Дмитрий Анатольевич Гаврилов, Анна Сергеевна Гаврилов

Кровь на мечах. Нас рассудят боги

Пролог

Предрассветную тишину прорезал дикий крик. Тут же раздался еще один, истошный. И снова вопль, и еще…

Мгновение, а мир словно бы разорвался на части, от прежнего беззвучья не осталось и следа. Звон певучих тетив, посвист острых стрел, стенание высвобождаемых клинков, яростный рев воинов, ржание взбешенных лошадей, плеск днепровской воды, взбиваемой сотнями копыт, – все смешалось.

– Сколько же их?! – прошептал князь. И выпалил, будто здравницу на пиру: – К бою! Пощады не давать… никому! Истребить всех до единого! Правда за нами, на земле она – не в небесах!

Ему ответил зычный, многоголосый хор:

– Слава князю!

– Русь! Русь!

Разом вдоль брега вспыхнули факела, огненная лавина растекалась по склонам. Туда, к Днепру, где из пенных вод на песок выбираются новые черные толпища степняков.

Один за другим возгораются сигнальные костры. Сюда устремятся лодьи тех, кому вот уже сейчас, еще немного, привечать хазаров посреди реки – на переправе, награждать гнилое племя злыми укусами стрел и страшными ударами рогатин.

– За князя!

– За Новград! За Киев!

Хазары спешат покинуть предательские воды, карабкаются, еще не разумея, откуда взялась напасть. Передовые узрели и уже почуяли на собственной шкуре – на берегу ждет смерть! Но все равно не остановятся, потому как следом нескончаемой змеей изгибается, извивается, но плывет сотня сотен воинов, приученных воевать и побеждать самого хитрого, самого упорного врага.

Они и сейчас намерены победить, разорить, наказать воспрявший духом Киев, восставшую супротив Степи Русь.

– Не выйдет! Не позволим! – глухо прорычал князь. – Кровью умоетесь и захлебнетесь.

Словно вторя его словам, над горизонтом восставало багряное солнце.

Часть первая

Глава 1

Воздух раскалился так, что и дышать страшно – кажется, жаркая пустота вот-вот опалит горло, выжжет все внутри. Пот по спине тонкими струйками – вскоре рубаха промокла насквозь, отяжелела…

Капли влаги проступают на лбу, быстро катятся вниз, оставляя соленые дорожки на чумазом лице.

– Фух, как в бане! – выдохнул Добря и в который раз утер лоб рукавом.

Он схватился за край бревна, поднатужился, но упрямая деревяшка не поддалась.

– Брось! – гаркнул отец. – Пупок развяжется!

– Не развяжется… Сейчас, только передвину этот край…

– Добря!

Мальчишка обернулся и, уловив во взгляде отца нешуточный гнев, отдернул руки. От жара брéвна и доски истекают смолами, ладони у Добри липкие. Попытался вытереть о штаны, но только сильнее испачкался.

– Шел бы ты отсюда, – проворчал отец.

Сам без рубахи, в одних портах. Огромный, мощный, широкоплечий. От долгой работы под палящим солнцем кожа пропиталась бронзой, а волосы, наоборот, выгорели, стали тусклыми. Завидев этого громилу, все заезжие пугались, жались к стенам, принимая за разбойника, которого новый князь пленил и принудил работать ко всеобщей пользе. А местные не без ехидства рассказывали, что вовсе не душегуб, а лучший во всей округе плотник.

Вяч действительно был лучшим и доказал это, едва взялся за топор. Даже новый князь, проезжавший мимо, приостановил коня и удивленно смотрел, как деревенский здоровяк обтесывает бревна. А уж когда Вяч построил первый дом – назначил старшим плотником и жалованье положил.

– Добря, иди-ка ты отсюда… – повторил отец нехотя. – А то солнце в темечко ударит, и все, не быть тебе ни ратником, ни плотником.

Мальчуган захлебнулся вздохом, мгновенно покраснел, глаза блеснули недобрыми слезинками. Вяч заметил, растянул губы в добродушной улыбке:

– Иди, сынок. Как спадет жара, вернешься.

– А ты? – сурово спросил Добря.

– А мне Сварожий свет нипочем, – ответил плотник. Солнечные лучи путались в густой бороде, сияли.

Добря задрал голову, шмыгнул носом и пробормотал недовольное:

– Ладно.

Он медленно шагал прочь, переваливал через бревна, обходил груды струганых досок. Несмотря на редкую жару, отовсюду слышались стук топоров и веселые крики рабочих. Вдалеке мелькали женские фигурки – жены и дочери носят работягам питье, чтоб не померли от зноя.

За этот день город чуть подрос, впрочем, это заметно только им – плотникам. Простой люд на такие мелочи внимания не обращает, знай себе ворчит, что шума много. Да и на запах смолистой древесины жалуются, дескать, висит едким облаком, ноздри щекочет.

Добря фыркнул, оглянулся. Отца уже не видать – бревна загораживают, остальные тоже вроде как не смотрят. Паренек сделал несколько осторожных шагов, снова обернулся, на этот раз воровато… и пустился бегом.

Сегодня на улицах Рюрикова города пусто, потому как жарища разогнала по избам, но это хорошо – не нужно уворачиваться от прохожих, и никто не ругается в спину, не грозит оторвать уши. А частокол княжьего подворья приближается стремительно, вырастает угрожающей стеной. Бревна ровные, свежие и заточены как следует, ни один враг не пролезет. Ну, а в тени, точно под частоколом, уже возятся, пищат и дерутся мальчишки.

– Ага! – заорал Добря и с разбегу врезался в толпу.

Равновесие удержать не смог, повалился на землю, увлекая за собой еще пару приятелей. Те брыкались, визжали, один даже кулаком в нос заехал, но это случайно. В ход пошли руки и ноги, кто-то дернул за рубаху, следом получил болючий пинок по самому мягкому месту. Добря ухватил за ворот того, кто был ближе, перекувыркнулся, таща его за собой. Но драка не удалась, потому как в следующий миг ликующий голос крикнул:

– Идут!

Добря отпустил противника, вскочил и рванул к стене.

В частоколе была только одна щель, зато длинная, и если успеть занять местечко получше, можно рассмотреть все-все. Он прильнул, уперся лбом в горячую древесину, сердце замедлилось, дыхание сбилось. Мальчишки облепили щель, как мухи. Сверху нависают, снизу упираются, отталкивают. Дышат осторожно, благоговейно молчат.

Воины выходили медленно, щурились от яркого солнца. Все в простых льняных рубахах и портах, некоторые даже сапог не надели. Лезвия мечей ловят солнечные блики, хищно блестят. Голос воеводы Сигурда грянул раскатистым басом, заставил всех вытянуться по струнке:

– Готовьсь! К бою!

Сонное благолепие Рюрикова града прорвал шквал звуков – крики, ахи, топот, визг железа. Кто-то из вояк успевал даже шутить, и не всегда пристойно. Мальчишки жадно ловили каждое движение, каждый шаг, сжимали кулачки, охали, если «любимый воин» промахивался, и ликовали, если удар ложился крепко. Дружинники бились остервенело, не обращая ни малейшего внимания на зной, а наблюдатели изредка забывали, что поединки шутейные, пищали под частоколом:

– Так его!

– Бей гада!

– Эй, сзади!

Но их вскрики тонули в общем гаме, зато голос воеводы возвышался, перекрикивал все и вся:

– А ну, не зевай! Бей резче! Возитесь, как мухи в меду! Я те зевну, я те так щас зевну!

Добря чувствовал, как по телу разливается мощь, как наливаются силой ноги и руки, нетерпеливо дергаются плечи. Ему тоже хотелось драться, прямо сейчас, сию минуту! И пусть без дорогого меча, без красивого щита с соколом-рарогом – пусть! Главное, чтобы враг был настоящим! Он бы ему показал, он бы такое ему показал…

Не выдержав, Добря пнул соседа, того, который сидел на корточках, скрючившись, и так же всматривался в происходящее. Мальчишка отмахнулся, не отрывая глаз от щели в частоколе, погрозил кулаком. Добря снова пнул, на этот раз сильнее, но пацан оказался стойким – не шевельнулся. Тогда Добря схватил его за ворот, потянул с такой силой, что ткань рубахи затрещала. Обиженный мальчишка взвился, глянул сурово и толкнул Добрю в грудь:

– Отвали! – На лбу появились суровые морщины, ноздри раздулись, как у злого лесного кота.

– А если не отвалю, то что? – ответил Добря с вызовом. – Расплачешься и побежишь к мамке?

Он с явной радостью потирал кулаки, ноги расставил пошире, чуть согнул в коленях. Противник оказался-то на полголовы выше и на полгода старше, значит – настоящий громила. Победить такого – великая заслуга! Добря пригнулся и бросился вперед, но подлый мальчишка увернулся, отскочил, отвесил хитрый пинок. А во второй раз уйти не удалось, сшиблись грудь в грудь, замелькали кулаки, рыки стали громкими, настоящими. Другие уже оставили наблюдательный пост, подбадривали, советовали, как разить.

Громила удачно подсек, сбил Добрю с ног, оба покатились по твердой, как булыжник, земле. Пыль поднялась такая, что дальше собственного носа ничего не видать, но мальчишки продолжали мутузить друг друга, трепать, колотить. Противник залепил кулаком в ухо, в голове у Добри зазвенели тысячи крошечных колокольчиков, но он не отступился, наоборот – начал бить с таким остервенением, что соперник взвыл и пустил в ход зубы…

Внезапно что-то больно врезалось в спину. Добря расцепил пальцы, перекатился, вскочил на ноги. Соперник остался беспомощно лежать на земле, пыль оседала на поверженное тело медленно и очень неохотно. Зачинщик драки хищно глянул по сторонам, и губы сами растянулись в широкой улыбке.

Со стороны княжьего двора, перегнувшись через частокол, на них смотрели отроки. Чистенькие, довольные, в белоснежных льняных рубахах. Вот они – настоящие враги! Отмутузить эту ватагу мечтают все городские мальчишки, но больше всех встретить отроков на улице жаждет Добря. Мальчишка не раз представлял, как валяет в грязи этих зазнаек, как расшвыривает, разбивает носы. А те сперва храбрятся, но после с постыдными всхлипами молят о пощаде и с великим позором мчатся к княжескому двору – жаловаться. А справедливый князь, видя такую удаль…

– Эй, деревенщина, чего шумишь?

Голос принадлежал рыжему Торни – самому противному, самому вредному мальчишке, который, ко всему прочему, заметно коверкал слова. Его отец из пришлых – свей. Дружинник княжьего шурина, коего северяне величают по-своему – хелги Орвар Одд, а словене кличут проще – Олегом.

И мать у Торни вроде как из свеев, но ее никто никогда не видел. Шептались, дескать, не захотела строптивая баба последовать за мужем в новые земли, так и осталась в дикой северной стране, а он уехал и сына малолетнего с собой захватил. Небывалое дело для славян, чтобы жена да мужа, особливо воина, ослушалась.

Добря поморщился, вспомнив, что Торни всего-то девять. Малявка! А Добре – целых десять, вот-вот одиннадцать! Нет чести в том, чтобы начистить уши рыжему зазнайке, но ведь до того охота, даже свербит…

Мальчишка расправил плечи, упер руки в бока, и голос его зазвучал по-взрослому серьезно:

– Выходи, рыжий! А ежели боишься, пришли другого – покрепче.

Отрок сощурился, в его руке появился увесистый камень. Другие тоже взвешивали на ладошках «бульники», скалились недобро.

– Вот еще! – фыркнул Торни. – Мне с тобой драться не положено. Я княжеский отрок, а ты – деревенщина, и портки у тебя навозом перепачканы.

Добря решительно сжал кулаки, внутри вскипела ярость, ударила в голову.

– И ничего не перепачкано! И не деревня я!

– Добря уже два лета в городе живет, – вступился кто-то из своих. – А ты, Торни, просто трусишь!

– Я? – воскликнул рыжий. – Да я таких, как ваш Добря, с одного удара кладу!

Добря расплылся, хотя в глубине души все-таки кольнул страх – а вдруг и взаправду? Ведь отроков с малолетства дракам учат и приемам всяким. Но опасений мальчишка не выдал, протянул нагло:

– Так выйди и докажи…

Торни дернулся, его личико стало серьезным, решительным. Явно вознамерился спуститься со стены и выйти за ворота княжьего двора. Но дружки свея, среди которых были и рыжие, и русые, как Добря, зароптали.

– Нет! – зло выпалил Торни. – Негоже воину сражаться с простолюдином. Нам ведь наоборот – защищать мужичье, а не бить. Так князь говорит.

За забором по-прежнему слышен топот, лязг, рыки. Потешная битва набирает ход, разгоряченные дружинники бьются, уворачиваются от ударов, бранятся. Чуть поодаль слышится свист частых стрел.

Торни некоторое время прислушивался, затем продолжил с едва уловимой грустью:

– Да, ты уже не деревенщина. Городской. Но твой отец – плотник, и тебе быть плотником. А мой отец – воин. Не буду с тобой драться, нельзя мне.

– Трус! – закричал Добря. – Трус!

– Нет! – рявкнул Торни, подражая басовитому Сигурду. – Не положено мне!

– Все равно до тебя доберусь! – не унимался задира. – И так поколочу, что плакать будешь!

Рыжий поджал губы, насупился, но все-таки стерпел. Бросил с презрением:

– Был бы ты отроком, я б тебя…

– Трус! Трус! Трус! Все свеи и мурманы – трусливые зайцы!

Раскатистый бас княжьего воеводы настиг внезапно, ударил по ушам:

– Эй, кто орет?

Мальчишки бросились врассыпную, помчались, взбивая пыль, одни лишь пятки сверкали. Добря бежал последним: в отличие от других, он ничуть не боялся порки – а по слухам, Сигурд может запросто выдрать и отрока, и простого мальчугана, и даже воина – куда страшнее осрамиться, опозориться, выказать страх. Всю дорогу до дома в голове звенели последние слова трусливого Торни, самые обидные слова! И слезинки накатывались на глаза жгучими капельками.

Добря едва дотерпел до дома, а ворвавшись в избу, забился в угол, с головой укрылся стеганым одеялом. Рыдал мальчик тихо, в отчаянье кусал кулаки, беззвучно подвывал. Его трясло, глаза щипало, а сердце колотилось, хотело выпрыгнуть из груди.

– Свей, – цедил Добря сквозь зубы. – Я тебе покажу отрока. Я тебе покажу.

К горлу снова подкатили рыданья, слезы брызнули ручьем, грудь сжало болью. Добря почувствовал, как на плечи свалилась целая гора. Но почему?! Почему Хозяйка Судеб так немилостива к нему? Почему его отец – жалкий простолюдин, вонючий плотник? За что такое наказанье? Чем Добря хуже гадкого Торни?

* * *

Седовласый волхв кивал, но слушал с явным неудовольствием. Пальцы, тонкие, как веточки, то и дело касались бороды. Во взгляде все чаще проявлялась старческая рассеянность. Наконец, старик не выдержал, перебил:

– Вот ты, Вадим, говоришь, де Рюрик – чужак, пришлый он. Но разве не единого деда вы внуки. И не сестры ли матери ваши?

Названный Вадимом встрепенулся, растянул губы в недоброй улыбке. Будто передразнивая старца, пригладил короткую бороду.

– Да хоть бы и так, – с вызовом проговорил он. – Я с пеленок пью воду Волхова. Мне здесь все родное. А он и родился за морем, и говорит не по-нашенски, и обычая нашего не ведает, и жéны у него не словенские, одна – из ляхов, а самая молодая – мурманка.

На последних словах лицо Вадима заметно искривилось, щеки покраснели, синеглазый взгляд блеснул ненавистью. Молодой, сильный, повадками подражал голодному лесному медведю, хоть и был мелковат ростом. Он сделал несколько шагов по горнице, начал поигрывать плечами, словно хотел напугать собеседника.

– Это ничего… – равнодушно протянул волхв и вздохнул: – Гостомысла тоже поначалу не понимали, так слова перевирал, что и вспоминать страшно. Но потом и он обвыкся, и народ научился различать его речь, а он – нашу. Рассудительный был человек.

– Это ты к чему, старик?

– А к тому, что и прежний князь не здешний был, из Вандалии пришел, как Рюрик. Да ты и сам, поди, ведаешь.

– Не ведаю! – бросил Вадим резко. – Но сплетни такие слышал.

– Не сплетни, – возразил волхв. – Я тому свидетель и участник. Это же я Гостомысла в Алодь привел, почитай уж двадцать лет тому назад.

Вадим вскипел, крикнул зло:

– Да быть того не может! Мне ни мать, ни отец про то ни словом не обмолвились!

– Отца твоего помню, лютый воин был. Безоглядный. Но такие, как он, быстро сгорают, вот и… не успел тебе ничего рассказать. А Рогана? Боги ей судьи! Озлобилась баба на мир. Сперва в девках засиделась, потом, знаю, Умиле завидовала… И мужики вокруг нее мерли…

Вадим пропустил едкое замечание мимо ушей, сказал подозрительно:

– Так как же это выходит? Выкладывай.

– Как выходит? Да просто. У Буривоя, твоего прадеда, не было сыновей. И он, дабы род Словенов не пресекся, дочь любимую Гостомыслу отдал. Вот и породнились. А когда свеи одолевать стали, отправились мы за море в Велиград, к Гостомыслу, за подмогою. Чай, родня. Тогда Гостомысл венедских королей подговорил – большое войско собрали, вместе мы и побили врага. А через много лет, когда в Венедии уж сам Гостомысл правил, Буривой занемог. И тут, как назло, снова свеи пришли, Алодь старую прибрали. Да еще корела в спину ударила… Буривой тогда в крепости на Наяве заперся. А понял, что конец близок, снова послал к Гостомыслу – по прежней памяти.

А Гостомысл крепок был, и род у него сильный, как раскидистое дерево. Только сперва девки нарождались, но после и парни пошли. Когда Гостомысл в наши земли уходил, Умила уж замужем была, вот и оставил ее там, за морем. А остальных с собой забрал, и Рогану – родительницу твою. Гостомысл и Алодь возвернул, и свея прогнал, и корелу усмирил. И чудь да весь со словенами и русью помирил да рассудил.

Ладони Вадима сжались в кулаки, грудь раздулась, но голос прозвучал довольно сдержанно:

– Да при чем здесь это? Какого рожна Гостомысл Вельмуда за ругами да ваграми отправил?

– Вельмуд той же крови, он из ругов, а ныне и вовсе – князь Русы.

– Али сами бы не управились? Совсем дед ополоумел на старости лет, – не унимался Вадим.

– Сон ему был. Разве не слышал? – невозмутимо пояснил волхв.

– Не верю я в эту чепуху! Ни в сон вещий, ни в чих! Все это Велесовы хитрости. Признавайся! Ты его надоумил права законного наследника обойти?

Волхв уныло покачал головой, отозвался будто нехотя:

– Вадим, да пойми… Рюрик – бывалый воин. За ним и братья, сотни и тысячи других вендов – вагры, бодричи, руги. С такой силой проще землю оборонять от неприятеля. Гостомысл за дело болел. Так он рассудил. Так тому и быть.

– Враки, – ответил Вадим. – Я народ подниму, на каждого дружинника иноземного впятером навалимся… Пусть хоть венед, хоть мурманин! Варяги! И что их сила? Эта земля живет по законам крови! И даже если мой дед – Гостомысл – пришлый, я – здешний, на этой земле вскормленный!

Голос волхва прозвучал тускло, точно сам с собой говорил:

– Рюрик старше тебя, опытней. Тебе только двадцать зим исполнилось…

– И что?

– Песью кровь должно обновлять волчьей, – словно не расслышав слов Вадима, продолжил волхв. – Не спорь с варягами. Шею свернут. Только зазря свой народ под топор подведешь. Рюрика союзное вече признало по завету Гостомыслову. Не по зубам тебе с братом тягаться.

– Ну, это мы еще поглядим, – огрызнулся Вадим.

Он вышел из хоромин, громко хлопнув дверью.

– Волхв… – с досадой прорычал Вадим и плюнул на пол. – Угораздило же позвать в Славну[1] этого проклятого старика! Теперь пока в свое лесное убежище не вернется, поучать будет, советовать. Но я все равно по-своему сделаю. Эй, там! – крикнул он. – Коня мне! Вече? Понаехало с разных концов всякой чуди да веси… инородье… А самих словен кто спросил?

– Да, – хмыкнул волхв в бороду, – сколько лет живу на свете, лишний раз убеждаюсь, что жаба – могучее животное! Такая маленькая, а сколько людей задавила!

Глава 2

Новый день обещал быть еще жарче. Пурпурное солнце медленно взбиралось на распахнутое всем ветрам небо, а прохлада – остаток ночи – стремительно отступала.

– Еще пара таких деньков – река закипит, – неодобрительно пробормотал Вяч.

Старший плотник выскреб из миски остатки каши, тщательно облизал ложку. После жадно приложился к кувшину с квасом, пенистые струйки устремились по бороде, оставили мокрые следы на рубахе. Добря наблюдал за отцом очень внимательно, каждое движение ловил.

– А ты, – обратился Вяч к сыну, – чего бледный такой? А глаза почему красные?

Мальчишка смутился, отвел взор, забормотал торопливо:

– Да просто Торни драться не хочет и обзывается обидно.

– Торни? Это из княжьих отроков, что ли?

– Ну да…

Вяч тяжело вздохнул и поднялся из-за стола. Он сделал несколько шагов к двери, бросил с порога:

– Ты сегодня дома посиди, а то спечешься. И мамке по хозяйству помоги, совсем замоталась.

Добря кивнул, но едва отец покинул избу, сам рванул на улицу. Мамке помочь всегда успеет, мамка никуда не денется.

Мысли в голове спотыкались и путались, да и сам Добря то и дело спотыкался. Он с опаской косился на прохожих, то и дело поглядывал на высокую макушку княжьего терема. Впереди показалась стайка мальчишек, кто-то часто махал рукой, наконец, слуха достиг задорный крик:

– Айда на речку!

Добря помотал головой, прогоняя тяжелые мысли, и прибавил шагу. А после и вовсе пустился бегом. Нагнал приятелей быстро, отвесил оплеуху тому, что шел последним, вылетел вперед и тут же встал как вкопанный.

– Ух ты… – протянул кто-то.

Мальчишки разом попятились, давая дорогу, застыли с распахнутыми ртами. Из ворот княжеского двора медленно выдвигался конный отряд. Воины без особого доспеха, но при оружии, и даже щиты взяли. Кони пофыркивали, копыта взбивали сухую дорожную пыль. Мужчины держались в седлах легко, величественно, сразу ясно, кому служат.

Отряд приближался, Добря различил лицо предводителя, и кулачки непроизвольно сжались. Вид у Олега болезненный: бледное вытянутое лицо, под глазами мешки, какие бывают от долгих тяжелых ночных раздумий. А очи пронзительно-зеленые, блестят странно, и кудри полыхают, подобно пожару, даже зажмуриться охота.

– Свей… или мурманин, – неодобрительно пробормотал Добря и громко фыркнул: – Купаться-то идем?

– Да погоди, – пролепетал кто-то.

Мальчишки неотрывно смотрели на воинов, выпрямляли спины и задирали подбородки, стараясь подражать. Кто-то переминался с ноги на ногу, уже готовился бежать следом за всадниками.

– Не хотите – как хотите, – бросил Добря. Он уверенно двинулся вперед, туда, откуда чуть заметно веяло прохладой и затхлостью прибрежной тины. – Я дело одно задумал. Важное. Но с ротозеями, вроде вас, каши все равно не сваришь. Обойдусь.

Спиной чувствовал, как нарастает любопытство приятелей, как мнутся, думают – за кем бежать. На губах то и дело вспыхивала озорная улыбка, но он крепче сжимал кулаки и пытался принять серьезный вид.

– Добря, погоди! Мы с тобой!

Ждать в засаде пришлось долго. В животах уже урчало, и, несмотря на откровенный холод, царящий у самой воды, пот катился торопливыми каплями. Набралось всего четверо смельчаков, но зачинщик не расстроился, наоборот – тем краше будет слава. А остальных теперь можно высмеивать и мутузить за трусость.

Княжьи отроки появились ближе к вечеру. Пришли всей толпой. Чистенькие, румяные, в белоснежных рубашечках. Торопливо скинули одежду, с визгами попрыгали в речку. Довольные и счастливые, мальчишки сразу же принялись брызгаться, нырять.

– Тоже мне воины, – прошептал Добря злорадно. – Воин должен быть бдителен всегда, даже когда спит или тужится в отхожем месте.

Он пополз первым. Рубашки и портки хватал без разбора, юрким хорем прошмыгнул обратно в кусты. Приятели выдвинулись с опаской, а вернулись красные, встревоженные. Их тяжелое дыханье и полные страха глаза развеселили Добрю, но вида зачинщик не подал – воин должен уважать соратников. Берег, который прежде пестрел от одежд, опустел, а в воде по-прежнему плескались беззаботные отроки. В спокойных водах мелькали руки, ноги, головы. Крики и визги были громкими, даже уши закладывало.

– И что теперь? – шепотом спросил кто-то.

– А теперь в город, – отозвался Добря, мечтательно улыбнулся.

Он деловито расстелил одну из рубах, остальную добычу скомкал, все стянул в узел. Ушли бесшумно, хотя до колик хотелось повернуться и закричать во все горло.

– Не хотят по-хорошему, – пояснял Добря, – придется вот так, как с бабами.

Узел перекинули через частокол княжьего двора, а сами сели поодаль в ожидании потехи. И только когда красное солнце скрылось за горизонтом, послышался топот. Отроки мчались через весь город, стыдливо прикрываясь – кто руками, кто охапками травы. В ворота стучали требовательно, бросали гневные, полные обиды взгляды на хохочущих мальчишек, улыбчивых горожанок и мужиков.

Стражники тоже потешались во весь голос, улюлюкали, долго не пропускали. Все допытывались – а те ли это отроки, что вышли с княжеского двора днем.

Добря расплылся в многозначительной улыбке, протянул:

– Все, теперь не отвертятся. Такой позор никто не стерпит.

И действительно, через некоторое время заклятые враги вновь появились на улице. Кулаки сжимаются, глаза блестят, лица перекошены злобой.

Торни получил по зубам первым, жаль только на ногах устоял, а не отлетел в сторону, как мечталось Добре.

– Четверо против дюжины – не честно! – воскликнул Добря, но все равно ринулся на врага.

Крики становились громче, злее. В ход шли и зубы. На шум примчались остальные – те, кто побоялся участвовать в придумке с воровством одежды. Драка закипела с новой силой – мутузили, колошматили, втаптывали в пыль, таскали друг друга за грудки. А первый тихий всхлип одного из отроков прозвучал для местных, как победный гул рога. Но чужаки и не думали сдаваться, кидались на противников яростно, били с такой злобой, о какой мужичье даже не слыхивало. Торни и Добря сходились снова и снова, оба утирали разбитые носы.

– Хватит! – заревело над головами.

Но объятые жаждой мести мальчишки даже не вздрогнули. Продолжали катать друг дружку по земле, пинать, кусать. По пыльной дороге крупными рубинами рассыпались капли крови, клочки волос и одежды.

– Прекратить драку! – снова взревел голос.

Сквозь звон в ушах Добря узнал воеводу и ринулся на Торни, как голодный медведь. Схватил за ворот, приподнял и швырнул в сторону. Рыжий Торни не смог воспротивиться, отлетел, врезался в стайку других отроков. Те уже бросили драться, угрюмо отталкивали врагов, повинуясь призыву дядьки. Городские мальчишки тоже отступили, бросали на отроков боязливые взгляды, но в облике каждого было столько достоинства… Глазами кричали – если бы не старший, не сносить вам голов!

– Стоять! – прорычал Сигурд.

И драка утихла окончательно.

На суровом лице воспитателя играла кривоватая усмешка, глаза горели смехом. Воевода не смог скрыть довольство, даже руки потер нетерпеливо.

– Так, так… И что здесь произошло? – пробасил он.

Мальчишки сбились в стаи, молчали по-взрослому сурово, мерили друг друга сердитыми взглядами. Из разбитых носов сочились тонкие ручейки крови, но никто даже не пытался утереться. На румяных щеках отроков ссадины, да и изморенные мордашки городских не лучше. Почти у каждого вот-вот расцветет по дюжине синяков. Наконец, кто-то из «княжьих» выпалил:

– Они украли нашу одежду!

Добря не смог сдержать улыбку.

– О как… – протянул Сигурд бесцветно. Он деловито поправил пояс, вновь сложил руки на груди. – Позор. Обворовали, как девок на сенокосе. А вы чего? Не следили?

Отроки дружно молчали, в свое оправдание потирали кулаки и пытались уничтожить взглядами тех, кто нагло хихикал напротив.

– Значится, не следили, – заключил Сигурд. И обратился к местным с какой-то особой, едва уловимой нежностью: – А вы чего проказничать вздумали?

Прежде городские и мечтать не могли о таком внимании, сразу прекратили хихикать, потупились. Обнаружив, что смельчаков в толпе соратников нет, Добря надул грудь и шагнул вперед. Взгляд уперся в грозную фигуру воеводы, но мальчишечий голос не дрогнул:

– Силой померяться хотели. Сперва по-хорошему просили, но они трусили, отбрехивались. Пришлось опозорить.

Старший смерил Добрю загадочным взглядом, уголки губ поползли вверх.

– Как звать?

– Добрей. Добродеем, – отозвался зачинщик.

– Молодец, Добродей. Для воина хитрость порою важней отваги будет. И дерешься неплохо. Хвалю! Жаль, что среди княжьих отроков таких храбрецов нет. А ведь смельчаки ой как нужны.

Мальчишка гордо вышагивал по тихим улочкам, голову задирал так, что даже спотыкался. Поодаль, затаив дыхание, топали остальные. Благоговейное молчание изредка нарушали радостные вскрики и похвалы.

– То-то! – рассуждал Добря. – Будут знать! Воевода Сигурд абы кого не похвалит!

Настроение забияки испортилось, как только ступил на порог дома. Отец – плотник, военных хитростей не разумеет и не ценит. Жаль еще, рука у него тяжелая… и пороть умеет, как никто другой.

– Ишь! – приговаривал Вяч. – В отроки ему захотелось! В княжеские! Я те покажу!

А отходив ремнем, все-таки прижал хнычущего сына к груди, проговорил устало:

– Добря, да ты пойми… Так мир устроен, и ничего с этим не поделаешь. Одному на роду написано княжить, другому – воевать, третьему – доски строгать… Не быть тебе воином, никогда не быть. Так что оставь пустые выдумки.

* * *

Попа болела страшно, горела, будто сел на раскаленную сковороду. Но ревел Добря не от боли. От обиды второй день плакал. Под вечер мамка нашла мальчугана в клети́, всплеснула руками, но он вырвался, некоторое время хоронился за поленницей, после пробрался в избу и забился в любимый угол, с головой накрылся одеялом.

– Добря, ты здесь?

Мальчик замер, притих, хотя рыданья по-прежнему разрывали грудь и сдавливали горло. Слезы теперь катились безмолвные, злющие, как все змеи подземного царства.

– Добря? – снова позвал отец.

После недолгого молчанья дверь скрипнула – ушел.

Несмотря на зной, который умудрился пробраться даже в избу, мальчика колотило так, будто вокруг сплошные льды. Мороз, взявшийся невесть откуда, больно кусал за пятки, вгрызался в локти. Добря сжался под одеялом, трясся, беззвучно подвывал стуже. Он-то и дело проваливался в небытие, пробуждался от собственных всхлипов, снова забывался.

Когда мороз, наконец, отступил, а глаза распухли так, что мальчик даже темноту разглядеть не мог, рядом послышались голоса. Добря насторожился и перестал дышать.

– Да как же так, – возмущенно шептал незнакомый голос, – против князя?! Против благодетеля?

– Кто благодетель? – ответил другой, в нем Добря с большим трудом различил голос отца. – Рюрик? Рюрик пришлый, он наших законов толком не знает, по-словенски едва говорит, как княжить-то будет?

Люди завозились, зароптали, кто-то остервенело чесался, кто-то громко пыхтел. Добря осторожненько подтянул одеяло, так, что его краешек чуть-чуть отодвинулся, позволяя одним глазком увидеть происходящее.

– Вадим – законный наследник, – продолжил отец. – Первый внук Гостомысла. Первый! Понимаете, что это значит? А Рюрик не просто за морем родился и вырос, так он же от Умилы… А она – средняя.

Повисло напряженное молчание, слышно даже, как мыши в подполе сопят.

Пока Добря страдал и плакал, на землю набежали сумерки. В избе полумрак, в углу тускло горит единственная лучина. За широким столом человек двадцать мужиков, большинство из них хорошо знакомы – плотники, подручные отца. Лица у всех серьезные, хмурые, спины сгорблены, будто на плечах у каждого лежит пара огроменных мешков, доверху набитых камнями. А у отца вид и вовсе жуткий – глаза пылают пожарче печных углей, и голос замогильный:

– По закону, первый – голова, он раньше других на белый свет пришел. Вот ты, Корсак, кому из сыновей хозяйство свое доверишь?

– Старшему, – буркнул огромный детина с переломанным носом, словно бы в насмешку прозванный в память о мелкой и злобной степной лисице.

– А почему?

Мужик замялся, опустил глаза, отозвался нехотя:

– Потому как умнее, ведь дольше других живет, стало быть, лучше понимает, что к чему.

– Вот, – прошептал отец Добри. – Так и Вадим…

– Так Рюрик повзрослее Вадима будет, – осторожно заметил другой. – Стало быть…

Вяч махнул ручищей, огромная ладонь с грохотом обрушилась на столешницу. От звучного удара встрепенулись все, а Добря задрожал, как заячий хвост.

– Не в этом дело. Эх… Не умею я, как волхвы, объяснять… Вот когда скотину выбираешь…

По избе покатился изумленный вздох. Мужики по-бабьи прикрывали рты ладонями, выпучивали глаза. Один даже обережный знак в воздухе начертил и зашептал молитву.

– Да что вы как дети малые, – прошептал Вяч раздраженно. – Когда скотину выбираете, за какой помет больше отдадите?

– За первый, – отозвался тот, что со сломанным носом.

– А почему?

– Лучше, – буркнул кто-то.

Остальные нерешительно закивали, мол, да, лучше, и кровь сильнее, и нрав ближе к родительскому, и вообще… одним словом, лучше! Отец Добри окинул собравшихся пристальным взглядом, свел брови.

– Так и здесь, – продолжал он. – Мать Вадима – первая дочь Гостомысла, а мать Рюрика, Умила, – какая? В ком Гостомысловой крови больше? В ком она сильнее? То-то же… А при Гостомысле как жили?

– Жили, – буркнул кто-то.

Вяч неодобрительно фыркнул, но ничего не ответил.

– Закон есть закон, – понуро проронил детина с перебитым носом. – Вяч правильно говорит. Рюрик хорош, добр, но… не по правде он на княжеском престоле сидит. А от народа, который не чтит правду, то бишь закон Стрибожий, боги отворачиваются.

И вновь молчанье стало зловещим, только лавки едва слышно поскрипывают. Думают мужики, многозначительно чешут макушки и бороды.

– Так ведь Гостомысл сам решил, что править надлежит потомкам Умилы, – проговорил тот, что сидел напротив Вяча. – А Гостомысл хоть и слаб был в старости, а все равно князь. А у князя-то ума поболе, чем у нас, ему виднее было, что к чему.

– Не сам он решил, – ответил самый старший, – я те времена хорошо помню. Гостомыслу сон был, дескать, из чрева Умилы произрастает древо, великое и плодовитое, и от плодов этих весь словенский народ насыщается. А уж волхвы истолковали, что нужно сынов Умилы на княженье звать.

– Ну, так! – воскликнул спорщик. – Волхвы-то тоже поумнее нас будут! На то они и волхвы!

Губы старшего растянулись в недоброй улыбке, глаза блеснули льдом:

– Ага. А знаешь, кто из волхвов больше всех вопил тогда? Суховей! Помнишь такого?

Спорщик нахмурился, помотал головой, а старший продолжил:

– Премерзкий человек был, гнус самый натуральный. В пору, когда он Перуну дары приносил, ну тогда еще сам Перунов жрец мухоморами какими-то отравился и с весны до осени хворал, так вот в ту пору такая засуха случилась, такой мор…

– Помню, – кивнул Вяч. – Жуткое время было. Мы даже хотели в Словенск идти, разыскать этого волхва и научить уму-разуму.

После этих слов мужики задумались еще крепче. Добря ловил каждый вздох, каждый взгляд, забывшись, едва не выскочил из-под одеяла. Отец протянул устало:

– Вот беда-то…

Ему ответили не менее печальным голосом:

– А че беда? Княжит Рюрик и княжит. Народ не обижает…

– Сейчас не обижает, а что после будет? Особливо если мурмане еще понаедут.

– Да ничего, – буркнул спорщик. – Не мужицкое это занятие – о делах княжества рассуждать. Сами разберутся, без нас.

– Это как же без нас? – ахнул кто-то. – А сход народный на что?

Вяч кивнул, его ладони сжались в кулаки, мышцы под потрепанной тканью рубахи вздулись.

– Вот так всегда. Рассуждаем, потрясаем кулаками, грозимся, а как только до дела доходит – в кусты. А после на власть пеняем, дескать, и головы дырявые, и руки не чисты.

Мужики загудели: одни кивали, другие роптали, спорили. Сумерки за окном превратились в непроглядную темень, огонек в углу стал ярче – так всегда бывает, когда догорает лучина. Вяч поднялся, выпрямился. Следом за ним повставали и остальные. Покидали избу по трое, молчаливые и угрюмые.

Целую неделю отец и на шаг от себя не отпускал, и порол каждый день. Все учил, приговаривал. Добря не перечил, терпел, стиснув зубы. Другие плотники посмеивались над мальчишкой и тоже поучали. Солнце, наконец, утихомирилось, все чаще стал набегать прохладный ветерок. И пунцовые тучи все чаще изливали на луга и леса живительную влагу.

Добря безропотно строгал доски, очищал от коры бревна. За неделю закончили строить дом для одного из подручных князя, начали мостить новую площадь. Старая ведь крошечной была, без отмостки, едва с неба упадет хоть одна капля, превращается в жирное месиво. А новую – поднимут так, что никакая грязь не страшна.

Горожане снуют, радуются. Изредка то один, то другой подходит к отцу, что-то спрашивает. Тот отвечает важно, свысока. А те вроде как пригибают головы, слушают с разинутыми ртами.

«А может, плотничать – не так уж и плохо?» – подумалось однажды Добре.

Но едва увидел конников в блестящих доспехах – сразу передумал. Вяч заметил мечтательный взгляд сына, сказал:

– Хозяйка Судеб никогда не назначит воином того, кто рожден простым человеком. Даже если бражки перепьет – все одно не назначит. Зато плотник – человек свободный, сам себе господин. И работа не переведется, людям-то крыша над головой нужна, кто бы ни княжил.

