задавать себе такой простой и волшебный вопрос: «Алло, ты здесь?» – с его помощью вы мгновенно очнетесь от оторопи и дремоты, включитесь и снова возникните в окружающей среде.

Ведь когда человек присутствует и проявляется, погода ему нипочем, она сдается и отступает. Когда же человек грустит, вспоминает обиды, унывает, злится, короче говоря, пребывает неизвестно где – погода побеждает и просачивается внутрь. В этот момент атмосфера начинает управлять нами. Дождь усиливает уныние, снег заставляет вспомнить паспортные данные, ветер сбивает с толку и гонит налево, туман нагнетает беспокойство, сбивает с пути. Подпав под влияние пасмурности и затяжного дождя, некоторые подают заявление об уходе, грубят друг другу и даже расходятся. Можно сказать, между нами и погодой постоянно идет схватка – кто кого. И единственная возможность победить в этой борьбе – присутствовать неотлучно, геройски справляться с плохим настроением.

Извините, люди, что я читаю перед праздником мораль. Красивых пустых слов вам наговорят и без меня. Новый год ведь тем и хорош, что с него можно что-нибудь начать. Берите пример с колдуна Дыдылдина, контролируйте процец, устанавливайте хорошую погоду в голове и в сердце! Разгоняйте мрачные мысли, обиды, подозрения, мелкие неприятные облака. И пусть ваша погода будет сильнее дождя, снега и тумана, которые творятся над городом. Оберегайте свой климат. Становитесь теплее. С наступающим вас, люди! А об атмосфере вокруг я позабочусь. Среднегодовую температуру по возможности повышу. Дожди передвину на вечерне-ночное время. Если бы мог, повысил бы стипендии и пенсии, но тут я бессилен. А прямо сейчас, закатав рукава, сотру-ка противную тучу над куполом той церквушки.

– Это не церквушка, Василь Василич! Это Центробанк, – тихонько уточняю я, выключая диктофон.

Стоит ли говорить, что тридцать первого декабря мне так и не удается как следует выспаться: рано утром в трубке настырного телефона слышится тягостный вздох отбывающей электрички, торопливый стук колес, грохот проносящегося поезда, свист серого ветра, отлетающего от ржавых вагонов товарняка. А потом откуда-то издалека, пронизанный голубоватым морозцем платформы, хриплый голос Дыдылдина радостно выкрикивает:

– Подъем, пресса! На проводе главная метеорологическая служба страны. Отчитываюсь: по просьбе сменщиц устроил игривый волшебный снежок. Полюбуйся, как он вьется над городом. Смотри: белые мушки мелькают повсюду! В полночь подарю любимой столице поземку, вышедшее из моды погодное явление моей молодости. Небо заблаговременно расчистил, к вечеру оно будет звездное, полная луна украсит новогоднюю ночь. Благодаря такой энергичной подсветке сугробы засверкают множеством драгоценных камней, все станет сказочным и нарядным. Сегодня моя смена, праздную на посту, зато в душевной компании. Сменщицы, Катерина Тимофеевна и Антонина Юрьевна, заглянули поздравить. Потом еще новый уборщик платформы обещался прийти. Контролер один будет и Сергеич, этот хмырь толкает в электричках старческий журнал «Индюк», который удается выпросить у дорогой редакции. Уже стол накрываем. В этот раз отметим на моей второй платформе. Здесь пустует одно помещение – бывший зал ожиданий. Последние три года там метлы хранились. И конечно же мусорницу устроили всякие бестолковые люди. Но мы эту чехарду прибрали, подмели. Елку уже нарядили. Так что вот тебе последнее в этом году журналистское задание. Надевай, сказочник, толстый свитер. И обязательно две пары носков. Куртку непродуваемую накинь. Шарф, в котором ты был на Красной площади, подвяжи. Захвати на всякий случай блокнот, карандашик и пару старческих журнальчиков за декабрь, если у тебя есть. Большой термос с чаем сооруди. Купи сушек. И приезжай к нам сюда. Если ты мне друг, если уважаешь начальника, значит, приедешь. А я в награду со столькими удивительными людьми тебя познакомлю. В общем, жду тебя ровно через пятьдесят минут. Не опаздывай, а то провороним Новый год.

Я терпеливо выслушал задание, промолчав, что по-прежнему простужен, что меня бьет озноб. Я не счел нужным признаться, что за год упорной работы пресс-секретарем очень вымотался и устал. Ни намеком не дал понять, что перспектива провести новогоднюю ночь в полумраке обдуваемой всеми ветрами платформы, в компании уборщиц перронов, контролеров загородных электричек и проводниц меня слегка озадачивает. Вместо этого я жизнерадостно промычал «угу», бодро добавил, что пойду собираться и даже на всякий случай улыбнулся. Теперь вот звоню маме и сбивчиво объясняю, что, кажется, на этот раз не смогу прийти, потому что, ну, в общем, буду справлять Новый год в каком-то другом месте. Втайне я очень надеюсь, что мама затянет обычную свою песню, мол, «ты, Митя – сын своего отца, бессмысленный и бездушный человек, которому на всех наплевать». Я впервые в жизни с нетерпением жду любого сдавленного всхлипа, каких-нибудь признаков уныния и грусти в ее голосе. Или хотя бы отдаленный намек на обиду, ведь тогда у меня появится повод срочно перезвонить волшебнику и вежливо отказаться от его приглашения. «Тебя позвали куда-то?» – радостно восклицает мама. При всем желании ни сожаления, ни обиды в ее голосе не чувствуется. Я, кажется, даже улавливаю легкий вздох облегчения. «„Конечно, иди. Повеселись! Только много не пей. С наступающим, дорогой. Будь умницей, тьфу, точнее, будь счастлив!“ – смеется она, впервые в жизни не думая причитать. Совершенно не собираясь всхлипывать. И именно тогда, когда я этого с таким нетерпением жду. Она рада, оживлена и с легкостью отпускает единственного сына на произвол судьбы, выставляет на мороз второй платформы окраинной станции железной дороги встречать Новый год неизвестно с кем, на ветру, под перестук колес, под лязг цистерн с нефтью и грохот груженных углем вагонеток. Полдня я жду, что мама одумается и перезвонит. Полдня я попутно надеюсь получить приглашение от кого-нибудь из многочисленных друзей и приятелей, вновь готовых терпеть мое присутствие. От Фекла, устроителя свадеб, фотографа и тамады. От соседки снизу, диковатой брюнетки, хозяйки шпица, которая то оттаивает, то снова отталкивает меня. Или хотя бы от Лени, бывшего курьера, ныне заведующего лор-отделением поликлиники. Но мне в ответ в глубине квартиры дребезжит просторный хромированный холодильник и повсюду растекается ленивая безнадежная тишина. Я сижу на низком диване, обхватив голову руками, упрямо пытаюсь уловить хоть какой-нибудь спасительный сигнал. Флегматично постукивая по паркету, Фрося цокает мимо, спокойно взбирается по лесенке на подоконник и, навострив уши, наблюдает происходящее во дворе. Ближе к вечеру на мобильный приходит поздравление от дилера чудо-пылесосов Игорька, щедро желающего своим знакомым, клиентам, коллегам и мне финансового благополучия, продвижения по службе и расширения жилплощади в наступающем году синей игуаны. Я воспринимаю это как сигнал. Точнее, как вызов. Выдыхаю весь воздух из легких, теряю последнюю надежду, зачесываю волосы назад и начинаю укладывать в рюкзак:

а) блокнот и карандашик;

б) две пачки сухарей с изюмом;

в) китайский термос с фиолетовыми бабочками, наполненный горячим чаем;

г) стеклянную ворону, купленную три дня назад в подарок волшебнику.

Пятнадцать минут спустя, укутанный в полосатый шарф, я уже лечу на мопеде по гололедице предновогодних улиц. Отзываясь на многочисленные кочки и колдобины, за спиной в рюкзаке булькает чай. Каждый раз, когда я подскакиваю на очередном незамеченном дорожном полицейском, меня бросает в жар, окатывает ледяной водой, но потом я вспоминаю, что стеклянная ворона предусмотрительно завернута в три носовых платка. Льдистый бесфамильный ветер центра столицы оглушительно ревет, прорывается сквозь шлем, превращая уши в готовые раскрошиться фарфоровые блюдца. В густеющей сини переулков таинственно перемигиваются фонари, на деревьях сквера дрожат гирлянды лампочек, неоном перешептываются вывески ресторанчиков и кафе. Шумная компания с воздушными шарами в форме сердец и зайцев машет мне руками и улюлюкает, когда я рывком возобновляю путь от светофора. Лишний раз подтверждая, что теперь я действительно освобожден от бобины невидимых ниток, различим и заметен даже в синих, сведенных морозцем предновогодних сумерках. Однако это не мешает мне самому замечать опутанных заразительной тоской, оплетенных медлительной печалью, одиноких и понурых московских невидимок. Старушенция в старой плюшевой шубе неторопливо тянет по тротуару туго набитую сумку-тележку. В переулок сворачивает прокуренный парень в джинсовой кепке, подтаскивая за собой на веревке собачку-лису. Посреди дороги, прямо на зебре пешеходного перехода скандалят три мужика в заношенных дубленках. На Пятницкой кудрявая девочка тихонько выглядывает в окно третьего этажа особнячка посольства, бросает мне вдогонку серебряный локон серпантина, машет ладошкой и, застеснявшись, убегает.

Низенькие особняки учреждений и контор дремлют под оглушительный грохот динамиков ночного клуба.

Сугробы кое-где сиреневые, а кое-где отсвечивают изумрудным и золотым. Три огромных бронированных внедорожника стоят в ожидании зеленого света на перекрестке. На мостах дрожат огоньки, в их тусклом свете вьются розовые пугливые стайки снежинок. По набережной парочками и поодиночке бегут съеженные торопливые фигуры. Растрепанный Дед Мороз с синим целлофановым пакетом, пошатываясь и прихрамывая, ковыляет в проулок. Тут и там загораются окна, рассыпая разноцветные монетки по снегу. Сквозняк гонит по улочке клубок серебряного дождя и мишуры. Замерзающая река отражает гирлянду флажков корабля-ресторана, где шумят, бьют бокалы и хрипло зовут: «Славик-Славик-Славик!» Телефон зловеще вибрирует в кармане пуховика, заставляя срочно притормозить, поставив ногу на бордюр тротуара. Насупленный голос волшебника, осыпая осколками арктического льда, с досадой кукарекает: «Где ты, пропащий? Мы с коллегами, уважаемыми людьми, час сидим на холоде вокруг праздничного стола, пялимся на салаты, на сервелат всякий, ни к чему не притронулись, слюнки глотаем. Ждем-ждем, а тебя все нет. Позоришь меня, пресса! Видишь, начинаю сердиться. Чувствуешь, воздух остужается. Давай быстрее, а то заморожу столицу, людей продует, будет по твоей вине повсеместное ОРЗ и радикулит».

Телефон отправляется в карман, я мчу во весь опор дальше. Особнячки пятятся, уступая невзрачным пятиэтажкам бывших общежитий. И вот по обе стороны проспекта уже громоздятся лабиринты задымленных девятиэтажек. Мерцают окна башен-новостроек. Подмигивают золотистые и голубые огоньки гирлянд. Шестнадцатиэтажные дома заслоняют скованное морозом, зашторенное наледью облачков небо с крохотными точечками звезд. Недалеко от остановки, к которой пыхтит последний в этом году автобус с пятью полусонными пассажирами, все же приходится притормозить. Я прикусываю пальцы перчаток, стягиваю одну, потом другую, вытаскиваю из-за пазухи карту, окликаю нахохленного парня в косухе, узнаю, что проехал поворот. Кое-как сворачиваю карту задубевшими по локоть руками. Мороз ввинчивается в обветренные щеки десятками тоненьких сверл. И я несусь по Волгоградскому проспекту отмечать Новый год на сквозняке второй платформы, под частушки уборщиц, байки лоточников из электричек, песни проводниц и шуточки водителей электровозов. Продолжая свой неподражаемый дауншифтинг по жизни, тихонько напеваю Driving so fast, слушаю свист ветра, далекие и близкие взрывы петард, канонаду фейерверков, крики и смех, доносящиеся из окон уютных квартир, где люди провожают в прошлое очередной год, пьют за него шампанское, подводят итоги, поминают ушедших друзей, качают новорожденных, выкрикивают женам: «Семга на второй полке. И лимончика не забудь!»

Выхлопная труба старенького мопеда кашляет и хрипит, пререкаясь с петардами. Приходится до бесконечности петлять по безлюдным переулкам промзоны, мимо бетонных заборов и чернеющих в сумраке труб. Даже сюда врывается далекий хохот, долетают зеленые звездочки фейерверков. Отчаявшись куда-нибудь приехать, я просто несусь куда глаза глядят, выискивая невидимый стык, склеивающий скотч между двумя годами, мечтая хоть раз почувствовать и засечь медленное и окончательное отступление нынешнего и незаметное наступление следующего года. Все вокруг таинственное и обычное одновременно. Вдоль шоссе дрожат на ветру редкие крючковатые деревца. Скупые покосившиеся фонари высвечивают надписи углем на бетонных громадах заводских зданий, серебрят горбатые корки льда, выхватывают пунктиры разделительной полосы. Легкая сиреневая вьюжка как хвост невидимого зверя игриво увивается тут и там, намекая, что новый год совсем близко. Морозное задумчивое небо колышется и мерцает, хрусткие сугробы ежатся на ветру. Вдыхая запахи горелой резины, ржавчины и солярки, совершенно неожиданно я вырываюсь из лабиринта узеньких улочек и оказываюсь на площади рядом с автобусным парком, где нахожу все необходимые ориентиры: грозно чернеющий за сквериком железнодорожный мост, сигаретный киоск и рядом – заколоченный кубик-киоск «Союзпечать». Вижу покосившуюся остановку с надписью «ЦСКА», огромный пень некогда тенистого дерева и ведущий к платформам подземный переход. Оцарапав ногу, перепачкав джинсы, кое-как стаскиваю мопед по ступенькам. Сумрак подземного перехода пропитан сыростью, сталью и смутной тревогой отъезжающих электричек, а еще взмахами ладошек, всхлипами и выкриками «перезвони». Я бросаю монетку в кроличью шапку старухи-бомжа, которая храпит, привалившись к кафелю стены. Выдох вырывается в сизый сумрак клубящимся паром. В поисках лестницы на вторую платформу я брожу, перекатывая мопед мимо запертых на праздники киосков с батарейками, иконками, слойками, сумками, бусами, темными очками, отвертками и зонтами.

Вторая платформа с ее заснеженными лавочками и покосившимися урнами-пингвинами то пропадает в темноте, то возникает снова, нехотя освещаемая моргающим глазом единственного на всю округу фонаря. Повсюду мелькают снежинки, напоминая расшитые блестками крылья предновогодних стрекоз. Зубастый, безжалостный сквозняк, пропитанный рельсами, гравием и хрусталем сугробов, треплет бахрому шарфа, пронизывает насквозь, гоняет по хребтам льда окурки и фантики, смахивает с железнодорожного моста рекламные листки и вихрем кружит под проводами. На открытом всем ветрам перроне заметно холоднее или за полтора часа моего пути сюда у целителя московских птиц крепко испортилось настроение. Но я не могу отказать себе в особом удовольствии: подхожу к самому краю платформы, как взрослый, отвечающий за себя человек, оказываюсь на одной ноге, выглядываю вдаль, один на один с мерцающими перекрестьями рельсов, убегающими и манящими в ночь, в неизвестность завтрашнего дня, в другие города и страны. В бархатной темноте семафор хитровато подмигивает желтым огоньком. Больше всего на свете мне сейчас хотелось бы знать: что я делаю в новогоднюю ночь возле понурого фонаря и плаката «Осторожно, электричка!». Зачем я здесь? И как вообще докатился до жизни такой? Откуда-то издалека, будто ночная птица, хрипло и ободряюще курлыкает поезд. Воровато пригнувшись, сгорбленная тень перебегает железнодорожное полотно в неположенном месте. Из всевозможных вариантов, кто бы это мог быть, хочется выбрать и думать, что это нерадивый и вечно всюду опаздывающий Дед Мороз спешит доставить подарок по самому последнему в этом году адресу. Сразу становится теплее и появляется новогоднее воодушевление, один из множества видов кратковременных воодушевлений, помогающих с легкостью и азартом продвигаться по жизни, находя удовольствие в ее дурацких шутках и бессмысленных виражах. Достав из рюкзака обернутую в три носовых платка стеклянную ворону, подготовив поздравительные слова, припомнив несколько подходящих по случаю улыбок, позволив этой мишуре заполнить мою голову до отказа, я устремляюсь к строению, скрытому в густом омуте темноты, посреди платформы. Из выбитых боковых окон на пути разливается пляшущий свет и раскатывается хохот. Стараясь не шуметь, на цыпочках подкрадываюсь к перекошенной железной двери, приставляю мопед к стене, на которой висит ржавое расписание движения пригородных поездов. Вековка. Шиферная. 57-й километр. Ничего не могу толком распутать из клубка голосов и смешков. Потом изо всех сил толкаю скрипучую дверь, попутно любуясь, как сквозняк заносит из темноты внутрь перламутровый вихрь снежинок. От смешков, шепотков, баса и визгливого голоска с готовностью отделяется ворчливое восклицание:

– Ну вот, не прошло и года! Где тебя носило? Праздник через минуту, а он все копается. Голодные сидим. Закоченели из-за тебя. Позвольте представить, уважаемые коллеги: мой личный сказочник, пресс-секретарь и друг Митя. Все время куда-нибудь пропадает в самый неподходящий момент. Поэтому я его «пропащим» дразню. Сюда, скороход, я тебе почетное место занял, по правую руку от меня.

Посреди выстуженного помещения, больше всего напоминающего заброшенный ржавый гараж, царит накрытый клетчатой клееночкой и богато заставленный всякими перчеными закусками стол. Внимательно разглядывая меня, кто исподлобья, а кто и с улыбкой, за ним восседают нахохленные люди в тулупах, стареньких шубах и пуховиках. Выдохи вырываются в серо-сизый дребезжащий воздух кружевным паром. Не успев толком рассмотреть пеструю компанию гостей волшебника, первым делом примечаю две пузатые трехлитровые банки с ленивыми чайными медузами, что плавают в мутном и безалкогольном эликсире долголетия. Три керосинки щедро чадят в разукрашенный потоками ржавчины потолок. В углу на синем деревянном табурете притаилась пушистая елка, наряженная гирляндами пакетиков чая, одноразовыми упаковками соли, сахара и перца из поездов дальнего следования, а еще пластмассовыми расческами, салфеточками для рук и обувными ложками из фирменных купейных вагонов.