Добря кивал, лепетал в ответ что-то согласительное, но, едва выдавалась свободная минутка, мечтал о княжьем дворе. О том, как сожмет в ладони обмотанную кожами рукоять верного меча, набросит на плечи плащ и, гордо вскинув подбородок, впрыгнет в седло. И пока гривастый будет медленно вышагивать к городским воротам, вслед за ним помчатся мальчишки, выкрикивая славления.

Глава 3

Воины хмурились, но слушали внимательно и жадно.

– Рюрик неспроста выбрал это место, – сказал Вадим. – Холм, на котором стоит город, только на первый взгляд пологий, а на самом деле – высок. С одной стороны отгорожен рекой, а остальные земли с ранней весны и до лета залиты водой, так что только с реки подойти можно. Но там путь преграждает крепость, круглая, как блин, она чуть ли не над самой водой стоит.

– Да… Рюрик свой городишко на северный манер строил, – усмехнулся Бес. – Плут.

Вадим кивнул, продолжил:

– Из крепости вся река просматривается, поэтому и на лодьях незамеченными не подойти. Да и течение против нас. Остается только по суше, и только когда болота чуть подсохнут. До частокола дома мастеровых, за частоколом – Рюриково подворье, а там и до крепости рукой подать.

– Получается, Рюрик сам себя запер? – запоздало пробормотал кто-то.

– Отчего же сразу «запер»? – возразил Вадим, добавил с досадой: – Это к нему не пробраться, а вагаряги-то[2] куда хочешь по воде дойдут.

– Как дойдут, так и не вернутся. Много ли их там, варягов-то? Холм не шибко велик. Я это к тому, – пояснил Бес, – что и Рюрик не дурак. Ему бы в берег где вцепиться, а дальше – больше. В наших землях принято с берега княжить, а не с лодьи.

– Уже вцепился. Вяч в поте лица трудится, избы ставит да терема для знати. Но в саму-то крепость нашего плотника не допущают, там варяжские мастера работают. Но Вяч со стороны поглядел. Они сперва вал насыпали, в него клети с камнями и песком погрузили, а поверх клали слой за слоем дубье да крепили вперемешку тем же песком и глиной.

– Велика крепость-то?

– Ну, не знаю, шагов под сто в поперечнике, и стены – в три сажени высотой.

– А кто сторожит? – уточнил Бес.

– Вяч говорит, есть там и мурмане, что при молодой жене Рюриковой, есть и варяги. Все награбленное у местных сносят туда. Правда, многие уж собственными дворами за стеною обзавелись. В крепости долго не проживешь, там только небольшой дозорный отряд. И коли нагрянем нежданно и успеем посечь всех на улицах да в домах, то и крепость брать не придется – некому оборонять станет. Главное – все заморское семя вырезать подчистую.

– И женщин?

Вадим чуть оскалился, ответил со смешком:

– Да разве ж у них женщины? – и уточнил серьезно: – Их тоже, особенно своих, ильмерских, что под варягов да мурманов легли. Но сперва – мужчин и подростков. Из волчат только волки вырастают.

* * *

По дому плыл манящий аромат каши. Мамка раскраснелась, вынимая горшок из печи, тяжело водрузила на стол. Добря нетерпеливо постукивал ложкой, младшие тоже ждали, даже Любка, которая едва вылезла из пеленок, подпирала ладошками щеки и облизывала губы. Добря поглядывал на сестру хмуро, все не мог понять, как такое возможно: еще вчера была пищащим комочком, а сейчас – голубоглазое чудо, и губы надувает по-женски, мать копирует. Младшие братья, погодки, то и дело дергают за рукав, ноют, просят взять с собой на речку, но Добря отвечает с важностью:

– Не положено.

Мало того, что дома с этими сопляками нянчится, так еще и на улице возиться? Ну уж нет. Вот подрастут, тогда можно.

– Мне шесть весен, – проныл первый, – большой уже…

– А я больше, – надулся второй, тот, которому пять.

– Не положено. Вон, с соседскими шмакодявками играйте.

Мать бросила внимательный взгляд на Добрю, но промолчала. А отец даже головы не повернул – погружен в мысли, задумчиво скребет подбородок. Он не сразу заметил, что жена подвинула ломоть хлеба и кувшин с квасом.

Раньше старшего никто к горшку ложки не протянет. А детишки уж слюной изошли. Вот и осмелилась ненавязчиво мужа поторопить.

– Говорят, знать в наши края перебирается? – спросила женщина тихо. – Это что же им по старым домам не сидится?

– Так поближе к новому князю, – очнулся Вяч. От каши валил густой пар, мужчина чуть наклонился, с явным удовольствием вдохнул аромат. – Зато нам работы не переведется. Они ж сами строить не будут, а если кого и нанимать, то нас.

– А места-то хватит? Не выселят?

– Да мы и так на окраине, куда выселять? Да и кто ж в своем уме плотника прогонит? Тем более старшего.

Мамка раздала ложки, чуть слышно вздохнула.

– Не горюй, – улыбнулся Вяч, зачерпывая первым каши. – Это ж хорошо, что едут. Вон какие богатства везут!

– Да тьфу на их богатства! Главное, чтоб жизни дали. Наша соседка когда-то на боярском дворе в Славне служила, такого порассказала, аж волосы дыбом.

– Зато свои, славяне. У свеев-то и мурман нравы еще хуже, непонятнее. А эти и князю посоветуют, как правильно, и за народ заступятся, ежели чего. Вот уже Вадим в родные края вернулся, он в Славне, с ним и Хóмич, и Богдан с семейством. Все решили заново хоромины ставить, дворы знатные – не чета варяжским. Хорошо, артель большая, и тут и там поспеваем. Пока десять человек к Вадиму отправил.

– Десять? А что ж так много?

Вяч хмыкнул, пригладил бороду:

– Боярские хоромы – эт те не изба, там знаешь сколько леса нужно?

– Ох, – проронила мамка. – А князь-то что скажет?

– Да не охай, эти домины все одно понятней, чем свейские. Те так вообще ничего в избах не разумеют, дикари, и дома у них дикарские.

Вяч пригладил бороду, крякнул довольно. Отправив очередную ложку каши в рот, повернулся к Добродею. А дожевав, сказал:

– Ах да, чуть не забыл! Я тут штуковину одну по заказу княжьего шурина смастерил, – протянул он. – Отнести бы… Он человек полезный, с ним дружить надобно. Ведь, ежели чего, может и пред Рюриком заступиться, и вообще…

Добря встрепенулся, потер уши – вдруг послышалось. Но отец серьезен, хотя глаза хитрые. Лениво протянул сыну резную шкатулку:

– На. Только не задирайся там. Понял?

– Понял, – отозвался Добря. В груди затрепетала радость, за спиной будто крылья выросли.

– Только кашу сперва доешь. А то ведь знаешь…

– Что? – крякнул Добродей.

Брови отца приподнялись, голос зазвучал назидательно:

– Как отличить человека от нечисти? Коли пищу и питье с тобой разделяет, значит, человек. А если отказывается – нечисть или злой колдун.

– Так я ж человек, – пробормотал мальчик.

– Да? А вот я в последнее время сомневаюсь… больно ты чудной стал. Мечты какие-то… Вдруг в тебя чужая душа вселилась? Или навка какая… или упырь болотный… Вдруг ты ночью, как нечисти и положено, пожрешь нас всех. И меня, и мамку, и младших…

Запихнув остатки каши в рот, мальчик сделал несколько шагов в сторону, опасливо покосился на отца.

– Да беги уж, – рассмеялся тот.

И Добря помчался, бережно прижимая вещицу к груди. Пускай отец запретил драться, зато можно увидеть княжье подворье изнутри, прошествовать до самого княжьего крыльца, и если повезет…

Ворота оказались открыты, стражники пропустили, едва услышали имя Олега. Как только ступил на княжеский двор, коленки задрожали, по спине побежал холодок. В нескольких шагах остервенело бьются гридни, чуть дальше слышны визги отроков. И над этим гамом оглушающе звучит голос дядьки-воеводы. Огромный воин стоит на крыльце, каждый промах воинов замечает. И отрокам изредка достается.

Не помня себя, Добря приблизился к Сигурду, поклонился в пояс. А тот даже не посмотрел на пацана.

Из дверей терема выскочил прислужник. Высокий, щербатый. Он-то сразу заметил мальчишку, нахмурился и гаркнул:

– Тебе чего?

– Мне Олега. Передать.

– Олег отдыхает, давай мне, – отозвался слуга.

– Нет. Отец сказал, самому Олегу передать.

– Вот еще! – фыркнул парень. – Делать больше нечего. Да и не положено абы кого… Давай, что у тебя там. Я отнесу.

Добря насупился, рыкнул:

– Нет.

И только теперь Сигурд оторвался от созерцания потешных поединков, уставился на мальчика:

– Эт ты, что ли?

Добря смутился страшно, страх превратился в ужас, но сердце, вопреки всему, ликовало.

– Да. Вот, Олегу передать…

Воин протянул руку, огромную, мозолистую. Пробасил грозно:

– Давай сюда.

– Но я Олегу…

– Спит Олег, – бухнул воевода.

Спорить с воеводой – не дело. Добря оторвал шкатулку от сердца, с поклоном отдал Сигурду. Тот принял резную коробочку небрежно, покрутил в руках.

– Неплохо, – хмыкнул он. – Кто ваял?

– Отец.

– Отец… Стало быть, ты – сын плотника?

– Ага…

– Жаль, – ответил мужчина сокрушенно. – Жаль, что плотника. Иначе быть бы тебе отроком, а после – гриднем. Уж я бы гонял до седьмого пота, как этих охламонов.

«Гридень», «гридница» – еще год назад никто из словен не ведал о таких словах, и поди ж ты, ныне как бы и свои. «Гридня» – это по-северному убежище, и есть при ней те, кто хранит покой, оберегает от опасности.

Воевода кивнул в сторону, а Добря, воспользовавшись тем, что не гонят, пошире раскрыл глаза. Отроки сходились в потешных поединках, во всем подражая дружинникам. Но вместо настоящего оружия в руках палки. Некоторые бьются на кулаках, валяют друг друга в пыли и ничем не отличаются от обычных городских мальчишек. Добря рассматривал их с завистью и не обращал никакого внимания на тихие смешки воеводы.

– Жаль, – повторил тот. – Но не всем везет, как Роське.

– Кому-кому?

Добря сам не понял, что спросил. Но едва слова воина достигли разума, захлебнулся воздухом, сердце упало вниз.

– Да вон, Роська, – пробасил Сигурд и снова кивнул.

Рот Добри раскрылся сам собой, челюсть с грохотом упала на грудь. Среди отроков действительно выделяется один… Добря даже ладошку козырьком приложил, всматривался долго…

И вдруг похолодел. Действительно, он. В самом деле Роська. Гаденыш с правого берега, ничтожество, падаль…

– Как? – выдохнул мальчик и не узнал собственный голос.

– Знакомый? – удивился Сигурд. – Вот это да. Говорят же: мир тесен. А я все не верил. Эй, Розмич! Подь сюды!

Отрок не сразу понял, что зовут именно его. А когда догадался, тряхнул головой, побежал к крыльцу с явным усилием. Только что язык на плечо не закинул.

– Гляди, Розмич, – улыбался воевода, – друг твой отыскался!

Он ткнул в Добрю, сощурился. Губы разошлись в широкой, добродушной улыбке.

Роська, красный от недавнего напряжения, побледнел, захлопал глазами часто-часто. А брови Добри сдвинулись так плотно, что лоб заболел.

– Ты… – протянул сын плотника.

– Ты? – отозвался отрок.

Роська был на полголовы выше Добри. Такой же светловолосый, только глаза не голубые, а серые. На лице несвойственная городу простота, костяшки пальцев перебиты и кровоточат. Зато румянец густо заливает щеки, хотя сам бледный, как льняное полотно. На мальчишке белоснежная рубашка, новые порты, впрочем, одежда уже покрыта изрядным слоем пыли, кое-где порвана.

Добря почувствовал, как закипает кровь, как неприятно сжимается в животе. К уголкам глаз подступили слезы, и он постарался не моргать, чтобы предательские капли не выдали досаду. Роська… главный злодей из правобережных пацанов! Родная-то деревня Добродея на левом берегу.

– Но как?! – всхлипнул Добря и во все глаза уставился на воеводу.

Тот вопросительно поднял брови, глянул, сперва – на одного, после – на второго:

– Вы не рады встрече?

– Нет, – проскрежетал Роська.

Сигурд громко почесал затылок, все еще пытался разгадать тайну, но плюнул довольно быстро:

– Ладно, Розмич, иди к остальным.

– Как это вышло? – насупился Добря. – Он – сын пахаря. А я – плотника. Почему ему можно, а мне нельзя?

– Да вот так… – выдохнул мужчина. Развел руками, едва не выронил резную шкатулку. – Олег проезжал по какой-то деревне, и тут под копыта его коня упал вот этот мальчуган. Олег забрал мальца с собой, определил в отроки.

– Почему? Ведь не положено…

Воевода хмыкнул, взгляд на миг затуманился.

– Одду, то бишь Олегу, можно. Он не такой, как все. Видит дальше, понимает больше… Вещий он. Да имя еще у мальчика оказалось необычным – «Меченый». Получается, боги его дважды отметили: когда родился и когда копыта Олегова коня потоптали. Таким людям удача улыбается, их место рядом с князем.

– Не боги… – пробормотал Добря.

– Чего?

– Не боги его отметили! Только один! Чернобог! – Добря выпалил эти слова громко, со всей злостью, на какую был способен. Пусть Роська услышит, пусть только попробует оспорить!

– Да полно те, – рассмеялся Сигурд.

– Я с ним по соседству жил, знаю, об чем толкую! Черный бог его в темечко поцеловал! И не раз! Гад он! Подлый! Подлейший!

– Да не бреши! Хороший мальчуган, прилежный…

Добря стиснул зубы, развернулся без всякого почтения. Земля под ногами мелькала быстро, дома и улицы сливались в единые полосы, а злобный ветер больно кусал лицо, подхватывал и уносил слезинки.

– Нет в мире справедливости!

И в сторону княжьего двора Добря с тех пор больше не смотрел. И на отстроенную крепость, круглую, как бублик, что высится на холме над брегом Волхова – тоже. «Подумаешь! Принимают в свои дружины кого попало! Свеи – они и есть свеи! И мурмане такие же. Дикари, нелюди! А вот бояре старого князя Гостомысла – вот это люди! Наши!»

* * *

От Рюрикова города до Славны было недалече. Вяч сказал, что надо бы проверить, поспевают ли там его артельщики. Добря увязался за отцом.

…По улицам старого города вышагивал гордо, помахивая киянкой и повергая всех незримых врагов. Вяч пригрозил, что коли будет кривляться, так мигом домой отправит. И Добря присмирел.

На двор Вадима, Гостомыслова внука, их пустили нехотя, не распознали приворотники старшего плотника. Зато слуга бежал навстречу вприпрыжку, улыбался шире, чем разливается по весне Волхов. Бодро похлопал Вяча по плечу, указал на гору бревен:

– Твои молодцы третий день таскают, с утра до вечера.

– Ну, так, – улыбнулся Вяч. Но вдруг пристально взглянул на сооружение и заметил хмуро: – Нужно перекладывать, так не просохнут. И укрыть на зиму надобно еловыми лапами, а то никакого толка от просушки не будет.

– Укроем, – кивнул слуга. Человек Вадима с интересом посмотрел на Добрю, одарил мальчугана радостной улыбкой: – Тоже плотником будет?

– Конечно, – отозвался Вяч и добавил, понизив голос: – Мне б с Вадимом поговорить.

– Знаю, он с утра о тебе выспрашивал, – ответил слуга и проводил до скриплого крыльца. – Ждите тут.

Дом у Вадима хоть и большой, но старый, ветхий. Судя по виду, простоит еще долго, да не можно столь знатному человеку в ветхости жить.

Рядом-то Вяч пообещался возвести новые хоромы, а Вадим, в свою очередь, как слышал Добря, назначил хорошую цену. Мамка даже прослезилась, когда отец рассказал. Жаль, что ему нельзя приступить к работе прямо сейчас – Рюрик велел рядом с княжеским двором площадь обустроить и еще один дом для родича мурманского возвести. Благо хоть северянин тот оказался сообразительным, согласился, чтоб избу правильно строили, а не как они за морем привыкли.

Дверь распахнулась тоже со скрипом, к ним вышли четверо мужчин в богатых одеждах. Глядя на расшитые жемчугами сапоги, Добря даже поперхнулся. Мальчик и прежде видел знатных, но так близко – никогда.

Вельможи с шутками да прибаутками проследовали по ступеням, освободили проход. Вслед за ними на пороге появился слуга, горячо махнул плотнику. Добря двинулся было за отцом, но тот остановил:

– Здесь погодь. Неча важного человека смущать.

Мальчик протяжно вздохнул, опустил голову. Чуть помедлив, побрел к нагромождению бревен, уселся и начал болтать ногами. Знатные мужи, что только-только покинули избу Вадима, уходить не собирались, горячо спорили, махали руками. Изредка доносились обрывки фраз:

– Гостомысл не знал…

– …а каково народу?

– …чужеземцы наших законов понимать не хотят!

– А Едвинда эта длинная и тощая, как сама смерть. На ведьму смахивает…

– …в Алоди она нынче. Видать, и самого Рюрика довела, отослал. И шурина его давно не видать.

Добря старательно потер уши, но, устыдившись, что будет пойман, отвернулся и перестал слушать. Дружинники Вадима неспешно выходили из гридницы – на другом конце двора. Шутили, толкались. К ним метнулась дворовая девка с ведром колодезной воды, краснела, хлопала ресницами. Но и в этот раз Добря отвернулся: что толку мечтать о воинской славе, если нынче в воины берут всякий сброд? Лучше плотником быть, вона как Вадим отца привечает, даже знатных мужей на двор выгнал, чтобы со старшим плотником переговорить!

Глава 4

Последние дни Вяч ходил грустный и серьезный. Вечерами прислушивался к шорохам за окном, а однажды собрал все семейство и приказал шепотом:

– Завтра всем сидеть в избе, на двор даже носа не высовывать, поняли? И двери никому не отворять, что б ни случилось.

Мать заскулила, потянула руки, но Вяч отстранил. А едва послышался первый крик петуха, отец подхватил тяжелый топор, из тех, коих никому иному касаться не разрешалось, потуже завязал пояс и ушел, бросив напоследок:

– Добродей, ты теперь за старшего. Мать и младших береги!

Добря мерил шагами избу, бросал хмурые взгляды на мамку, которая не спускала с рук Любку, на братьев – мальчишки как ни в чем не бывало возились в углу, изредка таскали друг друга за волосы. Дверь в избу закрыли на засов, подперли поленом, как велел отец. С улицы доносились приглушенные крики, топот.

Страх пронизывал Добрю с макушки до пят, но любопытство оказалось куда сильнее – вгрызалось в кости, свербило так, что сесть не мог. Мамка наблюдала за сыном с суровым лицом, губы сжала в тонкую линию. Ее веки припухли, глаза стали узкими, едва различимыми. Ближе к полудню мать задремала, а Добря на цыпочках прокрался к двери.

– Ты куда? – пропищал брат. – Отец не велел!

– Тшш… Сейчас до ветру схожу и вернусь.

– Экий ты нетерпеливый, – хмуро отозвался малец.

– Тихо ты. Лучше дверь закрой и полено на место поставь. Я постучу, как вернусь.

Младший выпрямился, важно уткнул руки в бока, сказал, подражая старшему:

– Хорошо, так и быть.

Тяжелые тучи заволокли небо, висели угрожающе низко. Добря выбрался на улицу, огляделся – пусто. Вдалеке – удары и вскрики, порывы ветра приносят странные, незнакомые запахи.

Мальчик втянул голову в плечи, спешно двинулся вперед. Шагал, прижимаясь к изгородям и заборам, напряженно вглядывался. Сердце зашлось истовым боем, страх сковывал ноги.

Добрался до конца улицы, свернул к княжескому подворью – ужасающие звуки прилетали именно оттуда. Мальчик сгорбился, стараясь быть еще незаметнее, прибавил шагу. Вдалеке уже видны фигурки людей, они бегают, мечутся. Крики становятся громче, но различить слова невозможно.

Навстречу мчался всадник – в седле держится едва-едва, лицо залито алым. Добря присел, сжался, но воин проскакал мимо, даже не заметил. Сглотнув ком, подкативший к горлу, дальше двигался осторожней, чем дикий кот на охоте.

Справа громыхнуло, Добря подпрыгнул, отскочил. Из переулка вывалилась четверка воинов. Оголенные мечи подобны языкам пламени, лица перекошены злобой. Один из вояк заметно шатается, прижимает ладонь к груди, меж пальцев пробиваются красные ручейки.

Мужчина захрипел, изо рта пошла кровавая пена. Его подхватили, поволокли к ближайшему двору, опустили у ворот на землю.

– Оставьте меня, – услышал Добря.

Он видел, как воин выронил меч, голова откинулась.

Спутники не проронили ни слова, задержались на мгновенье и ринулись туда, где кипела схватка. Добря попятился, с ужасом смотрел на раненого, под которым медленно расползалось красное пятно. Дышит громко, с присвистом. Сейчас помрет.

От страха у Добри похолодели руки, но он поспешил дальше. Внутри нарастало беспокойство, сердце сжалось, перестало стучать. Он уже различал очертания воев и простых мужиков, отзвук битвы становился все громче, а взгляд судорожно выискивал отца – вдруг батя ранен? Или хуже того…

Но старшего плотника не видать. Зато там, дальше, у самых ворот, двое мужиков из его артели. Стоят, прижавшись спинами к частоколу, топоры с длинными рукоятями держат наперевес – в любой миг готовы кинуться в драку. Но их противники не спешат, примеряются. Меч только с виду страшнее топора, а на деле все зависит от умения, ловкости и силы. А плотники – могучие, в плечах пошире воеводы будут. Добря затаил дыханье, сжал кулачки в отчаянной надежде, что «свои», то есть «наши», обязательно победят. Но начала схватки так и не увидел.

Из распахнутых ворот подворья выбежала женщина. Красивая, но бледная, как первый снег. На ней шитое золотом платье, платок из тончайшего шелка, тяжелый венец, усыпанный самоцветами. Следом появился конник. Лошадь мотала головой, раздувала ноздри, но послушно следовала за женщиной.

Конник и сам в роскошных одеждах, все пальцы в перстнях. В кудрях – серебряный венец, на губах – кривая усмешка. Он тронул поводья, лошадь скакнула наперерез беглянке. Та метнулась в сторону, споткнулась и грянулась в пыль. Несчастная еще попыталась ползти, но огромное копыто впечаталось в спину, прибило к земле. Женщина закричала пронзительно, боль заслонила весь мир, все другие звуки. А всадник расплылся в гадостной улыбке, поднял лошадь на дыбы… Копыта с силой обрушились на тело, женщина даже не вскрикнула, забилась, а через несколько мгновений замерла, раскинув руки…

Грозный воин рубил и топтал всех, кто ринулся мстить, и хохотал так, что небо дрожало. Ему вторили остальные, даже мужичье. Тела поверженных падали одно на другое. Горячая кровь хлестала из жил, заливала землю, повисала над нею слоем багряного тумана и оседала алой росой.

– Слава князю Вадиму! – заорал кто-то.

Добря содрогнулся, пригляделся и похолодел… а ведь действительно…

Лошадь под Вадимом красиво гарцевала. Сам предводитель мятежников вскидывал к небу клинок, вскрикивал радостно:

– За землю наших отцов и дедов! Смерть варягам! Бей выродков!

У ворот показался Сигурд. Широкое лицо перепачкано кровью, левая рука бессильно болтается, но правая крепко сжимает длинный мурманский меч. За его спиной возникли еще двое дружинников – смертельно бледные, едва на ногах держатся.

Пригнувшись, Добря пробирался дальше. В конце концов упал, но и тогда тихонечко пополз меж телами убитых и раненых. Земля была кровавой и сырой, словно мох, яростные крики воинов взметались в небо. Мальчик догадался – самое страшное не здесь, а там, за воротами. Приподнялся – княжеский двор сплошь усыпан телами. Дружинники, младшие гридни, мужичье…

– Вадим, – прохрипел воевода. – Дерись…

Сигурд поднял меч, пошатнулся. Его успели подхватить дружинники, а когда дядька затих, один из них – молодой – крикнул:

– Я вызываю тебя на бой, трусливая тварь!

Вадим расхохотался, едва из седла не выпал. Он поднял длань, послушная этому знаку стрела тут же пронзила горло храбреца, вошла по самое оперенье. Воин пошатнулся, сделал несколько решительных шагов в сторону Вадима, рухнул лицом ниц и замер. Второй ринулся на всадника с неистовым криком, этого Вадим подпустил и с разворота обрушил на голову дружинника ярый меч, толкнул тело ногой. Отмахнулся от ликующих криков сторонников и направил лошадь на княжеский двор.

Огромные копыта топтали тела убитых, крошили кости раненым, Вадим скалился, величественно кивал соратникам, подбадривал и хохотал.

Бой прекратился внезапно. Звон оружия и неистовые крики сменились нестерпимыми стонами.

– Добейте! – бросил Вадим. – И колья, колья несите! Будем готовить теплую встречу Рюрику!

– Княже, – откликнулся кто-то из знатных, – а может, просто порубать головы и на частокол?

Вадим махнул рукой, развернулся и направился к терему.

Добря боялся шевельнуться. Труп, за которым прятался, смотрел на мальчишку огромными, выпученными глазами. От тела еще веяло теплом, запах пота и крови врезался в нос и пробивал до рвоты.

Из окон княжьего терема швыряли мертвые тела. В небе кружились вороны, но спускаться пока не решались. Запах крови становился сильнее, к нему добавлялся смрад от испражнений и липких, раздавленных в кашу кишок. В эту вонь струйкой проник и запах стоялых медов – видать, на радостях откупорили несколько бочек.

На улицах по-прежнему ни души, словене заперлись в домах, тихо трясутся по углам. Зато на княжеском дворе крик и гам, кажется, вот-вот начнется пляска. Воины шатаются от усталости, все еще выкидывают трупы, раненых добивают без разбора, не важно – свой или чужой.

Особо усердствовал Бес.

– Эй, Вяч! – крикнул Вадимов помощник. – Ты тут самый мастер? Порубай!

Сердце мальчишки замерло, а когда в проеме ворот появился отец, на душе стало чуточку легче. Он тоже пошатывался. Спереди вся рубаха плотника залита кровью, на портах тоже алые пятна. В руке тот самый тяжелый топор – им батя колет дубовые поленья. Вяч замер над трупами, что-то сказал. Бес посмотрел на плотника с угрозой, а после расхохотался:

– Слабак!

Затем вырвал из плотницких пальцев топор. Вяч отступал спиной, после и вовсе закрыл лицо руками. А Бес рубил… И Добря с ужасом понял – отцовским топором срубают головы, кисти, ступни…

Мальчишка сжался, зажмурился. По спине побежали мурашки с майского жука, плечи затрясло. Он уткнулся лбом в грудь убитого воина, из глаз покатились бессильные слезы.

– Ну как? – заорали от частокола.

Могучий бас расхохотался в ответ:

– Ровнее ставь! И глаза им закрывать не вздумай, пускай Рюрик взглянет в последний раз!

– А с младенчиком что делать? – уточнил краснолицый.

– На ворота прибей.

– А может, на кол, как купальскую куклу?

К горлу подступила тошнота, но Добря все-таки взглянул. Воин с перебитым носом и красным от натуги лицом насаживал обезображенные смертью головы на заостренные бревна.

– Эй, вот одну забыли! – радостно прокричал кто-то.

Худосочный мужик схватил за ноги женщину в золотом платье, поволок. Но ему было не справиться.

– Упрямая баба!

Тогда подскочил Бес с отцовским топором в руках:

– Отойди, я тут порубаю! – воскликнул он.

Железо вошло в тело с чавканьем, голова в тяжелом венце покатилась. Худосочный метнулся следом, пнул, метким ударом отправил к княжеским воротам. Остановился, уставился на частокол.

Голова первой из Рюриковых жен смотрела испуганными, оледеневшими глазами, рот приоткрыт в удивленном крике. Дети тоже увидели свою смерть, эти глядят с особой болью, даже сейчас не понимают, что случилось.

Краснолицему подали голову второй – венедской – жены. Он насаживал ее с особым старанием, даже череп хрустнул. Кровь оставила на бревнах частокола длинные блестящие подтеки.

– Еще один! – крикнул кто-то. Он тяжело пересекал двор, держа обрубок за рыжие кудри.

– А ну покажи! Не… это не Рюрикович, отрок. Выброси.

Воин пристально осмотрел добычу и швырнул за ворота, туда, где уже высилась гора трупов. Отрубленная голова покатилась, подпрыгнула на кочке и замерла. Торни смотрел на мир удивленно, из правой глазницы медленно вытекало белое молочко.

– Так… кого-то не хватает… – злорадно заключил тот, который любовался частоколом. – Где его сын – Полат?[3] И эта, как ее? Шелковая коса, Златовласка?

– Полат, должно быть, в крепости!

– Ха! Ну это ничего, из крепости выкурим… А мурманская курва, Едвинда?

– Так ее в Алодь отправили, и брат ейный сопровождал.

– Ну ничего, ничего… С Рюриком покончим, и до самой Ладоги доберемся…

* * *

Стук копыт раздался неожиданно близко. На устланную трупами улицу ворвались трое всадников, первый заорал неистово:

– Варяги! Рюрик едет! За ним Сивар и Трувар. Все с дружинами! И мурмане…

– Откуда им взяться?

– И с воды, и из лесу. Они повсюду.

И конные и пешие рванули к воротам, люди Вадима спешно притворяли створки.

– Стрелы и копья готовь! – заорали за стеной. – Смерть Рюрику! Смерть чужакам!

У Добри потемнело в глазах, сердце забилось бешено, едва не проламывало ребра. Мальчик не сразу смекнул, что к чему, а когда понял, душу охватил ужас. Он пополз дальше, намереваясь скрыться с места предстоящего побоища. Да над головой просвистело. А как только дернулся обратно, перед самым носом вонзился дрот. Мальчик съежился, затаил дыхание.

Тишина повисла мрачная, небо опустилось ниже. Придавило город черными тучами. Неистовые стрибы уносили прочь кровавые запахи, дарили обманчивую свежесть. По щекам Добри поползли слезы, мальчик зажал рот, боясь, что всхлипы выдадут его, а свирепые, пьяные от битвы воины не станут разбираться, кто таков.

Поодаль лежала голова Торни, смотрела единственным глазом, в стеклянном взгляде читался укор. Воронье спустилось ниже, птицы кружили, едва не задевая крыши. Крылья, черные, как души предателей, нагоняли больше ужаса, чем гул приближающихся дружин. Огромный ворон опустился рядом с головой Торни, каркнул так, что Добря подскочил и вскрикнул. Когтистая лапа птицы Смерти утонула в рыжих кудрях, помедлив, ворон взобрался на макушку и вонзил клюв в уцелевший глаз.

Добря дрожащей рукой нащупал камень, метнул в гадкую птицу, но промахнулся. Ворон зыркнул, угрожающе хлопнул крыльями. Земля затряслась, топот копыт стал оглушающе громким. Птица клюнула еще раз и трусливо сиганула в небо.

Дружины Рюрика и его родичей хлынули в город со всех сторон. Варяги двигались молчаливые и злые, как волки северных лесов. Завидев горы трупов, всадники придержали коней.

На земле лежали те, кто еще недавно оставался защищать град на время короткой отлучки князя – друзья и товарищи по оружию, славяне, мурманы, свеи. Варяги узнавали тех, с кем пройдено немало битв, с кем делили хлеб и кров, радости и лишения, но никто не вскрикнул. Даже князь молчал и частокол разглядывал с каменным лицом, будто не признал в убитых собственных детей и жен.

– Никого не щадить, – ровным голосом произнес Рюрик. – Ворота высадить.

Спешенные княжьи дружины выступали неторопливо. Летели стрелы и дротики, но ни один из варягов не пытался увернуться, даже щиты поднимали нехотя. И падали беззвучно, с гордостью. На ворота навалились толпой, дерево затрещало, заскрипело, но створки выдержали первый натиск.

И ни одного крика, ни одного шумного вздоха.

По ту сторону частокола тоже молчали, только гул взводимых тетив напомнил, что за стеной есть люди, и эти люди жаждут крови так же сильно, как Рюрик и его ближние.

Снова навалились, злее. Ворота заскрипели громче, в царящем беззвучии этот скрип был подобен плачу… Тишину сменило тяжелое дыхание. Казалось, не люди дышат, а сама земля. Опять навалились на створы, ударили разом, вышибли и ринулись в проем, принимая на себя первый залп…

Князь присматривал за боем издалека. В него тоже метили, но лишь две стрелы на излете пробили кожаный доспех, клюнув в грудь против сердца. Он не заметил.

– Рубите колья. Эй, кто с секирами? Сьельв! Людей к стене!

Послушные слову Рюрика могучие варяги принялись за бревна, кто справа, а кто слева. Ярость воинов была столь велика, что частокол обещал стать щербатым в скором времени.

За спиной князя уже перестраивали свои отряды Сивар и Трувар. Завидев головы племянников, они сами ринулись вперед, увлекая воинов.

Но даже когда Сивар вскрикнул, схватился за грудь и рухнул с коня, даже тогда Рюрик не шелохнулся.

Трувар поворотился:

– Знахаря, быстро!

Дружинники оттащили тело брата в сторону, стянули шлем, усадили так, чтобы смог видеть ход битвы. Сивар взялся за стрелу, но ему придержали ладонь, чтобы не навредил.

Олег вперил невидящий взгляд в небо, побледнел, черные круги под глазами заметны даже с десятка шагов. Изредка шурин князя передергивал плечами, что-то шептал. В руках у северянина большой лук, все знали: стрелы Одд носит постоянно при себе, они длиннее обычных, он сам изготовлял их с большим искусством.

При нем же неотлучно был и младший брат – Гудмунд. Этот с тяжелым топором и мурманским щитом хладнокровно разглядывал врагов. Северяне стояли поодаль, ожидая знака предводителя. Но Олег не спешил…

– Следите во все глаза, как Сьельв прорубит бреши – заходим разом, никого не выпускать! – обернулся он к мурманам. – Этих оставим князю.

В возникшем проеме ворот застыли, оскалившись клинками, воины словенской знати. Лица перекошены злобой, больше напоминают звериные морды. Мечи до сих пор хранят следы крови – не успели вытереть или не пытались?

– Без пощады!

Рюрик говорил тихо, но отчетливо, и эти слова услышали все.

– Без пощады! – воскликнул Трувар.

Спешенная варяжская дружина двинулась непробиваемой стеной, мятежники попятились.

– Вали ублюдков! – крикнул Вадим.

Его соратники с новой силой бросились вперед, выдавливая из проема иноземцев.

– За Рюрика! – заорал Трувар, вскидывая сверкающий меч, и с места пустил коня вскачь.

Добря не поверил глазам, когда княжий брат перемахнул через толпу в воротах и ворвался на двор. Следом к воротам ринулась верная ему дружина и воины Сивара, рассекая словенских. Пешие дружинники Рюрика успели посторониться, а мятежников большей частью раскидали и затоптали. В проломанный тут и там частокол устремились мурманы Олега.

Меч в руках Трувара смертоносно блистал, горячая руда волнами скатывалась по клинку. Рубил всех, кто смел приблизиться. Близ рубились и его варяги, их остервенелые крики спугнули воронье, заставили попятиться мужиков.

Одд-Олег настигал стрелами всех, кто бежал с княжьего двора, ни одна не знала промаха. На указательном пальце княжьего шурина поблескивал золотой перстень. Мурманы секли раненых и замешкавшихся.

В разгар сражения из крепости высыпали те, кто успел скрыться после подлого нападения Вадима. Потрепанные, израненные, в окровавленных платьях – большинство шатается… Но едва приблизились к месту схватки, выпрямились, на лицах появилась такая злость, завидев которую враг умирает на месте. Эти, ведомые юным Полатом, набросились на мятежников со спины, со стороны Волхова, с особой яростью, принялись рвать и колоть, заливая кровью не только землю, но и небо. Бес и его подручные едва сдерживали озверелый натиск недавней жертвы.

Вадим, казалось, парил над схваткой, рубил сплеча, хохотал победно.

– Меня ни один клинок не возьмет! – ликующе орал Вадим. – Слышишь, Рюрик?

Его голос гремел, разносился по округе, подхваченный ветром, а Рюрик молча взирал со стороны. Лицо князя посерело, глаза медленно наливались кровью. Зубы сжаты, да так, что вот-вот покрошатся.

Добря больше не мог смотреть на побоище. Он лег на землю, спиной уперся в мягкое брюхо мертвого толстяка, подтянул колени к подбородку и закрыл глаза. Звуки сражения не исчезли, да и образы беспрерывно мелькали в голове – море крови, лезвия, сшибающие головы, рассеченные тела, перебитые кости, что торчат из алого, еще теплого мяса. Желчь, которая течет из вспоротого живота знакомого булочника, отрубленные пальцы оружейного подмастерья, утыканный стрелами Хомич, добряк из Славны.

И только небо над головой темно-серое, спокойное, величественное. В этом небе носятся прислужники и вестницы Мары, а может, и сам Велес наблюдает. Зато батюшка-Сварожич прикрыл очи, дабы не видеть разгул нечисти. Еще немного, и небо разразится протяжным плачем, ручьи, полные рудой, потекут по склонам исполинского холма, на коем стоит княжий град, и вольются в спокойные берега Волхова.

«То-то водяные удивятся», – скользнула неуместная мысль.

Добря плакал беззвучно, даже не пытался утирать слезы. А битва становилась все злее, громче. И голос Вадима выл ликующе:

– Я из старших внуков Гостомысловых! И плевать хотел на вас, иноземцев! Я хозяин этой земли! Где же ты, братишка?!

Но Рюрик не откликался на этот зов, взгляд его бродил по лицам убитых детей, жен, изредка возвращался к созерцанию битвы. Лишь заметив в море сечи Полата, старшего сына, Рюрик выдохнул чуть слышно:

– Живой… Хоть один… Хвала богам, хвала… Не отняли… Хотя бы одного защитили.

И только после этого смог разжать кулаки, поднять руку в повелительном жесте.

Дружинники заметили, что с князя спало оцепенение, ударили с новой силой, с новой злостью. Только Трувар не успел порадоваться – острие пробило грудь. Оттащили туда, где уже лежал Сивар и над телом его копошился лекарь.

– Не щадить! – закричал Рюрик, вздевая боевой топор и, подобный богу войны, ринулся в сечу. Телохранители не поспели за ним.