Стеклянная ворона мгновенно снимает раздражение и обиду Василь Василича. Пока я выкладываю на стол термос, блокнотик и сухари, растроганный маг хвастается сухонькому старичку в замотанных лейкопластырем очках:

– Ты гляди, Сергеич, какой подарок! Это мне, целителю птиц, к Новому году! Не простой, а со смыслом… По этому поводу, – в полный голос заявляет Дыдылдин, настойчиво стуча ложкой по краю пластиковой тарелки, – считаю своим долгом объявить наш новогодний огонек открытым. Угощайтесь, гости дорогие! Кушайте, не стесняйтесь, уважаемые коллеги! Праздник начался. Мне бы хотелось посвятить наступающий год борьбе за здоровье и долголетие городских голубей, ласточек, синиц, трясогузок и других разнообразных пернатых. Чтобы они пели под окнами весной и круглосуточно разнообразили небо над нами своим полетом…

В тост с ревом и грохотом вторгается скорый поезд. За пустыми оконными проемами мелькают светящиеся купе. Глаз выхватывает в одном вагоне занавеску, в купе соседнего – бутылку шампанского, дальше – стакан в подстаканнике, склоненного над столом мужика, цветастый платок, тельняшку. И вот уже вместо мультфильма светящихся окон настает темнота и удаляется виляющий гул, заглушаемый канонадой петард.

– Слыхали, – бормочет Василь Василич, – через пару минут Новый год прибудет ко второй платформе.

Гости, оживившись, накладывают друг другу салаты. Белые пластиковые вилки наперегонки подхватывают листики бекона, кусочки семги, накалывают кружки копченой колбасы. На дальнем конце стола раскосая брюнетка в коротенькой кроличьей шубке жадно впивается в куриную ножку. Из рук в руки чинно плывет банка с чайной медузой. Кисловатый эликсир долголетия булькает в пластиковые стаканчики, в мутные граненые стаканы из поездов, в раскладной походный стаканчик волшебника, в детскую кружку с васильком, которую с готовностью извлекает из-за пазухи Сергеич в заклеенных очках. А потом уж и в жестяную крышку от термоса, доставшуюся мне. Зал ожиданий наполняется запашками сервелата, соленых огурцов, черемши и чеснока. Хрустит квашеная капуста. Поблескивают золотые зубы улыбок. Из густой синей ночи в оконные проемы влетают непоседливые хороводы снежинок.

– А ты, раз опоздал, хоть сейчас не зевай, – бормочет волшебник, кутаясь в пуховик. – Бери блокнот, стенографируй новогодний огонек. Но сначала как следует подкрепись с дороги… А я по ходу действия представлю тебе гостей… Давай-ка селедочки под шубой положу, жена приготовила. И холодца обязательно попробуй… Ветер сейчас убавлю, а то очень ты меня порадовал этой своей вороной… Кушай, сынок. Ты такого угощения ни разу в жизни не пробовал, – приговаривает маг и чародей, щедро накладывая мне в пластиковую тарелку разнообразных салатов. – Здесь, на морозце моей второй платформы, в синюю новогоднюю ночь все сказочно вкусное. С холодком рельс, с ледком шпал, с железнодорожным сквозняком, со снежинкой дальнего следования, с грохотом и шумом поездов. Как в вагоне-ресторане. И твои ожидания обязательно сбудутся: мы же в зале ожиданий находимся. К тому же присмотрись, кто сегодня празднует вместе с нами.

В этот момент гости Василь Василича будто по команде вскакивают с табуреток, лавок и стульев, чокаются, обнимаются, выкрикивают поздравления. За спиной грохочет бесконечный товарняк. Кто-то стреляет в потолок хлопушкой. Повсюду разлетаются разноцветные конфетти. Три розовых кружочка падают и в мою тарелку, украсив салат оливье. Дыдылдин торопливо роется в карманах, извлекает из правого клочок газеты, подбрасывает его над столом и, тыча пальцем, кричит: «Глядите-глядите, мой новогодний снегирь!» Испуганная птица с красной грудкой делает панический круг над шумной компанией и легко выскальзывает в оконный проем, в ночь. Мне в самое ухо кричат: «С Новым!» Мужик в синем тулупе чмокает меня в щеку, щедро окатив запахом бензина, исколов бородой. У раскосой брюнетки вместо куриной кости в руках возникает необъятный букет ландышей, будто парик для карнавала, прядки которого она раздаривает всем подряд. Не обращая внимания на шум и крики, прямо напротив меня эликсир, изготовленный чайной медузой, на брудершафт пьют два старикана. Один из них с заплетенной в две косицы бородой, с толстым серебряным кольцом на мизинце, кажется, не раз встречался мне в городе. Совсем недавно, внимательно наблюдая окружающих, он сидел в метро, закинув ногу на ногу, листая потрепанную методичку. Рядом с его собеседником на столе лежит увесистый том в коричневом суконном переплете. Проглотив ледяной кисловатый напиток, я гадаю, кто они такие и кем могут работать здесь, на путях. Может, торгуют мочалками и липкими лентами для мух в пригородных электричках. Или подрабатывают к пенсиям, подметая платформы, скалывая лед и сметая с лавочек снег. Прервав раздумья, волшебник бормочет мне на ухо:

– Слухай внимательно и фиксируй в блокноте. Напротив нас с двумя косичками в бороде – мой наставник, Володя Северный, председатель областного общества магов, специалист по исцелению деревьев, колдун подмосковных автомобильных пробок. Рядом с ним – скользкий хрыч в берете, которого я недолюбливаю. Потому что задается и много курит. Филолог он по образованию, знает пять живых и два мертвых языка, преподает творчество Солженицына в каком-то институте. Некоторое время был камнем, но потом заскучал и вернулся к людям. В солнечную погоду он отбрасывает на асфальт две тени и мог бы стать выдающимся магом современности, если бы хотел. Но нет, в свободное время, ты не поверишь, перехватывает в полете смс-ки, сбивает электронные письма с пути. Ради баловства, в память об одной несчастной любви, иногда устраивает нехорошие чудеса с документами. Это по его вине в учреждениях справки все время теряются. А потом их снова приходится по полгода собирать. Или, глядь – важной подписи на заявлении нету. Хотя двадцать минут назад точно была. Когда твое электронное письмо не доходит до дорогой редакции или когда смс-ки для любимой девушки возвращаются обратно – знай, хрыч-профессор вмешался. Значит, сидит он на кухне, курит, вспоминает бубновую даму из прошлого и по-нехорошему, бесполезно чудит. У него, видишь, и книги. Все по-ученому, с подковыркой и вывертом. Да и пусть… Тут, на моей второй платформе, по секрету сказать, вся волшебная Москва сегодня собралась. И не какие-нибудь шарлатаны из передачи «Магия с нами», а отборные колдуны, отъявленные профессионалы своего дела, отдающие немало сил защите окружающей среды от разрушающих мыслей, грубых слов, агрессии и шума. Вон, в старой дубленке пляшет старик Кулебякин – предсказатель выигрышных лотерейных билетов, который их же и продает то у одного метро, то у другого. По молодости лет он мог, перекувырнувшись через табуретку, обернуться галкой или дятлом. Но после женитьбы остепенился и завязал с этим делом. Поговаривают, будто бы он – вестник: бродит по городу и на каждом шагу сообщает прохожим всякие важные новости, выкрикивает полезные советы. А иного и предупредить может. К такому всегда надо прислушиваться. Вообще, кто свою весть умеет услышать, сможет впоследствии избежать зла, неприятности или удара судьбы. Так что не будь глухим, сказочник, всегда вникай в то, что тебе говорят, и примечай все, что происходит вокруг… Так-с, поехали дальше. Раскосая бабенка с ландышами, которая по мобильному чирикает, – наша звездочка, популярная кудесница Марина Огуреева, умеющая влиять на всякие штучки вроде стойкости макияжа и долговечности колгот. Прическу приличной даме в неподходящий момент может растрепать. Или сделает так, что неприметная москвичка с дешевенькой сумочкой вдруг обретет тайную силу и шокирует всех подряд своей красотой… А вон та скромная загорелая девушка – заклинательница встреч, иностранка Азалия, не помню, откуда она приехала, недавно мы с ней познакомились. Ее усатый кавалер в шарфе – мой ученик, знаменитый птицегадатель, полиглот в области немых и безмолвных языков, Леня. Не так давно был он картежником и заядлым мотогонщиком, а теперь очень удачно торгует подержанными автомобилями и еще снегоходами. Тот мужик растрепанный, который вокруг кудесницы Огуреевой увивается, в прошлом известный чаровник и обаяльщик, но в итоге растратил магические таланты на пустяковину и баб. Незаметно нагрянула старость, сморщился чаровник, посерел обаяльщик, пятая жена его бросила. Из-за неудач обозлился он окончательно, стал мелким фокусником: не выходя из дома, отрывает у всех без разбора пуговицы, ломает каблуки, калечит зонты ни в чем не повинным людям всякими бестолковыми шептаньями. Я его Шептуном за это дразню. Иногда очень хочется, как в старину делали, выбить из него всю эту дурь кочергой. Ею в древности исцеляли людей от многих заблуждений, да-да… Напротив Шептуна уплетает холодец, некультурно помогая себе руками, еще один безобразник, маг-самоучка Конопатый, грозный устроитель засоров в водопроводах столицы. Когда твоя ванная в неподходящий момент засорилась – значит, Конопатого жена отругала за пьянство, вот он зло и срывает… Обрати внимание: мало кто из нас, настоящих московских чародеев, чудесами зарабатывает на жизнь. В основном занимаемся этим делом безвозмездно. Деньги ведь зло, хоть без них и не проживешь. Поэтому все работаем, живем обычной жизнью, в семье и в коллективе. А ближе к двери, видишь-видишь, две румяные хохотушки, мои сменщицы с контрольно-пропускного пункта. Они тоже немного волшебницы – одна чудесные безрукавки вяжет, другая – послушаешь еще, как поет. В каждом же человеке, если присмотреться, можно найти крошечное волшебство. А уж невероятных, сверхъестественных качеств немало в любом неприметном уборщике платформы. Другое дело, решишься ли ты разуть глаза и посмотреть дальше своего носа. Захочешь ли все эти чудеса разглядеть. Здесь, между прочим, среди нас присутствуют и настоящие невидимки – муж и жена, они снами москвичей занимаются, но я в подробности не вдавался. Побаиваюсь я снов и избегаю в них ковыряться… А в шапке меховой и в очках заклеенных – это Сергеич, он по электричкам толкает старческие журнальчики, которыми мне дорогая редакция платит зарплату за исцеление «Индюка». Ишь, с ним кокетничает курчавая дамочка в коралловых серьгах – это наша первая величина, крупная фея-разоблачительница по имени Фаина. Приглядись: у нее все время левый глаз недоверчиво прищурен. Въедливая. И умная. Даже я ее побаиваюсь, если честно. Когда надо отличить превращенный в золото хлам от настоящего золота – зови ее. Она все превращенное за версту чует и распознает, что чем было до того, как обрело нынешний облик, кажущийся наивным людям изначальным и единственным… А душечка наша Вероника так и не приехала. Приглашал-приглашал. Обещалась, обманщица. Потом прислала путаное смс: дела, дочка, мама, пятое, десятое, не могу. Даже позвонить-поздравить не удосужилась. Расстроила меня жутко, из-за этого мороз ударил. Завтра повсюду будет гололедица, пессимизм температуры, в столице наступит повсеместное царство льда. И еще снежный буран по области устрою – правда, пока не решил, где и когда… Ты кушай, пропащий. А сам уши распусти и все, что слышишь примечательного, бери на карандашик. Ты же сказочник, ты при исполнении, вот и работай. За это я тебя собственноручно повезу домой на твоем мопеде по особым местам красавицы-Москвы. Откуда знаю, что ты на нем прикатил? А я все знаю, пора бы уже привыкнуть.