Навстречу Рюрику рванулся могучий Бес, этого Вадимова соратника Добря и сам бы придушил, будь у него силенка. Поравнявшись с мятежным боярином, князь уклонился от свистящего меча и, уже пролетая мимо, поразил силача нежданным ударом в бок, отпуская рукоять топора. Залитый кровью Бес так и рухнул наземь, увлекая за собой железо. А Рюрик сам выхватил меч и устремился вперед в поисках новой поживы.

Вторя голосу законного князя, по небу покатился гром, мясистые тучи опустились еще ниже.

Мятежники один за другим падали, их крики становились все тише, а верные князю дружины напирали, кромсали и рубили. Вадима никто не тронул, только оружие выбили. Он качался, пару раз чуть не выпал из седла. Лошадь под ним едва перебирала копытами, глаза бешено вращались, с морды срывались тяжелые хлопья пены.

Грохот битвы постепенно стихал, зато громовые раскаты в хмуром небе становились все громче. И молнии сверкали куда ярче смертоносных лезвий.

Когда на землю упали первые капли, на «своих двоих» не осталось ни одного мятежника, а земля стонала, алая от потоков крови.

– Собрать всех городских на площадь, – глухо приказал Рюрик. – Волхва ко мне в терем. Готовить краду.

Гридни, те, что были при князе, бросились во все стороны, другие варяги осматривали тела, оттаскивали трупы своих, одним закрывали очи, другим распрямляли члены, бережно укладывали наземь. Скрюченные тела мятежников бросали в кучу, без разбора и почтения.

Горожане выходили к княжьему двору медленно. Дети прижимались к родителям, орали, плакали. Женщины всхлипывали, на бледных лицах отчаянье. Мужиков осталось мало – уцелели только те, кто не решился выступить против князя, но и эти напуганы. Прежде готовились помереть от рук победившего Вадима, а нынче, видать, придется положить головы под секиры неистовых варягов.

«Князья не различают лиц, для них народ – един. И если горстка артельщиков осмелилась восстать против власти, стало быть, весь народ восстал, а значит, и карать должно всех», – понял Добря.

Только теперь ему удалось выбраться из укрытия, и тут же споткнулся, полетел головой вперед. Подхватили сильные руки. Еще не успел распознать кто, но ужас уже пробрался в душу. От человека пахнет кровью и лошадиным потом, стало быть – один из тех, кто только что резал и убивал.

Мальчик вскинул голову, сердце сжалось. Олег кинул проницательный взгляд. В изумрудных глазах тревога, кудри из огненно-рыжих стали пепельными. По лицу Олега крупными каплями бежит пот.

– Иди к своим, – прохрипел мурманин и… отпустил.

Добря помчался туда, где толпились горожане, быстро отыскал мать. Завидев сына, чья одежда стала рýдой, женщина взвыла.

– Я не ранен, не ранен… – сквозь слезы уверял Добря. – А батька… батька…

Дождь моросил беспрерывно, иглами впивался в кожу. Добря уткнулся лицом в мамкин живот и тоже подвывал.

Трупы мятежников сваливали на телеги – Рюрик приказал вывезти за город и сложить у подножья холма. Да еще стражу поставить, чтоб никто из родичей не смел тела прибрать. Худшего погребения и вообразить нельзя: с весны и по середину лета земли у подножья заболочены, на эти болота приплывают упыри, прибегают русалки. Нечисть до скончания века будет мучить, калечить души предателей, а те, поглощенные трясиной, не смогут укрыться. Покойникам придется взирать на величие Рюрикова города, на поминальные обряды в честь тех, кто погиб, защищая власть князя. И каждый день умываться горькими слезами, травиться собственной злобой, терзаться.

Едва улицу расчистили, с княжеского двора начали выводить оставшихся бунтовщиков, раненых, искалеченных, но живых – тех, кто все-таки уцелел в кровавой схватке. Воинов Вадима выстроили в ряд, и, несмотря на слезы и мольбы, к ним двинулись те, кто желал отомстить особо. Пленные мужики столпились поодаль, глаза одурманены, ноги подгибаются. Мать вскрикнула, и Добря резко повернулся – так и есть, отец… живой! Пока еще живой.

Варяги надвигались на пленных медленно, позволяя тем вкусить настоящего страха. В руках только ножи, лезвия блестят холодно, ловят дождевые капли. Ноги утопают в кровавой грязи, сердца испепеляет ярость. Мятежники падали на колени, но их поднимали, тут же вспарывали животы. Под нестерпимые крики вытягивали кишки, наматывали на кулак, прочую требуху разбрасывали тут же, топтали сапогами. Тех, у кого не было ранений, штырями прибивали к частоколу княжьего подворья, в рот и вспоротое брюхо пихали червей и жаб. Остальные ползали по грязи, умирали мучительно и очень долго.

После привели Вадима. Он едва держался на ногах, но был целехонек – ни один воин не коснулся Гостомыслова внука.

– На колени! – бросил Рюрик.

И словно бы от этих слов, от ущемленной гордости прибыло Вадиму сил, и последний раз сверкнули молнии в очах. Распрямился. Два дюжих варяга в тот же миг заломали ему руки, чтобы выполнить княжий приказ. Вадим извернулся, застонал натужно. Добре почудилось, что еще немного – стряхнет Вадим ретивых воев и, бросившись на Рюрика, сам опрокинет того на землю.

Точно угадав эти желания, Рюрик спешился. Князь поравнялся с обидчиком, замер.

– Чего стоишь? Руби… безоружного! – прохрипел Вадим, сгибаясь под тяжестью висевших на нем ратников. – Я не покорюсь тебе!

Все ждали от князя каких-то слов. А вдруг еще Рюрик снова выхватит меч из ножен, да и со всего размаху… Бабы зажмурились, но Добря смотрел во все глаза. Вот-вот сейчас «ослободит» князь врага и сойдется с ним в честном поединке. А там уж чей жребий перевесит!

– Много чести, – ответил Рюрик.

Добря ойкнул, обманувшись в ожиданиях.

В тот же самый момент варягам удалось повалить Вадима на колени.

– Изверг! Дай хоть слово последнее молвить!

– Нет.

– Великие боги! Почему же вы помогаете не мне, а этому самозванцу?! – воскликнул Вадим. Молитва или проклятия слетели бы с его уст вновь, но продолжить он не сумел.

Рюрик стремительно шагнул вперед и ухватил Вадима за голову.

– Шею свернет! – ахнули в толпе.

Князь зарычал, с разворота рванул вверх. Хрустнуло, кожа на шее лопнула, кровь брызнула горячей струей. Державшие Вадима варяги отпрянули. Он же, все еще живой, взвыл, попытался воспротивиться, но следующий неистовый рывок сломал позвонки, шейные мышцы лопнули, как толстые, но гнилые канаты. Рюрик опять зарычал, ухватил крепче и скрутил голову с плеч. Вслед за ней потянулась кровавая полоска, подоспевший дружинник один ударом отсек хрящи и жилы. Руда выходила из обезглавленного тела толчками, щедро заливала и без того багряную почву.

В этот миг мало кто смог бы узнать в князе того самого Рюрика – справедливого, светлого. Он вертел мертвую голову Вадима в руках, смотрел с нечеловеческой ненавистью. Затем самолично насадил на воткнутое тут же копье и сказал, кивнув на тело:

– А это отвезите обратно, в самый Словенск. Поставьте перед домом его. Пусть родня, коли еще жива, полюбуется. Всякого, кто вознамерится похоронить, – удавить. Кровь за кровь!

…Князь ступал тяжело, лицо по-прежнему серое. После расправы над Вадимом боль и гнев не отступили. Рюрик на мгновенье застыл, запрокинул голову, подставляя лицо мелкому, моросящему дождю.

– А что с этими делать? – чуть слышно спросил дружинник, кивнул на мятежное мужичье.

Толпа горожан заколебалась. Женщины застыли, мужчины сжали кулаки, оры детей стали громче, пронзительней. Помутневший взгляд князя скользнул по толпе, губы сухие. Он вздохнул так тяжело, будто на груди покоится огромный валун, сказал бесцветно:

– Вадима в князья хотели? И чем же так полюбился? Пел, поди… Рюрик – зверь, а сам – милостивейший человек. Вольности обещал, богатства? Хотя что для мужичья богатство? Правда? Свобода?

Горожане даже не пискнули. Простолюдины опускали глаза, кто-то дрожал, кто-то хмуро рассматривал кровавое месиво под ногами. Побитые, в окровавленных рубахах и со смертельной бледностью на некогда румяных лицах.

– Не ждете милости от Рюрика, – проронил князь горько. На мгновенье туман в глазах сменился огнем, голос зазвучал хищно: – Не сдюжил Вадим, вел к свободе, а вывел на плаху. Так кто из нас двоих зверь?!

Помедлил, словно ожидая ответа. Да кто бы осмелился?

– Отпускаю! – громыхнул Рюрик.

Площадь выдохнула.

– Но с условием.

Народ вновь затаил дыханье. Добря почувствовал, как в груди вспыхнула и сразу же погасла надежда.

– Чтоб глаза мои вас больше не видели. Три дня даю! Три! После дружинники пойдут по избам, по лесам и тропам. Кого из виновных поймают – изрежут на куски и мясо по болотам раскидают. И душонки ваши подлые до скончания веков будут по миру скитаться, никогда не узнают покоя. Прочь!

Добря втянул голову в плечи, задрожал, а мамка завыла, как осиротевшая волчица. Дружинники отходили за князем, суровые и настороженные. Народ хлынул было вперед, к стене, где толпились опальные мужики, но так и не решились подойти. Мятежники не сразу сообразили, что их больше не удерживают, не охраняют, смотрели на мир озверело…

Глава 5

…Рюрик криво усмехнулся и спросил, вглядываясь в лицо старика:

– Прознал я, любимец богов, что и луны еще не минуло, как сей Вадим вызвал тебя в гости.

– Не вызвал, попросил. Гонцы передали, что разговор важный. Вот я и пришел, так же как прежде приходил к тебе и к другим, когда им надобно, – проскрипел волхв.

– А говорил ли он с тобою, как бы лучше род мой извести? – спросил Рюрик злее.

– Была и о том его речь, княже. Но, как мог, я пытался отговорить неразумного Вадима. Он не послушал доброго совета.

Лицо Рюрика побелело, пальцы впились в подлокотники, а голос зазвучал страшным, звериным рычанием:

– И так не послушал, что две жены мои, дети малые уже будут вскоре беседовать с предками в светлом Ирии? А два брата родных на черте жизни и смерти… Если бы ты поведал о его намерении… Ты видел, сколько пролилось крови и сколько слез?

– Я скорблю о павших не меньше. Семьи оплакивают… то несомненно, но каждая – своих. А мне они все как дети. Если же ты, князь, знаешь достоверно, что родичи твои пребудут в ирийском саду у божьего терема, – утешь душу.

– А не боишься ли ты, старик, гнева моего? Да если бы я убил Вадима сотню раз, то и это бы не излечило мне сердца!

– Я не страшусь княжьей кары, ибо на все воля богов, – спокойно ответил волхв. – Это они рассудили, кому продолжить дело Гостомыслово. Вадим усомнился в мудрости Велесовой, и где теперь тот Вадим, где ближние его…

Олег, доселе стоявший бессловесно, выступил из полумрака, точно призрак:

– Ты спрашиваешь, где они? Или ты размышляешь о судьбах человеческих? Так слушай же, что вот этими руками я охотно бы придушил и склочницу Рогану, и всех Вадимовых жен и отпрысков. Но они опередили меня, избавили от угрызений совести, едва пришла весть о неудаче мятежников.

Брови волхва медленно поползли вверх, он изучающе глядел на Рюрика. Князь не ответил на немой вопрос старика, вместо него отозвался Олег:

– А чего ж ты хотел? Как иначе? Иначе никак нельзя! Если бы я не догадался разложить руны, то и моя сестра была б сейчас на пути к Фрейе[4]. Ты, премудрый волхв, зная достоверно, что готовит Вадим, не вмешался. И предоставил богам самим решать этот вопрос, а я…

– Никогда не был осведомителем, северянин! И не буду, – прервал Олега волхв.

– Ага, прямо христианский жрец в исповедальне! – нехорошо усмехнулся княжий шурин и продолжил: – А я получил лишь намек, но сделал все, чтобы уберечь и князя, и сестру, и людей своих, не уповая больше ни на каких богов! Это я, а не боги привели на подмогу, и Сивара, и Трувара, и людей из Ладоги.

– Ты плохо кончишь свои дни, Орвар Одд! – вдруг произнес старик. – Признайся, это была твоя задумка – навести Вадима на княжий город. Это ты заманил его? Но какой ценой?!

– Скажи что-нибудь еще, волхв! Только умное…

– Вижу, тебе предстоит умереть от коня.

– Ничто не ново под луной, – усмехнулся Олег, обернувшись к князю. – Это дело я уже давно уладил. Но тебе, волхв, суждено сгинуть раньше, и смерти моей ты не увидишь.

– Довольно! – прервал их спор Рюрик и, обратив взор на старика, сказал глухо: – Вот решение мое. За молчание, стоившее нам гибели стольких добрых соратников, детей и жен, я мог бы наказать тебя. Но, отдавая дань летам твоим и в память о прежних временах, о славном деде, короле Гостомысле, дарую прощение. Иди с миром и доживай свой век. А сейчас должно всем нам проводить павших с почестями, как подобает героям… Пролив кровь в одну землю за единое дело, побратались нынче и мои варяги, и верные мне словене, и мурмане тож. И уходить им вместе в одном пламени. Ты, волхв, будешь говорить за славян, а ты, Одд, за северян скажешь.

Словно бы ожидая одобрения со стороны Олега, князь встретился с ним взглядом. Закусив губы, Олег кивнул. Небрежным жестом Рюрик отпустил старика.

«Великие боги! Кабы мы знали, в какие железные руки вверяли и землю свою, и судьбу!» – подумал волхв, ковыляя к двери.

Олег шагнул к Рюрику:

– Выслушай, не гневись! Негоже трупам, пусть и вражьим, у самого города валяться. Прикажи закопать, пусть их черви едят.

Лицо Рюрика искривилось, будто глотнул отвара полыни, а в голосе прозвучала издевка:

– Смрада боишься?

– Болезней, – смиренно отозвался Олег.

– Ты верно говоришь, Одд, но решения не отменю. Нам эти болезни не страшны будут. По свершении обрядов в Словенск выходим. Дорогой ценой мне город сей достался, – прошептал он, – не смогу здесь. Новый построим, на том берегу.

– А толку?

– Есть толк, уж поверь. Если нельзя истребить осиное гнездо, то уж приглядывать за ним можно. Я еще мост через Волхов переброшу.

– Большой мост выйдет, шагов триста.

– А иначе никак, и главное – высокий, чтобы любое судно при полном парусе пройти сумело, – прошептал Рюрик.

– Да… Чую, немало крови на том мосту прольется…

– Пусть, если иначе нельзя. А там боги рассудят меня с новгородцами.

– Как ты сказал? – не понял Олег.

– Раз новый город, а не Словенск, стало быть, Новгород. И не просто словене, а новгородцы.

Рюрик прикрыл глаза, замер, на несколько мгновений превратился в бездвижного истукана.

– Кого в Белоозеро поставишь, коли Сивар… – осторожно спросил Олег.

Князь тряхнул головой, губы растянулись в горькой усмешке:

– Полату ехать. Здесь ему делать нечего, кроме как по мамке рыдать. А там мужчиной станет… Но время. Курган погребальный велю тут же насыпать – чтобы каждодневно смотрели и вспоминали. Нам же отныне здесь лишь тризны справлять, но не жить. Да и как жить? И отца уж как год не стало. Проклятые германцы! За ним и мать.

Олег положил ему руку на плечо и ответил:

– Как сказывал мне старый Ингьяльд, правил у ромеев некогда князь Аврелий. И была у него поговорка: «Делай, что должно. И будет, что будет».

* * *

Дождь усиливался, капли падали на землю с громкими шлепками. Из крепости выкатили пару бочек, откупорив, щедро поливали погребальную краду маслом. Гора сложенных тел, как почудилось Добре, уходила к самому небу, была выше любого терема. Подле нее остались немногие воины, среди которых высился Орвар Одд. Лицо северянина почернело от горя, а огненные кудри потускнели. Рядом с ним, опершись на посох, встал волхв.

Рука волхва – худая, с острыми, выпирающими костяшками – потянулась к небу, губы чуть шевелились. Народу неведомо, что шепчут Велесовы служители, но все заметили, с какой яростью засверкали молнии. Огненные стрелы резали небо, освещали землю и лица всех, кто стоял в этот час на холме. Волхв, не глядя, передал посох Олегу, словно бы признавая за тем равную Силу. Северянин принял, так же – не глядя. Старик снял с пояса худой мешочек, вынул сухой мох и особые камни, разложил тут же, на самом краю крады.

Едва ворох искр коснулся мха и промасленного дерева, к небу потянулись тонкие струйки дыма, а в следующий миг вспыхнул огонь. Оранжевые языки слизывали сперва масло, после принялись вгрызаться в бревна, пожирать кровь умерших, одежды, тела. Дым от погребального костра прижимался к земле, застелил весь холм, наполнил воздух запахом горящего мяса, запахом смерти.

Не помня себя, Добря поплелся вслед за мамкой, к дому. Позади безмолвной тенью следовал отец. И хотя мальчик не видел лица, чувствовал – плачет батька. Город погружался в могильное молчание, а погребальный костер разгорался все ярче, тянул руки к небу, и никакой дождь не мог уже загасить это ненасытное пламя.

…Едва переступили порог, отец начал сборы. В дорожный мешок складывал самое нужное: легкий топор, запасную рубаху, соль. В стороне лежали широкий пояс и любимый нож Вяча с рукоятью из оленьего рога. Мать, вопреки всем устоям, принялась печь хлеб, тихо всхлипывая. Младшие братья и сестренка улеглись на лавке, в дальнем углу, долго капризничали, но все-таки засопели.

Добря тоже лег, но уснуть не удавалось. Ему то и дело слышались крики и хрипы, лязг оружия, перед глазами вставали порубанные воины Вадима и горожане, окровавленная голова Торни… Но чаще других вспоминалось лицо Олега. Даже сейчас, в мыслях, Олег глядел на Добрю с укором.

Слуха касался шепот – родители переговаривались, мать часто всхлипывала. Ее шаги почти беззвучные, но торопливые. Видать, мечется по дому, собирает в дорогу мужа. Ближе к утру в дверь постучали, в избу вошли еще четверо мужиков. Добря продрал глаза, не таясь, рассматривал гостей. Артельщики, те, кто выжил в кровавой схватке и был помилован. За плечами каждого – худой дорожный мешок, а лица как у покойников.

– Пора, – прошептал отец. Он крепко обнял жену и шагнул к двери.

Добря вскочил, метнулся вперед, заорал:

– Батька! Батька!

Вяч повернулся, раскрыл объятья, прижал сынишку к груди.

– Теперь ты за мужика, Добря. Береги мать, младших береги. Все наладится, все наладится.

– Почему нас с собой не берешь? – взвыл мальчик. Ухватил отца за шею, прижался крепче. Горячие слезы лились беспрерывно, жгли глаза.

– Нельзя. Вам жить, а мне – если настигнут – помирать. Береги мамку, Добродей!

Вяч разжал руки, но мальчик вцепился крепко, повис на отцовской шее. Подоспел кто-то из отцовских товарищей, помог отодрать Добрю от родителя.

– Прощайте! – бросил Вяч. – И да хранят вас боги! Жив буду – дам знать. А нет – не поминайте лихом.

* * *

Добря так и не сомкнул глаз. Мать тоже не спала – все ходила, ходила. Изредка садилась на лавку, закрывала лицо руками. Рыданий мальчик не слышал, но видел, как трясутся плечи. У самого сердце заходилось жгучей болью, той, от которой высыхают все слезы.

– Что теперь будет… – обреченно проронила женщина. – Как жить?

Добря подошел на цыпочках, сел рядом. Отозвался шепотом:

– Выживем. Я на стройке работать буду, ведь умею уже.

– Как людям в глаза смотреть? – не слыша продолжала мать. – Что родня скажет? А он? Каково ему будет? На чужбине… Дойдут ли? А на чужбине-то и хлеб горький…

Она всплеснула руками, схватилась за голову, забормотала горше прежнего:

– А если княжеские воины настигнут? Ох… Зачем только в город подались? Жили бы в деревне, пусть голодно, зато по чести. А теперь… позор, погибель…

Добря прижался щекой к мамкиному плечу, молчал. Потом, словно в утешение, молвил:

– Нет, их не поймают. За три дня далеко можно уйти.

За окном уже светло, новый день обещает быть жарким, хоть и конец лета. На улице необычно тихо: ни стука топоров, ни выкриков румяных хозяек. Только петухи дерут глотки – этим людское горе не ведомо, знай себе – кукарекают.

– Я воды принесу, – сказал Добря угрюмо. – А ты квашню новую ставь, хлеба почти не осталось.

Мамка опомнилась. Ведь и правда, не осталось – все хлебá Вячу в мешок сунула, да только что тех хлебов? Дай бог, чтоб на неделю хватило! А дальше мужику кореньями питаться, если волки раньше не задерут.

Добря смерил мать придирчивым взглядом и поспешил на улицу.

От ночного дождя земля разжирела, босые ноги утопают в грязи. Погребальная крада все чадит, видно, как дым поднимается высоко, до самого Ирия доходит. Вместе с ним возносятся души погибших за правое дело.

Обычно в это время у колодца толпятся хозяйки, воду берут и сплетничают заодно, косточки соседям и мужьям моют. Но сегодня – ни души. И улица пустая. Редкие прохожие друг на друга не глядят, опускают головы. Вот и Добря опустил глаза, едва увидел вдалеке человека.

Набрал полное ведро, понес. От такой тяжести рука заболела сразу, перехватил, щедро плеснув водицы на землю. Пару раз поскользнулся, едва не упал. А у самых ворот пришлось остановиться. Мальчишки – вчерашние товарищи – выстроились стеной, руки сложены на груди, на лицах злость.

Добря протянул по-взрослому хмуро:

– Чего надо?

Вперед вышел самый рослый:

– Это твой батя мужиков на бунт подбивал.

Добря насупился, сжал кулаки. Взгляд заскользил по суровым лицам мальчишек, в животе похолодело.

– Брехня, – прошипел Добродей.

– А вот и нет. Он мужиками командовал, когда Рюриков терем брали. Там отроки были, все видели.

– Врут твои отроки. Они в крепости сидели, как осинки тряслись.

Рослый прищурился злобно, угрожающе надулся:

– Их не сразу в крепость загнали, только когда резня началась. А до этого все видели. И брехать не станут, поди, не ты.

Добря оскалился, шагнул вперед, так, что между ним и обидчиком остался всего шаг. А тот не унимался:

– Твой батя всех погубил. Он виноват!

– Нет!

– Да! – рявкнул обидчик.

Остальные кивали молча, испепеляли взглядами. Но приблизиться и напасть не решались. Добря гордо вскинул подбородок, выдавил усмешку:

– Зато теперь ясно, в кого вы такими трусами уродились. Кабы ваши отцы не отсиживались, а сражались по чести…

– Мой батя погиб! – закричал рослый.

– И мой, – проронил кто-то из толпы.

– И мой не вернулся, – всхлипнул третий.

– Да пошли вы! – крикнул Добря.

Рослый оскалился, но сказал спокойным тоном, от которого даже солнце похолодело:

– Мы уйдем. Но тебе совет – на улицу не высовывайся. Бить будем всякий раз, как встретим.

Добре хотелось закричать, броситься на лгунов с кулаками, но те развернулись и зашагали прочь. А в спину даже последний предатель не ударит.

– Ничего, ничего, – пробормотал Добря. – Я вам еще покажу и уши начищу, как следует. Вруны. Клеветники. Трусы!

Слухи о бойне в Рюриковом городе, да и в самом Словенске, что учинили мурмане Олега, разнеслись удивительно быстро. Уже к вечеру в избу нагрянул старший мамкин брат. Мужик простой, деревенский. Плечи до того широкие, что даже в дверь протискивался боком. Сам пахарь, ну и охотой изредка промышляет. Говорят, однажды медведя в чаще встретил, придушил косолапого.

Детвору мать из дому не выпускала, но и взрослые разговоры слушать нечего. Пришлось в дальнем углу ютиться. Младшие обрадовались неимоверно, давай на Добре виснуть, вопросами засыпали по самые уши. А сестра молчаливо вертела куклу, пусть и самая маленькая, а вперед братьев смекнула, что горе в семье, да такое, что словами не описать.

Добря терпеливо развлекал малолетних, истории рассказывал. Впрочем, у самого получалось не так интересно, как у батьки и деда, хотя деда мелюзга и не помнит. Мальчишки все на дядьку косились, ахали: какой огромный! Утомились только, когда за окошком ночь простерлась, уснули тут же, на полу. Добря подтащил одеяло, лег рядом, укутал всех.

Зажмурился крепко, поворочался для вида, даже засопел.

– Перебирайтесь снова в деревню, – шептал дядька. – Места вы немного занимаете, а из охламонов твоих добротных пахарей вырастим.

– Да куда… – горько вздохнула мамка. – Тут уж и хозяйство налажено, протянем как-нибудь. Только стыд похлеще дыма глаза выедает, не скоро народ забудет. На улицу выйти боюсь, пальцами тычут.

– Да… натворил Вяч делов…

– Он как лучше хотел. Думал, за правду сражается. А видишь, как вышло? Боги-то рассудили, что справедливость на другой стороне.

– А Рюрик-то в самом деле Вадиму голову оторвал?

– Да, живому. До сих пор перед глазами. А жить-то как теперь! – Она всхлипнула чуть слышно. – И Добря сам не свой теперь ходит.

– Добря сдюжит, – отвечал брат. – Он в нашу породу уродился.

– Кабы и вправду так.

– Вяч далеко пошел, не знаешь?

– Не знаю. Должно быть, далеко. На землях Рюрика ему житья не будет, значит, в другие земли отправился. Я спрашивала, куда пойдет, а он не ответил. Сказал, весточку пришлет, если все будет в порядке… Тяжко… Душа за него болит, больше, чем за детей.

– Я б на его месте в Киев отправился. Там земли чернее и князь, сказывают, добрый.

– Да разве ж в князе дело? Кто он там? Без рода, без семьи. Ни кола, ни двора… Сирота. А сколько до того Киева скитаться? Поди, до зимы не дойдет. А если не дойдет – перемерзнет. – Голос сорвался на писк, мамка всхлипнула: – И похоронить-то некому будет! И помянуть!

Снова завыла. Брат, как мог, успокаивал, по голове гладил, что-то шептал.

От пережитых несчастий сон навалился быстро, тяжелый, как дурман. И сновидения пришли жуткие, все кровью залито, от края до края. Добря несколько раз просыпался – мамка с братом все сидели, говорили. Пытался послушать разговоры, но снова проваливался в тягучий, как вареная смола, сон.

На рассвете снова отправился по воду, сходил дважды. Пока шел, все надеялся увидеть мальчишек, что посмели так несправедливо отзываться о батьке. Но те, видать, обходили стороной – знать, не успеет вразумить вчерашних товарищей.

Пока мамка с дядькой чистили курятник, Добря вытащил из дальнего угла старую холщовую котомку, сложил в нее вторую рубаху, маленький топорик – тот, который отец подарил, завернул в тряпицу краюху хлеба. Ножик пришлось стащить, благо у них в доме еще цельных два ножа – роскошь!

Когда прятал котомку в клети, мамка едва не застукала. Но Добря деловито схватил грабли, поспешил в огород. Урожай в этом году обещал быть знатным – лето теплое, да и с дождями неплохо. Оглядев съестные припасы, дядька снова забурчал, дескать в деревню перебираться надо, а мамка поспешила в избу, кашу готовить, дабы не думал, что и впрямь голодают.

Едва за старшими закрылась дверь, мальчик утер рукавом нос, бережно отнес грабли на место. Подхватил поклажу и мышкой выскользнул на улицу.

День в самом разгаре, солнце светит ясно, по небу плывут пушистые облака. Стараясь не попадаться на глаза горожанам, Добря заспешил туда, где городской холм, очерченный рвом, сходит на нет, сменяется заболоченной полосой, за которой шелестит лес.

– Еще б понять, куда идти, – вздохнул мальчик и прибавил шагу.

Глава 6

В конце улицы только один дом, раньше здесь жил оружейник. Его семья ныне тоже осиротела, сынов оружейника тоже поди бить будут. А они ребята крепкие, если сговориться, можно всем навалять, но толку?

Он прокрался мимо двора, пригибался, чтобы не заметили. Но едва оказался на окраине города, дорогу перегородили четверо. Добря не сразу узнал отроков – слишком бледные, и рубашечки уже не белоснежные, запачканы грязью и копотью.

– Ой, вы только посмотрите, кто пришел… – протянул щербатый мальчишка с рыжими волосами.

Добря тряхнул головой, прогоняя внезапный морок – на миг почудилось, будто это Торни из мертвых восстал.

– Уйди с дороги, – отозвался Добря. – Не до тебя сейчас.

– Конечно! – А этот голос пробрал до костей, вскипятил кровь.

Роська не улыбался, глядел во стократ злее, чем все городские мальчишки, вместе взятые. Злее, чем Рюрик глядел на Вадима, когда голову скручивал.

– Уйди, – повторил Добря и решительно шагнул вперед.

– Вот, значит, как… – протянул Роська. Мальчик отстранил товарищей, кивком пояснил, что сам разберется. – Наделал дел, и в кусты? Видел, как твоих приятелей вчера порубали? А это видел?

Роська кивнул в сторону рва, Добря невольно проследил взглядом и похолодел. В заболоченной меже в ряд лежали покойники. Воины Вадима и других бояр, босые, в исподнем, лица искорежены злобой. Вперемешку с ними – простые мужики. В этих нет злобы, лица до того несчастные, что слезы наворачиваются. Все молодые, сильные, здоровые. Жить бы да жить… И у каждого в городе остались жены, дети.

– Дай пройти, – сказал Добря совсем тихо.

– Да? А что это у тебя за спиной? Котомка? Неужто решил сбежать?

– Не сбегаю. По делу иду. Куда – не скажу, не велено.

– Ах ты ж врун… зазнайка. В деревне нос задирал и тут тоже? А че задираться-то? Батька твой ведь того… пришибли его ночью.

– Как?..

– А вот так! – рыкнул Роська и метнул кулак.

Тяжелый удар врезался в лицо, едва глаз не выбил. Добря закричал, попытался увернуться от нового удара, но Роська подскочил, еще и ногой поддал. Сын плотника не устоял, покатился по земле, успел подняться прежде, чем Роська снова кинулся в драку. В этот раз Добря не сплоховал – ухватил противника за грудки, тряхнул, бросил на землю. Сам прыгнул сверху, начал молотить по голове, кричать, клочьями рвать волосы. Роська не сразу сумел освободиться, а когда вырвался, оседлал врага и осыпал градом ударов, напоследок плюнул в лицо. И что-то оборвалось…

Добря больше не мог сопротивляться, бессильно лежал на земле. Слезы кусали глаза, скатывались по щекам, рыданья разрывали грудь.

– Что, получил, гад?

– В ров его! – крикнут тот, что так походил на Торни.

Отроки схватили Добрю за руки и ноги, раскачали и с хохотом швырнули в болотистую колею, к покойникам. В спину сразу же вонзилось что-то острое, мальчишка закричал. Ответом ему стал злорадный смех и плевки отроков.

– Сдохни! – прокричал Роська.

В нос ударил знакомый запах – кровь и нечистоты. Но теперь к нему добавилось что-то еще. Вчерашний день был жарким, солнце палило вовсю, трупы подгнили, да и вороны потрудились на славу – потрошили без устали, клевали глаза, лакомились синими, вывалившимися наружу языками. Болотистая земля тоже смердела, но трупный запах перебил гниение земли.

Добря лежал в оцепенении, не в силах подняться, к горлу подкатывала тошнота. Мальчик из последних сил повернул голову, чтоб не захлебнуться рвотой, и взору предстало изуродованное лицо оружейника. В пустых глазницах копошились белые личинки мух.

Тошнило Добрю долго. Он перевернулся – только бы не видеть убитого – и понял: ведь и лежит на трупе. Воин. Молодой, светловолосый, с красивыми конопушками на щеках. На таких все девки вешаются, от самой младшей сопли до первой красавицы. Глаза воина тоже вырваны вороньим клювом.

– Батя, – прошептал Добря. – Батя погиб…

Попытался приподняться, но пред глазами заплясали черные точки, сознание затуманилось. Он упал и затих.

А очнулся ближе к ночи, долго пытался вспомнить, где находится. Кое-как переполз через груду тел, тут же по щиколотки увяз в болотистой жиже. Лес был уже в двух десятках шагов, а за спиной на холме – притихший город. Добря заставил себя доползти до первых молоденьких елочек, снова рухнул.

– Батя погиб, – сказал мальчик самому себе. – Все.

Мысль оказалась до того жуткой, что в глазах снова потемнело. Собрав последние силы, Добря поднялся и поплелся дальше. Страшные разлапистые деревья стояли стеной, протяжно скрипели. Ветки цеплялись за волосы, ударяли по щекам. Изредка прикосновения веток были как будто ласковыми, словно те пытались стереть слезы с мальчишеского лица.

Добря брел, не помня себя, смотрел на мир невидящими глазами. Порой разум подсказывал: заплутал, но мальчик отмахивался от этих мыслей – как можно заплутать, если идешь по кромке леса? Оглядывался в поисках просвета и, не находя его, шел дальше.

Река перегородила путь внезапно, а он, не раздумывая, бросился в воду. Течение сносило, а Добря сопротивлялся, как мог. Барахтался, бил ногами и руками, подныривал. Только силы оставляли еще быстрее. Отмель стала нежданным подарком богов. Он перевел дух, снова поплыл. А когда выбрался на берег, над головой уже висел толстый лунный блин.

Средь пышной осоки квакало на все лады. Огромные лягушки прыгали под ноги, на одну даже наступил и, поскользнувшись, едва не полетел в грязь.

Хотя луна светит не хуже солнца, идти дальше не решился – места незнакомые, да и сил совсем не осталось. Он выискал самую большую елку, ветви которой достают до земли, укрывая от дождя и посторонних взглядов, и уснул на хвойной подстилке как убитый.

* * *

В голове трусливо бьется только одна мысль: а может, вернуться? Но ноги несут вперед торопливо, бесстрашно.

В животе рычит так, что, попадись на тропке медведь, примет за сородича. Запасенный хлеб после вчерашнего плаванья окончательно размок, превратился в жижу и растекся по всей котомке, а искать съедобные коренья и ягоды – некогда.

Отец ушел два дня тому. Если и вправду отправился в Киев, значит, двигался на юг, вдоль берега Волхова, затем Ильменя… Ведь другого пути нет?

И погиб, стало быть, здесь же.

– А вдруг его уже никто никогда не найдет?! – ужаснулся Добря. – А не похоронят по-человечески, бродить ему заложным покойником до конца времен…

Да и ему, Добре, сыну-то, всю оставшуюся жизнь мучиться!

– Не вернусь, – бормотал Добря, стараясь хоть как-то заглушить бешеный страх и стыд. – Все равно не вернусь! Приду в Киев вместо отца. Как-никак надежда есть – если отцовы артельщики выжили, к ним примкну, авось не прогонят.

Только вот мысли о матери слезы нагоняют, но мальчик сердито утирается рукавом, сморкается по-взрослому, прям на землю. Это в воду нельзя, а земля все стерпит, как мамкин подол.

В зелени листвы уже видны золотые листочки, от воды веет холодом. Изредка в реке плещется и хохочет, но русалки то или рыбы – непонятно.

– Наверняка русалки, – пробубнил Добря.

На всякий случай выудил из котомки топорик, освободил от тряпья. Крепко сжимая рукоять, углубился в лес, чтобы от реки подальше.

– Конечно, кто их в этой глухомани задабривать будет? Кто проводит как положено? Вот и резвятся навки до самой глубокой осени. Благо железа холодного не выносят – хоть какой, а оберег.

И рассуждал вроде бы здраво, а по спине нет-нет да пробегали мурашки – что, если русалки все-таки выскочат? И схватят?!

Ближе к полудню одолела такая жажда, что пришлось продираться к озерной глади. Пил торопливо, отгоняя комарье и водомерок, да и мальки, казалось, так и норовили забраться в рот.

А к вечеру боги смилостивились, вывели-таки на тропку. Да незнакомая она, никогда в этих краях не хаживал, но человеческая, это точно! Изредка в подсохшей грязи попадались четкие следы сапог, несколько раз видел отпечаток голой ступни. Но и копытца тут прохаживались, и не раз.

Добря не сразу сообразил, что самому лучше идти по траве, чтобы заметных следов не оставлять – ведь Рюрик обещал снарядить погоню! Что, если дружинники и его за мятежника примут? Ведь на кол посадят, даже глазом не моргнут!

Хоть дневное светило давно закатилось за горизонт, сумерки сгущались медленно. Когда Добря вновь вышел к берегу, на сей раз песчаному, – взору мальчика открылась бескрайняя водная гладь. Другой берег не узреть, только вода и небо, расцвеченное последним взором сонного солнцебога. Прежде никогда этой красотищи не примечал.

Когда в распахнутый рот залетел комар, опомнился.

– Ильмень, – прошептал мальчик. – Вот уж море так море…

Над спокойными водами все еще носились пронзительные чайки, кричали истошно, отчаянно, как и душа мальчишки. Он осторожно спустился к воде, зачерпнул ладошкой. После согнулся, пытаясь рассмотреть собственное отражение – лицо уже осунулось, глаза впали.

Внезапный шорох за спиной заставил отпрянуть, едва не полетел в воду. Кусты снова шевельнулись, листья зашептали зловеще.

– Кто здесь? – воскликнул Добря, ухватывая топор. Чуть пригнулся – готовый в любой миг броситься на подлеца, который смеет подкрадываться со спины. Завопил еще громче, злее: – Выходи!

Ответом стал приглушенный рык. Сердце замерло, похолодело, кровь в жилах превратилась в ледяное месиво. Волк шел, пригибаясь к земле, веточки кустарника услужливо расступались перед клыкастой мордой. Огромный, седой, куда крупнее обычных лесных охотников, грудь широкая, морда в шрамах.

«Вожак, – мысленно простонал Добря. – Или того хуже – одиночка».

Нащупал ладанку на груди, губы зашептали обережные слова. Но волк даже ухом не повел, видать, в этих лесах обереги не действуют! Леса-то чужие! Зверь зарычал, оскалился. Клыки, огромные и острые, как мечи княжьих дружинников, блестели в мертвенном свете едва показавшейся луны. Серебристая шерсть поднята на загривке, мерцает, переливается, уши прижаты.

«Вода!» – мелькнула спасительная мысль.