Заглушая тосты, бешено громыхая фирменными и плацкартными вагонами, мимо зала ожиданий проносились скорые поезда. Поплясав под шипящий радиоприемник, именитые волшебники Москвы и работники железнодорожных путей согревали ладони стаканами с чаем и угощались конфетами, пять коробок которых, как оказалось, преподнес Дыдылдину к Новому году легендарный журналист Алексей Груздев. Потом, по утверждению Василь Василича, муж и жена, невидимки, задремали, укутавшись в шарфы и пуховики. Но не от усталости, а потому, что их работа – выслеживать и изымать из оборота некачественные и фальшивые сны. Подперев кулачками щеки, станционные смотрительницы тихонько запели. А знаменитая кудесница Марина Огуреева, птицегадатель Леня, лоточник Сергеич и черноглазая красотка Фаина подпевали, задумчиво покачиваясь в такт. И из выбитых окон бывшего зала ожиданий над ночной платформой неслись тихие куплеты. О паровозах, пароходах, самолетах, тачанках и поездах. О встречах, разлуках, дождях, снегопадах и айсбергах. О пыли дорог, молчании, объятиях и обманах. О черных, серых, грустных и смешливых глазах.

Непоседливый Дыдылдин перебегал от одной группки гостей к другой. Неожиданно на его освободившейся табуретке оказался престарелый обаяльщик Шептун. Подцепив вилкой кусок семги, он задумчиво изрек в оконный проем редким снежинкам, что осыпались на придорожные сарайчики и пустынную привокзальную площадь:

– А ожидать все-таки надо. Пусть даже и вопреки здравому смыслу. Хоть одно крошечное ожиданьице обязательно пусть теплится внутри, как огонек спички, когда электричество отключили во всем городе. Мало от него толку, но не спеши его задувать. Пускай себе горит. Если не суждено и ему сбыться, так хоть светлее будет. Все лучше, чем в потемках сидеть.

Некоторое время табуретка пустовала, потом на нее, пыхтя, опустился маг-самоучка Конопатый. Покосившись на хохочущих гостей, он украдкой закурил папиросу. Спрятавшись за меня, воровато выудил из рукава бутылочку коньяка, глотнул, утер губы рукавом, закусил маринованным помидором. И, водя зубочисткой по дну пустой тарелки, уголком рта сообщил:

– У нас вся страна, если вдуматься, застряла в ожидании не поймешь чего… А наш дорогой друг Дыдылдин любит балаболить, что ожидания всегда сбываются. Часами рассуждает, как надо всем сердцем ждать хорошего и верить в себя. А ты у него спроси при случае, как быть, если в разных концах города два упрямых человека ожидают. И оно у них – одно на двоих. Живут, перетягивая канат, кто кого. Всю жизнь друг друга перебарывают, многие годы на это проматывают. А счастья не было и нет. – Выдувая горький дым, грозный устроитель засоров начал потихоньку заводиться. – Ты как-нибудь узнай у нашего дипломированного бакалавра, что делать человеку, который с детства вынужден оправдывать ожидания других. Упрямой матери, тещи-курицы, начальника-недоумка. А когда свою-то жизнь воплощать? Как из зала чужих ожиданий заскочить в свою электричку? Выясни между делом, как привыкнуть к тому, что на каждом шагу все вокруг только и обещают, водят за нос и бессовестно обманывает. Только и ловят нас, как карасей, на ожидания лучшей жизни, уюта и любви. А в итоге подсовывают завернутую в фантик дулю. – Дрожащая дуля Конопатого на некоторое время уперлась мне в нос. Она пахла водопроводными трубами, ржавыми раковинами, тиной и машинным маслом. Я предположил, что это и есть удручающий запах обманутых ожиданий, несбывшихся надежд, несостоявшихся сказок. И некоторое время пытался сообразить, чем бы ему возразить, как бы его ободрить, но, повернув голову, обнаружил рядом с собой фею-разоблачительницу, красавицу Фаину. Она кротко помешивала пластиковой ложечкой чай, завороженно вглядываясь в глубину стаканчика, осторожно, по-кошачьи отхлебывала. При этом серьги-клыки из кораллов покачивались и поблескивали у нее в ушах. Уколов меня одним из них в плечо, красавица Фаина заправила кудрявую черную прядь за ушко и прошептала:

– Представь, будто бы то, чего ты ждешь от жизни, уже едет к тебе в почтовом вагоне. Мимо заснеженных полей и чернеющих вдали деревенек с покосившимися жердяными заборами и редкими огоньками в низких оконцах. Поезд яростно грохочет сквозь ночь. Окутанный шлейфом скрипов, лязгов и грохота, проносится по мостам над речушками и ручейками. Вонзает в пасмурное небо тревожный и радостный гудок. Перемигивается с далекими семафорами. Сбросив скорость, монотонно мелькает ржавыми вагонами и гружеными углем вагонетками мимо низких пустынных перронов и платформ с тремя-четырьмя приплясывающими на морозце силуэтами. Представь, будто бы то, чего ты ждешь, уже несется к тебе, завернутое в серую оберточную бумагу, запечатанное сургучом. Или трясется в купе, нетерпеливо дожидаясь конечного пункта, волнуясь о предстоящей встрече. Но дело все в том, что по пути из страны ожиданий к нам сюда товарный состав должен миновать три таможни. Скажем, молдавскую, украинскую и белорусскую… – И тут красавица-Фаина придвинулась поближе, заглянула в меня темно-фиолетовыми глазищами. Впилась в оливку. Вдруг померещилось, что у нее кошачьи зрачки. От этого сердце замешкалось, запнулось. Я поежился. А она, самодовольно усмехнувшись, продолжила:

– Возможно, на каждой из трех таможен все пройдет удачно: строгий служащий осмотрит заветный вагон, нарисует завитушку в бланке. И через некоторое время подаст машинисту знак, что можно отбывать. Но, согласись, вполне вероятно, на какой-нибудь таможне твое долгожданное и ожидаемое могут конфисковать как контрабанду или просто снимут с поезда без объяснения причин. Вполне вероятно, на одной из границ подвернется многодетный пьющий таможенник. Разочаровавшаяся в жизни, разведенная чиновница. Или озлобленный и усталый человек, главный поезд которого так и не доехал до нужной платформы. А когда поезд не доезжает, разве важна причина? Разве важно в конечном итоге, из-за чего ожидание не сбылось, а мечта – не воплотилась?.. Но твой-то поезд пока в пути. И теперь ты знаешь о существовании трех таможен, которых ему не избежать. Некоторые утверждают, что если ты будешь прокручивать в уме всевозможные осложнения, раздумывать о неприятностях и накладках, все именно так и произойдет. Поезд остановят. Ожидаемое конфискуют. Долгожданного уведут в одноэтажное строение заполнять документы. А еще ведь существует непонятная штука – случайность. Поезд может просто сойти с рельсов на ровном месте. Машинист по рассеянности заедет по ложному пути в тупик, к заброшенной платформе, доставив твою посылку случайному человеку, опоздавшему на электричку, который приплясывает на перроне, любуясь снежинками. Некоторые говорят, что главное – разгадать, как именно следует ожидать на этот раз. Считается, что есть бессчетное количество всевозможных способов ожидания и очень важно сделать правильный выбор. Можно отпустить ожидание, позволив поезду громыхать во мраке, двигаясь в любом направлении, как повезет. Можно смириться с тем, что долгожданное уже сейчас едет по ложному пути к кому-то другому. Или, напротив, постоянно думать о заветном вагоне, мысленно подсказывая машинисту правильный путь, а проводнику – слова, которые следует сказать чиновникам на таможнях, чтобы все обошлось. Случайности – непостижимая вещь, но, говорят, даже их можно подчинить. И ты сможешь получить практически все, что захочешь, разгадав, как именно следует ожидать на этот раз. Твой поезд обязательно доедет, если ты сумеешь воссоздать спокойное безразличие. Искреннее волнение. Или равновесие счастливого человека, у которого уже все есть. Если ты сумеешь разгадать единственно верное ожидание и воспроизведешь его – случайности будут побеждены, и мечта воплотится. А еще… – Но между мной и разрумяненной от морозца щечкой, обрамленной вьющейся прядью, вклинился нетерпеливый совочек бороды.

– Но-но, – глухо пробормотал целитель московских птиц, – гражданочка Фаина, предъяви билет! Я, конечно, тебя уважаю и очень боюсь. Но, знаешь, маленькая, ищи-ка ты себе другого сказочника, а моего не тронь. Я этого парня собственноручно со льда поднял, дал ценные советы, на нужную лыжню установил, по ней он и двинется дальше под моим присмотром.

Фаина игриво взъерошила мне волосы. Ее маленькая ручка с темно-бордовым маникюром оказалась цепкой и горячей. Шурша юбкой, постукивая бусиками, будто счетами, она вскочила и легко перелетела к группке поющих гостей. А неутомимый целитель птиц важно уселся на свое место и принялся шептаться с Сергеичем в заклеенных лейкопластырем очках. Пять минут спустя, разыскивая перчатки, я обнаружил в кармане бирку из прозрачного пластика, на которой сиреневым неоном мерцало: Фея Фая. И ниже – готическим шрифтом – номер ее мобильного. Тогда, стараясь не привлекать внимание главного волшебника Москвы, чтобы ненароком не расстроить, не разозлить и не обидеть его, я все же украдкой спрятал ее визитку обратно в карман. На всякий случай.

Глава 16

Без существенных осадков

Несколько дней назад, ближе к вечеру, безмятежный сон свиньи нарушил настырный телефонный звонок. Бесцеремонно ввинтившись в наушник, он сумел перекричать сигнализацию припаркованной во дворе машины и включенный на полную катушку клип с youtub’a. Легендарный журналист, гранитная глыба и упырь утомленно изрек из трубки, что в ближайшие дни я могу явиться за честно заработанными на погоде деньгами. Кроме того, надменно предупредил он, в редакции мне предстоит узнать пару шокирующих новостей. Тут выдающийся мастер интервью умолк, ожидая нетерпеливого вопроса, чтобы отрезать: придешь и все узнаешь. И вот, стараясь не поскользнуться на упрятанных под снег зеркальцах льда, я спешу по берегу Чистых прудов на встречу с новостями и гонораром, кутаясь в приподнятый воротник надетой не по сезону кожаной куртки. После недавней оттепели каток скрывается под ковролином хрустального снега. Меня обгоняет шаркающий трусцой пенсионер в шапке-петушке. На облепленной льдом и мелкими сосульками прибрежной скамейке две девочки в дутых комбинезонах, придающих сходство с космонавтами, разложили кукол, фантики и лоскутки, играя в универмаг. Я подошел к ним, рассмотрел «товары», убедился, что меня замечают, что бобина невидимых ниток действительно исчезла. И на радостях купил за десять рублей старый оранжевый шнурок.

На ветках ясеней покачивается голубоватый иней. Морозный ветер колется, выключает уши, хватает ледяными лапами за шею, на каждом шагу напоминая, какой глупостью было оставить шарф дома. По пути я гадаю, что за сюрпризы приготовили для меня в редакции сатирического журнала. Несколько дней назад начальник независимого метеобюро имени самого себя глухо пробурчал из трубки, что интуиция ему подсказывает: кто-то наведался к Груздеву насчет рекламы. Теперь многострадальная тринадцатая страница будет отдана под их объявления. А значит, судьба рубрики погоды и нашего дальнейшего сотрудничества с сатирическим журналом повисла в воздухе или уже решена. «Подумай только, – возмущался маг и чародей, – птицу-индюка я на ноги поставил, ветер-Зубняк, ветер-Ищей, застоявшиеся сквозняки-нелегалы из редакции выгнал, сосульки с карнизов эвакуировал, солнечный день в их помещении установил, наладил мужской климат для юмора и сатиры, в общей сложности пять радуг безвозмездно подарил журналу и каждый месяц рассказывал о погоде, которую организую повсеместно… Все устаканилось, трудные времена позади, а мы им больше не нужны. Реклама снова пришла в журнал, и это значит, Василь Василич, иди-ка ты вон. Я всегда говорил, что деньги зло. И в очередной раз это подтверждается. Но нет, друзья дорогие, я так обращаться с собой не позволю! Сейчас же из-за жгучей обиды устрою небольшой снегопад над Чистыми прудами. А в четверг, послезавтрова, как раз у меня выходной, пойду к ним туда разбираться. И, улучив момент, постараюсь простукать оставшиеся стены в кабинете главного редактора, больше знать не хочу, как его зовут».

После этого волшебник примирительно добавил, что приготовил мне незабываемый сюрприз. И обещал после визита в редакцию обязательно обо всем рассказать. Но звонка не последовало. Мобильный целителя московских птиц был заблокирован. В столице ударил мороз. Город сковало льдом, обелило инеем, облепило сосульками. Раздумывая, что все это может означать, я медленно подходил к голубому особнячку, украшенному орнаментами в виде сказочных зверей, сов и жар-птиц. Будто в опровержение многим моим догадкам на пятом этаже из коридора редакции в лицо хлестнул прохладный, пропитанный обещаниями и далью морской ветер, имя которого мне неизвестно и дата рождения – тоже. Не отрываясь от ноутбука, простуженная тетушка в очках, похожая на учительницу младших классов, указала оттопыренным большим пальцем на стену, давая понять, что мной займутся в соседнем кабинете.

В кабинете главного редактора на изумрудном кожаном диване, застеленном мятой мешковиной, грустил небритый пятидесятилетний поэт. Перед ним на овальном столе для редколлегий выстроился поредевший отряд заводных индюков, навытяжку стояла готовая с минуты на минуту опустеть бутыль Courvoisier, пыжилась банка маринованных корнишонов и стыдливо жалась в сторонке розовая детская кружечка с танцующей индюшкой. Через испещренное узорами окно пожилой поэт вяло наблюдал низкие февральские облака, выпивал из розовой кружечки, хрустел корнишонами и в полный голос выяснял отношения с самим собой. Через какое-то время, заметив меня в дверях, он потянулся и недовольно изрек:

– Опять ты, Ниточкин?

Угол главного редактора пустовал. На его столе, по-прежнему заваленном брелоками, погремушками и зажигалками с изображениями индюков и индюшек, лежал закрытый ноутбук. За спинкой прилично засиженного кресла все так же висела таблица умножения на ноль, напоминая, что эта цифра превращает всех вокруг в ничто, в пустоту, в первозданный вакуум, в полное отсутствие, в себя самого.

– Чего тебе надо? – не унимался поэт.

– Гонорар и новости, – ответил я, усевшись перед ним на шаткий раскладной стульчик для редколлегий.

– У, – промычал поэт, старательно припоминая чего-то, – тогда вот что я тебе скажу, Ниточкин, – сбивчиво, но резко продолжил он, – ты должен понять, что ты – материализовавшаяся пустота, бестолковщина и полный ноль. Вы сейчас все такие. Бессмысленные и пустые гуманоиды, ходячий попкорн. Отцовские деньги прожигаете, ничего не создаете. У вас даже музыка – неприятный нормальному человеческому уху гул. Ни стремлений куда-то у вас нет. Ни пола и возраста вы не имеете. Пустышки бесформенные, личинки бестолковые, больше вы никто. Но при этом сколько самооценки. – Тут начавший раздражаться престарелый поэт пододвинул ко мне через стол розовую кружечку, как шахматную фигуру, обозначающую шах и мат. Коньяк оказался раскатистым, обжигающим, ветвящимся, одним словом, настоящим и натуральным.

– Неправда, – откинувшись на шатком редакционном стуле, возразил я, – может, когда-то давно со мной все и было, как вы говорите. Но теперь изменилось в лучшую сторону.

– Хорошо, тогда вот тебе новость номер один. Главный редактор наш с двумя любовницами уехал отдыхать в Индию, в тепло, на берег океана. А между прочим, на его месте должен был быть я. Мне надо ехать в тепло и на океан. В окружении женщин. По состоянию здоровья. За выслугу лет. За мои достижения. А называется это так: мест очень мало, Ниточкин. Ты пойми: каждый норовит занять чужой участок суши, реализовать чужую мечту и присвоить что-нибудь себе! – срывающимся и хриплым голосом трагически выкрикнул поэт. Эхо его неожиданного вопля, подхваченное сквозняком, раскатилось по коридору. Через пару секунд в кабинет опасливо заглянула тетушка, похожая на учительницу. Настороженно прислушиваясь, она застыла в дверях, прижимая к раскрасневшемуся носу мятый бумажный платочек. И, убедившись, что драки нет, беззвучно удалилась к себе.