Стараясь не озлобить зверя окончательно, Добря, все еще сжимая рукоять, в общем-то, бесполезного топора, начал медленно отступать. Босые ноги сразу же утопли в вязком, склизком иле, пяткой напоролся на острый камень. Внутри все сжалось, кровь ударила в виски и затылок. Благо волк еще не понял хитрого маневра, наступал медленно, запугивал.

Когда серый подошел к краю берега, Добря был уже по колено в воде. Внутри все оборвалось – не успеть. Волчара настигнет в один прыжок, как только дернешься, и никакая сырость уже не остановит зверя.

– И косточек не найдут… – выдохнул путник.

Волк замер, уши чуть приподнялись. Взгляд в одно мгновенье утратил злобу.

– Чего уставился? – пробормотал Добря обреченно и опустил топор. – Жри уже.

Издалека донесся зычный клич:

– Сребр, ко мне!

Зверь метнул короткий взгляд в сторону леса, снова покосился на запуганного мальчугана. Добря втянул голову в плечи, готовый в любую секунду рухнуть под тяжестью мохнатого тела, уже представил, как кровь из шейной вены обагряет прозрачные воды Ильменя.

– Сребр! – Голос прозвучат требовательно, на миг показалось, человек не зовет – приказывает!

«Морок, – подумал Добря. – Какой человек посмеет повысить голос на такую зверюгу? Морок. А может… не человек, а сам Лесной Хозяин зовет? Этому все дозволено. И раз тоже слышу, значит, я уже того… помер».

В груди больно кольнуло, ноги подкосились, и мальчик с размаху плюхнулся в воду.

Брызги полетели во все стороны, волк неодобрительно фыркнул, тряхнул мордой. И, будто передразнивая Добрю, тоже сел. Потом вскинул голову, завыл протяжно.

– Сребр! – Голос прозвучал гораздо ближе, чем прежде.

Кусты затрещали, нехотя пропустили огромного широкоплечего мужика. На смуглом обветренном лице не хватает одного глаза, от правой брови к скуле тянется уродливый шрам, щеки и подбородок покрыты густой порослью. Одежда на мужчине истертая, руки длинные, как весла, мощные. И хотя Добря никогда не видел разбойников, понял – этот именно из таких.

– Сребр!

Волк повернулся, мотнул мордой в сторону паренька.

– А это еще кто? – нахмурился одноглазый.

Добря сглотнул, оцепенел от ужаса.

– Эй, малец! Чего в такую глушь забрался? Заплутал?

– Я… Я за батей иду, – признался мальчик.

– За батей? И это ж в какие дали?

– В Киев.

Губы мужика дрогнули, улыбка получилась скользкой, мимолетной.

– Сам-то откуда будешь? Из Рюрикова града, что ли?

Добродей даже кивнуть не смог. Страшная догадка была подобна испепеляющему удару молнии. Одноглазый – вовсе не разбойник, а гораздо, гораздо хуже! Лодочник. Тот самый, о котором рассказывают во всех окрестных селеньях. Де живет он у тихой речушки, что впадает в Ильмень, и служит не абы кому, а самому водяному царю, утопленников на тот свет переправляет.

– Эй! – вновь окликнул мужик. – Долго в воде сидеть собираешься? Вылазь, путешественник… И железом не свети.

И Добря подчинился, просто не смог воспротивиться пронзительному взгляду единственного ока. Да и толку возражать? На берегу от громилы не укрыться, а в воде и подавно. Глядя на растерянность мальчика, Лодочник заметно повеселел, озорно подмигнул волку, а Добре бросил суровое:

– Пойдем.

Неприметная тропка вывела к небольшой речушке.

На берегу крошечный костерок, даже не костерок, а так – угли. Рядом с ним массивное бревно, ни один человек такую махину поднять не сможет. Добродей боязливо сглотнул, в очередной раз покосился на одноглазого, рядом с которым даже исполинский волк казался щенком. Сердце в груди ныло, не переставая.

Речушка искрилась лунным серебром, приглядевшись, Добродей различил борт лодки.

– Садись, обсохни, – приказал мужик.

Не успел Добря сделать, что велено, пихнул в руки лепешку:

– На вот. Подкрепись.

Мальчик безропотно взял хлеб, осмотрел со всех сторон. Живот, который всю дорогу крутило от страха, отозвался протяжным урчанием, рот наполнился слюной. Он собрался было откусить, но вовремя опомнился – разломил на две части.

– Сам ешь, – отозвался одноглазый. – Я не голоден.

Добря глянул на угощенье с опаской, но голод оказался сильнее разума. Вскоре Добродей забыл обо всем на свете, жевал радостно, пару раз чуть не подавился. Сребр сидел напротив, по ту сторону костра, жалобно облизывался. А когда последний кусочек лепешки исчез из вида, серый издал протяжный визг и обиженно опустился на брюхо.

– А теперь рассказывай, – улыбнулся хозяин, усаживаясь рядом.

Добря глянул виновато, пожал плечами. Все знают: разговаривать с нелюдью нельзя, но еще хуже – выразить неблагодарность гостеприимному хозяину, кем бы он ни был.

– Так я ж уже… вроде бы и все…

– Зовут как? – перебил мужик.

– Добрей. Добродеем.

Лодочник усмехнулся в бороду, сказал:

– Значит, добрые дела творишь?

– Не творю, – смутился мальчик, – просто имя такое.

– Нет, не просто. Просто так в этом мире ничего не случается.

Мальчик почувствовал, как щеки заливаются пурпуром, виновато опустил глаза.

– И идешь ты, стало быть, вслед за отцом? А почему вслед? Почему вместе с ним не ушел?

Добря не ответил. Под пронзительным взглядом единственного глаза мысли в голове попрятались и собственный поступок показался неправильным и очень глупым.

– Значит, отец тебя с собой не брал, – догадался собеседник. – Небось оставил дома – за старшего? А ты сбежал и мамку одну бросил. Так?

Потрескивание костра стало нестерпимо громким. Добря только кивнуть смог. А мужик заключил бесцветно:

– Ослушался. И мамка теперь одна, с младшими детьми… нехорошо, Добря. Нехорошо.

Мальчику очень захотелось вскочить, сжать кулаки и рассказать все-все, но смолчал. Только носом шмыгнул нарочито громко.

– А с чего решил, что батя твой в Киев отправился, а?

– Ну вот…

– Ясно. Идешь туда, незнамо куда. И незнамо зачем.

Ветерок подхватил дымный чад, бросил в лицо, но слезы выступили не поэтому. Добря прикрыл глаза ладошками, только вряд ли это поможет спрятаться от проницательного взгляда собеседника.

– Значит, в Киев? А ты хоть знаешь, сколько до того града итить?

Мальчик закусил губу, насупился. На одноглазого не смотрел, молил мысленно: скажи, скажи, что близко!

– Эх, Добря! Если вот так, как ты, шагать… к следующей зиме успеешь, если боги в живых оставят. Только сомнительно: ты и первые заморозки не переживешь.

– И что же делать?

– Спать ложись. Как говаривают в народе, утро вечера мудренее.

Печаль навалилась тяжелым грузом, и Добродею вдруг стало совершенно безразлично все, что творится вокруг. И страх перед Лодочником отступил, и мысль о том, что, даже доберись он до Киева, отца уже не увидит, показалась мелкой, невзрачной. Он улегся тут же, на бревне, подтянул колени к подбородку и провалился в тяжелый, вязкий, как расплавленная смола, сон.

Глава 7

Город, на который Рюрик возлагал столько надежд, проводил его молчаливой скорбью. Унылые домишки, невзрачные дворики, темная громада круглой, как блин, крепости… все осталось позади. Еще пара часов езды, и Рюриков град, что впору уже сейчас назвать городищем, совсем скроется из виду.

Князь ехал, не оборачиваясь, ладонь на рукояти верного меча, взгляд острее копья. И кровь бурлит, едва не разрывает жилы. Горькие мысли то и дело сменяются воспоминаниями. Нет, не такой судьбы он ждал в этой земле…

…Не первую седьмицу Старград, стольный град вагров, первенствующих среди прочих венедских да ободритских народов, обсуждал веселый княжий пир.

И не то чтобы столы пуще прежнего ломились от яств. И не то чтобы лихие ловчие загнали жирнее вепря и настреляли больше дичи. Да и медов было пролито и выпито, как и в былые годы. А случилось на том пиру нечто, изменившее судьбы многих…

Посредине залы горели костры, над ними в котлах бурила и пенилась хмельная влага. Полные кубки и рога передавались через всю палату, и князь Рюрик, сын короля Табемысла, освящал все напитки и яства, а стольничьи относили обратно. Первым был рог в честь бога богов Свентовита – его осушали также за победу славянского оружия. Потом возносили хвалу Сварожичу – пили за урожайный год и мир. Поминали и Чернобога, чтобы пропавшим в его чертогах не пришлось бы долго мучиться перед новым рождением.

По обыкновению подняв кубок, вознеся хвалу рогатому богу Леса, покровителю охоты, не поскупившемуся и в этот раз, Рюрик вздумал наградить охотника, чьей меткости собрание было обязано сытной трапезой.

– Это Тот, кто в плаще! – назвали стрелка осведомленные бояре.

– Странное имя, – удивился князь, оглядывая незнакомца, поклонившегося ему из глубины длинной пиршественной залы. – Так что же ты, лучник, сел столь далеко? Доселе не видал я тебя, давно ли служишь нам? Приблизься и займи сегодня место по сердцу, – предложил он.

– Великий Херрауд, да не примут эти слова за обидные верные твои братья и советники. Я, будь на то воля твоя, прикрыл бы тебе спину, – отвечал незнакомец, выходя на середину залы пред очи Рюрика. – Ты не мог видеть меня прежде, потому как я не служу никому, кроме владетеля Перекрестков. Но мне и моим людям было дозволено перезимовать в Альдинборге, и эта добыча лишь малая плата за гостеприимство твоего народа.

Был он строен и высок, длинный потрепанный синий плащ укрывал его с головы до ног, а темный капюшон скрывал черты лица.

– Херрауд? Да, под этим именем меня знают за морем. Видать, ты прибыл к нам издалека? Отведай же старого меда, добрый стрелок! Кто бы ты ни был, мы рады чествовать героя, коли у него зоркий глаз и твердая рука.

По едва заметному знаку Рюрика расторопный отрок поднес незнакомцу полный пенной браги рог. Тот принял обеими руками, слегка поклонился князю, его родичам и женам, затем собранию. После незнакомец слегка плеснул хмельного на землю.

– Слава предкам! – провозгласил он и следом опрокинул в себя все содержимое, словно малую чарку.

– Добро! Я гляжу, ты чтишь старые обычаи? – рассмеялся Рюрик, но посерьезнел и добавил: – Чтобы спину мне беречь, искусно стрелять – это мало будет. Надобно голову трезвую на плечах держать.

– Если у тебя, конунг, есть на этот счет сомнения, ты можешь испытать меня, – просто ответил незнакомец.

Как после рассказывали знающие люди, с чьих слов и сложены древние саги, хозяин решил подпоить своего гостя и дознаться, кто тот на самом деле. Перекинувшись взглядами с братьями, сидевшими за тем же столом, Рюрик дал ход состязанию.

– Готов биться об заклад, – сказал он, снимая золотой перстень, – что тебе не выиграть этот спор у Сигурда и Сьельва.

– Ставлю большой черный лук и стрелы. Им не одолеть меня, – откликнулся незнакомец. – Если ты не возражаешь, пусть в этот раз мед черпает моя старшая сестра. В обычае нашего племени, когда женщина сама подносит хмельную брагу героям. Так лучше пьется!

– Я не против! – улыбнулся Рюрик. – Вели позвать ее.

– Гудмунд! – крикнул княжий гость через зал, обращаясь к кому-то из провожатых…

Через некоторое время она уже стояла у трона старградского князя. Едва лишь девушка вошла, стих и многоязыкий хор полупьяных мужчин, смолкли скороговорки венедских жен. Воцарилось молчание, ибо никогда прежде не видел этот суровый и загрубевший в бесконечных войнах народ такой красы.

Ростом она была на голову ниже брата, но это бросилось в глаза, едва стали рядом. Пиршественную залу пересекла с грациозностью рыси. Белокурые волосы венчал тонкий золоченый обод. Девушка поклонилась князю в пояс. Он ошалело кивнул.

«Если великие боги и впрямь вырезали первую женщину из ивы, так это она… – подумал Рюрик. – Неповторимая, единственная, равная небожителям!»

Словно бы исчезли звуки, запахи, люди, стены… Не было никого, кроме нее, перворожденной. Таких дев воспевают седые скальды, повествуя о давно прошедших и безвозвратных временах…

Князь уже не видел, как в гневе встали и вышли вон обе его жены. Не помнил, как по очереди к коварному незнакомцу подходили выпивохи и бахвалы Сьельв и Сигурд, поминая нараспев о свершенных ими подвигах. Не замечал он и того, как, отвечая на похвальбу княжьих бояр, гость в свой черед осушает рог за рогом, ведя речь о деяниях не менее чудесных и удивительных. Как под смех и гогот пирующих Сигурда, рухнувшего на руки подбежавших отроков, поволокли наружу. Впрочем, и Сьельв последовал бы за напарником, но своевременно проглоченная козлятина давала ему силы продолжать состязание. И была очередь княжьего гостя снова поднимать рог.

– Как-то после кровопролитного боя только я и остался в живых на дракаре. Враги сковали мне ноги и, сняв тетиву с лука, связали руки за спиной. Бдительная стража денно и нощно стерегла меня. Я заговорил со своими сторожами, обещая развлечь. И я пел для них, и погрузил самых неусыпных на корабле в дрему. После мне удалось перетереть тетиву и без труда избавиться от оков. Я разыскал свои стрелы и лук и отомстил той ночью за гибель всех моих товарищей. Вознесу же рог сей за нашу Удачу! Пусть будет доброй ко всем нам!

Незнакомец пил вино, не притрагиваясь к съестному. И хотя Сьельв еще держался на ногах, лыка он не вязал. Отчаявшись соединить очередную пару слов, махнул рукой, похлопал победителя по плечу и, пошатываясь, двинулся к ближайшему пустующему месту, чтобы рухнуть «мордой лица» в миску пошире. Но хмель одолел на полпути, услужливые отроки подхватили и его…

– Тебя зовут Орвар Одд! – прозвенел вдруг чистый и звонкий девичий голосок, но сидящие за веселым пиром не обратили на него внимания.

Услышали разве лишь сам гость да князь.

– Златовласка! – нахмурился Рюрик.

– А что я такого сказала, отец! – возмутилась девочка, выступая из-за длинного занавеса, скрывавшего угол пиршественной залы. – Ведь я угадала? Да? Он же сам про то спел? И мне воспитатель рассказывал…

Рюрик с укоризной посмотрел на дочь и отметил про себя ненароком: «Девять лет, а как вытянулась. Братишке трудно будет угнаться за сестрой…»

– Негоже подглядывать за взрослыми играми, дитя мое, – мягко добавил князь. – У тебя еще будет время расспросить славного воина, а сейчас – ступай к себе. Ступай!

Гордо вскинув голову, так, что золотистые локоны от этого движения соскользнули с плеч на грудь, девочка удалилась. Напоследок, впрочем, она успела одарить гостя взглядом, не лишенным игривости, мол, это я узнала тебя, Орвар Одд, и никуда тебе от меня отныне не спрятаться.

– Значит, Одд Стрелок?! – сказал князь так громко, чтобы его услышали все.

– Истинно так, великий конунг, – вновь обратила на себя внимание сестра гостя. – Твоя Силкисив[5] прозорлива не по годам. И мы с братом рады сегодня испытать славянское гостеприимство. Должно быть, ты простишь нам невинную шутку, что не назвали себя сразу.

– Одд Стрелок! Тот самый?! Ну, как же, – зашептались ряды гостей, – кто ж на Севере не знает его!

Вот ведь, довелось очутиться на пиру славному гостю, чьи похождения не первый год будоражили умы всех красавиц северных земель. Даже сам владыка Старграда, и тот не ведал, не знал, кого усадили в памятный с тех пор вечер возле дверей.

В далеких таинственных странах финнов и бьярмов свершил он первые подвиги и сказочно разбогател, похитив у тамошних народов несметные сокровища. Но тяга к драгоценностям не завладела разумом молодого и удачливого викинга. Когда разгневанные боги бьярмов раскачали воды так, что корабли Одда едва не пошли на дно, он приказал посвятить все богатства морю. И это было сделано. В тот же миг шторм утих и вождь спас свою дружину. Об Одде сказывали, что в том путешествии метким выстрелом он сразил не только чудовищного белого медведя, но и нескольких великанш, и поверить в это было легко, ибо каждый убедился в меткости Одда Стрелка. Еще говорили, что от земли фризов до самой Алоди, где правил король Гостомысл, не было благородней викинга – он не ел сырого мяса и не пил вражьей крови, не обирал береговых жителей и купцов более, чем это необходимо в походе, никогда не обижал и не позволял грабить женщин.

– Хвала Браге! Это было презабавно, но в другой раз я, пожалуй, остерегусь состязаться с вендами.

Меньше от пива

пользы бывает,

чем думают многие;

чем больше ты пьешь,

тем меньше покорен

твой разум тебе[6].

И сам Аса-Тор не выпил бы столько, как мы на троих, – пошутил названный Оддом, сбрасывая синюю хламиду на руки подбежавшему слуге.

– Доброй удачи, герой! – приветствовал его Рюрик. – Сядь рядом со мною. Молва о твоих похождениях бежит впереди быстрее лютого зверя. Пожалуй, никому иному из мурманских ярлов я бы не доверил собственной спины.

– А что бы ты, славный конунг, доверил моей сестре Едвинде? – спросил Одд, не сводя с Рюрика немигающих зеленых глаз.

Но князь вряд ли нуждался в откровенном намеке. Он сошел с престола, ладный, могучий, всевластный, и, внезапно дрогнув, принял нежную ладонь враз покрасневшей мурманки в свою десницу…

…Недели летели одна за другой. Слухи сменялись слухами. Знали только, что с той поры сын короля приблизил северян к себе. Но никто не слышал разговора промеж них, ибо и Рюрик и Одд ведали цену словам.

– Говорят, что тебе всегда бывает попутный ветер, и он дует даже в том случае, когда при полном штиле ты поднимаешь парус, – молвил как-то Рюрик.

– Это легко проверить, если нам по пути, – ответил Одд и добавил: – Впрочем, тот же ветер полнил паруса моего отца и деда.

– Я был бы рад видеть тебя среди своих друзей. Нам предстоит за морем славное дело, но будет пролито много крови. И каждый меч, каждая секира теперь на счету.

– Я обхожусь стрелами, – уточнил Одд. – А если случается сойтись в ближнем бою, лучший мне помощник – дорожный посох.

Рюрик кивнул:

– Стрелы тоже сгодятся! Слышал, твои люди не боятся испытывать судьбу. Найдешь ли для них слова Силы?

– Найду, мне это не впервой. Только сам знаешь, есть особый ряд, который лучше скрепить кровью, – напомнил Одд. – Я заметил на пиру, тебе глянулась моя сестра. Что ты на это скажешь?

– У меня уже есть две жены, – смутился Рюрик. – Согласится ли Едвинда стать третьей? А если я ей не люб?

– Сомнения излишни, – успокоил Одд. – Она тоже положила на тебя глаз. Насколько я знаю, Едвинда куда моложе нынешних твоих женщин, и ей суждено со временем стать первой.

– Если бы она согласилась, я стал бы счастливейшим из смертных. Ведь первую жену из ляхов взял я по глупости и младости, вторую – по обычаю и долгу, как у нас заведено… Но у меня не было женщины по любви. Если ты поведешь свою дружину со мной за море, клянусь, на том берегу я стану мужем Едвинде.

– Да будет так. Но куда лежит наш путь?

– Cтранно, что ты спросил о том в последнюю очередь. Неужели судьба сестры для тебя важнее собственной?

– Меня еще зовут Одд Странник, Одд Путник, если ты знаешь. И самим именем Всеотца[7] суждено мне скитаться, с каждым разом все дальше и дальше уходить от родного берега. За морем на закат светила я уже побывал, но ты ведь идешь на восход солнца? Не так ли?

– Да, мой дед, король Гостомысл, окончил дни на той земле и завещал сменить его, ибо не оставил после себя сыновей. Все они погибли, омрачив ему старость. Прежде дед правил в Велиграде, где ныне мой отец Табемысл, но после ушел за море в Алодь, как должно по кровным законам и чтобы принять под руку земли своего тестя.

– Теперь я знаю, о какой стране речь, – догадался Одд. – Наш путь лежит в Страну Кюльфингов.

– Я не знаю, почему вы, северяне, так ее зовете. Там родная земля моих далеких пращуров. Я возвращаюсь туда вслед за дедом, чтобы пролить на их курганы жертвенной руды.

– Лучше будет пролить чужую, чем свою, – задумчиво молвил Одд и добавил: – Но и это почетнее, чем сгинуть от старости или болезни… Мы зовем тот берег Кюльфингаландом, ибо издревле живут там своим особым законом – воины и торговые люди подчиняются лишь звону вечевого колокола, а по-нашему, кюльфы.

– Этот колокол звенел, должно быть, громко и когда призывали на свеев деда. Я был еще подростком тогда и смутно помню, как он уходил, а с ним дядья. Те дядья помладше меня были…

– Мой отец – хевдинг с острова Храфнисте, а мать родом из Ослофьорда, сам я учился и вырос в Берурьеде. Мне хорошо известны торговцы Алоди. С самого дальнего Востока привозили они к нам и воздушные ткани, и сулеймановы мечи, и серебряные дирхемы.

– …Но скажи мне, Одд, зачем ты взял имя Странник? Зачем сторонишься родины? Неужели ты чем-то прогневил отца или мать?

– О нет! Я чту родичей, и сопровождает меня мой брат Гудмунд, как и сестра Едвинда. С тех пор как вернулся из Ирландии, не расстаюсь с ними. Но место, где я провел детство, таит опасность. Надеюсь, Рюрик, после всего того, что ты обо мне слышал даже из чужих уст, нельзя сказать, что я трус. Но человек по жизни предусмотрительный. Выслушай же мою историю, а потом суди! – предложил Одд и начал рассказ: – Видишь ли, случилось так, что у нас в усадьбе остановилась на ночлег некая вельва. Прознав о том, сбежался не один хутор. Вся округа. И подходили к ней, и каждому она предсказывала, что случится с ним в жизни. И многие были рады пророчествам.

– Кажется, все уже узнали, что должно, – сказала вельва наконец.

– Да, кажется, это так, – ответили ей.

– А кто лежит там, в соседней комнате, под шкурами? – удивилась тогда вельва. – Сдается мне, это бессильный старик.

Но это был, конечно, не старик, а я. Пророчица так бубнила, что прогнала сон. Словом, когда она прозвала меня стариком, я сел на постели и сказал:

– Ты ошиблась, женщина. И я не верю ни одному твоему слову. Если не в силах сказать, старый или молодой спит за стеной, то способна ли ты предсказать судьбу на много лет вперед? Так что лучше помолчи и сама не испытывай терпение Фригг!

– Фригг? Это кто? – не понял Рюрик.

– Она супруга Всеотца, коего мы на своем языке именуем Одином. Ей одной и ведом удел каждого.

– Продолжай, прошу тебя! Что же было дальше?

– Услышав мои слова, вельва, казалось, оцепенела. Сидела и мычала под нос. Я хотел было растолкать женщину, как вдруг она очнулась:

– И все же я сообщу о твоей судьбе, Одд, – сказала мне вельва. – Ты проживешь дольше других людей и объездишь много стран и морей. На всех берегах, куда ни пристанешь, слава о тебе будет идти впереди. Но все-таки умрешь ты здесь – в Берурьеде. В конюшне стоит старый конь по имени Факси, от сего любимца тебя и настигнет смерть.

Тут я не сдержался и за такое пророчество залепил ей пощечину, и столь звонкую, что дядьке пришлось выплатить виру. С тем колдунья и убралась. О пророчестве прознали все местные, и дня не проходило, чтобы не зашел какой-нибудь бонд и не стал бы расспрашивать – а жив ли еще тот Одд, коему нагадали помереть от коня.

И, чтобы положить сему конец, мы с побратимом отвели сивого Факси на берег за холмы. Там я нанес коню смертельный удар и, вырыв яму в два его роста, спустил туда труп. А сверху завалил все камнями.

Родичи решили, что предсказание вельвы о том, как этот конь причинит мне смерть, уже не сбудется. Но я подозреваю в словах колдуньи некий скрытый смысл, который мне, хотя я с пеленок учился у самого Ингьяльда Мудрого, пока не удается разгадать. И до тех пор я стараюсь держаться подальше от родного мне берега. А потому, Рюрик, охотно поплыву с тобой за море.

– Тогда, чтобы дело удалось, нам следует принести жертвы богам! – предложил Рюрик.

– Не у вас ли, вагров да ругов[8], в ходу пословица, что на богов можно надеяться, но самим бы не оплошать. Жертвы, наверное, достойное и важное дело, но не бывает плохой погоды, если ты хорошо снаряжен. Будем же верить больше в свои силы, чем полагаться на помощь бессмертных, – предложил Одд. – У них и без нас дел полно.

– Но судить все одно им! – заключил князь.

…Вот боги и рассудили тот спор. Но пади на Рюрика хоть вся немилость богов, решения своего не изменит.

Он тряхнул головой, стараясь навсегда прогнать эти воспоминания, от которых вдруг защемило сердце. Тувара с Сиваром смерть уже не отпустит, жены и дети давно пребывают в царстве Морены, а он… он должен жить во что бы то ни стало. Боги не прощают слабости, тем более князьям.

* * *

Когда одноглазый шагнул в лодку, та заскрипела, закачалась. Добря обеими руками ухватился за борта, беззвучно молил богов, чтобы посудина не перевернулась. Когда в руках Лодочника появилось весло, мальчик не заметил. С великим страхом наблюдал, как этот странный человек с обветренным лицом одним движением оттолкнул лодку от берега, как спокойные воды речушки враз превратились в медленный, но очень сильный поток, понесли.

Водчий стоял спиной, изредка опускал весло в воду, но казалось, не лодкой правит, а рекой. По берегу спешной рысью мчался Сребр. Язык высунут, болтается, как красная тряпица, но морда у волка довольная, радостная. Помощник одноглазого исчез, лишь впереди показалась просторная гладь озера и крики чаек стали оглушающе громкими.

Добродею сперва не верилось, что жуткий Лодочник решился доставить его в Русу. Воображение рисовало страшные картины, казалось, будто плывут не в город Вельмуда, а прямиком на тот свет. А куда еще может везти приспешник водяного царя? Но одноглазый вел себя как самый обычный человек, да и разговоры вел обычные, особенно вначале.

– Ты, значится, из Рюрикова города? – нарушил молчание он.

– Ага, – ответил мальчик осторожно.

– А правда, что князь ентов собственноручно Вадиму голову оторвал?

– Да… – выдохнул Добря.

Одноглазый усмехнулся. Мальчик отчетливо видел, как под истертой рубахой вздулись мышцы.

– И воинов Вадима покалечил?

– Всех до единого. Покалечил и прибил.

– А мужичье, стало быть, отпустил?

Добря стиснул зубы, кулаки сжались сами по себе. А одноглазый продолжал равнодушно:

– Да, беглецам самое место в Киеве. Тамошний князь – Осколод – Рюрика не жалует. Хоть и родня.

– Родня?! Как так?

Удивление в голосе Добри прозвучало до того громко, что Лодочник даже обернулся. Бросил на мальчика испытующий взгляд, продолжил:

– Пасынок, говорят, от первой жены, – и добавил, сдерживая смех: – Ее, видать по всему, Вадим на кол посадил. А после и сам, того, сел…

Добря похолодел до самых пят.

– Осколод этими водами как-то проходил, местных за собою на Киев звал, повезло ему, что князь русский – Вельмуд – при Гостомысле тогда был. Чего там Киев – аж на Царьград зазывал. Много молодых увел. Говорили еще, что поклялся он отчиму, Рюрику стало быть, в верности и дружбе, а тот самолично дал Осколоду лодьи и благословил в дорогу. Купились.

– Так почему же тогда Осколод Рюрика не жалует?

Лодочник молчал довольно долго, а после махнул рукой, сказал:

– Не поймешь. Мал ты еще. Скажи лучше, точно ли, что в Рюриковом городе и в Славне меня кличут прислужником водяного царя, а?

– Не… Не слыхал такого, – соврал Добря.

– Ну, в таком случае давай договоримся. Коли услышишь, не спорь. И приврать можешь, мол, так и есть. А я тебе за это тайну открою.

Добродей замер, во все глаза разглядывая собеседника, покраснел.

– Да ты не бойся, Добря! Не бойся. Вот как думаешь, что такое волшба?

– Волшба… она и есть волшба, – буркнул Добря.

Губы Лодочника растянулись в улыбке:

– А давай поспорим? Вот ты скажи, для того, чтобы дом построить, волшба нужна?

– Конечно, – пробормотал мальчик смущенно, глянул на хитрую физиономию лодочника, добавил поспешно: – Ну там, обереги в основание заложить, жертву принести звериную, а то и человеческую…

– А дальше?

Добря насупился, чуя подвох:

– Что? Дальше – знай себе работай. Дом построить трудно! Тут умение нужно! И ого-го какое! Я-то знаю!

– А для того, чтобы хлеб испечь, волшба требуется?

– Конечно, нет! Только разве что квашню от злого глаза укрыть, чтобы не скисла.

– А без паруса против течения пройти? – Голос одноглазого стал хитрее лисьего прищура.

– Да как же в таком деле без волхования! – выпалил мальчик. Почувствовал, как пламенеют щеки и уши, как сжимаются кулаки. – Это ж невозможно!

Смех Лодочника прокатился по округе, Добре даже почудилось, что от столь громкого звука рыба в озере вот-вот повсплывает кверху брюхом.

– Ну, тогда давай поколдуем, – отсмеявшись, заключил одноглазый. Он указал на устье вдалеке: – Это Ловать, а дальше – Полисть. Теченье встречное, но несильное. А чуть дальше – особая речушка, даже не речушка, а так, ручеек. О ней немногие знают, потому как большие лодки в те берега не вмещаются. А мы пройдем… – и, словно подслушав мысли Добри, Лодочник добавил: – Боги наделили тот ручеек особой силой, там течение другое.

– А разве так бывает? – выпучил глаза Добря.

– В наших землях и не такое бывает. Но если ходить только проторенными тропами, никогда о том, что совсем иначе, не узнаешь.

Они миновали устье, по бокам теперь не беспредельная озерная гладь, а болотистые берега. Мальчик с открытым ртом смотрел за борт, даже челюсти заболели.

– Ну, ничего себе! – наконец выдохнул он.

– А то! – В голосе мужчины послышалась усмешка. – Так теперь скажи, Добродей, есть тут волшба или нет?

Мальчик замолчал надолго, все пытался осознать случившееся с ним чудо. В то, что Лодочник не использовал волшебные силы или колдовство, не верилось. Может быть, он сам течение этого ручья перевернул?

– А касаемо спора… – отозвался вдруг одноглазый. – Зачастую выходит так, что человек путает волшбу и мастерство. Мастер спорит дело так, как никто не умеет. Оттого и кажется, будто не сам работает, а с божьей или еще какой помощью. На самом же деле у мастера есть тайна! Это моя тайна, ты о ней никому не рассказывай.

– Хорошо. А как же быть с волшебством?

– Да никак, – улыбнулся Лодочник. – Просто запомни: люди часто называют волшебством то, чего иначе объяснить не могут. А на поверку все оказывается проще простого. Но это не значит, будто волшебства не бывает вовсе.

Добря почувствовал, что краснеет, опустил глаза. Лодочник проговорил, как и прежде, не оборачиваясь:

– Да не печалься, парень! Мы с тобой, конечно, не до Киева, а хотя б до Русы проберемся. Ну, а там я тебя на какую-нибудь лодью передам, по знакомству. А дальше из речки в речку, да волоками… Не унывай! Всего-то тысчонка верст с гаком, – рассмеялся водчий. – Еще лист не опадет, а ты уже при Осколоде очутишься.

Глава 8

О русах Добря слыхивал всякое. Старые люди говорили, что прежде, во времена незапамятные, жили два брата, и один из них правил в Словенске. И город сей именем своим назвал, и от него, первого Словена, пошел весь род славян.

А младший брат звался Русом, он княжил на другом, южном, берегу Ильмерского моря. И боги рассудили так, что стал владеть он всей солью на многие сотни верст окрест, потому как нигде ее не сыщешь, лишь тот Рус сумел разыскать. Что сталось с князем, никто не помнил, только именем его прозвались все солевары, находники этих мест. И через промысел этот очень они обогатились.

Сперва русы сидели на острове меж реками Полистью да Порусией, а прежде звали так дочь и жену первого князя здешних мест. С третьей же стороны из-под земли сочился и обтекал город полный солью ручей. Остров не то чтобы большой, да и не малый, и хотя земля там, бывало, ходила под ногами во время весенних разливов, выгодное место свое русы никому не уступали. Ясное дело! Если купцам за море идти или куда еще за тридевять земель – без соли никак нельзя. Меха сгниют, да и рыбы не запасешь.

Как промысел вырос, расселились русы по округе, но предпочли с соседями по старой памяти в мире жить, и если с чудью какой ты их никогда не спутаешь, от словена иного не отличишь – ни по платью, ни по говору.

И все-таки Добродей сомневался, что русы на словен похожи. Еще дед сказывал, что за Ильменем не люди живут, а чудовища. У кого глаз нет, у кого вместо головы волчья морда, а у некоторых кабаньи копыта вместо ног. Правда, о Славне дед говаривал почти то же…

– Эй, не зевай! – крикнул Лодочник.

Только тут Добродей опомнился, мотнул головой, прогоняя лишние мысли.

Остаток пути шли на веслах. И хотя течение Полисти было довольно смирным, одноглазый заметно раскраснелся и вспотел. Добродея, чтоб не мешался, усадил впереди, и теперь мальчишка с огромным удивлением рассматривал Русу.

Руса оказалась огромной. Рюриков град рядом с ней – как травинка подле дуба. А о пристани и говорить нечего…

Одноглазый правил к берегу, близ которого колыхались рыбацкие лодочки: крошечные, неказистые долбленки. Зато дальше громоздились настоящие лодьи, большие, с парусами. Столько судов за раз Добродей никогда не видывал, да и вообразить не мог, что такое бывает. Выбравшись на берег, встал как вкопанный. Распахнутый от удивления рот закрыть не смог, хоть и пытался.

– Нравится? – ухмыляясь, спросил одноглазый.

– Ага…

– Ладно, давай так договоримся. Я дело одно решить должен, пока еще солнце не закатилось, а ты тут обожди. Вернусь – спроважу тебя на какую-нибудь лодью, до Киева.

Не в силах выдавить из себя и слова, Добродей кивнул.

– Вот и славно. Жди.

Может быть, Лодочник что еще говорил, но мальчик не слышал. И вслед одноглазому не смотрел, потому как оторвать взгляда от лодий не мог ну никак.

– Эй! Соколик! – проскрипело над ухом. Добродей не сразу понял, что обращаются к нему. – Ты чего же посередь дороги встал?

Мальчик огляделся, но дороги так и не увидел. И только после этого обратил взгляд на старушку, которая стояла рядом.

Женщина выглядела странно, даже слишком. Одежда приличная, получше Добродеевой будет. А из-под платка выбивается нечесаная прядь серых волос, в глубоких морщинах следы застарелой грязи, один глаз сплошь белый, второй косит. Старушка опиралась не на клюку, а на простую кривую палку, с которой только кору ободрали.

– Да я… – начал было Добря.

– Ждешь кого? – проскрипела старуха.

– Так это… Лодочника.

– А… Знаю-знаю этого Лодочника. Что обещал?

– На лодью посадить… – развел руками мальчик. – До Киева.

Судя по виду старухи, она действительно могла знать Лодочника. Ведь оба одноглазые.

– У… Киев… Киев – город хороший. А что тебе там нужно?

– К князю иду, за ба… артельщиками нашими.

– А почему один?

Добродей потупился, на глаза опять навернулись слезы.

– Сирота? – догадалась старушка.

Мальчик не ответил. Пусть батя погиб, но мамка-то жива! Хотя так далеко, что и впрямь сиротой зваться можно.

– Я этого Лодочника хорошо знаю, – повторила старушка. – Его тут все знают. А дружина князя Вельмуда – особенно. С самой весны поджидают. А к осени, как видишь, и дождались.

– Чего-чего?

– А ничего. Вор он. Разбойник и душегуб.

– Как?.. – выдохнул Добря ошеломленно.

– А вот так. Детишек в Русу привозит и тайно на чужеземные лодьи отдает, за награду.

Рот старушки искривился, лицо стало до того страдальческим, что Добродей сам едва не расплакался.

– Этой весной о том и прознали. А князь Вельмуд велел изловить и в колодки обрядить. Так что… не вернется твой Лодочник.

Сердце трепыхнулось испуганно, зубы и колени свело страхом, но Добря все-таки нашел в себе силы возразить:

– Не может такого быть. Он за всю дорогу, от самого Ильменя, меня и взглядом не обидел! А сейчас по делам пошел…

– Ага, в корчму, где корабельщики иноземные пируют. Они всегда в одной и той же корчме останавливаются. Не веришь – не верь. Ждать хочешь? Жди, – проскрежетала старуха и, состроив грустное лицо, засеменила прочь.

Новость подкосила Добродея, земля под ногами покачнулась.

– И что же теперь? – вскрикнул он.

Старуха, несмотря на явную подглуховатость, расслышала и обернулась:

– Да ниче. В Русе останешься. Авось кто из наших и приютит сироту.

– Мне нельзя, – спешно отозвался Добря. – Мне в Русе ни к чему! Мне в Киев надо!

– Ну, так попробуй к купцам обратиться. Правда, до Киева только одна лодья идти намеревалась. Путь-то непростой. Сперва по реке, после волоком. Долго. Потом опять реками, а у Днепра берега узкие… Зато язык до него точно доведет.

– Что за лодья?

– А… – Старушечий рот растянулся в улыбке, от чего морщины стали глубже, наружу вылезли коричневые беззубые десны. – Это не абы какая лодья. Богатая. До самой Шаркилы ходит! Туда так просто не пробраться.

– А как пробраться?.. Как быть?

– Заплатить есть чем? – каркнула женщина, прикрыв белесый глаз.

Добродей вдруг понял, что у него не то что монет, даже еды не водится.

– Нет…

Старушка хмыкнула, передернула плечами:

– Тогда и торговли нет. Кому ты такой на лодье нужен? Задаром и на рыбацкую долбленку никто не возьмет.

Добря почувствовал, как к горлу подкатывает ком, как наполняется рыданьями грудь, а колени заходятся запоздалым ужасом. А ведь правда, с чего бы это Лодочник помогать взялся? На такие хлопоты ради чужого человека не идут, только если за плату.

– Что же делать? – пробормотал мальчик.

Старуха вздохнула тяжко, смерила новым, полным грусти взглядом. В сердце Добродея трепыхнулась слабая надежда: женщина – она и в старости женщина, дети для нее не пустой звук, даже если чужие…

– Работать умеешь?

– Умею, – заверил Добродей.

Горожанка приблизилась, рассматривала теперь не с жалостью, а так, словно оценивала. Наконец кивнула удовлетворенно:

– Ты мальчик крепкий, выносливый. Так и быть. Пойдем.

– Куда?

– На лодью. Один из тамошних корабельщиков племянником мне приходится. Замолвлю словечко.

Согласия Добродея старуха не дожидалась. С кряхтением, тяжело передвигая ноги, устремилась к большой пристани. Мальчик поспешил за ней, молчаливо моля богов о помощи.

Оставаться в Русе совсем не хотелось. Кто он тут? Бродяга! И ждет его в лучшем случае голод и не по годам тяжелая работа. Поработать на лодье – совсем другое дело, это не навсегда. Тем более судно до Киева довезет…

– Эй! – завопила старуха. – Эй!

Клюка описала дугу в воздухе, Добродей едва успел увернуться от случайного удара. Горожанка же махала клюкой бойчее, чем воин мечом.

– Эй!!!

Добря только теперь сообразил, в чем причина: самая большая, самая богатая лодья намеревалась покинуть пристань. На судне деловито перекликались, с бранью затаскивали деревянные мостки.

– Эй! – вторя старой женщине, закричал он и рванул вперед. – Эй, подождите!

– Эй!!!

Корабельщики внимания не обращали, только один, чье массивное тело было укутано в дорогие ткани, замер и уставился на бегущего. На голове человека красовалась удивительная, очень смешная шапка – это Добря заметил, несмотря на волнение, тут же расплылся в улыбке.

– Что надо? – гаркнул человек.

– Сироту, сироту возьмите! – прокричала старуха, задыхаясь.

Корабельщик глядел на женщину странно. Добре даже показалось, что его лицо стало хищным.

– Сироту? – переспросил он.

– Да! – крикнула горожанка. – Он держит путь в Киев!

– Словен?

– Ну ты же видишь! – отозвалась она.

– Сирота? – не унимался корабельщик.

Добря бросил быстрый взгляд на старуху, женщина истово кивала. На всякий случай он и сам закивал.

– Хорошо. Иди сюда.

Работники, что только-только убрали мостки, с явным раздражением вернули их на место. Добря зайцем промчался по качающимся доскам, резво прыгнул на палубу. Скользнул взглядом по лодье: с каждого бока по нескольку скамей для гребцов, посередине массивная мачта, под ногами влажные, чистые доски. Народ на корабле хмурый, отовсюду летят настороженные взгляды.

Человек в смешной шапке был уже здесь.

– В Киев? – прогремел он.

– Ага… – выдохнул мальчик.

– Ты здоров?

Не дожидаясь ответа, человек ухватил Добрю за подбородок, заставил показать зубы, пристально осмотрел с ног до головы. А пощупав руки, заключил:

– Из тебя вырастет сильный мужчина.

Добря тут же оробел, уголки губ предательски поползли в стороны. Человек же обернулся к старухе, рука взметнулась вверх. Женщина ловко поймала брошенную монету. Мальчик видел, как меняется лицо горожанки: мгновенье назад каждая морщинка светилась восторгом, а теперь счастье стекает с ее лица, медленно и неотвратимо.

– Почему так мало?

Человек в смешной шапке ответил с легкостью, присущей только удачливым купцам:

– Он дитя. Его еще кормить и растить.

– Но это словен! – возмутилась старуха. – Словенский люд в Шаркиле жалуют поболе других!

– Если б он девкой был – то да. Мужской пол ценится ниже. Да и работник из него пока не важный. Мал еще. Хлипок.

– Обманщик! – В голосе старухи прозвучала горькая обида, на глаза навернулись слезы.

Корабельщик пожал плечами:

– Хочешь заработать больше? Тогда на следующий раз девку готовь.

Добря пошатнулся. И упал бы, если б его не подхватили крепкие мозолистые руки.

Мальчик открыл рот, намереваясь закричать, но его тут же заткнули. Запястья обожгло, следом огрели по голове.

– Эй, полегче! – сказал корабельщик в смешной шапке. – Не покалечьте товар. Руки уже связали? Ноги, пожалуй, не нужно. Все одно никуда не денется.

– А если… – пробасил один из помощников.

Купец посуровел, гаркнул:

– Бросьте пока тут. Сейчас из Русы выйти надобно, после в трюм перенесете.

– А ежели его кто увидит и узнает?

– Пусть видят, скажем, наш раб. А узнать… да кто же его узнает? Мальчишка-то не здешний, на одежду глянь. К тому же сирота. Эта старуха никогда не врет.

Добрю швырнули в сторону. И хоть удар о доски был не сильным, перед глазами заплясали разноцветные круги. Мальчик попытался закричать, но тряпица во рту душила все звуки.

Лодья мерно покачивалась, ветер бил в бок, тщетно силясь перевернуть судно. Весла упали на воду с громким плеском. Ошалевший пленник замычал, тут же получил несильный пинок от одного из гребцов. Кормчий крикнул готовить парус, к мачте тут же метнулись двое.

– В путь! – торжественно крикнул человек в смешной шапке. Лодью будто что-то толкнуло, после еще раз и еще.

Приподняв голову, Добря видел, как удаляется берег, как отодвигаются, мельчают домики и крепостная стена Русы.

За свистящими порывами ветра мальчику послышался крик, грудной, надсадный:

– Добродей!

После еще раз и еще. А после – обеспокоенный голос одного из корабельщиков:

– Слышь, на берегу кого-то зовут, ищут. Может, нашего?

Человек в смешной шапке не ответил, сам вглядывался в берег. И хотя Добря видел только спину купца, понял – нервничает. Будто подслушав мысли пленника, человек повернулся, беззаботно махнул рукой:

– Даже если и так, кто его теперь найдет!

– А если старуху допросят? – буркнул кто-то.

– Ха! Так она и созналась! А свидетелей не было.

И снова голос с берега, но теперь он прозвучал очень громко:

– Добродей!

Душа мальчика дрогнула, дыханье оборвалось… Этот голос узнает из сотен других.

– Добродей!!!

В сильном, удивительно красивом голосе Вяча слышалось отчаянье ильменских чаек.

– Сынок!!!

Пленник дернулся, попытался вскочить на ноги. Ответить отцу все равно не сможет, но хотя бы взглянуть напоследок. Новый удар отшвырнул к мачте, неудачно развернувшись в полете, Добря впечатался плечом и взвыл.

– Сиди тихо, – прошипело над головой.

– Эй! Там лодка! – крикнул кормчий.

– Отойдет! – прорычал купец. – Ох уж эти рыбаки…

– Нет, ты не понял! Она идет наперерез!

И купец, и гребцы грохнули. Даже Добродей понял – лодья против лодки, что волк против новорожденного щенка, сомнет и не заметит. Но кормчий почему-то беспокоился…

– Да ты чего? – сквозь смех простонал купец.

– Одноглазый! Лодкой правит одноглазый!

– И чего?

– Да ничего! – В голосе кормчего зазвучал ужас. – Про него от самой Алоди молва идет!

Хохот оборвался резко, будто кто-то перерезал звонкую струну. Плеск за бортом стих, весла зависли в воздухе.

– Какая еще молва?

– Дурная, – будто из могилы, отозвался кормчий. – Он не просто колдун… Самому навьему владыке служит…

– А… а от нас что нужно? – дрогнув, спросил купец.

Добродей кожей почувствовал десятки взглядов, по спине побежал мороз. Пленник задрал голову, пытаясь взглянуть в лицо кормчему, и даже издалека понял – этот взгляд не сулит ничего хорошего.

– Видать, мы забрали его добычу…

Голос купца сделался подозрительным:

– Уверен?

Кормчий кивнул, ткнул пальцем в Добродея:

– Мальчишку нужно отдать Одноглазому. Иначе тот подводному владыке пожалуется, и беды не миновать.

– Не слишком ли дорогая плата… – насторожился купец.

– Отдать… – процедил кормчий, белея от страха.

Тут же со всех сторон послышались одобрительные возгласы и ропот: дескать, скупость до добра не доводит, с подводным властелином спорить негоже.

– Развязать! – крикнул купец, нервно поправил смешную шапку.

Один из гребцов, бросив весло, метнулся к Добродею.

– Нет-нет! – откликнулся кормчий поспешно. – Так отдать нужно! Ежели утопнет – считай, самому владыке и вернули, ведь и князья не брезгуют принимать долги за своих людей. А главное, Одноглазого от погони отвлечем! Ой, не хотелось бы мне с ним нос к носу встречаться!

– И то верно, – сказал купец и скомандовал зычно: – За борт!

Добрю подхватили в тот же миг. Спотыкаясь и бранясь, корабельщик тащил пленника к краю. На помощь ему поспешил еще один. Вместе взяли за руки и за ноги, раскачали и швырнули в реку.

Удар о воду был мягким, да и сама стихия приняла Добродея радостно, заключила в холодные объятья. Он забился, как пораненная рыба. Вода ударила в уши, захлестнула рот и потащила вниз. На грани сознания скользнула отчаянная мысль: «А может быть, и вправду… подводный владыка не прочь принять долг за своего подданного? Оттого и тащит вниз с такой силой…»

Острая боль пронзила голову, Добродея дернуло вверх. Он потянул руки к голове, смутно понимая – кто-то вцепился в волосы и вот-вот вырвет все, до последней волосинки. А вот как на запястьях железной хваткой сомкнулись ладони, уже не почувствовал, и молодецкий удар по спине, после которого вода единым потоком вырвалась из легких, – тоже.

Воздух глотал уже сам, каждый выдох сопровождался страшным, выворачивающим кашлем. Из носа, из глаз текло. Грудь разрывалась, а сердце колотилось о ребра с такой силой, что заглушало крики Лодочника. Еще отчего-то жгло щеки…

Когда железные руки отпустили, Добродей бессильно свалился на дно лодки, уперся ладонями в днище.

– Эх ты… – пробасило над ухом. – И как только умудрился на эту лодью забраться!

– Ба… батя жив?

– Батя твой поживее тебя будет! – ухмыльнулся Лодочник. – На берегу ждет.

– Но почему?.. Отроки, значит, обманули…

– Видать, обманули… И отроки, и корабельщики те… А ты-то… ты-то хорош! Веришь кому попало!

– Я…

Больше Добря говорить не мог. Тело разрывалось на части, в голове билась и гудела кровь. Зато Лодочник не умолкал еще долго:

– Отец твой жив, вчера только в Русу прибыл. С ним трое артельщиков. Одного, говорят, по дороге потеряли. Я их в корчме встретил. Вяча твоего сразу узнал, похожи вы. И с тем, что в Киев шли, – ты угадал. Зато во всем остальном… – Лодочник вздохнул тяжко и, хотя знал, что мальчик если и слышит, то не очень-то понимает, продолжил: – Ты на будущее запомни, Добродей: чем больше и богаче город, тем меньше в нем человеческого. Не знаю, отчего так происходит, но всякий раз убеждаюсь в этой мысли.

Мне иногда кажется, будто каждый, кто перебирается в большой город, продает частичку души самой Морене и… становится злее. Не сразу, конечно, не сразу… Но добряки, вроде тебя, в больших городах не выживают.

Тебе предстоит долгий путь в Киев, и вряд ли этот город примет с распростертыми объятьями. Тебе придется заново учиться жить. Ты сам распорядишься собственной судьбой, но мне бы очень хотелось, чтобы твоя душа осталась в ведении светлых богов. Понимаешь, о чем я? То-то, смекай.

Добря не понимал, но искренне надеялся, что так оно и будет.

Часть вторая

Глава 1

Киев предстал очам артельщиков причудливым и лишенным всякого порядка скопищем постоялых дворов, раскиданным по высоким холмам на бреге и вглубь и вширь. Следы неизбежных пожарищ, видимые и с лодьи, убедили даже Добродея, что поселения неспроста так разбросаны – полверсты туда, полверсты сюда.

На пристани народу – тьма. Толпятся, галдят, спорят. Носильщики снуют туда-сюда, зато купцы держатся важно, а те, что одеты побогаче остальных, задирают носы так, будто сами князья или, на худой конец, родичи князей. Воздух пропитан запахом тины, древесины и крепкого пота.

Разинув рот, Добря рассматривал диковинные суда – как ему казалось, огромные, с лошадиными мордами на носу. Старательно вертел головой, пожирал взглядом иноземцев. Уходить с пристани не хотелось, поэтому шел медленно, постоянно останавливался, оглядывался. Со всех сторон доносились споры, разговоры, смешки и звон монет.

– Добря, не отставай! – крикнул отец, и мальчик пустился бегом.

Когда нагнал отца и артельщиков, в сердце всколыхнулся ужас, перед глазами промелькнули жуткие события в Русе.

– Смотри не потеряйся… – пробасил отец, словно мысли подсмотрел.

Добря кивнул и некоторое время действительно шел рядом, пытаясь не глядеть по сторонам.

Но как только выбрался из толкотни, снова замер. И даже присвистнул от удивления – вот уж, Киев! Дома тут ставят иначе, чем на Севере, постройки по большей части ветхие, некоторые даже перекошены. Отчетливо слышны крики петухов и собачий лай, изредка слуха достигают бабья ругань и детский плач.

Киев все же оказался много больше, чем Рюриков город.

– Конечно, – бормотал мальчик, – Киев-то давно стоит, а Рюрик свой город только-только строить начал.

В меру достатка владельца иное жилище пряталось за частоколом, а при иных не было и захудалой изгороди. Княжий терем, хоть и стоял далеко, разительно выделялся на этом фоне уже хотя бы тем, что его опоясывала какая-никакая стена, но весь двор, по прикидке Добри, не занял бы и десятины.

На широких улицах и площадях Добре слышалась иноземная речь, реже знакомая – славянская. И когда пару раз на мальчика недобро глянули встречные, струхнул. А если бы не артель, не отец с земляками, припустился бы зайцем.

«И сам чужой, и земля здесь чужая», – разочарованно подумал он.

Надежды на лучшее, посещавшие его еще недавно, сами собой улетучились. Но отступать все равно некуда. Здесь – неизвестность, а в родных краях – точно кнут да петля.

– Бать, это кто? – не стерпел Добря и указал на чернявых всадников с копьями да щитами, проследовавших мимо.

Одежды на них были все из кожи и столь длинны, что прикрывали бедра, а шеломы круглые, и верх шишкой.

– Это степняки. Хазары это, – как-то грустно пояснил отец и зашагал быстрее.

– А вон те, по всему видать, булгаре будут, – молвил Корсак и махнул в сторону.

– С чего ты взял? – не понял Вяч.

– Да кто ж еще оставляет на бритой-то башке пучок волос, а потом его еще, точно баба, в косу заплетает, – пояснил тот и протянул, словно бы вторя мыслям Добри: – А говорят-то все не по-нашенски.

– Да, славян тут едва ли половина будет. Но погоди, это все торговые улицы. Авось дальше образуется.

Добря, заслышав такое отцово пояснение, вновь повеселел и продолжил путь с все тем же необузданным любопытством. И снова отстал. С ужасом и благоговением рассматривал городские улицы. Суетливые киевляне с ворчанием и бранью обходили ротозея, кто-то пихнул в бок, да так сильно, что Добря едва не отлетел в сторону. По-осеннему холодный ветер бросал в лицо дорожную пыль, но юнец даже этого не замечал.

– Эй! Добродей! Тебя что же, за руку вести, как малолетнего?

И вновь мальчик опомнился, побежал, взбивая голыми пятками пыль.

– А что, если Осколод нас не примет? – пробубнил Корсак. Он нервно потер ладони, огляделся. В глазах этого силача Добря заметил тревогу, которая норовила вот-вот перейти в страх.

– Посмотрим, – хмуро отозвался Вяч.

Такой разговор Добродей уже слышал, когда на купеческой лодье плыли. Но на тот момент все казалось проще, понятнее, а тут… Великий Киев холоден, а княжеский терем, чья остроконечная крыша виднеется впереди, похож на копье, изготовленное к броску.

По телу пробежали мурашки, когда вспомнил разговор с Лодочником. Осколод ведь клялся Рюрику в верности, вдруг не передумал? Вдруг схватит беглецов и свершит суд, как и положено союзнику.

Чем ближе к княжескому двору, тем богаче окрестные дворы. Сразу ясно – на окраине живет простонародье, а здесь – знать, те, кто в терем вхож, а может, и в палаты самого князя. Из окошка ближайшего дома выглянула румяная чернобровая девица в богатом очелье, хитро сверкнула глазками и тут же исчезла. Добря опять остановился, вперил взгляд в окно.

– Ничего ж себе… – благоговейно выдохнул он. Таких красавиц в Рюриковом городе нет, и в Словенске подобной красоты не видел.

– Добря! – На этот раз голос Вяча прозвучал раздраженно, еще немного, и за ремень схватится.

Мальчик сжал кулаки, двинулся вслед за артельщиками. Он твердо решил: «Все, больше ничему не удивляюсь, по сторонам не гляжу!»

Добре очень не хотелось, чтобы его новая жизнь началась с прилюдной порки. Ведь засмеют! Мальчик упер взгляд в спину Корсака и закусил губу.

Но на княжеский двор артельщиков не пропустили.

– Не положено! – злобно выпалил чернявый дружинник.

– Мы издалека… – оправдывался Вяч, кивал на товарищей. – И по делу. Нам, кроме Осколода, пойти не к кому.

– Не положено!

– Но ведь по делу… Мы из Рюрикова города ушли. Плотники.

– Да хоть казначеи! Не положено! Не велено, понимаешь? Вот мужичье! Едва что случится – сразу князя им подавай! Будто у князя дел других нет!

На щеках Вяча вспыхнул злой румянец, кулаки сжались так, что даже костяшки побелели. Корсак скрежетал зубами, мало чем отличался от предводителя. Двое других напряженно всматривались в лицо дружинника, но выглядели куда смиренней. Добря же глядел на мир широко распахнутыми глазами, его рот чуть приоткрылся – тоже есть что сказать, но вмешиваться в разговор старших нельзя.

– Нам даже переночевать негде, – грустно проговорил худощавый артельщик, виновато потупился.

Дружинник в ответ только хмыкнул. Некоторое время рассматривал мужиков – взгляд холодный, глаза черные. Наконец вздохнул, опустил ладонь на рукоять меча:

– Шли бы вы отсюда. Ночевать можете на постоялом дворе, с утра на базар сходите, может, и работенку подыщете. Другие пришлые так и устраиваются.

– Нам нечем платить за постоялый двор, – отозвался Вяч и покраснел пуще прежнего, но не от злости – от стыда.

– Ну, тем более! – взвизгнул дружинник. – Идите отсюдова!

Добря заметил, как вздулись плечи Корсака, кулаки, что прежде напоминали два огромных булыжника, ринулись вперед. Артельщик в последний миг удержался от удара, прорычал:

– До чего же ты непонятливый! А ну пусти!

Губы воина тронула легкая улыбка, за которой, несмотря на бравый вид княжеского служителя, читался страх.

– Ты язык-то попридержи. У нас языкастых не любят…

Корсак вспыхнул, подался вперед. На его руке тут же повис худосочный, но силач сбросил товарища одним движением. С другой стороны дорогу Корсаку преградил Вяч. Он молча впивался взглядом в дружинника, всем своим видом намекал, что, в случае чего, Корсака удержать не сможет.

Чернявый страж заметно побледнел, но с места не двинулся, только рукоять меча сжал покрепче.

Рядом послышалось цоканье копыт, но никто из артельщиков на звук не обернулся. Зато чернявый вытянулся, как посаженный на кол, замер.

Добря скосил взгляд влево – к воротам приближалась удивительной красоты лошадка. Прежде мальчик и вообразить не мог, что такие бывают. Ноги у лошадки длинные, тонкие, словно жердинки, копытца ступают грациозно, будто не шагает, а танцует. Морда узкая, гладкая, с большими, просто огромными ноздрями. А окрас… Добря чуть с ума не сошел от восторга:

– Па, глянь! Лошадь! Красная! Как яблоки в саду тетки Любавы!

Он разинул было рот, чтобы высказать отцу и другие впечатления, но тот, кто правил удивительной лошадкой, потянул поводья и уставился на Добродея.

Брови густые, изогнутые, глаза сияют ярче любых самоцветов, нос тонкий, ровный, а губы – краснее переспелой вишни. Женщина укутана в дорогие ткани, из-под алого плаща сияет золотое шитье. Венец на голове украшен россыпью драгоценных камней и тремя рядами височных колец. Подбородок наездницы горделиво вздернулся. И все краски мира померкли, звуки исчезли.

Добря не слышал, как приблизились другие всадники, хотя те спешили, грохот стоял на весь Киев. Не видел, как широкоплечий дружинник на черном коне подлетел к всаднице, зашептал раздраженно. Как его взгляд метнулся к воротам, вмиг стал острее любого клинка, а рука взмыла к небу, указывая другим на близкую опасность. Не слышал грудной крик дружинника на воротах и скрип створок. Не видел вышедшего из ворот детину…

– Кто это? – Она не говорила – пела.

Страж замялся, шагнул вперед:

– Мужичье.

– Вижу, что мужичье.

– Плотники будут. Словене с самого Ильменя, – поспешно объяснил дружинник. – От Рюрика бежали.

Женщина скользнула взглядом по опешившим артельщикам, спросила:

– К князю?

Четверка артельщиков молчала, завороженно глядела на женщину. Даже Корсак утратил недавнюю злость, оробел, смущенно трогал перебитый нос. Наездница изогнула бровь, в глазах блеснуло озорство:

– Я – княгиня Дира, жена Осколода. Князь будет рад узнать, как обстоят дела на окраинах киевских пределов, в Рюриковых землях. – Она кивнула охране: – Проводите. Мужа сама предупрежу.

Тронула поводья, и красная лошадка, грациозно виляя задом, двинулась к воротам. Чернявый дружинник встрепенулся, растолкал артельщиков и бросился отворять. Второй страж врат, тот, что примчался на зов чернявого, уже тянул другую створку.

За Дирой двинулась вереница охранников, а дружинник на черном коне придержал повод, пробасил:

– Эй, вы, ильмерцы! За мной!

Двор пересекли в полном молчании. Спешившись, дружинник обогнул широкое крыльцо, распахнул неприметную боковую дверцу. Запах жареного лука едва не сбил с ног. Дружинник закашлялся, потер глаза. Его голос прогремел, как громовой раскат:

– Что за вонь?!

Из глубины кухни выбежал тощий мужичок в светлой рубахе, покрытой пятнами жира, угодливо согнулся перед дружинником.

– Почему дверь не откроете? И окна?!

– Не велено, – пролепетал повар. – Князь нынче бояр принимает, а ветра почти нету, и, коли окна открываем, вся вонь наверх спешит.

– Тьфу на тебя! – выпалил дружинник и смачно плюнул на пол.

Мужичок попятился, на лице отразился ужас.

– Что за народ? Что за народ? – рычал дружинник, морщил нос и утирал слезящиеся глаза.

А Добре этот запах понравился. Живот тут же отозвался протяжным урчанием. Благо никто не услышал: в кухне шумно – котлы бурлят, шкварчит на сковородах сало, удары мясницкого топора громкие, как звук набатного колокола.

Дружинник недовольно оглянулся на четверку артельщиков и мальца, протянул:

– За мной. В малой палате обождете. Князь, слышали, с боярами совещается!

Он важно поднял к небу палец, прицокнул языком.

Добря покидал кухню с огромным сожалением, едва успевал сглатывать слюну. Народу тут много, все чем-то заняты. На миг представил, каков может быть княжеский ужин, если его готовит столько люда; глаза загорелись голодом и жаждой.

По скрипучей лесенке поднялись наверх. Комната оказалась крохотной, с низким потолком. Корсаку и Вячу пришлось пригнуться. Оба заметно присмирели, а двое других и вовсе – бледные, кажется, вот-вот в обморок упадут. Добря тоже ощутил робость, не знал, куда деть глаза и руки.

У дальней стены высится кресло, явно княжеское. По боковым стенам комнатки стоят обычные, плохо оструганные лавки – для простого люда. И как только дружинник вышел, предоставив артельщиков самим себе, Добря поплелся к седалищу.

– Стой! – шепотом приказал Вяч. – А ежели князь прям щас войдет?

Мальчик испуганно подпрыгнул, подбежал к батьке и замер. В коленках, откуда ни возьмись, появилась дрожь, да такая, что едва мог на ногах удержаться. В животе похолодело так, будто только что съел ведро снега.

Слова худосочного артельщика прозвучали едва слышно:

– Видите, там еще одна дверь. Наверное, из нее князь и появится.

Теперь все внимание Добри оказалось приковано к этой дверце. Он стоял и боялся сильнее, чем когда-либо в жизни. Сильнее, чем при битве в Рюриковом городе и неприятностях у Вельмуда в Русе.

Появление Осколода стало полной неожиданностью, хотя все это время только его и ждали. Мужики попятились разом, мало ли что от князя отделяет добрых пять шагов.

Осколод оказался статным, светловолосым. Длинные, вислые усы отчеркивают щеки и слегка полнят безбородое лицо. Бледная кожа и черные круги под глазами – верный признак частых бессонниц в неустанных заботах о народе. Рубаха из алого шелка, на талии стянута кожаным ремнем с серебряными бляшками. На запястьях князя золотом блестят широкие браслеты.

Он смерил артельщиков внимательным взглядом, чуть дольше задержался на мальчике. После прошел к высокому креслу, сел и подал знак говорить.

Вяч сделал полшага вперед, поклонился в пояс. Остальные тоже поклонились, но запоздало. Худосочный и вовсе оробел до того, что едва не грохнулся при поклоне.

– Здрав будь, княже! – выпалил Вяч. – Долгие лета!

Губы Осколода выгнулись, изображая подобие терпеливой улыбки. Предводитель артельщиков замялся, продолжил, путаясь и слегка заикаясь:

– Мы это… Мы с-с Рюрикова города, стало быть… пришли. Милости т-твоей просить и заступничества.

Лицо князя стало непроницаемым, словно в каменную маску превратилось. Только глаза, светлые, как утреннее небо, оставались живыми:

– Почему от Рюрика сбежали?

Вяч стер внезапный пот со лба, потер шею, будто проверял, не накинута ли петля…

– Артельщики мы. Плотники. А тут такое дело приключилось… Вадим, князь…

– Помню такого. Бывал я в Словенске. Он ведь тоже внук Гостомысла, так?

– Так, – кивнул Вяч, остальные тоже закивали. – Вот Вадим… Он… справедливости возжелал…

Еще на купеческой лодье мужики прикидывали, как бы получше рассказать Осколоду про Вадима. Но толком ничего не решили. Теперь этого разговора боялись все, даже силач Корсак. И точно, что тут скажешь?! Князья не жалуют бунт. Пусть в чужой земле, против другого правителя, а все равно – не жалуют.

Только Осколоду объяснять не пришлось, сам догадался, чем несказанно удивил мужиков:

– Значит, хотел отнять престол у Рюрика. А вы под знамена Вадима встали. Так?

– Ага… – протянул Вяч растерянно.

– И раз теперь предстали пред мои ясны очи, Вадим повержен.

– Все так и было, – едва слышно отозвался Вяч.

– А вы решили податься в Киев… Что ж… – выдохнул Осколод. Взгляд блуждал по лицам нежданных гостей, будто князь и впрямь придумывал для них наказание. – А Рюрик? Он ведь славится справедливостью. В ноги упасть пробовали? Или побоялись?

– Не пробовали… Он и без того простил, но с условием – в три дня покинуть его земли.

– Его земли… – задумчиво повторил князь, встрепенулся: – А что Вадим? Большой урон нанес?

Вяч пожал плечами, ответил скорбно:

– Тут смотря как глянуть… Варягов погибло много. И у Рюрика, и у Сивара с Труваром. Сказывают, по многим городам тогда иноземцев били смертным боем. Вадим лишь начало положил… Да и северянин Олег, ну, тот, что по-ихнему Орвар Одд, тоже людей потерял.

Осколод заметно оживился, подался вперед:

– Сивар и Тувар тоже бились?

– Да. Но оба ранены. Говорят, смертельно. И… другие родичи. Жены, дети.

Сердце Добри подпрыгнуло в груди и, кажется, остановилось. Он во все глаза смотрел на князя, а на отца даже взглянуть боялся.

«Забыл! – стучало в голове. – Забыл предупредить батю!»

– Жены? Все?

– Нет… Младшая выжила. Еще один из сыновей, той, которая из ляхов была…

Голос князя прозвучал глухо, от него веяло могильным холодом:

– Вот как… А остальные? Как это было?

Щеки предводителя артельщиков вспыхнули, малиновая краска переползла и на шею, плечи опустились, будто сверху навалился неподъемный груз. Стыд Вяча был до того явным, что даже князю стало не по себе. Он поерзал в кресле, нервно ухватился за подлокотники:

– Говори, словен!

– Мы… когда за Вадимом шли… не думали, что так получится.

– Ну!

– Всех обезглавил, а головы на частокол княжьего двора насадил. Хотел Рюрика огорчить или устрашить. А тот взбесился. Особенно когда младенчика увидел… младенчика просто к забору прибили, голову не тронули.

Вяч хотел сказать еще что-то, будто каждое новое слово хоть чуточку, но уменьшит совершенное злодеяние. Но Осколод подал знак молчать.

Тишина повисла недобрая, холодная, как январская ночь. Добря боялся дышать, мужики – тоже. Осколод восседал в кресле – лицо непроницаемое, глаза застыли, ладони бездвижно лежат на подлокотниках. Добря не знал от чего, но в комнате вдруг стало тесно и слишком жарко.

– Не уберег, – проговорил Осколод тихо. И пояснил, словно отвечая на немой вопрос артельщиков: – Боги наделили князей властью не для того, чтобы те подати собирали, а чтоб людей защитить могли. И от врагов, и от несправедливости. Не сдюжил Рюрик, не справился.

Он поднялся из кресла, кивнул на Добрю:

– А этот? Тоже против Рюрика выступил?

От столь пристального внимания мальчик чуть в обморок не упал. Сжался, ссутулился, отчаянно мечтая провалиться сквозь землю, и поглубже. Голос Вяча прозвучал хрипло, с замиранием:

– Нет… Это сын мой. Увязался. Догнал меня в Русе. Не бросил.

– В Русе? Так от Словенска-то до Русы далековато. И народ там суровый, помнится.

Глаза предводителя артельщиков блеснули, и хотя слезы мужчине не к лицу, он даже не попытался их скрыть.

– Вот… догнал.

– Смелый, – с улыбкой заключил князь. – И верный, а в наше время это редкость. А звать-то как?

В воздухе повисло молчание, странное, неуютное. Под взглядом князя Добря почувствовал себя голым.

– Зовут как? – повторил Осколод громче.

– До… Добря, – пробормотал мальчик и опустил голову. – Добродей.

Мальчишка не сразу понял, что князь не злится, а смеется. Странный у Осколода смех, как будто колючий.

– Да уж! Ничего не скажешь – смельчак! И, поди, тоже плотник?

Вяч развел руками. На губах, впервые за весь разговор, вспыхнула широкая улыбка. Остальные тоже улыбались. Корсак, который стоял ближе всех, одобрительно потрепал мальчонку по голове, взъерошив светлые кудри.

Веселье в голосе князя смутило Добрю еще больше:

– Слышь, Добродей! А может, ну его, плотничество это? Хочешь дружинником стать? Мне ой как нужны смельчаки!

Мальчик захлебнулся вздохом, вытаращил глаза, но кивнуть не решился, а сказать тем более.

– Значит, согласен! – заключил Осколод. – Завтра, на рассвете, к воеводе приди, к Хорнимиру. Скажи, что тебя Осколод в отроки определил. Запомнил?

Добря не шевельнулся, стоял как громом пораженный, даже не моргал.

– Для вас, словене, тоже служба найдется. Раз вы теперь под моей рукой, буду защищать, как и положено князю. Как боги велели, как у людей заведено.

Глава 2

Добря был счастлив, как щенок, запертый в мясной лавке. Снова и снова вспоминал он разговор у Осколода, в мечтах отвечал на вопросы, что в яви сковали язык. И с каждым разом эти ответы становились умнее, смелее, даже чуток дерзости появилось. А воображаемый Осколод проникался к мальчику таким уважением, что готов был не в отроки принять, а в бояре.

Рассвета Добродей ждал, как старая дева свадьбы. Ворочался, ерзал, то и дело вскакивал, дабы выглянуть в окно – не проспал ли счастье. Ведь за молодецким храпом артельщиков и других работяг петушиного крика не услышать!

Вяча и его товарищей определили на дальнее строительство, где уже трудилось с полдюжины мужиков. Жить придется в общем доме, а работа, в сущности, простая, но важная. Князь вознамерился укрепить границы Киева, возвести сторожевые башни, построить оградительную стену. Но до стены, как объяснили артельщикам, дело если и дойдет, то не скоро – слишком хлопотно, долго, да и когда лесорубы столько деревьев повалят? Артельщики тем не менее были счастливы: князь определил довольствие, крышу над головой дал.

Мужики только начали продирать глаза, а Добря уже сидел у двери, готовый в любой момент вылететь на улицу и помчаться к княжескому двору.

– Не терпится? – догадался отец.

Добря не заметил грусти в голосе Вяча и на печальную улыбку внимания не обратил.

– Стало быть, последнюю ночь рядом провели, теперь будешь среди отроков жить.

Мальчик не ответил – это же и так понятно!

– Ты только не забывай, сынок. Заходи.

– А то как же! – воскликнул Добродей, бросился к отцу.

Объятья были торопливыми, недолгими. Отстранился Добря со смущением – он теперь взрослый, отрок! А взрослым не положено на батиной шее виснуть, только мелюзге. Сказал без тени улыбки, деловито:

– Ну, я пойду. А то князь велел с рассветом явиться, а рассвет – вот он.

– Иди, – кивнул Вяч. – Только заходи почаще…

Дверь общего дома скрипнула, последние слова плотника слились с этим звуком. Он смолк, голова бессильно упала на грудь.

Остальные молчали и подниматься с лежанок не торопились. Корсак так и вовсе притворился спящим. Теперь петушиные крики стали отчетливыми, громкими, будто эти горлопаны добрались до забытой богами окраины. Солнце поднималось все выше, стучалось в мутные окна.

– Пора, – пробормотал Вяч и повторил уже громче: – Эй! Подъем! Корсак, хорош спать! Работы непочатый край!

* * *

Отца Осколод почти не помнил, зато навсегда отпечатался в его памяти тот проклятый день, когда мать уложила Рюрика в свою постель.

Говорят, что яйца курицу не учат. Тогда Осколод негодовал, а на пороге тридцатилетия он уже был готов оправдать ее, а внезапное известие о смерти от рук неистового Вадима и вовсе примирило князя с покойной матерью.

Лехитская княжна, она рано была сосватана и столь же рано понесла, на четвертом году замужества потеряв супруга. Потом рассказывала, что сгинул за морем. Гибель отца подтверждали и те, кто ходил с ним на данов.

Молодой же Рюрик, сын венедского короля, имевшего с данами свои родовые счеты, княжил в Старграде. Когда Рюрик взял мать, Осколоду не исполнилось и двенадцати, но она – еще полная жизни – уже боялась навечно остаться вдовой. Любила ли мать ярого князя бодричей? Или просто нашла в нем защиту и опору? Не спасла ли она этим самого Осколода от лихой участи? Дело прошлое, теперь не дознаться. Может, и не датский топор, а полянская стрела прервали жизненный путь Осколодова родителя.

Будучи старше нового мужа, лехитская княгиня постаралась убедить всех новых родичей, что еще способна подарить ему наследника. Но сперва родилась Златовласка, а ждали мальчика. Полат родился следом, через год. В тот же год он, Осколод, впервые окровавил меч о дáна, справив тризну по отцу. Но после тяжелых родов красота матери стала увядать, и спустя еще пять лет от былой статности не осталось и следа.

Чтобы выбраться из-под ее опеки, чтобы не слыть вечным пасынком при ненавистном отчиме, надо было показать себя мужчиной. И если стать не мужем, то уже отцом. На летний солнцеворот, когда сходятся парни и девки, бывало, что и молодые вдовы искали себе пару, истосковавшись по мужской ласке.

Любился Осколод яростно, назло матери и Рюрику. Но в своей мести он и сам не заметил, как, живя в таю с такой молодухой, сотворил похожую судьбу народившемуся Туру. Хотя мальчик оказался виноват лишь тем, что назло потраве – вопреки желанию родительницы – вылез-таки в свет, рос не по дням, а по часам, крепким и жизнелюбивым.

Осколод со злорадством представлял себе лицо собственной матери, чей внучок отставал бы от Полата на одно лето.

Рюрик же в те времена против воли ходил на земли моравов, как того от него хотели франки. Но не было в Моравии победы, и, не одолев высоких стен, войско императора Хлодвика отступило восвояси. А по возвращении из похода Рюрик приглядел себе еще одну жену – из вагров, ровесницу самого Осколода.

Это переполнило чашу терпения Осколода. Мать, словно бы зная, что рано или поздно так должно было случиться, стоически перенесла увлечение тридцатилетнего мужа, любовный пыл которого с годами только разгорался. А вот Осколод порешил доказать всем, чего стоит, не только в постели или в кровавой драке. Именно тогда он и замыслил вернуться в Куявию[9], чтобы поискать хотя бы отцова наследства, на которое мать не раз ему намекала.

Верно, сам Рюрик в глубине души чуял за собой вину перед пасынком, потому снарядил того в путь со всей щедростью, на кою был способен. На пяти лодьях с Осколодом ушла еще пара сотен таких же, как он, искателей приключений, безземельных, бессемейных, младших, голодных, честолюбивых и злых. Словно бы предчувствуя, что в Венедию он больше ни ногой, Осколод взял с собой и Тура, дескать, пора привыкать к варяжскому ремеслу, пацану через полгода было бы уже семь. Родилась бы в свое время девка – оставил бы, но сын – это святое. Верно, и сам Осколод некогда мечтал уйти вслед за ляхом-отцом, чем пережить позор матери…

Но в Гнезно, при дворе короля Земовита, побочного наследника Попелов, ждали мечи, а не распростертые объятья. Быстро смекнув, что правды на родительской земле ему не добиться, Осколод решил попытать счастья на земле пращуров – в самом Киеве, а коли боги благоволят, так и в столице ромеев. С этой мыслью он двинулся дальше вдоль побережья и так добрался со своими кораблями в суровую Ладогу, или Алодь, как ее называли местные, – ко двору старого Гостомысла.

Короля они застали в горе и печали: в Бьярмии погиб последний и старший Гостомыслов сын Выбор, а прежде змеи защекотали и младшего, Словена. Старик был явно не в себе, а дела страны – в расстройстве. И единственно, что сумел добиться Осколод от ладожан, – добрых кормщиков для дальнейшего пути вверх по Волхову.