– Как результат всего вышеизложенного, – утихомирившись, пролепетал поэт, – следует, что сейчас в редакции командую я. И в ближайшие два месяца все здесь подчиняются мне. Слышишь, Ниточкин? Улавливаешь, что я говорю? Внимательно следи за ходом моей мысли. – Почувствовав власть хоть над кем-то, поэт насупился, прочертил в воздухе корнишоном и продолжил: – Я теперь тут главный и намерен эту бестолковщину жестоко пресечь. Индюков вышвырну. Выведу журнал на новый уровень. Да будет тебе известно, что неделю назад к нам снова потянулись рекламодатели. В наш журнал готовы дать рекламное объявление. Отныне и на все последующие годы тринадцатая страница «Индюка» будет заполнена полезным. Она будет кормить и поить нас, наших карикатуристов, корреспондентов, корректоров, верстальщиков и авторов. На ней теперь будет красоваться большой и чистый пылесос Dirby, баснословно дорогой, но эффективный борец с пылью, повсеместно окружающей нас. Мне заказали сочинить про него большое стихотворение. Директор фирмы возлагает на этот оригинальный рекламный ход большие надежды. А значит, погода нам больше ни к чему. И ты, Ниточкин, можешь смело отправляться на все четыре стороны, на свободу, домой.

– Как скажете, – отозвался я, глотнув из розовой кружечки еще коньяка. В голове мелькнуло, что можно было бы прямо сейчас позвонить главному волшебнику Москвы, заказать над крышей особнячка редакции снежный буран. И еще развесить над козырьком их подъезда готовые с минуты на минуту вывалиться акульи зубы сосулек. Можно было бы, но я не стану так поступать, потому что умею саморегулироваться, не хочу терять лицо, держу себя в руках. И сознание собственного великодушия наполнило меня небывалым доселе спокойствием и торжеством.

– Вот и молодец, Ниточкин. Тогда слушай главную новость, – склонившись над столом, зловеще изрек поэт. – Твой так называемый колдун, а на самом деле шарлатан и прощелыга Дыдылдин надоел мне хуже горькой редьки. Дня три назад он снова объявился. Махал тут чайным грибом, выбросил в форточку бутылку моего коньяка, стучал в стены ногами и головой, требовал разогнать рекламодателей, просил оставить рубрику погоды в покое и угрожал повсеместным штормом. Невозможно было его ни утихомирить, ни выгнать. Пришлось действовать хитростью. Я торжественно объявил так называемому волшебнику, что принимаю его на постоянную работу. Выдал для вида красную корку с золотыми буквами «ПРЕССА». Теперь Дыдылдин стал специальным корреспондентом сатирического журнала «Индюк». Я поздравил старого сумасброда с зачислением в штат, дал для солидности поставить закорючку в трудовом соглашении и сослал его с глаз долой на проверочное задание. А задание дал невыполнимое. Надеюсь, в ближайшем будущем мы Дыдылдина не увидим.

– И где же он теперь, если не секрет? – с напускным безразличием уточнил я.

– Подсадили мы прохвоста в фуру к знакомому дальнобойщику, в этот самый момент мчится старикан куда подальше, в Молдавию. А задание дали такое: тайно встретиться и взять интервью у оберегаемого молдавскими спецслужбами миллионера Лени Окунёва. О нем год назад на каждом шагу шумели: парень получил в наследство от австрийского дяди несколько миллионов. Не выпускают его теперь никуда. Держат в стране под присмотром. Вот наш неутомимый друг Дыдылдин с ним и встретится. Как управлять диктофоном, я его обучил. Он сидел тут, на твоем месте, очень довольный. И записывал на листочек, какие кнопки и в какой последовательности надо жать… Кто бы знал, как я устал от всего вокруг, как хочу в Индию, в жару, на берег океана, с женщинами. Одним словом, Ниточкин, остался ты не при делах. Я и говорю: мало мест, каждый норовит занять чужую жилплощадь, увести чужую жену, угнать чужую машину… Что тебе еще от меня надо?

– Гонорар, – выдавил я, плеснув, пока можно, еще полкружечки вдохновляющего коньяка.

Но вместо ответа, жалобно прохрипев, пожилой поэт схватился за левый бок, скорчился, скривился и завалился под овальный стол для редколлегий. В этот момент саморегуляция все же отказала мне, несмотря на старания, невзирая на валютный, ветвистый коньяк. Я потерял лицо, уронил себя в лужу, запаниковал, не имея представления, что делать, как поступать. Интуиция сообщала: ближе к вечеру в столичных газетах появятся некрологи, упоминающие, что последним знаменитого поэта в живых видел незадачливый парень Митя Ниточкин, пресс-секретарь в отставке, профессиональный московский сказочник, состоявшийся и вполне успешный свинопас.

Можно было бы окончательно упасть духом, и тут совершенно не к месту вспомнился последний день рождения, мой тридцатилетний юбилей. Поздно вечером я возвращался от мамы и дяди Славы, сжимая под мышкой их ценный подарок – дрель. Все казалось как никогда отчетливым и сиюминутным. Возникла твердая убежденность, что будущего больше не существует с его таинственными закоулками, расходящимися тропинками, ветвящимися коридорами, ведь отныне вокруг, до самого горизонта, до последнего выдоха, распростерто явное и пронзительное сейчас, нескончаемое настоящее взрослого и сложившегося человека. Единственная и неизменная быль, которую надо учиться принимать такой, какая она есть. Был поздний вечер, в синих ноябрьских сумерках подрагивали позолоченной медью фонари, мерцали неоном витрины Пятницкой, вспыхивали фары проносящихся мимо машин. Я стоял возле зебры пешеходного перехода в тусклом свете оплетавших пиццерию гирлянд. Прямо напротив меня, в светофоре противоположной стороны улицы, по стойке смирно замер терпеливый человечек, накалившийся до предела от ежедневного усердия, соблюдения правил и следования нормам. Тот, в которого рано или поздно превратится каждый, загнанный в свой персональный, предназначенный судьбой ему и только ему светофор. Не сейчас, так через год. Не через год, так через пять лет. Именно об этом я думал, чувствуя под мышкой тяжесть коробки с дрелью, груз будущих забот, нарастающее бремя будней. Вдруг что-то замельтешило в воздухе. Какая-то шелуха. Я поморщился. Отмахнулся. Зарылся носом в шарф. Но нет, не показалось, не почудилось, а проплыло перед глазами еще и еще в тусклом сиреневом свете мерцающих гирлянд и мелькающих фар. И вот уже вокруг меня увивался целый вихрь пропитанных смолой и небом тополиных снежинок, ворвавшихся неизвестно откуда в скованные морозцем сумерки ноября. Я поймал одну из них, размял в пальцах. От нее тянуло клейким листом, цветущим шиповником, пчелиным гулом, смехом, бликами и рекой. Я оказался в центре маленькой теплой метели. Старался не двигаться и почти не дышал, чтобы это не спугнуть. Предчувствовал свежую и сочную листву будущего лета, осыпанную лепестками скамейку парка, солнечные лучи, расчесываемые ресницами на крошечные переливчатые радуги. Кажется, именно в тот момент я окончательно поверил, что в конечном итоге всегда и всюду победит тот, у кого мечта настырнее и острее, у кого воображение хитрее и богаче. Раскаленного от усидчивости и терпения человечка в светофоре, будто тюлем, зашторили медлительные пушинки горячего летнего снега. И в какой-то момент, напряженный и настороженный, он все же не выдержал, дрогнул, сорвался на бег и на глазах стал снова зеленым и живым.

Тем временем из-под стола, пыхтя и позевывая, вынырнул взъерошенный, заспанный поэт. Недовольно оглядев отряд заводных индюков, вспомнив о моем присутствии и мгновенно перевоплотившись снова в заместителя главного редактора, он невозмутимо пригладил волосы, нацепил очки в бордовой оправе с орнаментами из вишенок и черепушек. В его руке возник листочек, вырванный из блокнота. Я узнал, что прямо сейчас получу прощальный сюрприз от мага и чародея, а еще услышу инструкцию по правильному применению подарка. Через стол покатилась вещица, вблизи оказавшаяся брелоком: большое латунное кольцо для ключей и короткая цепочка, на которой болталась маленькая металлическая ручка – скорее всего, из ближайшего ларька «Союзпечати» или из собрания мелочей, которые носит по вагонам лоточник, нарушая сон пассажиров гнусавыми выкриками: «Мочалки, прищепки, скотч, антикомариный спрей!» В принципе цель подарка была достигнута, ведь он мгновенно напомнил, что ни дома, ни машины, ни собственного мотоцикла, ни почтового ящика, ни сейфа в банке у меня никогда не было, нет и вряд ли предвидится в ближайшие полвека. Значит, и цеплять на брелок мне совершенно нечего. Угадав мое разочарование, поэт насмешливо пояснил:

– Дыдылдин поставил условие: поедет в командировку с глаз долой, только если я передам тебе этот сюрприз и зачитаю прилагающуюся инструкцию. Сюрприз ты получил. Слушай, что пишет колдун: «Пропащий! За усердие и смекалку дарю на память ценную и волшебную вещь. Перед тобой сокрушительное оружие, с помощью которого можно всегда и всюду превращать окружающую несправедливость, хамство, бескультурье, вранье и шум в теплые и добрые сказки со счастливым концом. Главное, всегда помни, что ты не простой какой-нибудь журналюга, а ученик и последователь самого Дыдылдина. Будь всегда при исполнении: слухай, смотри, подмечай все вокруг и тут же бери на карандашик. Я верю в тебя, и это значит, что все наладится и необходимые ключи найдутся сами собой». – С третьей попытки престарелому поэту все же удалось оторваться от диванчика. Хлопком, будто козырную карту, он уложил передо мной на стол листок с инструкцией, прохрипел: – Вникай пока, Ниточкин, а я пойду, разузнаю насчет твоего гонорара, – и, придерживаясь за стены, медленно отправился за деньгами, честно заработанными на погоде и чудесах.