С трудом преодолев пороги, хорошо, что на низком берегу реки был устроен волок, он в конечном счете прибыл в Словенск и вырвался на просторы Ильмерского моря. Но, устремившись к Русе, уже завидев воды многоветвистой Ловати, Осколод понял, что до холодов ему в желанный Киев не поспеть. Люди тоже роптали.

Местный князь Вельмуд находился в отлучке – говорили, что призвали на совет союзных племен, куда он повез и долю Русы на нужды общей казны.

Зимовка выдалась тяжелой, Тур приболел, припасы были на исходе, а топоры у русов были не менее остры, чем клинки Осколодовой дружины. На чужаков косились зло, и быть бы сече. Но тут пришло известие, что Гостомысл отправился к Велесу, а на смертном одре завещал престол старшему из своих внуков, сыну Годлава-Табемысла и Умилы, Рюрику, будь он неладен. Воли умершего никто ослушаться не посмел.

Когда уже запахло близкой кровью, Осколод сказался пасынком нового князя. Мол, пытает он пути к Киеву, а дальше – в земли ромеев. Разумеется, с ведома Рюрика и по его приказу. Чинить препятствий после таких признаний ему было никак не можно. Знали уж, что Вельмуд сам обещал почившему королю служить по чести и правде его внуку.

Послы Гостомысла, должно быть, еще не прибыли в Великоград, когда весной, пополнив ряды сторонников такими же сорвиголовами из местной руси, Осколод продолжил путь.

Где волоками, где мелкими речушками, где вплавь, где впешь, еще не отгорели сухие травы на древних курганах, сотни Осколода расправили паруса лодий над многоводным Днепром. Оставив по борту земли кривичей, они устремились на юг и вскоре уж завидели киевские горы.

Жизнь улыбалась молодому вождю…

* * *

Удача оставила Добрю, едва тот миновал ворота княжеского двора. И, будучи уже тертым калачом, Добродей сразу это понял.

Справа от княжеского терема чернело два общих дома и конюшня. Близ домов уже толпился народ – воины примеряли оружие, готовились к шутейным поединкам. Рядом – стайка отроков, человек пятнадцать, не больше. На негнущихся ногах Добря преодолел отделявшее расстояние.

Воеводу узнал сразу. В отличие от рюриковского, этот был поджарым, с темно-русыми волосами и острым, как копейное острие, взглядом. Сразу заприметил мальчика, махнул рукой, подзывая:

– Это ты, что ли, тот самый? Князь про тебя сказал. Вон, иди к остальным, они объяснят, что к чему.

«Остальные» уже поджидали, и от их вида становилось не по себе. Но хуже другое – все отроки по виду младше, каждый на две головы ниже Добродея.

– О… смотрите, кто к нам пришел! – протянул чернявый мальчишка.

По тону и нахальному виду Добря сразу определил – предводитель. Неприятный морозец выхолодил спину, вспомнилось, как сам был первым из первых, как каждый день утверждал это право, нещадно лупил и «стареньких», и «новеньких». Вторых не жаловал особо. Впрочем, их никто не жаловал.

– Как звать? – еще нахальнее спросил чернявый.

Добря набрал в грудь побольше воздуха, расправил плечи, подбородок вздернул. Ответить постарался уверенно, хотя душа сползла в пятки, а сердце от страха билось о ребра.

– Добродеем кличут.

Предводитель отроков скривился, бормотал, словно имя на вкус пробовал:

– Добро… дей… Добря. Добрятко… О! – наконец воскликнул он. – Так ты у нас добренький?! Парни, вы слышали? Добренький!

– Добродей, Добродей… победитель мух и вшей… – тихонько пропел другой, белобрысый.

Мальчишки захихикали, а Добря покраснел до кончиков ушей. Но смолчал.

Тем же вечером случилась первая драка. Набросились скопом, повалили. Добря отбивался, кусался, но взвыть от боли или заплакать не посмел. И почти сразу понял – хоть мальчишки и младше, а дерутся куда лучше него, взрослого. А когда все вместе, так и вовсе непобедимы.

Следующий день тоже закончился дракой, но теперь напали только трое. Тут Добря сражался куда успешнее, но все равно остался лежать в пыли, за общинным домом.

В третий день сходились уже один на один. Чернявый малолетка сперва приложил Добродея по носу, после сделал хитрую подножку, прыгнул сверху и поколотил уже как следует. Добря пытался уклоняться от ударов, сбросить наглого отрока, но тот вцепился, словно клещ. Под общий гогот поверженного Добродея отволокли к выгребной яме… и макнули бы, если б не дружинник, у которого прихватило живот. Кажется, даже что-то кричал сорванцам, пытался защитить новичка, но Добря уже не разбирал слов.

Жизнь превратилась в вереницу несчастий. Каждый день стал неотличим от предыдущего: споры, драки, обиды. Добрю заставляли драить пол в общей избе, чистить конюшню и сафьяновые сапоги воинов. По уму, все это отроки должны делать сообща, по очереди, но по уставу не получалось.

Под присмотром воеводы и старших воинов отроки учились владению оружием и правилам боя. Но и тут Добря чувствовал себя лишним. Не успевал за всеми.

Мальчишки с самого начала были куда искуснее – ведь с пеленок обращались с оружием, слушали рассказы бывалых воинов, видели и шутейные, и настоящие поединки. Добря же не знал и половины из ведомого им. А еще и уставал много больше других, от драк и чрезмерной работы.

Однажды представился случай сказать князю… Осколод выезжал на полюдье – всю зиму и начало весны намереваясь провести вдали от Киева. Заметив в толпе отроков Добродея, чуть склонил голову, спросил:

– Ну, и как тебе поживается в Киеве, словен?

Чего тогда стоило сжать зубы и натянуть на лицо широкую улыбку – даже боги не знают.

Отцу Добродей тоже не жаловался. А про синяки и ссадины врал, мол, удары разучивал или еще чего. Впрочем, Вяч не особо и спрашивал, изнуренный непрестанной работой. Зато Корсак, заслышав подобные рассказы Добри, смотрел пристально и недоверчиво, задумчиво поглаживал пальцем перебитый нос.

В непроглядной, чернющей жизни мальчишки было только одно светлое пятнышко. Изредка близ конюшни появлялась княгиня Дира, которая, по всему видать, любила памятную по первой их встрече лошадку столь же горячо, как и мужа. Статная, с горделивой осанкой, укутанная в заморские шелка, обсыпанная золотом. Но было в ее облике и нечто другое, куда более важное, чем все яхонты мира…

Добря очень редко удостаивался взгляда княгини, но, если Дира дарила этот взгляд, он был полон ласки и тепла. В таких случаях мальчик непременно кланялся и при первой же возможности мчался прочь, пока никто не успел заметить малиновую краску на щеках.

* * *

Весна выдалась ранней. Едва отзвенели первые капели, в город вернулся Осколод с дружинами. Добря рассматривал потрепанных воинов и удивлялся – совсем не такой представлялась ему воинская доблесть. После вспомнил о собственных злоключениях при княжеском дворе, но ведь могучих воинов Осколода побить труднее, чем щуплого мальчишку.

Зато Дира с возвращением князя расцвела, или это весна дала о себе знать? Ее щеки налились румянцем, глаза блестели ярче дюжины солнц. Добря едва удержался, чтоб не зажмуриться, когда увидел.

По двору поползли назойливые слухи, дескать, Осколод задумал великий поход. Об этом шептались все. Даже отроки, и те собирались в тесную стайку и шушукались.

И только теперь Добре стало действительно жаль, что его до сих пор не приняли в ребячью ватагу. Приходилось сидеть в стороне, навострив уши, и пытаться разобрать, о чем разговор. А мальчишки, будто нарочно, обсуждали события тихо-тихо, хотя некоторые слова все-таки долетали: Царьград, поход, добыча.

При первой же встрече с отцом Добря сразу спросил про Царьград. Отец ничего не знал о намерениях князя, зато рассказал: Царьград – великий город, очень богатый. Еще поведал, что Осколод однажды уже наведывался в те края прежде, чем сел на престол Киева.

– Видел одежды Диры? Те, что золотом расшиты? Поговаривают, это оттуда, из Царьграда. Осколод тогда с большой добычей пришел и многое из тех богатств к ее ногам бросил.

– Знатное вéно[10], – пробормотал Добря в ответ, а Вяч растянул рот в улыбке:

– Много понимаешь! Вéно!

А однажды утром по двору прокатился грозный призывный гул рога. Осколод собрал всех дружинников, да и отроки за широкими спинами притаились.

То, о чем шептались несколько седьмиц кряду, стало явью. Князь объявил о грядущем походе на Царьград. Он говорил длинно, но очень ладно. Добре казалось, слова правителя искрятся, и именно этим объяснил, почему от речи Осколода в груди распаляется пожар.

Князь велел готовить суда и собрать по киевским горам все новые, что выстроили за зиму, поручил воеводе и старшим дружинникам отобрать для похода лучших вояк. Еще объявил, что в подготовке похода участвовать придется всем, мол, даже отроков своих под это дело отдает.

Мальчишки поняли речь Осколода по-своему, размечтались. В этот раз не шушукались, обсуждали открыто, громко. Каждый надеялся попасть на лодью, повидать Царьград и напоить кровью сотню-другую ромеев. Добря встрял было в разговор, но тут же понял – хоть мальчишки и не стесняются говорить при нем, а все равно… мечты словена никому не интересны.

На деле оказалось куда проще. Отроков отдали в руки дядьки-наставника из числа опытных воинов, который отвечал за снаряжение трех лодий сразу. Он оказался не очень приветлив и работой нагрузил, не глядя на роды и звания. Добродей сперва боялся, что здесь выйдет так же, как на княжеском дворе, одному придется работать за всех. Но дядька заметил настроения отроков, сразу пресек любые попытки отвертеться от работы, едва не выпорол чернявого.

Так и работали: по двое, по трое, таскали на пристань припасы, а вот стоведерные бочки приходилось катить впятером. Товарищи не обращали на Добрю внимания, фыркали и отворачивались по-прежнему. Но отношения заметно потеплели, особенно после того, как Добря один удержал бочку, которая вознамерилась скатиться с мостков прямо в Днепр.

– Фух… – выдохнул Горян, рослый светловолосый мальчик, сын старшего княжеского дружинника Молвяна. – А ты силен! Потеряй мы бочку, дядька бы нас вслед за ней побросал.

В тот день Горян сказал Добре еще несколько слов, а на следующий вечер, когда орава отроков решила вздуть словена (бо давно не лупили!), остался в стороне от драки.

* * *

Голос дядьки прозвучал резко, раздраженно:

– Все! Свободны на сегодня!

Добродей и Горян переглянулись, не сговариваясь, задрали головы. Полдень. Желтый блин солнца висит над макушкой, разбрасывает золотистые лучи. Небо ясное, по лазури ползут редкие облачка.

– Че встали? – прикрикнул дядька.

Мальчишки помчались, как зайцы, петляя, огибая встречных. Под сапогами хлюпала грязь, которую не смогло иссушить весеннее солнце. В спины летели недовольные выкрики горожан, но в каждом из них отрокам чудился страшный рев наставника.

Добря первым догадался свернуть с дороги, остановился за углом покосившегося домика. Дыханье вырывалось тяжелое, в висках стучало. Горян нагнал почти сразу, обеими руками уперся в стену, глотал воздух, словно похмельный купец бражку.

– Ушли? – спросил Добродей, покосился на соратника.

– Ага… Нам бы теперь дворами… А то еще встретит да передумает.

Горян воровато поглядел по сторонам, выглянул за угол дома, мгновенно спрятался. Прижавшись спиной к ветхим бревнам, проговорил тихо:

– Легок на помине. И наши с ним.

Обреченно вздохнув, Добродей вознамерился вернуться на улицу, но Горян дернул за рукав:

– Ты чего? Умом тронулся? Да если выйдем, опять работой озадачит. И вообще, наши обидятся, побить могут. Их-то дядька никогда не отпускал раньше времени!

Последний довод приятеля пугал Добрю меньше всего: он-то к битью привычный.

– И что же делать? На княжий двор тоже нельзя, раз такое дело.

– А давай… Эх… – Горян в сомнении почесал затылок, махнул рукой: – Пойдем!

Сперва пришлось бежать. После, когда очутились почти на окраине, перешли на шаг. Горян молчал, ничем не выдавал тайну. Шел рядом: широкоплечий, не по годам рослый, но все равно на полголовы ниже Добродея.

Чем дальше от княжеского двора, тем домишки скромнее. Тут уж не встретишь частокола, в лучшем случае – плетень. Во дворах носится полуголая ребятня, слышатся женские крики, брань, смех. Здесь же гогочет, кудахчет и хрюкает домашняя живность.

Горян резко свернул в сторону, заторопился. И в этот раз Добря не удержался от вопроса:

– Что случилось?

– Булгары.

– И чего?

– На том краю булгары живут. Нам туда соваться не стоит. А то мало ли.

Булгар Добря помнил хорошо, особенно купеческого сословия. Те постоянно вертелись на пристани, лопотали между собой на незнакомом Добре языке. Он сперва даже думал, будто иначе и не умеют, ан нет… по-славянски тоже говорили, смешно коверкая слова.

– Булгары полян недолюбливали, и русов невзлюбили, – начал объяснять Горян. – Мне батя рассказывал… Когда Осколод в Киев дружины привел, тут уже, окромя полян, как и ныне, уже и булгары, и хазары были. И как-то так повелось, что с хазарами договорились… ну там… значит… – Мальчик внезапно насупился, голос стал сердитым: – Недолюбливают, и все тут. Хотя чего им обижаться? Осколод ведь Диру ихнюю в жены взял!

Добря остолбенел, ноги, казалось, вросли в землю.

– Дира? Княгиня?

– А ты не знал? Да не совсем она булгарка, мать ейная – полянская княгиня… Но так ведь не бывает, чтоб человек только наполовину человек. Так что булгарка. Отец-то ее – собственно Дир – знатным военачальником был, но все же не княжеского рода. Не то что Осколод.

– Да так же не бывает… – ошеломленно выдохнул Добродей. – Я в Рюриковом городе знаешь сколько видел? Свеи наших девок в жены брали, и дети у них…

Мальчишка запнулся. Ведь действительно… свеями таких называли. Он сам и называл.

– Ага. – Горян будто читал по лицу, сам стоял довольный маленькой победой над приятелем. – Мне батя говорил, не может человек сразу двух народов быть.

– Брехня, – пробормотал Добря и двинулся вперед, намеренный продолжить путь, хоть и не знал дороги. – Она нашего языка, то есть славянка она.

Где-то в уголке души затаился страх: вот сейчас Горян развернется и уйдет. А после, при друзьях, выместит обиду кулаками или, еще хуже, станет высмеивать и потешаться. Но признать, будто княгиня Дира – булгарка, чужая, Добродей не мог ну никак!

В землях славян давно известно: всяк, кто принадлежит другому племени, не просто чужак – враг! А если присмотреться – и не человек вовсе. Вот и Рюриковых людей, даром что варяги – бодричи, да пришлые той же заморской руси, сперва боялись до одури. Особенно сторонились мурманов и свеев Олеговых. После, когда те поприжились, речь усвоили, все как бы наладилось, но северянок все равно считали самыми жуткими ведьмами.

Славяне Киева – поляне – тоже чужаки, другое племя, но народ-то один! Значит, люди. И русы – люди. А вот булгары с хазарами – нелюди. С такими опасно знаться, но если по соседству живут, то не отвертишься.

– Эй, Добря, ты куда рванул! Подожди!

Голос товарища вырвал Добродея из мрачных рассуждений. Тот нагнал, пошел рядом как ни в чем не бывало.

– Куда идем-то? – решился спросить Добря.

Горян махнул рукой, отозвался небрежно:

– А! На капище! Куда ж еще сходить воину, если в корчму не пускают? А нас с тобой в корчму не пустят, это точно…

– Ага…

– Ты лучше не под ноги, а вон туда посмотри. На гору. Видишь?

– Чай, не ослеп. Идем! – отозвался Добря.

Глава 3

Впереди действительно появилась гора, не очень высокая, но все-таки. У подножья – редкий кустарник, веточки зеленеют свежей листвой. Склоны покрывает редкая травка, зато макушка этой горы лысая, как коленка. На вершине виднеются два огромных столба, мерцает едва заметный огонек.

Добря никогда не бывал на киевском капище. На общие праздники отроков не пускали, а сами мальчишки заглядывали в эти края редко.

Человек как следует задумывается о боге только к старости, объяснял в свое время дед.

– Ну что? Поднимемся? – предложил Горян.

Он шел первым, как и положено тому, чье имя обозначает гору. Добря торопился следом, настороженно вглядывался в огонек.

«Костер, – догадался малец, – значит, и жрец при капище имеется».

От этой мысли стало противно: сколько себя помнил, волхвы да жрецы всегда поучали, и по делу, и без дела. И голоса у всех были до того унылыми, что, слушая их, хотелось вскинуть голову и завыть. Тут же вспомнил волхва, встреченного в лесу, и ручного волка Сребра, по коже пробежали крупные мурашки. Навстречу его страху вышел седобородый старец.

Этот жрец ждал на краю «плеши», которая на деле оказалась просто вытоптанной площадкой. Если бы народ не поднимался по этому склону, не возносил мольбы богам, вершина горы быстро бы заросла той же зеленой травкой.

– Здрав будь, – важно заявил Горян, кланяясь в пояс. Добря, не задумываясь, повторил за приятелем.

– И вам здравия, добры молодцы… – проскрипел жрец.

На старике добротная шерстяная рубаха до пят, пояс с хитрым узором. Белая густая борода закрывает некогда широкую грудь. Волосы, такие же белые, спадают на плечи, но на макушке лысина, от вида которой Добря чуть было не хихикнул. Руки иссушенные, морщинистые, но в них чувствуется особая сила. Глаза у богова служителя оказались удивительными – синие, а вокруг зрачков желтые ободочки.

– С чем пришли?

Горян замялся. Бросив короткий взгляд на приятеля, ответил:

– Мы… богам поклониться.

В небе пронзительно прокричала мимолетная птица, ветер рванул навстречу, ударил в лицо. Ноздрей коснулся запах дыма, жертвенный огонь взвился, словно хотел поприветствовать отроков.

– Проходите, – скрипуче разрешил жрец. Сам отодвинулся, освобождая путь. – Вы из чьих будете-то?

– Мы – княжьи отроки.

– Княжьи? Княжьи – это хорошо… А скажите, здоров ли князь?

– Ага… – в тон старику протянул Горян.

– Ну и славно!

Костер мерцал посреди площадки, изредка бросал в небо пригоршни искр. Чуть дальше – два боговых столба, огромных, затмевающих своей величиной любого, даже самого рослого человека.

Тот, что слева, с копьем, усатый, но безбородый. Исполин прижимает ладони к груди, а над ними блестит золотое солнце. Восемь лучей пронизывают колесо, расходясь во все стороны, и если прикрыть один глаз, начинает казаться, что катится яргой. Дажьбог окидывал мир добрым взором, и от взгляда этого становилось тепло.

Справа – другой, угрюмый. У этого борода серебряная, а усы позолочены и ноги, по всему видать, железные. На груди расцвел медью шестилистный цветок. В деснице – увесистый жезл, а в левой длани – камень драгоценный, каких ни один словен еще не видывал.

Горян шепнул значительно, кивая на второго:

– Перун…

Добря и сам уже догадался. Да и кто ж из словен Перуна не знает? Ведь первый бог у пахаря, это его тучные небесные стада щедро орошают землю ливнями. И за порядком в роду следит, все ли по праву и обычаю. Это он хозяин вышнего огня, и потому здесь, возжигаемый от молнии, пламень горит неугасим.

Добря молчаливо стоял под пристальным взглядом издолба Громовержца.

«Эх, жаль, ничего на требу нету… – мысленно сокрушался он. – А к богам ведь с пустыми-то руками негоже приходить… Да и просить… если ничего взамен не дать…»

Зато Горяна такое положение дел явно не смущало. Стоял гордый, сияющий, губы беззвучно шевелились. Добря не знал, просит ли товарищ чего у грозового бога или хвалу возносит… а может, рассказывает о своих подвигах или заслугах.

«Хвала тебе, Перуне… – беззвучно проговорил Добродей. – Слава твоя среди людей велика… А я простой отрок, служу князю и тем, кому князь велит… И в жизни моей все хорошо. Только…»

По щеке поползла предательская слеза, мальчишка быстро смахнул капельку, покосился на Горяна – не заметил ли.

«Перуне… – снова начал он, – Я отрок, Добродеем кличут. И жизнь моя… хуже некуда. Я сам из Рюрикова города. Бежал. И тут вот… счастье боги дали, приняли меня в княжьи отроки. Осколод сам и принял. Но… – Мальчик сглотнул тугой комок в горле, зажмурился, пытаясь не пустить слезы. – Помоги. Все что захочешь для тебя сделаю. Только помоги!»

– Эй, ты долго еще? – шепотом спросил Горян.

Добря встрепенулся, уставился на приятеля. Тот глядит снизу вверх, чешет пятерней белобрысую голову.

– Не, я все уже…

– И я. Давай тогда у подножья холма посидим? А то до вечера еще далеко…

– Ладно, – пожал плечами, сделал шаг в сторону. Опомнившись, дернул приятеля за рукав, прошептал на ухо: – А может, жрецу помощь какая нужна? Старый он. Дров наколоть, воды принести. Давай спросим? А то мы и без треб на капище пришли, и вообще…

В глазах Горяна блеснули озорные огоньки, рот растянулся в широченной улыбке. В лице отрока Добря прочел обидное: «Ну и простофиля же ты!», сразу насупился.

– Ладно, идем отсюда, – буркнул Добродей и зашагал прочь с таким видом, будто прошлые слова изрек кто-то другой…

Солнце стало красным, как раскаленная сковорода, повисло над лесом. Возвращаться в город не хочется, а в общий дом тем более: при других Горян наверняка не станет разговаривать с Добрей. Но в животе урчит так, что встречный люд оглядывается, и дворовые псы занимаются лаем: думают, будто услышали голос лютого зверя.

Горян без умолку рассказывает о походной жизни, изредка в его голосе проявляется такой задор, будто самолично во всем участвовал. На самом деле это пересказ услышанного от отца – старшего дружинника князя, который прошел с Осколодом весь путь. Правда, не от самого начала, не от варяжских берегов, а от Русы, но и это тоже очень долго… и почетно. А сам Горян, стало быть, почти земляк, чего там, Ильмерское море переплыть.

– А еще батя рассказывал, как Осколод из-за моря пришел! Вот ему удивились! Вернее, сначала удивились, а после оскалились, что дружина на зимовку в Русе осталась.

– А что ваши? Бились с Осколодом?

– Не успели, а хотелось.

– Брешешь. Кто же супротив князя пойдет? Вот я видал, Вадим пошел, и его самого боги наказали.

– А кто знал, что он тоже князь? Пока разобрались… – с видом всезнайки протянул Горян, хотя сам еще под стол ходил пешком, когда события случались.

Добря ухмыльнулся.

Горян пожал плечами, смутился, будто лишнее взболтнул:

– Теперь Осколод точно князь. А у князей, говорят, нет уже ни матерей, ни отцов, ни братьев. Ой, смотри!

Отрок чуть подпрыгнул, указывая в сторону неприметного домишки. Добря проследил взглядом, прищурился, рассматривая ветхие бревна, крышу, которая готова съехать набок, мутные окошки. А вот крыльцо было новехоньким, ступени белые, еще не успели почернеть на солнце. На последней ступеньке сидел мальчишка лет пяти и старательно ковырял рану на коленке.

Добря тут же ощутил себя очень взрослым, спросил, нарочно припуская в голос мужицкого баса:

– И че? Пацан как пацан…

– Да не… Я там только что твоего батю видел.

– Как это?

– Да вот так.

Добродей кожей чувствовал подвох, а вот отчего сжались кулаки, и сам не понял:

– Ты-то моего батю в глаза не видел! Почем знаешь, будто это он был?

– Да видал я… мы все видали. И не раз. Когда вы только в Киев пришли и после, когда на сторожевую башню смотреть бегали… Да и за тобой-то в первое время тоже приглядывали…

– Следили! – выпалил Добря, кулаки зачесались так, что едва утерпел не пустить их в дело.

– Ой, да не ершись! Конечно, следили. Ты ж чужак, мало ли чего от тебя ждать. Зато теперь вот… Не знаю, как другие, а я… Ну как-то… Ну… Короче, есть за что уважать. Вот!

Добродей вздохнул так глубоко, что легкие чуть не разорвало в клочья. Стоял как громом пришибленный, не знал, радоваться ему или плакать.

* * *

Еще недавно Осколод мог бы сказать, что у него хорошая, добрая Удача. За тяготы детских лет, за обиды юности, за то, что не согнулся и посмел бросить вызов грозному морю и промозглым ветрам, казалось, боги вознаградили его.

Он хорошо помнил, как впервые подошел к Киеву. Как ждавшие со дня на день откуп хазары при одном виде его судов и хорошо вооруженной дружины бросили стан и растворились в степи. Как поляне чествовали нежданных спасителей. Как его принимала Дира, в тот же день сняв траур, носимый по убитому отцу.

Едва встретившись взглядом с молодой княжной, он осознал, что уже любит эту красавицу и всегда любил, даже не догадываясь о ней, и что положит к ее ногам весь мир.

– Кто бы ты ни был, чужестранец, но сами боги привели тебя к Киеву в трудную пору, – молвила она, как бы отягощенная государственными заботами. – Мы хотели бы принять тебя со всеми твоими людьми на службу. Чего бы ты за это хотел?

– Позволь ответить, княжна, что я не чужой сему городу и твоему народу, – заговорил он с жаром, – род мой княжеский веками правил у тех полян, кои живут ныне в Мазовии и Куявии. А пращур Лех был двоюродным дедом, а то и дядей самому Кию. Потому никак не можно мне служить подобно простому варягу. – Он выждал и произнес: – Но тебе, княжна, я готов служить вечность.

Девушка вспыхнула, зарделась, с трудом унимая пожар в груди. Бояре, сидевшие при княжне, загудели. Наконец, с позволения Диры, поднялся тучный вельможа, должно быть старший. Поклонившись Осколоду, он повел такую речь:

– Не пристало нам, боярам полянским, оскорблять гостя и спасителя Киева недоверием. Но посуди сам, князь…

«Князь». Заслышав это слово, Осколод понял, что уже выиграл. Бешено застучало в висках, сердце радостно подпрыгнуло. И он тоже едва сдержался, чтобы не выдать свои предчувствия и предвкушения собранию.

– … Князь! Нам должно получить весомые доказательства твоему слову. Ибо нет ныне прямых наследников Великого Кия мужеского рода. Но, как рекла княжна наша, сами боги, должно быть, посылают тебя возродить былое величие. Дай нам свидетельства тому, что сказал, и благодарность наша не узнает границ!

– Они будут представлены немедленно, если найдется здесь сведущий в родописании муж, – ответил Осколод и еще раз мысленно поздравил себя, на этот раз за предусмотрительность, поскольку, будучи еще в Гнезно, отвалил серебром за составленный по всем правилам свиток. – Я прикажу послать за пергаментом, но боги также велят побеспокоиться и о верных мне людях. Скажи, прекрасная княжна, где дозволишь ты расположить моих дружинников?

Осколод с удовлетворением приметил, как снова вогнал правительницу в краску, хотя вопрос его имел целью вовсе не это.

Словно бы решив подыграть глянувшемуся ей Осколоду, Дира промолвила:

– А скольких воинов, князь, привел ты с собою?

– Сейчас при мне пять сотен испытанных в боях и дорогах бойцов. Но если будет нужда, я призову и больше.

Бояре стали переглядываться и шушукаться.

– Мы подумаем и решим, как лучше устроить храбрецов, – молвила Дира и улыбнулась Осколоду так, что у того кровь в жилах забурлила. И затем она сразила его в самое сердце, когда, подозвав знаком к себе, спросила шепотом: – А вечность – это сколько?

– Для смертного, наверное, жизнь, – прошептал он в ответ, вглядываясь в чарующие очи княжны.

– Ступай же, князь! Я прикажу позаботиться о твоих воинах, чтобы они ни в чем не знали нужды, – громко сказала Дира и встала с престола, восхитительная, гордая, юная богиня.

…На другой же день верховный жрец и уже знакомый Осколоду тучный вельможа изучали родословный свиток, разложив его вдоль черного дубового стола. На этот раз в горнице не было никого лишнего, если не считать пары безмолвных воинов у дверей. Осколод сидел к ним спиной.

Пока старики разглядывали причудливые ветви генеалогического древа и что-то бубнили промеж собой, он не отрываясь смотрел на княжну. Дира с высоты престола отвечала ему призывным взором, в котором нет-нет да угадывалось нетерпение и желание. Осколод приподнялся, но она поднесла палец к устам. Прочие не заметили жеста, и жрец и первый вельможа, казалось, столь поглощены своим занятием, что могли бы протереть в пергаменте не одну дыру.

– Довольно! – вдруг молвила Дира и, переведя взор на приворотников, которые мигом подобрали животы и расправили плечи, сделала знак выйти вон и сторожить с той стороны.

Остались вчетвером. Жрец оторвался от свитка и со своей стороны стола изучающее рассматривал Осколода. Вельможа, как старый пес, преданно уставился на княжну.

– Право же, мои советники, ценю усердие ваше. Но будем говорить без утайки. Был бы жив родитель мой, мы бы творили все по обычаю. Но он окончил свои дни, изнемогая от ран. Должно быть, ты уже догадался, князь, – обратилась она к Осколоду, – что город осиротел недавно. И кабы боги не полнили паруса твоих лодий попутным ветром, он стал бы полем брани. Уж не знаю, отбились бы от степняков на сей раз, да нет боле у Киева защитника и нарядника…

– Дозволь, княжна, я скажу, – попросил жрец, оглаживая рыжую, с проседью, бороду.

Осколод был внимателен и приметил, как странно все трое переглянулись, точно был какой договор, кому речь вести. И от предчувствия важного, быть может, самого главного мига в его жизни засосало под ложечкой.

– Говори, Яроок!

– Хвала великому Дажьбогу, да будет с нами его милость и мудрость!

– Хвала! – отозвался вельможа.

– В твоих жилах, Осколод, кровь от рода древнего. Удача сопутствует тебе, добрая она у тебя. А значит, и у всей дружины… Киеву нужен сильный князь. Дире нужен верный муж. Народу надобен удачливый вождь. Отвечай, связан ли ты клятвами с каким городом, с иной ли женщиной, с другим родом-племенем, кроме славянского?

Оглушенный словами жреца, еще не веря в случившиеся, Осколод пытался собраться с мыслями.

Теперь Дира смотрела на него с мольбой и надеждой, прижав ладонь к груди: «Ну, что же ты медлишь?!»

– Говорят, есть у тебя сын, именем Тур, – как гром среди ясного неба раздался голос вельможи, который, как оказалось, не так-то прост.

Дира вздрогнула и перевела взгляд на боярина. Но тот беспощадно пояснил:

– Таковы законы Сварожьи, а по ним живут поляне.

– Хорнимир прав. Постановил Сварог одному мужчине одну жену иметь и жене за одного мужа выходить; если же кто у полян преступит этот закон, да ввергнут его в печь огненную, – уточнил Яроок.

Но Осколод не позволил удаче ускользнуть и нашелся с ответом:

– Нет жены у меня и не было. Клятвами брачными ни с одной не связан я. Но что сын есть, ты, Хорнимир, верно подметил. С чего бы мне скрывать Тура, когда от меня был прижит.

Вельможа, получив такой отпор, потупился. А Яроок довольно отметил:

– Вот и ладно.

– И пред городом иным нет у меня обязательств, и с инородцами договора не имею, – отвечал Осколод с расстановкой, глядя девушке в очи, полные слез, и продолжил, не сводя с Диры глаз: – А коли княжна окажет мне честь быть женою, стану защитником и ей, и самому Киеву. А прогонит – продолжу путь.

Дира расцвела, улыбнулась, поднялась, высокая и стройная. Следом встали и мужчины. Медленно и величаво спустилась к ним по ступеням, Осколод выступил навстречу, замер, преклонил колено и промолвил:

– Слово за тобою, госпожа. Как скажешь, так оно и будет.

– Но куда же пролег твой путь? К каким берегам направишь лодьи, коли не по сердцу придешься? – томила она.

– Охота мне была пощекотать мечом вострым хитрых ромеев. На Царьград пойду, славы искать… Слыхивал, обижают там купцов из Русы. Вот и повод нашелся.

Вельможа да Яроок ахнули. Но Дира молчала какое-то время, показавшееся Осколоду вечностью, затем, приблизившись к коленопреклоненному, положила тонкую ладонь ему на плечо. Он воспрял, оказавшись с Дирой так близко, что ощутил жар вызывающе острой девичьей груди.

– Тогда ступай! – вдруг сказала княжна, не поднимая глаз, и загадочно улыбнулась: – И добудь славу.

– Дира! – воскликнули разом Хорнимир и Яроок.

Осколод отступил, непонимающе глянул на Диру, на невольных свидетелей его обманутых надежд. В глазах потемнело, и мир закружился, но князь устоял…

Каждый последующий год жизни, сколько отпустили боги, он вспоминал тот день, не переставая удивляться, что порою женщина способна сотворить с мужчиной.

– …добудь славу, – продолжила она. – И возвращайся скорей, мой князь.

С этими словами она сняла с указательного пальца перстень и протянула ошарашенному Осколоду. Но едва лишь он попытался удержать царственную ручку, выскользнула и скрылась в глубине покоев, словно бы испугавшись собственной смелости.

– Царьград воевать? Это дело не одного и не двух месяцев. Сложное, одним словом, дело-то, – проговорил Хорнимир, отирая лоб.

– Без щедрой жертвы не обойтись, – согласился Яроок.

– Кто о чем, а жрец о своем, – хмыкнул тот в ответ. – Воевать стольный град ромеев, князь, твоего войска не хватит. И суда твои тяжелы, чтобы пороги одолеть.

– Ужели не найти мне в Киеве охочих людей? – засомневался Осколод, крепко сжимая в ладони подарок.

– Людей, может, и найдешь. А лодьи где? – ответил Яроок, тяжело присаживаясь на скамью.

– Вы меня за дурака не считайте. Я еще Ильмень не переплыл, а уж знал про пороги ваши. Тож со мной лишь часть дружины, следом от самой Русы уж другие находники Днепром идут, да лодьи долбленые сплавляют. К полнолунию как раз будут здесь.

– А велики твои долбленки, князь? – спросил Хорнимир.

– Не меньше двадцати воинов удержит. Каждая.

– Ну, тады ой. Приказывай. Я хоть здесь вместо воеводы ныне, а все по-твоему сделаю, – проговорил тот, словно бы признавая за Оскольдом уже сейчас право и на княжну, и на город сам, и на весь народ, да и бранную славу…

– От доброго удара молота по наковальне рождается огненный сноп, от одной искры случается пожар по всей земле, но от пожара остается только пепел, – молвил Яроок.

– Не пойму тебя, жрец. Толком говори, – рассердился Осколод.

– Дира умна. Понимает, что одно дело – своим видом хазаров напугать, а совсем другое – любовь народную обрести. Но коли не случится тебе, князь, Царьграда добыть, все одно поспешай в Киев. Мы на пограничье. С одной стороны – булгары, с другой – каганат. Меж двух огней поляне. Ты сгинешь али воинов погубишь, набегут неприятели… Не степняки с ханами, так древляне с уличами.

– А боги на что? – прервал Осколод.

– На богов надейся, да сам не плошай, – усмехнулся Яроок.

– Соберите завтра весь народ киевский, говорить пред ним буду. А там поглядим, кто из нас оплошает.

Слух о наследнике легендарного Кия облетел все окрестности, а когда прознали, что он и хазаров отогнал, и вот теперь на ромеев сбирается, идти за новым князем вызвались многие.

Осколод не мешкал, знал, есть в Киеве ромейские слухачи. Думал свалиться на византийцев как снег на голову. Удача продолжала улыбаться ему и на пути к Царьграду, и в самой Византии, где он подверг разграблению многие монастыри. Два десятка монахов в назидание ромеям порубили секирами прямо на корме княжьей лодьи.

Дня за четыре до солнцеворота Оскольдов флот, подойдя к Константинополю вплотную, высадил на берег три тысячи воев. Штормовой волной обрушились они на предместья стольного града и явились нежданными точно пред вратами столицы, кои, однако, трусливые ромеи успели закрыть перед самым носом. Императора в городе не оказалось, пленные рекли, что ромейская армия застряла где-то на всход солнца и до нее пять сотен верст, а оборона возложена на эпарха Никиту Орифу.

Поглядывая на мощные стены, Осколод смекал, что даже если и отправили за помощью – неделю-другую туда, месяц – на возвращение. Дабы устрашить неприятеля, приказал привести к их подножию женщин с младенцами. Пытавшихся вырваться посекли на месте. Но тем вызвали лишь еще большее негодование горожан. Раньше казнили пленных монахов, порубив на палубе княжьей лодьи секирами на куски.

Грабеж окрестностей продолжался две луны. Начали возводить и земляной вал, чтобы уже с него завладеть стенами древнего города. И только весть о приближении базилевса поставила точку на Оскольдовом намерении во что бы то ни стало взыскать с Царьграда еще большую дань. Он благоразумно решил отступить, добычи и так было некуда деть…

Когда, в какой миг Удача, еще недавно благоволившая к Осколоду, вдруг оставила его?! Осмысливая день за днем прожитые годы, князь корил себя лишь за одну роковую слабость.

В Киев въехал героем. Горожане кидали в небо шапки. Восторгам не было числа. Дира сама сбежала к нему по ступенькам крыльца и пред всем честным народом объявила новым князем и будущим мужем. Киевлянки купались в шелках. Щедро наградив участников славного похода, Осколод многих переселил в Киев. Он мнил себя почти Искандером Великим, когда в день собственной свадьбы переженил всех верных ему варягов и русов на местных красотках.

Город строился, богател. В обход Царьграда к престолам западных владык устремились восточные гости. Чтобы перехватить торговые потоки, ушлые киевские да хазарские купцы подбили удачливого князя воевать уличей – племя в южном течении Днепра. Имя свое вели те славяне от крутого изгиба великой реки, то есть улучья. Уличи сопротивлялись яростно, как и тиверцы, они были устрашены грозной славой разорителя Царьграда, но столицы своей – Пересеченя – Хорнимировой рати не сдали. Вот и древляне, вечные соперники Киева, скрылись от Оскольдова войска в лесах.

Кабы не поддался князь доводам торговцев, а искал бы союза с соседями, может, все и иначе бы вышло. Но после успеха под Царьградом этот ушат колодезной воды самолюбивого Осколода не отрезвил. Именно тогда прибыло посольство из Итиля от хазарского царя.

– Молва об удаче правителя Куявы, – говорил посланник-ростовщик, часто гостивший в городе, – достигла ушей бека, а через него и самого Великого кагана. Прослышали мы, Ас-Халиба, и о непокорности диких твоих соседей. И нам они не любы[11]. Если же объединить силы ко взаимной выгоде, много добра будет и Киеву, и Итилю.

Мысль напустить на соседей степняков крепко засела в княжьей голове, а тут еще ни с чем вернулся Хорнимир… Словом, Осколод согласился, рассудив, что лучше сам побережет верные дружины. А хазаров не жалко.

Но, прознав о ряде с извечными своими врагами, в городе взбунтовались булгары, требуя от князя не принимать такой «помощи». Перетерпеть предательство, этот «подлый удар» в спину, когда свершаются великие дела, Осколод не мог. Права не имел. Возмущение он подавил жестоко, расплатившись за неуемное самолюбие жизнью сына[12]. В отсутствие родителя Тур взялся было по младости лет усмирить булгарский конец, да напоролся на засады.

В тот самый час к Киеву уж подступали хазары. С «соизволения» киевского кагана степняки выполнили грязную и кровавую работу… Из булгар уцелели немногие, за иных вельмож вступилась по старой памяти сама Дира, смирив гнев мужа. Но и те ели землю и клялись Осколоду в верности до конца дней своих.

Ему казалось, Удача еще улыбается, когда в Киев добрался словенский князь Вадим. Но Осколод на уговоры и посулы не поддался – слишком хорошо знал он железную хватку отчима, и в успех Вадимовой затеи не поверил. Правда, едва лишь тот, озадаченный, отбыл назад, киевский правитель приказал Хорнимиру готовиться к набегу на кривичей. Он рассудил, что если уж каким-то чудом Вадим справится с варягами, то посмотрит сквозь пальцы на утрату Полоцка, где также сидели Рюриковы бояре.

Сборы были в разгаре, чтобы нагрянуть по весне, когда с Приильменья явились плотники и принесли весть о лютой смерти матери. Но это знамение не остановило киевского князя. Рюрик был слишком поглощен заботами на северах.

Осколод понял, что нужно действовать и вернуть себе увертливую Удачу. Да кривичи бились храбро. Разорив и пограбив окрестные земли, от стен полоцких Осколод отступил, решив догнать ее у Царьграда.

Пути были изведаны еще в прошлый поход, и он вновь расправил паруса.

Глава 4

Едва Осколод отправился в новый поход на ромеев, жизнь в Киеве заметно изменилась. Все чаще случались стычки между полянами и хазарами, булгары тоже не оставались в стороне. Простой народ шел на поклон к княгине, просил защиты и милости.

Хоть дружина, что осталась при ней в городе, и была достаточно велика, но людей все равно не хватало. Хорнимир и так гонял оставшихся до седьмого пота. Поэтому отрокам все чаще поручали мужскую работу, а те едва не дрались за право постоять на воротах или нести дозор на только недавно выстроенных, пахнущих смолой сторожевых башнях на случай пожара ли, врага или просто каравана.

Ясное дело, и выбраться с княжеского двора стало куда труднее, но в этот раз Добре удалось улизнуть.

На землю вот-вот лягут сумерки, солнце уже окрасилось в закатные цвета. С севера движется грозовая туча, но здесь небо все еще чистое, воздух сухой. Ветер дует настойчиво, бросает в глаза колкий песок и серую пыль.

Добродей шел, не оглядываясь, кулаки сжаты, взгляд холоднее льда. В голове только одна мысль, и, кажется, она вот-вот, выжрав мозг, пробьет череп.

Чем ближе к окраине, тем меньше людей на улицах, меньше детей. Окна домов смотрят опасливо, псы лают без особой храбрости. Недоброе предчувствие легонько тронуло сердце, но Добря отмахнулся. Домик, в который якобы входил Вяч, совсем близко. Ах, вот же он…

Перекошенный. Кажется, ветхие бревна могут в любой момент рассыпаться в труху. Зато крыльцо новехонькое, даже издалека видно – надежнее не бывает.

Сперва Добря хотел подойти вплотную, подождать прямо на ступеньках, но передумал. Уселся у соседского плетня.

Сумерки наползали медленно, ожидание превратилось в настоящую пытку. Добря не шевелился, приклеился взглядом к крылечку. Зубы сжимал так, что челюсть сводило. Кулаки налились такой тяжестью, что, кажется, одним ударом сможет пробить щит, переломать хребет коню. Несмотря на жаркую погоду, в груди прочно обосновалась стужа.

«Ну же! Давай! Приди!»

Мир утратил прежние краски – ночной черноте всегда предшествует серость. Воздух наполнился холодом и влагой, гроза стала ближе, в небе то и тело вспыхивали молнии.

«Перун на моей стороне, – догадался отрок, – значит, и правда за мной».

Злость начала гаснуть, отступать под напором ночного мрака. А Добря не понимал – радоваться ему или грустить. Вяч не идет, Горян ошибся. А может, и не ошибся, но Добря неправильно истолковал?

Поднялся. За время, что бездвижно сидел у плетня, ноги затекли, ступни – будто по хвое прошелся, пришлось обождать еще немного. Он повернулся, готовый уйти, и остолбенел.

Вяч в десятке шагов, приближается быстро. На губах широкая улыбка, глаза сияют ярче, чем все звезды, вместе взятые. Слуха коснулся переливчатый свист, еще немного, и Вяч не то что запоет – в пляс пустится. Он поравнялся с Добрей и… прошел мимо, не заметил.

В доме будто расслышали шаги Вяча, доселе мрачные окошки озарились светом.

Не дыша, Добря наблюдал, как отец протопал по крыльцу, распахнул дверь и исчез внутри.

– Как?.. – выдохнул отрок. – Почему?

Оцепенение спало не сразу, мальчик ринулся следом. Дверь не поддалась, тогда начал колотить изо всех сил. Ему ответил яростный рык:

– Кто там?!

Но Добря продолжал колотить проклятую дверь, чувствуя – еще немного и разобьет руки в кровь.

Его отбросило назад, едва успел увернуться от удара, и ринулся в проем. Отец на голову выше, сильнее, впрочем, уже ненамного. Кулаки уперлись в грудь Вяча, из горла вырвалось отчаянье:

– Как ты мог?! Ты предал! Меня! Мать!

– Стой! – Голос Вяча прозвучал растерянно, только Добря останавливаться не собирался, напирал. – Добря! Опомнись!

Мальчик зарычал, бросился вперед, и мир померк. Спину пронзила страшнейшая боль, ноги подкосились. Равновесие удержать не смог, новый удар пришелся в лицо… хотя внешне домишко выглядел хрупким, пол оказался крепче камня.

– Не бей его! – крикнул Вяч. – Это мой сын! Добря, ты как?

Перевернуться на спину получилось не сразу, на плечо тут же легла рука отца, но Добря оттолкнул. Поднимаясь, сквозь туманную пелену увидел и обеспокоенное лицо Вяча, и бледное личико женщины. В руках хозяйки ухват, им-то и вытянула по спине.

– Баба, – выплюнул Добродей.

– Сын, эта женщина…

– Не надо!

– Добря…

Мальчик вытер рукавом разбитый нос, полотно тут же окрасилось в багряный цвет. Скоро кровь высохнет, останется на рубахе новым бурым пятном. Сколько таких следов на его одежде… только прачка знает, она единственная, кому не безразличны подобные пятна.

Сердце глухо стучит о ребра, во рту солоно. Добря смачно харкнул на пол, снизу вверх глянул на отца:

– Предатель.

Лицо Вяча вытянулось. Мгновенье назад он казался виноватым, а теперь озлобился, во взгляде полыхнул огонь:

– Прикуси язык! Сам не знаешь, что мелешь!

– Да ну?

– Добря… мы никогда не вернемся в Рюриков город. Это было ясно с самого начала. И твоя мать тоже про это знает. Она наверняка уже приняла нового мужа…

– Не смей так говорить!

– Но это правда. Ты – дитя, хоть и подрос уже. И ничего не разумеешь в жизни.

– Да я поболе…

– Цыц! Я женюсь. Это решено.

Добродей глянул на женщину с ухватом, в глубине души страстно надеясь, что взгляд испепелит эту ведьму. Голос Вяча прозвучал гораздо спокойнее:

– Нужно учиться жить дальше. Это разумное решение, Добря.

– Ты мне больше не отец.

В горячем молчании раздался пронзительный детский плач. Младенец ревел в подвесной колыбели у дальней стены, близ красного угла.

– Ты не можешь отказаться от родства, сын, – сказал Вяч бесцветно. – Родство – дар богов, в тебе моя кровь. Ты не смеешь нарушать их законы.

– Смею.

Вяч печально усмехнулся, кивком головы велел бабе успокоить малыша. Добря отметил – сделал это по-хозяйски, с толикой особой власти, право на которую имеет только муж.

– Если нарушишь, не этот, так следующий – волхвы проклянут, да и князь тебя погонит. Преступнику не место в дружине правителя.

– Пусть.

Добря двинулся к выходу, равнодушно проследовал мимо отца. В распахнутую дверь ворвался тугой порыв ветра и запах грозы. Огоньки лучин задрожали, на стенах всколыхнулись тени.

– А знаешь… – Добродей обернулся, уголок рта пополз вверх, – я ведь, если чего, могу в Рюриков город вернуться. Ведь на моих руках нет крови, я никого на бунт не подбивал.

Щеки Вяча загорелись, следом на лицо набежала черная туча, которая стерла румянец, истребила последнюю надежду во взгляде.

– Ты мне больше не сын, – пробормотал он.

– Я первым от тебя отрекся, – усмехнулся мальчик и шагнул в ночь.

Дождь хлынул внезапно, будто там, на небе, перевернули здоровущий чан. Дорожная пыль тут же превратилась в грязь, лужи растекались и полнились быстро. В небе громыхало, длинные изломанные молнии освещали путь. Ветер просто сбесился, рвал крыши домов, сараев. Он то ударял спереди, пытаясь опрокинуть Добрю, то бил со спины, словно подгонял к княжескому двору. А мальчик не торопился…

Здесь, в сердце грозы, он чувствовал себя как нельзя лучше. Дождь смывает слезы, громовые раскаты заглушают рыданья, темнота укрывает от чужих взглядов, а молнии дарят надежду – вдруг одна из них попадет в темечко, и тогда все, конец мученьям!

Перед воротами княжеского двора Добря твердо решил, что это последние слезы. Больше плакать не будет. Никогда. Даже если мир рухнет, даже если княгиня Дира будет умирать на его руках.

Створка ворот распахнулась со скрипом. Дружинник, который впускал Добрю, бранился последними словами. Мальчик отмахнулся от грубых слов с небрежностью князя.

Одежда промокла насквозь, в сапогах хлюпает. По телу озноб, зубы постукивают, а в груди бушует пожар.

Добря распахнул дверь общего дома, на миг представил, как наконец-то стащит обувку и мокрую рубаху, согреется под одеялом. Но путь к уюту преградила знакомая ухмылка, противный голосок заявил:

– Вы только посмотрите! Ну наконец-то!

Чернявый – негласный предводитель отроков. На пару лет младше Добри, на полторы головы ниже. Но крепкий. И умный. Он редко нападал в одиночку, чаще брал в драку пару-тройку приятелей. Добря сперва удивлялся: почему другие терпят? В Рюриковом городе чернявого бы давно обозвали трусом и выгнали. А когда поосвоился, понял – тут княжий двор Киева, а не улицы и закоулки Рюрикова города. Отрок поступает так, как поступают в бою. Ведь противник на поле брани не спросит, ранен ты или нет, насколько хорошо владеешь оружием и что думаешь о честности. Он набросится молча и, если понадобится, возьмет с собой хоть сотню соратников.

Добродей часто отступал перед напором чернявого, терпел обиды, подчинялся… Но сейчас шагнул навстречу, одним движением руки отодвинул недруга в сторону и вошел в дом.

Другие мальчишки стояли полукругом в трех шагах от порога, явно ждали зрелища. Брови чернявого приподнялись, рот приоткрылся. Кто-то присвистнул, следом зазвучал голос Горяна:

– Кто это тебя так?

Добря пощупал лицо, каждое прикосновение отзывается болью.

«Синяк под глаза растекается, – догадался он. – И щеку разодрал. Ну и ладно. Подумаешь! Тоже мне невидаль».

Он сделал еще один молчаливый шаг вперед, толпа не шелохнулась. За спиной тяжелое дыхание.

– Как ты посмел?.. – прошипел чернявый – в голосе столько яда, что любая змея позавидует. – Забыл свое место, словен?!

Добря обернулся, чернявый угрожающе двинулся к нему. Ноздри раздуваются, как у быка, глаза налиты кровью.

– Ты никто! Слабак! И живешь ты не по-честному! Понял?! – Шипенье превратилось в крик, отрок ринулся на Добрю, впереди себя послал кулак.

Добря успел, перехватил запястье и потянул на себя. Колено врезалось в живот чернявого, на удивление мягкий. Предводитель отроков взвыл, тут же получил еще один, после отлетел к бревенчатой стене.

– Бей его! – пропищал чернявый, и этот звук оказался совсем не похож на боевой клич, приличный вожаку.

Трое мальчишек без особого задора двинулись вперед. Добря крутанулся на месте, прыгнул к тому, что оказался ближе. Очень хотелось осыпать наглеца градом ударов, но пришлось провести единственный, в голову. Второй подскочил сзади, Добря успел пригнуться, и кулак противника врезался в воздух. И снова Добря крутанулся, схватил мальчишку поперек туловища и швырнул. Ноги мальчишки удачно проехались по лицу третьего из нападавших, но этот третий не отступил.

В уши ворвался яростный крик, последнее, что запомнил Добря: распахнутый рот на перекошенной злостью роже. И этот упал под ноги, так и не осуществив задуманный удар. Перед глазами Добри колыхалась красная пелена ярости, рассудок затуманился. Он стоял посреди дома, сжимая кулаки и скалясь. По телу разливалась бешеная сила, такую не удержишь, не угомонишь.

Уже не видел – чувствовал, как ринулись остальные. И лиц не замечал, просто бил. Руками, ногами, головой. Кто-то повис на плечах, сдавил горло и взвыл, когда Добря со всей злости врезался спиной в стену. Кто-то заорал, когда перехваченная рука хрустнула. Кто-то по-звериному рычал, пригибался, готовый прыгнуть на врага, как только тот отбросит следующего соперника.

В доме стало нестерпимо жарко. Крики и топот заглушили громовые раскаты и свист ветра. Молча бил только Добря. Враги отскакивали, падали, снова кидались в драку.

Краем глаза Добродей увидел стремительный рывок справа, лениво сообразил – этот отразить не успеет. В груди вспыхнула боль, следом кто-то ударил по ноге, да так, что едва не упал.

Устоял, уклонился, чуя новый выпад. Но удар, который Добря готовился принять, не состоялся. Горян засопел, встал спина к спине и принял врага на себя. Сцепились, упали, покатились. Тот трепал Горяна, бил затылком об пол. Горян, сцепив зубы, отталкивал, после все-таки сумел извернуться, и теперь настала уже его очередь сыпать кулаками.

– Вместе! – бешено заорал кто-то. – Вместе идем!

Отроки мгновенно сбились в кучу, угрожающей стеной двинулись на Добродея.

На грани разума вспыхнула и быстро погасла мысль: все как тогда, как в первый день… Взгляд молниеносно ощупал комнату, Добря метнулся в сторону, подхватил скамью. Из горла вырвался звериный рык, от которого содрогнулись стены:

– Убью!

Рядом возник Горян. Глаза бешеные, из губы сочится кровь, на лбу огромная ссадина. Он встал рядом с Добрей, выставил кулаки и зарычал.

Толпа отроков заколебалась, замерла в нескольких шагах. Все помятые, с перекошенными лицами, скалятся злобно. Но за этой стеной мальчишеской ярости нет-нет да и проскальзывает нечто другое… Добря не сразу понял, что вот он, страх. Настоящий.

– Это нечестно! – выкрикнул один из отроков, сделал шаг вперед, скосил взгляд на чернявого, который еле стоял на ногах, держался за бревна, чтоб не упасть. – Ты старше него, сильнее!

– И что? – спросил Добря, сплевывая кровью.

– А то! Ты победил нечестно! Ты не имел права его трогать! Он младше. Слабее!

Добря глядел на говорившего с толикой жалости:

– Когда придет время настоящей битвы, с настоящим врагом, ты скажешь то же самое?

Тот нахмурил брови и не ответил. Некоторое время продолжали стоять друг напротив друга. Отступить – стыдно. Наконец кто-то придумал достойное оправдание:

– Он все равно дерется нечестно. Дикарь, что с него взять?

Остальные подхватили уверенно, с радостью:

– Точно-точно! Только мараться. Воинскую честь срамить.

– Да кому он нужен? Ха!

– Интересно, в Рюриковом городе все такие?

– А то как же! Трусы они! Все знают, на Ильмени смелый человек не поселится. Там леса ого-го какие, не то что у нас. Эти леса от всех врагов защищают. Им даже не нужно драться уметь.

– Ага! Сквозь чащобы враг все равно не пройдет. Это мы как на ладони.

Разошлись отроки довольно быстро, на Добрю не смотрели, а в Горяна полетели гневные взгляды и угрозы – перебежчик, предатель. Но Горян не смутился, грозил кулачищем, скалился…

Добродей устало добрел до своей лежанки, стянул мокрую одежду. Забравшись под одеяло, долго не мог уснуть – на улице по-прежнему завывал ветер, хлюпала вода, редкие громовые раскаты походили на могучий смех бога, прогоняли дрему.

Сон все-таки пришел, запоздалый, липкий. Полночи спорил с отцом, полночи снова дрался. Под утро приснился Осколод: стоит хмурый, в глазах осуждение, а Добря стыдливо отступает, но оправдываться не спешит.

– Эй! Ты чего разлегся?

Дободей слышал голос, но глаза продрать не смог. Сон навалился тяжелой тушей, не пускал.

– Добря! – гаркнуло в ухо. – Эй!

Попытался поднять руку, отмахнуться, но тело отозвалось нестерпимой болью. И снова сон…

– Да проснись же ты!!!

Кто-то тряс за плечи. Сильно тряс, бесцеремонно. В голове лениво шевельнулась мысль – этот голос принадлежит Горяну.

– Добря, мать твою!!!

Остальную брань Добря уже не осознавал – распахнул глаза, пересилив нестерпимую боль, сел и приготовился размозжить череп тому, кто посмел вспомнить о его мамке в таком тоне.

Горян, видимо, почуял неладное, отскочил.

– Ты чего разлегся? – угрожающе пробасил Горян, подпрыгнул, удивившись собственному голосу. В последнее время все чаще срывался на бас, знал, что это правильно, но все равно пугался. – Тебе вот-вот биться!

– С кем?..

– Как с кем? С Живачом!

Стиснув зубы, Добродей отбросил одеяло и поднялся с лежанки. От боли хотелось выть, но мужчине не положено даже пискнуть. Дышать носом тяжело, пощупал – нет носа, вместо него нечто огромное, раздутое, больное. Ноги подкашиваются, руки слушаются плохо. Кажется, за ночь мясо отделилось от костей и частью сгнило.

Кто есть Живач, Добря помнил хорошо. Дружинник. Молодой такой, улыбчивый. Не раз давал отрокам пинка… в шутейных поединках. А его обожали, потому как редкий воин обращал внимание на копошение детворы под ногами и уж тем более относился к ней серьезно.

– Зачем? Я с ним не ссорился.

Сказал храбро, а в голову стрельнула шальная мысль: «Неужто отроки нажаловались, нашли себе защитника, что подходит Добре по росту и силе?»

Горян попятился, лицо вытянулось, глаза округлились. Он беззвучно раскрывал рот, пожирал воздух.

– Так зачем драться?!

Вчерашний соратник Добри молчал и по-детски хлопал глазами. Когда заговорил, голос звучал осторожно. Так с полоумными говорят и с буйными:

– У тебя на полдень назначен поединок с Живачом. А свидетелями все дружинники станут. Поговаривают, будто сама княгиня придет глянуть, и Хорнимир будет обязательно. Дядька сказал: Дира прослышала, дескать, отроку Добродею уже четырнадцать весен, решила – пора бы испытать да в гридни младшие принять, а то как так можно: почти пятнадцать, а все еще в отроках.

Сердце Добри подпрыгнуло – «гридень» – давно не слыхал этого чужого наречия, к горлу подступил комок. Боясь разоблачения, спросил нарочито хмуро:

– Отроки и постарше бывают… не в летах и веснах дело.

Горян пожал плечами, отозвался в прежнем тоне:

– Дядька сказал, что и сам так считает. Поэтому сегодня будешь с Живачом драться. Ежели победишь – быть тебе среди младших дружинников, ежели нет – пинком под зад с княжеского двора.

Добродей захлебнулся вздохом, закашлялся. А Горян продолжал беспощадно:

– Дядька это при всех объявил, на закате. Наши тут же повернулись, а тебя и нету. Я думал, ты нарочно сбежал, чтоб не побили. Они же обзавидовались, как только услышали. А ты вернулся и подрался…

– Вот почему озлобились… – пробормотал Добря. – А я-то думал… про другое узнали.

Приятель не понял, помотал головой:

– Так ты биться будешь?

– Буду, куда деться… – бросил Добродей. И добавил уже уверенней: – Буду!

Глава 5

Княжий двор залит солнечным светом, в лужах будто и не вода вовсе, а расплавленное золото. Земля размякала, разжирела от дождя, ноги скользят. Народ уже собрался. Воины улыбчиво взирают на отрока, кричат одобрительно.

Добродей в который раз проверил, хорошо ли затянут пояс, повел ладонью вбок, ощутив касание рукояти невидимого другим, но столь желанного меча.

День после грозы паркий. Кажется, воздух уже не воздух, а река без течения. Пот выступает тяжелыми каплями – не успеваешь смахивать, чувствуешь себя рыбой. Но не это главное…

Тело болит жутко, кости ломит, голова будто опилками набита или соломой, как у куклы Купавки. Воинская ярость эту боль не преодолеет. Хотя с чего бы ему яриться на Живача, который не враг, не преступник, не предатель какой? А легкое заикание и вовсе придает ему обаяния.

Сам дружинник притворно хмурый, косится на Добрю, поигрывает мышцами. Но на губах то и дело вспыхивает изобличающая улыбка. Живач даже подмигнул пару раз, м-мол, н-не робей.

Остальные тоже настроены радостно, даже отроки утратили вчерашнюю злобу. Несколько мальчишек подошли, пожелали удачи, похлопали по плечам. В другой раз Добря был бы счастлив от такого радушия, но сегодня… каждое прикосновение пытке подобно. Бывалые рассказывали, что такое случается, особенно после боя. Если драться очень долго и яростно, приходит расплата за дарованную богами злость.

Задрав голову, Добродей прикинул – пора начинать поединок. Но дядька, которому велено присматривать за воинами, пока воевода в отъезде, знак сходиться не давал, косился на княжеский терем.

Княгиня появилась ровно в полдень, в окружении вельможных женщин и бояр. Для нее поднесли кресло с высокой спинкой искусной работы. Воины расступились, сгрудились, освобождая место для знати.

В груди полыхнул настоящий ужас, и Добря понял: он не боится проиграть Живачу, не боится изгнанья со двора Осколода. Осрамиться в ее глазах – вот это действительно жутко.

А Дира словно мысли читала. Кивком головы велела свите оставаться на месте, сама пошла навстречу.

– Не дело это, княгиня! – буркнул Хорнимир, но осекся под ее взглядом.

Добря видел: сапожки по щиколотку утонули в грязи, расшитый золотом подол покрылся коричневой жижей, но Дира выступала так, будто шагает по драгоценному ковру искуснейшей работы.

Она послала благосклонную улыбку Живачу, дружинник чуть было в обморок не упал. Когда же пригляделась к Добре, на личике вспыхнуло удивленное беспокойство. Но шаг не изменился, остался воистину княжеским.

Добре почудилось, будто он и не просыпался вовсе. Сразу стало ясно, отчего Осколод глядел на подопечного с осуждением.

– Добродей? – Голос княгини прозвучал певуче, опьянил почище хмельного меда. – Ты ведь хочешь стать Оскольдовым дружинником?

Кивнул, стиснув зубы.

Дира заговорила снова, гораздо тише прежнего. Добря с великим трудом смог различить эти слова, часть – и вовсе прочел по губам:

– Я вижу… ты поранился. Я могу приказать, и поединок отменят. Не хочу, чтобы ты проиграл только потому, что накануне…

В ее взгляде появилась неприкрытая жалость, под прицелом которой сердце отрока попросту взбесилось.

– Только женщина могла задать такой вопрос, – пробормотал Добря, закатывая глаза.

Осекся. Вспыхнул. Умом понял, что надерзил, и не абы кому, а самой княгине! Но сердце… сердце не желало признать ошибку.

Она тоже вспыхнула, отвела глаза. Щеки, украшенные живым румянцем, сводили Добрю с ума. Отрок держался из последних сил, мысленно убивал в себе желание упасть перед ней на колени и…

– Но почему? – Ее вопросу предшествовал смешок, но Добря понял – это попытка сохранить лицо, в действительности княгиня и не думает насмехаться.

– Я воин, – хрипло отозвался Добря. – Если воин устанет раньше времени – его убьют. Да и враг… разве ж он станет ждать, когда противник отдохнет? Я буду биться.

Кивнула. Коротко, отрывисто.

– Да помогут тебе боги.

«Да будет так», – отозвался Добродей мысленно.

– Мечи сюда! – приказала Дира.

На эти слова в круг вышел дядька, в каждой ладони по клинку, да по бокам, в кожаных ножнах, – два, рукояти выше пояса торчат.

– Обеирукий! – вздрогнул Добря, а ведь он и не подозревал за наставником такого искусства.

– Выбери по сердцу, – молвила княгиня.

– Как в ладонь ляжет, – подсказал дядька.

Сказывали, что Осколод долго жил среди варягов, ходил на данов, бился с грозными франками. Оттого, наверное, предпочел он для дружины своей не топоры да копья, не дротики да луки, а доброй франкской работы мечи.

Еще был слух, что, когда хазары подступали к Киеву, вышел на них Осколод. Те ему и говорят, что дашь нам от каждого дыма. Не испугался князь да подает им клинок: «Вот, мол, отнесите беку или самому кагану вашему!» Показал главный хазарин меч советникам, а те и пророчат: «Не добра дань, великий. Сабли наши с одной стороны заточены, а оружие полян обоюдоострое». Послушал он старцев, да и увел все войско от Киева, как бы самому дань кровавую заплатить не довелось.

Теперь-то Добродей понимал, что не нашлось бы у Осколода на врага много мечей. Больно дороги. Но шутку княжью оценил. Это лишь потом приказал Осколод разворачивать купцов иноземных, кои в Персию или даже Булгар через Киев следуют, коли не привезут полянам мечи работы франкской. Так год за годом обзавелась дружина Оскольдова ладным оружием. Впрочем, Хорнимир остался при своем, что нет ничего лучше топора, коли умеючи. Но коли князь велел, так тому и быть. Видано ли дело, князю перечить.

Добря шагнул к наставнику и принял в правую руку первый из принесенных мечей. Был он в два с половиной локтя, клинок – широкий у рукояти – сужался к округлому острию. По обеим сторонам клинка легли продольные желоба, именуемые долами. Пацаненком думал, чтобы кровь лучше стекала, но подрос и понял – для облегчения. Этот меч показался ему велик и тяжел. У второго была неудобная, слишком короткая рукоять и массивное навершие.

– Не торопись, парень! От доброго клинка в бою зависит и твоя жизнь, и соратника, – проговорил дядька и протянул третий меч.

Этот как бы сам устроился в ладони у Добродея, обжился. Крестовина длинная, клинок в два локтя с закругленным концом, долы поглубже. Ближе к рукояти на верхней трети дола причудливый узор проволокой. Словом, это было его оружие, и по сердцу, и по руке.

– Беру. Можно?

– Нужно, – подтвердил дядька. – Удачи, парень! Главное, ты про щит не забудь, – язвительно добавил он.

Куда ж без щита! При мощной рубке на него одна надежда да на шлем. Хоть и броня у Добри, а пропусти размашистый рубящий удар – если не помрешь от раны, так калекой на всю жизнь останешься.

Приблизился Живач.

– Еще раз напоследок, – предупредил наставник. – Тычком не разить! При расчетливом уколе не будет глубокой раны, но и такой клинок сквозь панцирь «пройдет». Наружу кровь не выйдет, вся внутри изольется. Поняли?

Оба кивнули. Дядька двинулся от них прочь – бесстрашно, по самой грязюке. Оба проводили уважительными взглядами.

– К бою! Лежачего не добивать, – прогремел он, обернувшись.

Хотя это уже послабление, крики зрителей были полны ликования.

– К бою!!! – подхватили дружинники и отроки. Сейчас воинское братство было едино, как никогда. Разве что в настоящем бою случается так же.

Внутри заколотило: «Упадешь, и не быть тебе даже младшим гриднем!»

Живач с быстротой вепря ринулся на Добродея, чешуйчатый панцирь придавал дружиннику сходство с каким-то однокрылым сказочным зверем, но не человеком. Первый натиск был страшен, но Добря не отступил, принимая на круглый щит град ударов.

– Вперед, ты ж не тыква какая! Покажи ему! – закричал Горян.

И от этого возгласа единственного друга перестали ныть кости, сгинула боль от вчерашних ран, не чесались больше царапины. Ловко выйдя из-под нового удара, Добря послал свой, секущий. Но Живач был начеку и отвел хитрый выпад.

Добродей бросился на противника, выставив перед собой щит, нес вдоль земли, норовя угодить в Живача его верхним краем. Но тот успел одним движением погрузить в липкую грязь острый конец своего, подперев коленом, и тем поставил непроходимый заслон на пути хитрого юнца. Стремление Добри словно бы разбилось о стену.

Но отскочил, и вовремя. Где только что стоял, просвистел клинок Живача. В три шага дружинник нагнал Добрю и обрушил на него шквал ударов, отчего Добродеев щит дал слабину, затем и вовсе расщепился, причем куски повисли на предплечье и их не удавалось стряхнуть.

– Держись! – кричал Горян.

– Д-дерись! М-меча не опускай, – подсказал Живач, отступая и тем самым давая молодому противнику короткую передышку.

В какое-то мгновение Добря представил лицо чернявого, словно бы заглянув в завтрашний день, услышал хрюканье и гогот, ехидный смех недругов.

«Лучше прямо сейчас голову сложить», – решился он, отирая грязь и пот со лба.

Все ахнули, когда Добря стянул с головы островерхий шлем. Но он и не думал сдаваться. Шлем полетел точно в Живача, тот прикрылся, отражая внезапную напасть. Добря бросился на дружинника из последних сил, яростно, отчаянно, отважно.

Дядька учил: если даже первые удары не повергли врага, если плашмя попал – главное, что не мимо. Ничто не напрасно! Пусть противник отходит, пусть теряет дыхание, пусть спотыкается – только сам не провались и не попадись на хитрость. Лови удачу и не упускай, быть может, единственной возможности победить.

Очевидцы схватки замерли, когда под напором юного воина Живач стал отступать. Добродей поднажал, чуя, что не сдюжит, если вот сейчас не опрокинет противника в эту глину. Прикрытый щитом Живач не разглядел или не захотел разглядеть, в какой миг и как напрыгивал Добря. Но, попятившись, дружинник вдруг медленно повалился наземь, точно ворота, снесенные тараном. Следом, не удержав равновесия, рухнул и победитель, успел, однако, поднять меч и угодил поверженному рукоятью точно в грудь.

– Па-аздравляю, д-дурень! – ойкнул Живач и подмигнул изумленному Добре, как перед схваткой. – Но п-почему же ж именно мне… и т-так больно?

* * *

Удача – девка строптивая, это знает каждый. Но там, на суше, она куда сговорчивей, нежели здесь, в море. Чует спесивица, когда под ногами не земная твердь, а шаткая палуба лодьи окажется, – тут любой мужчина слабеет.

В море даже тот, кто отродясь в Удачу не верил, начинает задумываться, молить, приносить щедрые дары, искать Ее благосклонности.

А о том, что Удача любит дерзких, догадываются немногие.

Вот и воевода Хорнимир побелел, и кормчий заикнулся было поспорить:

– Но как же так! Берег-то…

– Полно, – с хмурой усмешкой перебил Осколод. – Направляй лодьи, куда велено.

Но кормчий все-таки выпалил:

– Берег слишком далеко. Вдоль пройдем – целее будем.

– Пусть далеко. Зато напрямик путь короче, – возразил князь, – и безопаснее. О нашем походе уже всем окрестным племенам известно, столько кораблей даже в море не спрячешь.

Громко сглотнув, воевода Хорнимир оглянулся. Лодий и впрямь много. Когда шли по рекам, дыша друг другу в корму, казалось, будто меньше. Теперь же все море пестрит от ладных славянских судов, длинные весла беспрерывно взбивают волны.

– Как бы нам морского царя не потревожить… – пробормотал Хорнимир.

– Да при чем тут царь? – нахмурился Осколод. – Племена, что живут по берегам, – вот настоящая опасность. Пристанешь по ночи – могут и камнями закидать, и стрелами. Говорят, явились некие печенеги, хазарскую степь проутюжили, угров подвинули к морским берегам, а за ними булгаре дунайские. И все кочевники, при конях. А нам от судов никуда. Людей прежде времени потеряем, и так на каждой остановке…

– Когда столько лодий разом идет, – осторожно ввернул в разговор кормчий, – никто напасть не осмелится.

На щеках князя вмиг вздулись желваки, крупные, как яблоки.

– Все равно правь, куда велено! Так путь короче! А в ночь – сгрудиться всем да сцепиться, пока не рассветет.

– Все равно первее любого гонца у стен царьградских будем, – пробурчал Хорнимир.

– Эх, воевода! Ромеи тоже не дураки – чудовищными зеркалами ловят они солнечные лучи и посылают на многие версты вперед, передавая знак от крепости к крепости, и так до самой столицы. Прошлый раз повезло нам – давно зерцала они не чистили. Но дважды на одни грабли только русь и наступает. Ромеи – нет.

Вздох кормчего прозвучал очень тихо, потонул в плеске волн. И хоть корабельщик много лет ходил под парусом, хоть и считал себя более сведущим в этом деле, ослушаться князя не решился.

«Удача любит дерзких!» – мысленно выпалил Осколод и вперил взгляд в горизонт.

Эти слова он повторял словно молитву, каждый миг с тех пор, как миновали днепровское устье и вышли в море. Именно тогда ветер поменял направление, именно тогда пришлось спустить все паруса и как следует налечь на весла, а весла – дело непростое.

Ветер дует с юга. Если бы рядом оказался какой-нибудь сметливый волхв, наверняка бы шепнул, дескать, Стрибог противится этому походу, а ежели так, нужно воротить лодьи. Может быть, поэтому Осколод в который раз порадовался, что взял с собой только тех, кто поклоняется холодному смертоносному железу. Воины никогда не подведут, это князь знал наверняка. И Удача не подведет, если проявить достаточно смелости и напора.

Князь с упоением глотал морской воздух, беспрерывно глядел вдаль. Кажется, нужно пройти всего чуть-чуть, и взору предстанут очертания нужного берега, уже знакомые величественные стены Царьграда, за которыми столько добычи, что и двести, даже пятьсот лодий не увезут. На миг представил, как вновь бросает к ногам Диры драгоценные наряды, представил, как светятся счастьем любимые глаза…

«Удача любит дерзких!»

Ветер помалу крепчал, гнал волну за волной. Поначалу нос лодьи без труда резал пенистые гребни, но море становилось все беспокойней. Вскоре водная гладь вздыбилась, вода стала угрожающе темной.

С юга надвинулись черные тучи, неотвратимо заволакивая все небо, от края и до края, куда достигал и пока еще проникал взор.

– Быть беде, князь! – молвил бородатый, просоленный до мозга костей кормчий. – Страшный шторм идет, а до бухты нам уже не добраться.

– Сам вижу, – отозвался тот, вглядываясь в угрюмую даль. – Но все-таки лучше умереть на суше, чем попасть в брюхо морского змея. Правь к берегу.

– Теперь уж поздно, княже. О скалы разобьемся, – возразил кормчий.

– Приказываю править к берегу, – отрезал Осколод. – Передать по кораблям. Все, что на палубе, крепить к лавкам.

– Кажись, и на жертвы не поскупись, – пробурчал тучный воевода Хорнимир, обращаясь то ли к самому князю, то ли просто рассуждая вслух. – Чем прогневили мы небожителей? Или и впрямь владыку глубин разбудили?

– Прикажи всем судам сгрудиться, как ночью, да сцепиться… – подсказал кормщик, но его уже никто не слушал.

Дикий порыв ветра заглушил последние слова, заблистали молнии, и оглушительные громы разорвали само пространство над бескрайним морем. С неба посыпались колючие иголки дождя.

Волна ударила в борт, лодью едва не перевернуло, тут же подбросило так, что нос судна чуть не вспорол грозовое небо. Черная туча опустилась ниже, казалось, еще немного, и эта тьма разинет пасть, проглотит. Затем корабль швырнуло вниз, волна перехлестнула за борт, щедро облизала палубу, словно море решило побороться с небом за добычу.

Такого на памяти Осколода еще не случалось, никогда буря не налетала столь стремительно!

Мелкий дождичек вмиг сменился частым градом, от ледяного шквала доски затрещали, кто-то из воинов упал, покатился по влажным доскам. Остальные спешно, хватаясь за борта, вытаскивали весла, привязывали к скамьям груз. Осколод и сам было ринулся на помощь, но тут же был сбит – новая волна ударила с небывалой силой, показалось, будто и не волна вовсе, а кулак самого морского владыки врезался лодье в левый бок.

Уже падая, Осколод успел вцепиться в мачту, зажмурился.

Судно скрипело на все лады, оно то падало вниз, то взлетало, словно листочек в свирепый ураган, к самому небу. Волны тараном били в борта, корабль стонал.

Дождь, перемешанный с градом, встал стеной, так, что дальше вытянутой руки ничего не видать, под грозовой тучей белый день превратился в ночь. Вдруг из тьмы показалась огромная пасть… и быстро ушла под воду.

Нет, не чудище это! Просто одну из самых больших лодий перевернуло.

В какой-то миг Осколоду показалось, будто он оглох – людские крики исчезли, удары градин превратились в непреодолимый, непроницаемый шум.

Лодью снова швырнуло, над нею взмыла волна, выше которой Осколод никогда не видел, и с ревом обрушилась на палубу. Соленая до невозможности вода захлестнула горло, ударила в легкие, князь почувствовал, как руки, что обхватывают спасительную мачту, тянутся к горлу, но он опомнился. Сквозь выворачивающий кашель он перестал слышать даже завывания ветра, даже раскатистые громы.