Оставшись в кабинете главного редактора один, я перечитал инструкцию-послание и спрятал ее в карман куртки. Туда же уложил ценный волшебный брелок из киоска «Союзпечати». Потом немного поглазел на небо в окне. В другой карман куртки кое-как уместились три заводных индюка с ключиками в затылках и лиловыми ленточками, привязанными к ногам. Один из них проснулся и начал отчаянно дрыгаться в глубине кармана, неизвестно уж, радуясь или протестуя против своей участи. С карниза упала сосулька и вдребезги разбилась под окном, заставив меня и раззадорившегося индюка забыть обо всем на свете, потерять дар речи и слегка обмереть. Но четвертую птицу все же пришлось оставить, а то бы карман треснул по швам. Уже в дверях кабинета вспомнилось, как однажды, важно заслоняя собой таблицу умножения на ноль, акула журналистики сверкнул единственным глазом, надменно выпустил в потолок горький сиреневый дым и заявил, как важно для журналиста и вообще для любого человека иметь особое чутье, уметь безошибочно и виртуозно расставлять точки. Самые разные. Везде и всюду. Практически на каждом листке и на каждом шагу. Точки-паузы, точки-выдохи и точки-вдохи. Точки, отделяющие приветствие от прощания, приказание от просьбы, шепот от крика. Последнюю точку в разговоре и первую точку объяснения в любви. Финальную точку заявления об уходе и точку в разочаровавшей дружбе. Точку в разбитом сердце и в новостной заметке. «Как же важны для каждого из нас, – рассуждал легендарный журналист, – эти глубокие и решительные зарубки, отделяющую день от ночи, правду от лжи, быль от сказки, безразличие от любви, богатство от нищеты, красоту от уродства, брак от холостяцкого существования, кризис от взлета. Особенно точка, означающая конец большой работы. Могущественная и священная точка-завершение, знаменующая финал студенчества, беспечности, серьезности, неудач, попыток, мук или целой жизни. Точка невозврата, после которой ничего уже нельзя исправить и все следует принять как есть». К тому же точки, по глубокому убеждению главного редактора, как ничто иное, вносят в этот мир порядок и осмысленность, дарят спокойствие и утешение. Маленькие, быстрые, жирные и медлительные точки или же нетерпеливые, нерешительные, порывистые многоточия помогают победить хаос, неразбериху, бессмыслицу, пустоту и шум везде и всюду. Так и в таком духе рассуждал Алексей Груздев, возможно, репетируя свое очередное интервью, проникаясь собственной мудростью и величием. И надо же, именно сейчас, задержавшись в дверях его кабинета, прокрутив в уме тот знаменитый монолог, я неожиданно подумал, что время настало. Что все-таки нужно незамедлительно совершить какой-нибудь важный поступок, впервые в жизни сделать осознанный и значительный жест. Надо решительно и веско поставить точку во всей этой истории. Точку в своем сотрудничестве с сатирическим журналом. Точку в неразберихе, невезухе, сомнениях и тоске. Ни минуты больше не сомневаясь, ни о чем особенно не раздумывая, с легкой и отчаянной головой, я извлек из левого казака ржавый рыболовный нож. Тот самый, который долго скитался за мной по жизни, обнаруживаясь то в ящике рабочего стола, то в коробке отслуживших офисных безделушек, то в сумке среди моих бездомных вещей и пожитков. Ржавый, скрипучий и хрустящий нож с черной пантерой на рукоятке. Совершенно не желающий подчиняться, сломавший мне ноготь, прежде чем со скрипом раскрыться. Я подкинул его на ладони, ощутив леденящую тяжесть. Провел по ржавому лезвию пальцем, почувствовав шероховатости затупившегося острия. Я прищурил левый глаз, как умел, размахнулся, по привычке слегка зажмурился и метнул никчемный и ржавый предмет приблизительно туда, где на стене висела несносная таблица умножения на ноль. Таблица, из которой в окружающий мир сочилось отчаяние, определенность, точность и печаль. Вот я сжимаю резную рукоятку, слегка зажмуриваю глаза, размахиваюсь, разжимаю пальцы. Нож летит над овальным столом для редколлегий, над партизанским отрядом разноцветных заводных индюков, на ленточках которых написано «сатирический журнал». Нож летит над столом главного редактора, над бумажками, буклетиками и зажигалками, которыми он завален. Нож летит над пустующим и ободранным кожаным креслом, над расшатанной спинкой, содержащей слепок-отпечаток легендарной редакторской спины. Наконец чуть загибающееся на кончике, алчное и тупое лезвие пробивает таблицу с ее незыблемыми истинами, ставит жирную точку на целом периоде моей жизни. Но как оказывается ровно через секунду, это еще не конец. Прямо на моих глазах, медленно и неукротимо по стене разбегаются две глубокие трещины – к полу и к потолку. Большой серый корж цемента и штукатурки, похожий на развесную халву, обрушивается на синтетический ковролин, обнажив бурые кирпичи стены, щедро припорошив кресло Алексея Груздева застарелой известкой и песком. Кабинет заволакивает серая дымка клубящейся пыли. Во дворе кто-то начинает изо всей силы оглушительно колотить молотком по рельсу. Как назло, кто-то упорно долбит на всю округу сильнее и сильнее, чаще и чаще, не давая толком сосредоточиться, заглушая все вокруг. Разгоняя пыль рукой, кое-как переставляя окаменевшие ноги, я бочком пробираюсь в редакторский угол, каждую секунду воровато оборачиваясь на дверь. Попутно в уме слагается около десятка неубедительных оправданий. К сожалению, скрыть нанесенный сатирическому журналу ущерб нет никакой возможности. Все, что мне удается, – это слегка обмести рукавом стол и обтереть редакторское кресло от пыли. За окном некто обезумевший колотит по рельсу громче и громче. Неожиданно до меня доходит, что это оглушительно бьется мое собственное сердце. Совершенно самостоятельные, отделившиеся от сознания руки неумело пытаются вернуть отколовшийся кусок стены на место. Но огромный корж цемента и штукатурки выворачивается и снова падает на пол, раскалываясь на несколько частей. Между двумя крошащимися бурыми кирпичами стены ладонь как-то сама собой нащупывает пространство, небольшую нишу. Рука ныряет туда вглубь, пальцы выхватывают что-то пыльное и довольно-таки увесистое. И вот уже на свет извлечено нечто, обернутое в пожелтевший крошащийся целлофан. В моих руках оказывается прилично осыпанная песком, отсыревшая и кое-где разрисованная синей плесенью баночка из-под мармеладных долек, на которой тут и там пляшут поблекшие и расплывчатые сеньоры лимоны и пузатые сеньоры апельсины в мушкетерских шляпах. Обтерев баночку рукавом, я заглядываю внутрь и нахожу там горсть почерневших от времени запонок, несколько пионерских значков и кучу каких-то тусклых граненых стекляшек, бордовых, изумрудных, черных и голубых. Не раздумывая, что все это может значить, поскорей захлопнув жестяную крышку, я на всякий случай отправляю находку в большой и вместительный внутренний карман куртки, будто бы созданный специально для хранения и переноски обнаруженных в стенах предметов.

В коридоре редакции снуют свежие и беспечные, пропитанные ожиданиями сквозняки, приятно охлаждая щеки, что пылают будто после пощечин. Сердце все еще оглушительно бьется, грозя выломать ребра и вырваться на волю ошалелой синицей. В одном из соседних кабинетов растерянный поэт сумрачно бродит среди столов с мониторами, принтерами и сканерами, путается в проводах, наобум выдвигает ящички, ворчливо роется на полках стеллажей. Поскорее покинув редакцию, пулей слетев по лестнице, почти бегом миновав проходную, уже на улице, почувствовав себя спасшимся и непричастным, я ощупываю банку, раздумываю о ценности ее содержимого, переводя предполагаемые суммы в тепло, шерсть, красоту, покой и свободу.

И все же пять минут спустя мироздание считает своим долгом в очередной раз напомнить, что ничего не изменилось, ведь я по-прежнему Митя Ниточкин, центр странноватой и безалаберной вселенной, распространяющейся вокруг меня в бесконечность. Бодро шаркая по заснеженной тропинке вдоль берега пруда, с разбегу скользя по тусклым ледяным зеркалам, я улавливаю характерное треньканье. И обнаруживаю в мобильном несколько новых смс-ок:

29.01.2009 14:15 Дыдылдин: «сказочник, еду в Молдавию по поручению журнала. щедро дарю хорошую погоду городам и деревням по пути следования. в редакции я тебе оставил подарок – брелок-преобразователь, помогающий превращать окружающую пасмурность, зло, быль и пыль в сказки. у тебя все получится. главное, думай о лучшем. и меть в центр. буду писать отчеты про мои приключения»

29.01. 2009 14:28 Вероника: «где Василь Василич? пусть он мне срочно перезвонит. сам-то как? приезжайте вечером в гости, будет кальвадос и ризотто с креветками»

29.01.2009 14:53 Игорь Dirby: «новая акция: подумай, кто из твоих знакомых может заинтересоваться продукцией нашей фирмы. список с телефонами скинь мне на мыло. в случае продаж трех пылесосов получишь 350$»

29.01.2009 14:58 Алена: «как дела? приходи сегодня в наше кафе, вечером, как обычно»

29.01.2009 15:13 Дыдылдин: «сказочник, если ты мне друг, приезжай в Молдавию. познакомим Кишинев с фирменной дыдылдинской зимой. возьмем интервью у Лени Окунёва про его миллионы. я забыл, как диктофон включается. мне одному скучно. даю на сборы три часа. бери билет и дай знать, на каком поезде прибудешь. я тебя встречу с оркестром»

29.01.2009 15:32 Фея Фая: «наклюнулся заказ за городом. нужен сопровождающий, а то я одна боюсь. как насчет прогуляться сегодня, посмотреть со мной на зимние звезды и выпить вина»

29.01.2009 15:39 Алена: «ну так что, ты придешь?»

29.01.2009 15:41 Дыдылдин: «едешь со мной или как, сказочник? друг ты мне или кто?»

29.01.2009 15:42 Фея Фая: «и?»

Температура воздуха повышается. Под февральским небом столицы, тщательно закатанным неизвестной бригадой строителей в серый бетон, неожиданно становится почти так же жарко, как в июньский полдень где-нибудь под Туапсе. Прочитанное заставляет опуститься на скамейку Чистопрудного бульвара, обхватить голову руками и замереть, бездумно наблюдая осыпающийся с веток снег и пробегающих туда-сюда прохожих. Всего три минуты назад я, Митя Ниточкин, чувствовал себя счастливейшим обладателем волшебного брелока и банки из-под мармеладных долек, доверху наполненной позолоченными запонками, значками и стекляшками, которые, вполне возможно, могут оказаться драгоценными камнями. Всего три минуты назад я был успешным пресс-секретарем в отставке, состоявшимся тридцатилетним парнем с полным карманом заводных индюков. Я вроде бы только-только слегка уловил, что собой представляю, кем являюсь. Я, кажется, в кои-то веки оформился, стал самим собой и перестал сомневаться, что рано или поздно найду место под солнцем. Или даже уже нашел. Но час от часу не легче. Не давая расслабиться, коварная вселенная на каждом шагу усложняет задачи, подбрасывает новые загадки, затрудняет ситуации, требующие незамедлительного разрешения. Видно, больше откладывать нельзя, настало время понять, чего я на самом деле хочу. Надо честно решить, с кем мне хорошо, куда я отправлюсь дальше. Громко и основательно подумать о своей жизни, как учил волшебник: не отключаясь и не мямля, чтобы мысль была решительной и звонкой, чтобы она сумела перекричать городской шум, газетные заголовки, визгливые звуки сирен, крики во дворах, доносящиеся из форточек звуки радио, гул автомагистралей, визг детей, лай собак и грохот мусоровозов. Легко сказать – «перекричать городской шум», ведь для начала мысль должна каким-то чудом поднатужиться и суметь перекричать хотя бы собственные сомнения, сожаления, колебания и страхи. Как-то исхитриться и выпутаться из паутины собственной лени, нежелания что-либо менять, опасения кого-нибудь обидеть, вечной боязни когда-нибудь потом обо всем пожалеть. Но откладывать больше не получится: настало время на свой страх и риск громко и решительно обо всем подумать. Раз и навсегда разобраться. И смело воплощать задуманное в жизнь.

В ближайшие дни ожидается…

А помните, мы договаривались в самом начале. Что, пока я буду рассказывать, вы тоже подумаете и выберете погоду. Для себя или кому-нибудь в подарок. В особенном и важном месте. В значительный и памятный день. Или просто так, где попало, над крышей невзрачной на вид шестнадцатиэтажки, в обыкновенный, ничем не примечательный вторник.

Согласитесь, у вас задача проще – можно выбрать все что угодно, никаких ограничений нет. Волшебник как-то хвастался, что люди ежедневно пишут ему на сайт и присылают по почте свои пожелания, немыслимые просьбы и настоятельные требования насчет погоды. Одним сию же минуту хочется грибной дождь с бесплатной радугой-приложением. Другим подавай лётную погоду для путешествия на Кубу. Кто-то мечтает о ливне, эффективно моющем машины. О дожде, под которым можно гулять без зонта и ловить лицом капли. Шутки ради, на спор или на полном серьезе просят установить подходящую погоду для клёва. Требуют завтра же наладить безветренный и ясный вечер, благоприятствующий шашлыкам. Заказывают ветер, подходящий для запуска воздушных змеев. В тайне надеясь посадить доброго волшебника в лужу, просят «мороз и солнце» для катания с горки. Требуют в течение месяца устанавливать на юго-востоке Воронежа ясное и безоблачное утро для пробежки или неторопливой прогулки с собакой. Умоляют подарить безветренный полдень для дачного бадминтона. Или прохладный осенний ветер, создающий подходящее настроение для сбора антоновских яблок.

Но вы-то человек с фантазией, не страдающий метеозависимостью, не стесненный условностями, поэтому я бы посоветовал заказать что-нибудь особенное, раскрыться и проявить себя через атмосферное явление. Зачем противиться, если в глубине души вы мечтаете, чтобы гроза и ураган оборвали провода, отключив свет, телевизор и Интернет в дачном поселке. Тогда можно будет на некоторое время стать снова свободным, ни к чему не привязанным, живым и настоящим, как в детстве, на летних каникулах у бабушки. Просто посидеть у окна, попить чай и подумать о будущем, слушая дождь. Или, возможно, втайне вы хотели бы заказать единственный в своем роде ливень с запахом земляники, чтобы разделить его на двоих где-нибудь в ближайшем Подмосковье. Можно потребовать сизый осенний ветер, кружащий над крышами крылатки кленов, отмеряющие особое время, пока вы стоите на балконе перед важным решением, первым объяснением или последним разговором. Или все-таки наилучшим сейчас был бы уносящий боль и обиды сквозняк с ароматом корицы, что беспечно носится мимо старинных особняков в узких и тихих переулках. Или перламутровый снег, окутывающий белым вальсом парня и девушку, впервые обнявшихся возле подъезда. Или двойная сказочная радуга, пробежав под которой, тут же получаешь билет в большую и безграничную любовь на все времена. Но вполне возможно, в предстоящую неделю вам больше всего на свете необходим громкий град, выстукивающий по карнизу новый хит Моби, чтобы заглушить несколько нежелательных телефонных звонков. А может быть, предвещающий большие перемены дождь, пропитанный ноябрьской свежестью и хлопаньем крыльев. Насыщенный ожиданиями ветер. Лишающий заблуждений хрустальный, колючий снег, которому надо подставить лицо в одном из волшебных, превращающих нас в самих себя мест Москвы. Перечень предложений бесконечен. Северо-западный вихрь Биржевой площади, подбадривающий на срочное продвижение по службе. Крошечные шаровые молнии в форме сердечек, стайкой пролетающие мимо заветного окна на севере Питера. Лишающая злобы, усыпляющая тревоги и опасения жара, которая околдует город на несколько медлительных недель. Винтажное погодное явление поземка, которая стелется по шоссе наперегонки с машиной всю дорогу из гостей. Акульи зубья голубых сосулек над подъездами всех, кто не сумел вовремя понять и как следует разглядеть вас. Внезапная январская оттепель с подснежниками под строго определенным, единственным на все времена окном. Три предзакатных облачка, просто так, без всякого повода, прямо вон там, над парком. Пахнущий солнцем, клейкой листвой и разгоряченной скамейкой фирменный дыдылдинский горячий снег в ноябре, декабре, феврале или в апреле на годовщину свадьбы. Или же туман, окутывающий один особенный дом сиреневой дымкой, чтобы решительно шагнуть к подъезду, заблудиться и надолго забыть дорогу назад…

Не откладывайте, попытайтесь разобраться, какую вы закажете погоду. Кто знает, вполне возможно, это прояснит и многое другое, позволит понять, чего вы на самом деле хотите, о чем втайне мечтаете, к чему стремитесь и рядом с кем были бы счастливы в эту самую минуту.

Видите, над крышами и ветвями прибрежных ясеней небо чуть шевельнулось, дрогнуло, будто от легкой щекотки. Значит, совсем скоро город заметет вселяющий надежды, исцеляющий от тоски, исполняющий самые заветные желания февральский снегопад. Не пропустите его. Думайте о погоде. Пишите письма с вашими пожеланиями волшебнику Дыдылдину. Верьте в себя. И смело воплощайте свою заветную, многообещающую и долгожданную погоду в жизнь.

Content

Улья Нова
Как делать погоду

0 °C

Глава 1 Атмосферное давление

Глава 2 Термометры покажут

Глава 3 Сильный снег, метель

Глава 4 На дорогах гололедица

Глава 5 Ясно, безветренно

Глава 6 И о погоде

Глава 7 Возможны грозы

Глава 8 Заморозки, небольшой снег

Глава 9 Радуга под ключ

Глава 10 Утром местами туман

Глава 11 Воздух прогреется до…

Глава 12 Погода в доме

Глава 13 Кратковременный дождь

Глава 14 Ветер северо-западный, 3–7 м/с

Глава 15 Пасмурно с прояснениями

Глава 16 Без существенных осадков

В ближайшие дни ожидается…