«Удача любит дерзких…» – повторил князь, хотя теперь от его дерзости и следа не осталось.

Тут же пришла запоздалая мысль – нужно было снять матчу…

Ее сменила куда более страшная догадка: а может быть, эта буря – порождение богов? Кара? Может быть, море не успокоится, пока не поглотит всех?

Владыка Киева закрыл глаза, взвыл, взывая к божьей милости.

Ударило в ноги, он дернулся, не сразу понял, что случилось, – кормщик катался по доскам, из пробитой головы хлестала кровь. Знакомый десятник боролся с отпущенным на волю ветра и вод прави́лом. У него не получалось, но пока именно прави́ло и спасало ему жизнь, как только отпустит – окажется во власти моря.

Огромные волны швыряли беззащитное суденышко, как щепку, накатывая одна за другой. Пучина ревела и клокотала, разевая бездонную глотку, стрибы завывали над самым ухом. Едва корабль падал в пропасть, над ним вздымалась водяная гора. Невероятный, невозможный ураган даже не думал утихать, но грозовая туча светлела, непроглядная ночь превратилась в сумерки.

И едва Осколод перевел дух, в уши врезался крик, полный нечеловеческого отчаяния. Он не понял смысла, но вскоре и сам увидел то, о чем выл несчастный.

Неумолимая стихия несла Оскольдовы лодьи назад, на север, но не к спасительному брегу, а на отвесные прибрежные скалы. Вихрь гнал их навстречу неминуемой гибели – десятки и десятки судов, иные сталкивались в этом кружении, опрокидывались днищем вверх, люди летели за борт, на прокорм все еще голодному Ящеру.

В объятьях бескрайнего моря выжить можно, а здесь…

Осколод едва не расцепил руки, вместо слов молитвы из горла вырвался единственный крик, чтобы тут же раствориться в нарастающем грохоте:

– Дира!

Лодью в который раз подбросило, мачта с оглушающим скрежетом переломилась. Осколод успел разжать руки, попытался уйти от удара, но падающая махина все-таки задела. Уже теряя сознание, князь понял – конец.

Глава 6

Новая жизнь отличалась от старой примерно так же, как рыбная похлебка от жареного поросенка. Теперь Добродей жил вместе с дружинниками и, хотя работы было много, выполнял ее с удовольствием. Особенным счастьем были поручения старших. Сперва только подай-принеси, но после, глядя на рвение Добродея, стали доверять важное.

Другие гридни приняли Добрю мирно, ни единого злого взгляда. В друзья не набивались, но в приятели просились, а юнец и не отказывал. Вместе куда веселее, чем одному.

Несколько раз Добря вместе с Живачом присматривал за поединками отроков… Нет, Добродей не мстил, просто объяснял, что к чему. Живач почти не вмешивался, но хохотал громко, после другим рассказывал, мол, настоящий воевода растет!

Но самым любимым занятием стали конные объезды. Глядеть на Киев из седла гораздо приятнее, чем с высоты собственного роста. Да и горожане встречают и провожают с почтением, некоторые и вовсе кланяются. Добродей ловил восхищенные взгляды мальчишек и парней, всячески сдерживался от улыбок.

«Эх, – рассуждал он, – увидели бы меня рюриковские! Вот бы визгов было!»

Впрочем, здешние тоже не молчали…

Визжали, конечно, девицы. Одна так и вовсе повадилась… цветочки под копыта лошади бросать. Глупая. Добродей даже опасаться начал – как бы чего не вышло. И едва мелькало на улице синее платье и длинная коса с синей же лентой, старался оказаться поближе к другим. Но девица была настырная…

«Тьфу на тебя! К мамке иди!» – возмущался Добря мысленно и как можно выше задирал нос.

Глупая девица никогда не поймет, что настоящий воин за юбками не бегает, настоящих воинов другим берут… Соболиными бровями, например…

Но кое-что всерьез омрачало жизнь Добродея. Впрочем, это волновало всех служителей Осколода. Хазары.

Хазарские купцы распоясались, а вслед за ними обнаглели и остальные. Все чаще дружинникам приходилось разнимать драки хазаров да булгар, ставить чернявых на место. Те вроде как соглашались, дескать, полностью подчиняются княжеской власти, но, едва дружинный дозор скрывался из вида, вновь принимались за старое. Народ полянский роптал, Дира пыталась усмирять, только власть княгини ни в какое сравнение с властью князя не идет…

Осколода ждали к зиме. Едва на деревьях появились золотые листочки, княгиня начала высылать конные дозоры. Добродей тоже ездил высматривать Осколода. Привставая в стременах, искренне мечтал первым разглядеть паруса. Да, поминая, как шли с Лодочником супротив Ловати, знал, трудно воям с Днепром сладить. От порогов точно пехом двинутся.

Когда деревья оголились, а земля разжирела от обильных дождей, в общий дом пришло смятение. Дире уже не приходилось высылать отряд навстречу князю – сами ехали, без приказа. И когда черноту почвы укрыл тонкий снежный покров – тоже…

– Сегодня ты пойдешь, Добря, – хмуро бросил старший дружинник. Он пристально вглядывался в горизонт, моросящий дождик серебрил и без того седые волосы.

Добродей не понял, чего хотят, но охотно кивнул. Тут же чихнул – сырость и холод не прошли даром. Лошадка под Добрей дрожала, недовольно прядала ушами.

– Поворачивай! – приказал старший и пустил коня рысью.

Из-под копыт летели комья земли вперемежку с мокрым снегом, сверху падали острые иголочки дождя. Добря, наконец, понял, о чем говорил старший, едва не поперхнулся вздохом. По спине пробежал мороз, на лбу выступил холодный пот, глаза чуть не лопнули. Хотел было догнать дружинника, отказаться, но побоялся.

На княжеском дворе – унылая осень. Тут нет снега, сплошное черное месиво. Оконца княжеского терема глядят с грустью. Челядь ходит неспешно, как гуси на выпасе, глядит с опаской. Добродей почувствовал, как сжимается сердце, как душу обволакивает ледяная корочка.

– Еще скажи, больше высматривать не поедем. Без толку, – пробасил старший.

– Но почему я? – нерешительно начал Добря.

– Ты молод, – хмыкнул дружинник. – Глядишь, тебя княгиня ничем тяжелым не огреет. Женщина все-таки. А женщины детей любят…

Возразить нечего. Разве что заявить, не ребенок он. Но Добря однажды уже пытался доказать седобородым, дескать, взрослый. Позорно получилось, даже слишком. И хоть воины потешались без злобы, второго раза не выдержит.

Добродей шагнул на крыльцо, остановился в замешательстве и все-таки вошел внутрь. Тут же встретил стража. Глядя в его широкую спину, протопал по лестнице и оказался у массивной двери. Он не успел вздохнуть, а дверь уже распахнулась, взору представилась спальня княгини. Страж легонько толкнул в спину, пришлось подчиниться.

Дира сидела у окна. Руки сложены на коленях, чинно, как и подобает княгине. Взгляд устремлен вдаль. Лицо печально, румянца и в помине нет. Добря смотрел и не знал, повернется ли язык сказать что должно.

– Княгиня, – дрожащим голосом обратился он.

Повернулась не сразу, взгляд задумчивый, но глаза сияют пуще звезд. Губы тронула легкая улыбка, слишком грустная, чтобы быть достойной этой прекрасной женщины.

– Ты принес дурные вести? – догадалась она.

Не в силах говорить, Добродей кивнул.

– Ну, ничего… Может, завтра боги смилостивятся.

К горлу подступил ком, Добродей пытался его проглотить, но не смог.

– Что-то еще? – Голос Диры прозвучал удивленно, брови взлетели на середину лба.

– Дальше высматривать без толку, – пробормотал гридень. – До весны точно не вернется. Зазимовал он…

Княгиня не дрогнула, только глаза вдруг потухли и заполнились горючей влагой.

* * *

Зато весна случилась по-настоящему радостная. Еще снег не сошел, не отзвенели капели, когда гридень Златан распахнул дверь общего дома и переступил порог. Только неудачно, споткнулся тут же покатился кубарем.

– Едет! – прокричал он, еще не встав с колен.

Вопросов никто из дружинников не задавал. Старший тут же рванул к княжескому терему, Диру обрадовать. Остальные торопливо надевали брони и плащи, мчались к конюшне. Добродей побежал вместе со всеми, отчаянно надеясь, что рот от улыбки не порвется.

Влетев в седло, мчался к пристани. После, вслед за самыми нетерпеливыми, по берегу Днепра. Копыта то утопали в грязной жиже, то с хрустом проламывали ледяные корки снежного наста. В низинах снега до сих пор по колено и холодно, как в могиле.

Радостное солнце припекало по-летнему, но ветер по-прежнему ледяной. Заметив это, кто-то из старших пробормотал:

– Не к добру…

Так и вышло.

Лодьи Осколода не мчались, подгоняемые ветром, а ползли вдоль берега. И было их всего две. Под пузатыми бортами, как сонные муравьи, копошились поденщики-бурлаки.

Добря все понял, обо всем догадался, но прикусил язык. Так же поступили и другие…

Князь заметно постарел, глаза, что прежде светились, будто самоцветы, потухли. Он сглотнул ком в горле, предвкушая скорые расспросы, по спине побежал холодок.

Ему казалось, что зимовка в чужих краях приглушила боль поражения, да не тут-то было. Возвращение в родную землю всколыхнуло болезненные воспоминания, вернуло картине крушения позабытые краски. Не сразу, но Осколоду придется рассказать людям, что приключилось…

Как стремительно налетела буря, как море уподобилось бурлящему котлу и разом поглотило половину кораблей. Как злой ветер с ромейской стороны погнал остальные к скалистому берегу, бросил на камни. Как ревущие воды кидали в воздух расщепленные доски и изломанные тела, как слизывали кровь жадные волны.

Падая в забвенье, Осколод с грустью подумал – все кончено, но даже здесь Удача повернулась спиной к князю. Он выжил. Падающая мачта едва не размозжила Осколоду череп, он очнулся только вечером.

Хорнимир поведал: едва упала мачта главного корабля, ветер стих, ушел высоко в небо, унося с собой черную, пышущую молниями тучу. Море в одночасье стало спокойным, гладким, на небосводе показалось солнце. Только кораблей больше не было. На волнах качались два жалких, побитых суденышка.

Вскоре послышались крики – те, кто чудом уцелел, оказавшись в море, хватались за деревянные обломки, звали. Но сил спасать живых не было. Не было даже весел, чтобы направить лодьи к берегу.

Крики людей смешались с криками чаек, нескольким удалось добраться до лодьи, этих с трудом втащили на палубу. Переведя дух, отыскали два толстых каната – то немногое, что не смогли утащить волны, но спасти других не смогли: на спокойной глади моря появились пятнистые волнорезы плавников. Морские собаки людей не пожирали, только надкусывали…

На плаву было лишь две лодьи, уцелело всего полторы сотни воинов, это с теми счастливцами, кого-таки вынесло на берег. Причем оба судна лишились мачт, весел и прави́л. Теперь остается уповать на чудо, молить морского царя прибить лодьи хоть к какой-то земле.

Подводный владыка смилостивился, но не сразу. Когда лодья Осколода достигла берега, люди едва держались на ногах, валились в песок, измученные морской болезнью и нестерпимой жаждой. Второй корабль прибило к берегу в нескольких верстах южнее.

Волны выносили на берег осколки побитых кораблей, с их помощью удалось залатать уцелевшие лодьи. Но добраться до Киева по предзимью все равно не успевали, возвращение отложили до весны…

Весть о неудаче Осколода пронеслась по городу злым, сокрушающим ураганом. Киев наполнился плачем – давно такого горя не случалось.

Но князю выть не положено, на то он и князь.

Осколод спешно восстанавливал дружину: всем отрокам были назначены испытания, после чего многие стали гриднями. А в новых отроках оказались сыновья не только воинов, но и простолюдинов. Этих Осколод брал с особым умыслом: год-другой минует, аки верные псы, благодарные хозяину за ласку да заботу, встанут за его спиной новыми воями, надежнее павших.

По всему выходило – подождать немного, и жизнь наладится. Но Удача вновь повернулась спиной: в начале лета случилась засуха[13], и такая, что даже дерева чахнуть стали. Будущий урожай сгорел меньше чем за седьмицу. Кто-то заикнулся, дескать, чужой бог, бог ромеев, мстит за дерзость, но так ли это?

А вот когда пришла весть о новой угрозе, Осколод был готов поверить во что угодно.

– Печенеги! – сказал Хорнимир хмуро.

Воевода всего неделю как на ноги встал, всю весну и все лето знахари выхаживали, с превеликим трудом вырвали они вояку из цепких хладных пальцев Мары.

– К-кто?.. – с удивлением переспросил Живач.

– Еще одни степняки, соседи хазарские. Себя кангарами кличут. К Киеву подходят.

– Б-будет б-битва?

– Да. И кровавая.

Первыми подскочили младшие гридни, но Хорнимир бросил злобно:

– А вам охранять крепость и за княгиней присматривать, чтоб никто не обидел! Соцкий Молвян за старшего, так князь распорядился.

– Но как же… ведь при Осколоде и трех сотен не будет? – уронил кто-то.

– Придет время – навоюетесь! – рявкнул воевода и поковылял прочь.

За частоколом княжеского двора раздавались вой и плач. Недобрая весть охватила Киев в считаные минуты, а набатный колокол зазвучал уже после. Женщины хватали детей, бежали к деревянным стенам детинца. Мужчины, вооруженные преимущественно топорами и дубьем, отходили следом, сбитые в отряды старостами.

У самой стены истово молилась девушка в синем платье. Просила богов, чтобы помогли Осколоду прогнать врага. По лицу, тощему, как сума бедняка, катились торопливые слезы.

Глянув на нее, Хорнимир опять заскрежетал зубами, лицо налилось недоброй краской.

Повод для злости у воеводы был, и немалый. Засветло к самому князю прибыл хазарский вестник. Благо язык полян разумел. Лошадь под хазарином пала у самой Лядской заставы, но едва живого гонца потащили прямиком к Осколоду, мимо воеводы.

Дружбы князя с Хазарией Хорнимир не одобрял, помнил лютую смерть мятежных булгар, страшной ценой расплатившихся за смерть Осколодова сына. Но что хазары, что печенеги – все одно беда славянам. Пусть уж лучше степняки друг друга порешат.

Сообщал вестник, что преследуют его хозяева Печенега, но повернул тот к Киеву. Упреждал бек союзника Ас-Халиба. Хотел, чтобы тот принял на себя удар печенежский, пока не подоспеет сам.

Делать нечего: Осколод хазарам за прежние их заслуги должен был. Ясное дело, тонкости сии не для ума простолюдина, и не всякий гридень-то понимал, какого рожна едва собранная заново княжья дружина, еще не оправившаяся от унизительного возвращения из Царьградского похода, снова покинула град.

О печенегах говорили разное: городов они не строят, домов не ставят – кочевники, что судачить понапрасну. Знающие люди сообщали, что каждый всадник печенежского войска возит при себе волосяной или кожаный аркан и с превеликим умением набрасывает петлю на шею жертвы.

Как и хазары, зачинают они бой с перестрелки, и тут уж либо упереться и выстоять под градом жалящих стрел, либо показать быстрому коннику спину. Правда, если хазары мечут стрелы на скаку, печенежские лучники опасны особенно спешенные. Приседают на одно колено, уперев в него же и нижний рог лука – так стрела летит дальше и бьет сильнее. Рубиться на топорах не сильны – нет у них навыков лесных жителей. Приемы боя и оружие заимствовали они у тех же хазаров, коим служили издавна, – да вот размолвка вышла…

Миновав полтора десятка верст, неотступно следуя за проводником, отряд, наконец, спешился у подножия высоченного холма. Вырыснув на вершину, Осколод глянул на местность из-под ладони. Следом на взгорье вскарабкался и Хорнимир, а за ним хазарин.

Степняк протянул руку, указывая на длинную конную вереницу, больше похожую на гигантскую черную гусеницу. Под тихий перезвон удил, оружия и доспехов она проползала в низине меж холмов, как отсюда казалось – неторопливо.

– Их поболе нас раз в пять, – прикинул Хорнимир на глаз. – Первыми выступим, все под стрелами печенежскими поляжем.

– Я скачи, тархан на бичараха приводи. Твой урус бичараха не упусти, рядом будь, – изъяснился хазарин. – Ас-Халиб вместе с бек на бичарха нападай.

– Тархан, то будет как наш дружинник в бронях, – перевел Хорнимир князю.

– А бичараха? – не понял Осколод.

– Так они печенега кличут.

– Торопись к беку, гонец! – ухмыльнулся князь. – Иначе все бичараха нам достанутся! Ты понял?

Хазарин кивнул и ринулся со склона вниз.

– Поспешим и мы, как бы не заметили, – молвил Осколод. – Что на рожон лезть не стоит, тут ты по-своему прав, воевода. Но как иначе славы добыть? Как Удачу развеселить?

– Погоди, княже. Авось они не к стенам киевским направились. А что, как если в обход? – возразил Хорнимир. – Коли хазары по пятам идут печенежским, не до Киева им будет.

– Ты пойми, старик! – более сдержанно проговорил Осколод. – Мне без победы к Дире лучше не возвращаться. И так по земле слух пошел, что всю силу растерял князь киевский. Двум смертям не бывать! Вдарим, пусть только приблизятся. И луки не успеют изготовить, как мы уж рядом будем. А там и хазары поспеют.

– Сдюжим ли до хазаров? Не верю я им.

– Доселе не подводили нас они. Если же хазары первыми в сечу ринутся – так и победу им праздновать. Наше дело младшее будет. Союзники подмогли беку ихнему или там кагану какому. Смекаешь, коли это Осколод на врага обрушится, а уж это хазарам помогать придется?

– Смекаю, – тяжело вздохнул Хорнимир. – Давно уж смекаю… Безрассудно, Осколод! На кого Диру оставишь вдовою?

– Нужна Удача! Вот без кого не будет князю жизни. Ее и нет, воевода!

– Приказывай, – вымолвил тот и застыл в ожидании решения, Хорнимир понимал – самого гибельного.

– Дозорных на холм, остальным быть наготове. Слушать клича моего.

* * *

Когда три неполные сотни киевлян ринулись вниз, в долину, заметили их не сразу. Печенежские стрелы завизжали, вспарывая воздух, но не скоро. Осколод оглянулся на воев и возрадовался, ибо Удача снова была с ним. Скольких видел на холме – все удержались в седлах, ни одного не выбили.

Скопище низкорослых, грязных, как и их косматые дурнопахнущие лошадки, степняков расступилось и сомкнулось за спиной отважной дружины киевского князя. Осколод направил скакуна в самую гущу печенегов, нещадно раздавая удары направо и налево.

На Осколода налетел не в пример иным рослый степняк, целя искривленным мечом точно под горло. Князь отклонился, пропуская стремление железа мимо, рубанул сам – зло и умело, отсекая врагу руку по самую лопатку.

Воевода рубился страшно, но в какой-то момент верный меч его дрогнул и переломился. Старый воин замешкался.

Печенег в богатых одеждах нацелился, чтобы ловким косым ударом поразить Хорнимира, но Жеребя соколом налетел на врага и упредил хитрого степняка, на ходу рассекая тому алкающим крови клинком и кожу, и плоть.

Воевода тем временем успел вооружиться вновь и опрокинул нового противника мощным ударом боевого топора наземь. Тот рухнул, как баран на бойне.

Осколод располовинил еще одного противника до самого седла из грубо выделанной бычачьей шкуры.

И, поддаваясь этому отчаянному натиску, растянутая с востока на запад степная вереница вдруг обратилась змеей. И голова ее устремилась к хвосту, обтекая дружину безрассудного Осколода со всех сторон.

Вокруг князя падали люди, один за другим валились последние сотоварищи, с кем прибыл еще из самого Поморья. Рубились яро, жестоко, остервенело. Умирали молча, прикрывая Осколода телами, верные клятве и долгу. Они дорого отдавали свои жизни, внося страшное опустошение в ряды противника.

Но вдруг печенежская рать содрогнулась, подалась и тронулась, потекла, как талая вода под днищем тяжелой лодьи, спущенной по ранней весне на реку.

То отборные хазарские сотни врезались в рыхлое войско ненавистного врага, продавили, смяли, рассекли, разметали устрашенного неприятеля. Одетые в крепкие доспехи, тарханы избивали метущихся от новой напасти печенегов, как дикие вепри раздирают свору собак.

Уцелевшие киевляне тоже поднажали, и вскоре уж груды мертвых тел выросли там, где недавно было ровно и гладко. Лошади жадно слизывали кровавую росу с чахлой, измочаленной травы…

– Ух! Чую, как руда по жилам разлилась, расплескалась! Словно двадцать лет скинул! – прохрипел Хорнимир, направляя коня к Осколоду.

– Ас-Халиб великий воин! – услышал он знакомый голос хазарского посла. – Только воев у Ас-Халиба мало-мало. Другой раз бичахра приди, что делать Ас-Халиб станешь?!

– Авось не придут, – успокоил воевода князя.

– Нет. Чую, еще наплачется Киев, – вздохнул тот обреченно. – Не печенеги, так угры нагрянут. А силы, Хорнимир, нет. Надо город поднимать. Новых ратников растить надобно. В этот раз отбились, а потом что будет?

Хотел было Хорнимир ответить, что в несчастливый день пошел Осколод на Царьград, хотел было молвить, что погубил князь лучших из лучших в том злосчастном походе, да промолчал. Нынче Осколод победитель, худое скоро забудется, а успех дольше помнится… Стало быть, как боги рассудят.

– Наш бек, аднака, Аса-Халиб в шатер зови! – продолжил хазарин, помогая себе жестами, мол, вон в ту сторону, где и точно распахнулись на ветру дорогие восточные шелка. – Ступай, Ас-Халиб, и вои свои брать с собой. Бек, да будут бесконечны дни его, героев уважай, хорошо корми-пои, затем дело говори.

Князь встретил тяжелый укоризненный взгляд воеводы и отвел помутнелые очи…

Глава 7

А следующую напасть предугадать не мог никто. Даже боги, кажется, с недоумением взирали на ромейский парус…

– Ромеи? В Киеве? – воскликнул Осколод.

Он рывком поднялся на ноги, чуть задел стол. Золотая чара с вином покачнулась, щедро плеснув на скатерть драгоценный напиток. Рядом от испуга взвыл любимый пес князя и тут же умчался, получив увесистый пинок под зад.

– Всего одна, – кивнул Хорнимир. – И ветер ей благоволит. Лодья движется ходко, не успеет стемнеть – пристанет к берегу.

Осколод ответил мрачно:

– Не мог византийский император послать всего одно судно. Видать, остальных пороги придержали…

– Вряд ли. Судно по виду торговое. На стяге и парусе – кресты.

– Вот как? Не верится, что ромеи с миром… Впрочем… – Голос князя из растерянного стал раздраженным. – Встреть этих путешественников. И если понадобится, досыта накорми… стрелами. А коли взаправду послы доброй воли, вели просто накормить… Мне на ночь с ними говорить недосуг.

Хорнимир поклонился и спешно покинул палаты.

Лошади нетерпеливо гарцуют, дружинники мечут гневные взгляды. Встречать византийскую лодью вызывались все, но воевода назначил в отряд только тех, кто ходил на Царьград.

Ромеи привезли с собой злой холодный ветер, а едва причалили, небеса разразились дождем.

Воевода остановил отряд в десятке шагов от пузатого бока судна. Видя Хорнимира и недовольных дружинников при полном оружии, ни один горожанин даже из чистого любопытства не решился приблизиться к злосчастной лодье, толпа собиралась поодаль. Сами ромеи на берег ступить боялись, только выглядывали из-за бортов.

Наконец, у края показался невысокий седатый мужик с неуместной улыбкой на лице. Он важно пригладил короткую бороду, приветливо поднял руку. Ответом старцу стал недобрый рык Хорнимира и лязг железа.

* * *

– Здравы будьте, киевляне! – провозгласил седатый ромей по-славянски. Голос оказался совсем не старческим, глубоким и сильным. Слова, к удивлению многих, прозвучали как песня. – Разрешите… ступить на сей берег, будь он благословенен!

– Лихо он по-нашему насобачился, – пробормотал воевода и гаркнул: – И тебе не хворать! Кто таков?

Старец растянулся в довольной улыбке, сложил ручки поверх небольшого животика. Тут же, будто невзначай, скользнул взглядом по собственной одежде. Пусть шелка были неяркими, но богатство этих тканей видно издалека. Значит, не только воевода, даже дворовый пес сможет различить в нем человека важного…

– Звать меня Михаилом, – кивнул ромей. – В Скифию Киевскую прибыл по велению Императора Византийского, христолюбивого базилевса[14] Константинополя, и с благословления патриарха Фотия[15]. Привез богатые дары для архонта Осколода да архонтиссы Диры и договор о нерушимой дружбе.

– Дружбе? – усмехнулся воевода. – Да неужели?

Ромей пожал плечами, отозвался с прежним благодушием:

– Что спорить? Позволь дары передать и слово грозному владыке Киева молвить!

Ухмылка держалась на губах воеводы как приклеенная, глаза метали молнии. Хорнимир махнул рукой, сказал не без издевки:

– А… сгружай.

– Как? Прям на пристань? – удивился посланник.

– А чем тебе, ромей, наша пристань не нравится?

Теперь улыбка Михаила стала примиряющей. Хорнимир с неудовольствием отметил, что чужестранец, судя по всему, имеет запас улыбок на все случаи жизни. Сам воевода подобных людей не встречал, но слыхивал, дескать, эти пострашнее самого лютого воина будут.

«Ну, ничего… – подумал воевода. – Нас не проведешь!»

Прислужники седатого начали стаскивать на пристань сундуки, один другого красивее. Несли тяжело, с надрывом. Воевода видел, как от натуги краснеют лица, как вздуваются мускулы под тканью одежды.

Поймав недоуменный взгляд Хорнимира, Михаил пояснил:

– Серебро и злато. В подарок от христолюбивого базилевса.

Хорнимир невольно сглотнул, рядом зашептались дружинники. Толпа народа, что собралась на пристани, загудела, как растревоженный осиный рой. Несмотря на непогоду, расходиться никто не думал. Почувствовав близкий успех, византиец заговорил снова:

– У нас еще и ткани имеются. Редкой, искуснейшей работы! Вот только их прям на мокрые доски сгружать… жалко. Попортятся. Вы бы, может, телегу дали… А коли телеги нет, мои слуги могут прям на своих плечах отнести…

– А ножки у твоих слуг не надломятся, – тихо проворчал кто-то, – на гору-то киевскую… да в такую даль.

Михаил скользнул взглядом по толпе и не ответил. Видать, понял – говорит человек слишком низкого ранга.

– На сундуки клади, – бросил Хорнимир. – И не беспокойся. Подарки твои князю в целости и сохранности отдадим. Но сам… с лодьи ни шагу. Понял?

Седатый ромей поклонился воеводе с великим почтением, будто слова Хорнимира были величайшей из наград. И снова улыбнулся…

– Я понял, добрый человек. Мы будем смиренно ждать во имя Господа нашего – Спасителя и пресвятой Богородицы – Заступницы.

…На следующий день Хорнимиру пришлось выполнить самое неприятное из всех возможных поручений князя. Он долго не мог совладать с голосом, скрежетал зубами, на щеках вздулись желваки размером с яблоко. Ромей Михаил наблюдал за терзаниями воеводы с улыбкой, от которой Хорнимиру делалось еще гаже.

– Милостивый князь Осколод приглашает тебя, иерей, явиться пред светлы очи.

– Благодарствую, – отозвался Михаил с поклоном.

На берег сошел чинно, важно. Тут же подвели коня, и ромей с удивительной легкостью запрыгнул в седло. За Хорнимиром следовал молча, хотя глаза горели любопытством.

Киевский люд тоже в стороне не остался. Мальчишки сопровождали воеводу и гостя от самой пристани, верещали, громко обсуждали византийца. Бабы и мужики за конниками, конечно, не бежали. Но останавливались, смотрели внимательно, шептались.

На княжьем дворе встретили молчанием. Воины, особенно те, что прошлой весной ходили в Царьград, косились злобно. Отроки и прочие гридни тоже таращили глаза, но Михаил, кажется, не замечал. Улыбка на его лице оставалась по-прежнему благодушной, чуточку снисходительной.

Осколод принял ромея в малых палатах, говорили наедине.

Хорнимир до последнего противился этому разговору – кто знает, какой подлости ожидать от чужака? Может, тот набросится на владыку или убьет хитростью – сказывают, ромеи это умеют… Но Осколод велел воеводе не совать носа, пришлось подчиниться.

С еще большим смятением Хорнимир явился в красную залу. Торопливые слуги уже расставили столы и скамьи, стелили дорогие скатерти. Тут и там появлялись холодные закуски, кувшины с брагой и пивом. У дальней стены в ряд выставляли бочки, с кухни пробивался запах жаркого, печеных грибов и каш.

– Пир… – пробормотал Хорнимир. – Тьфу!

Вскоре начали съезжаться малочисленные киевские бояре и самые богатые купцы. Каждый счел своим долгом разодеться во все лучшее, теперь в глазах рябило от сверкающих каменьев, золотого и серебряного шитья.

– И с чего бы это посольство? – шептал тучный купец другому, краснощекому.

– Да кто же его знает… – осторожно отвечал тот.

Третий важно надулся, отчего сделался и тучным и краснощеким одновременно, сказал веско:

– Хоть византийцы и разбили Осколодово войско, но потрепал их князь знатно. Стало быть, мириться приехали. Откупиться решили, от новых-то походов. Кажись, теперича Царьград дань Киеву платить будет…

– Ой, да ты бы помолчал, коли не разумеешь! Они вовсе не ратились. Просто буря налетела…

Разговоры и шепотки стихли, когда в зал начали входить старшие дружинники, за ними – младшие гридни, но отличившиеся. Не позвать воинов Осколод не мог, а те шли нехотя: каждый шаг, каждый взгляд полон такой злобы, что стены терема вот-вот инеем покроются. За столы садились молча. Каждое сословие – за свой. Даже богатые кушанья, до коих были охочи все без исключения, оставили вояк в прежнем расположении духа.

Младшие, безбородые, но уже усатые, старательно подражали умудренным, покрытым шрамами, но при виде полных подносов и кувшинов сдержать волнение не могли. Руки сами тянулись к еде, едва успевали пальцы отдергивать.

Стол князя стоял на возвышении, тут обнаружилось четыре кресла.

«Два, ясное дело, для князя и княгини. Слева от Диры если кто и сядет, то наставник ейный. А справа от Осколода кому сесть?» – размышлял Хорнимир.

Сам разместился за ближним столом, вместе с лучшими воинами князя. И хотя это место считалось чуть ли ни самым почетным, кривился – очаг слишком близко, жарит спину.

Наконец двери распахнулись. Осколод решительно переступил порог и направился к столу…

* * *

Новоиспеченный гридень Добря чувствовал общее смятение, но сам боялся только одного… захлебнуться слюной. А слуги, будто нарочно, все шли и шли, несли и несли подносы да кувшины. Аромат жареного мяса щекотал ноздри, запах печеных грибов сводил с ума. От каш валил густой пар, от пирогов и хлебов – легкий парок, пьянящий не хуже бражки.

К слову, о бражке… это было единственное, что ничуть не интересовало Добродея. Но кто-то из старших тут же плеснул в кружку, поставил перед самым носом и задорно подмигнул. Гридень понюхал содержимое сосуда, разочарованно фыркнул, но отказываться не стал.

С появлением Осколода народ оживился. Дружинники, бояре и купцы одобрительно гудели, поднимали чары. А вот на ромея, которого князь одарил особой милостью – сидеть по правую руку, – косились злобно. Иерей не смущался, тут же потянул ручонки к жареному поросенку, а когда слуга наполнил его чару, засиял, как начищенный тазик.

– Други! – прогремел Осколод. – Нынче у нас гостит посланец царя Византийского, – он кивнул на ромея, – тезка, значит, егойный Михаил. Так примем дорогого гостя, как велит обычай!

Несмотря на обращение князя, радости народ не выказал. А как только в дверях появилось еще с десяток византийцев – и вовсе скисли. Только жрец Яроок, сидевший по левую руку от княгини, остался равнодушен.

Ромеи тоже хмурились, озирались украдкой. Место им отвели не самое почетное, но киевляне все равно остались недовольны, шептались и косились. Добродей знал – так гостей принимать не положено, только ромеи не совсем гости, вчерашние враги. И то, что поднесли владыке Киева богатые подарки, вражды не отменяет.

Веселье скисло, как щи, оставленные на солнцепеке. Даже у самых прожорливых кусок в горло не лез. Зато иерей уплетал за обе щеки, то и дело наклонялся к Осколоду, что-то восторженно шептал. Тот отвечал сдержанно, чаще просто кивал или мотал головой.

Наконец, князь поднялся:

– А не охота ли, други, послушать, что нам император ромеев сказать хочет? Устами сего посланника…

Собравшиеся загудели. Сквозь общий шум пробивались обрывки фраз:

– Пущай их император себя в попу целует…

– Да на кой ляд это надо?

– Да гнать ромеев ссаным веником!..

Так и не дождавшись согласия, Осколод жестом велел Михаилу говорить.

Добря на миг представил себя на месте ромея, по спине побежал холодок. Это сколько же смелости нужно, чтобы вот так, при всем честном народе, подняться и сказать. Да тут каждый готов на части разорвать! А одно неверное слово, один неправильный звук – поколотят, как есть поколотят, и даже заступничество князя не поможет!

– Киевляне! Мужи и… – ромей с особым почтением поклонился княгине, – жены! Я – иерей Михаил, прибыл из самого Константинополя, по-вашему Царьграда. Прибыл с миром. Доказательством тому скромные дары, кои привез с собой, и эти мои слова. Доблестные воины Киева дважды посещали наши земли, и, несмотря на некоторые обиды, народ Византии восхищен храбростью и доблестью, боевой смекалкой ваших дружин, благородством архонта Осколода. Киев – сильный город. Вы – храбрый народ, овеянный славой, но не лишенный Господом присущей чадам его доброты. В этом я убедился сам, хотя толком осмотреться еще не успел. Думаю, меня ждет много удивительного…

Византиец поднял палец, подчеркивая значимость сказанного, а за столами послышалось прежнее недовольное гудение, свист. Кажется, еще немного, и в гостя полетят кувшины и обглоданные кости. Но даже теперь посланник Императора не дрогнул.

– Милость Господа нашего безгранична. Господу угодно, чтобы дети его жили в мире и любви. Ненависть порождает в душе человека пожар, коий выжигает саму душу, отчего и земная жизнь становится неотличимой от пребывания в преисподней. Адские мучения разрывают тело того, кто живет в ненависти и скотстве, отвергая руку помощи и божью милость. Господь всемогущий оберегает детей своих, ибо он – Истина. Волей Господа в душах наших поселяется смирение – та благодатная вода, что смывает пагубный огонь ненависти…

Добря осторожно наклонился к Златану, спросил шепотом:

– Че он лопочет?

Гридень Златан с великой неохотой оторвался от поедания жареного гуся, вытер рукавом блестящие от жира щеки. Губы сложил в трубочку, будто собирался ответить умно. На деле сказал:

– Да пес его разберет!

– Господь оберегает детей своих не только духовно, но и телесно. Волей Его страна моя не раз спасалась от врага, не раз повергала врага в бегство. Карающая рука Господа всегда настигает неправого, посему служение Господу…

Добря обвел собрание хмурым взглядом. Слушали Михаила многие, но осмысленности в лицах не заметил. Зато ярости точно поубавилось. Даже мухи стали летать медленней, будто готовы вот-вот уснуть или сдохнуть.

– О чем толкует? – послышалось от дальнего стола.

– Это он по-ромейски или по-нашенски?

– А бражка-то кончилась…

– Эй, а грибочки-то удались!

Через некоторое время голос византийского гостя потонул в общем гаме. Кто-то пытался завести песню, кто-то бранился, что меды в кувшине закончились, требовал подкатить к столу бочку. Хрустнуло – здоровяк-боярин голыми руками переломил хребет запеченного поросенка, половину взял себе, половину отдал другу. Тот довольно крякнул, взгляд загорелся жадностью.

– Так что сказал ромей? – крикнул воевода Хорнимир. Голос прозвучал по-военному грозно.

На его вопрос поднялся жрец Яроок. Еще не старый, но достаточно умелый в служении, чем сыскал добрую славу среди народа и особое расположение дружины.

– Перевожу. Ромей сказал, что их единственный бог сильнее всех наших.

От могучего хохота киевлян терем дрогнул. На миг показалось, будто стены готовы рассыпаться по бревнышками, а столы и скамьи разлететься в щепки. Перепуганные слуги и псы бросились было врассыпную, но вовремя опомнились.

– Один бог? У них всего один бог? – крикнул кто-то из бояр, смахивая слезы.

– Да, – отозвался Яроок и добавил совершенно серьезно: – И еще ромей предлагает нам поклониться их богу.

Эти слова развеселили народ не так сильно, зато насмешки жреца явно воодушевили Михаила. Он расплылся в самой доброй, в самой радостной улыбке.

– Славные воины, добрые мужи! Не спешите! – провозгласил иерей.

Новые слова ромея, которые он произнес с прежней радостью, похолодили сердца многих:

– Сила ваших богов и впрямь велика, но боги, как и люди, стареют. Прошлым летом мы увидели мощь Великой Скифии, увидели ваши лодьи, полные добрых, умелых воинов, и… ужаснулись. Нет, мы не смогли бы победить Осколодово войско, если бы не Господь. Мы даже оружия в руки не брали, просто молились. И Господь услышал рабов своих. Это Он, Всевышний владыка, в гневе послал бурю, противостоять которой невозможно никому. Но в том, что Господь наш и милостив к князю Осколоду, сомнений нет! Ведь как иначе объяснить то, что корабль самого князя не пошел на дно, как многие другие? Господь хочет помочь и вашему князю, и вам… Он хочет даровать этой земле удачу, о которой здесь давно забыли.

Общую тревогу перебил Живач. Этот, кажется, не слышал речи ромея или смысла не уразумел, потому как крикнул пьяно:

– А ну, а ну! Ра-а-аскажи нам про своего бога!

Толпа одобрительно загудела. Одно дело слушать о собственном поражении и совсем другое – просто истории. О славянских богах тоже много историй рассказывают, и вряд ли ромейский Господь сможет переплюнуть славу исконных, истинных, родных.

И только Осколод казался слишком задумчивым, видать, слова иерея задели. Да и как же не задеть? Он действительно чудом спасся, а такое выпадает только избранным. Но за всякую милость нужно платить, про это Осколод знал лучше многих.

«Зря Живач попросил…» – рассуждал Добря, ковыряя ложкой кашу.

Ромей говорил без умолку. И без устали. Только ведь и дураку ясно, что врет! Но киевляне слушали с интересом, хихикали редко.

– А вот еще такой случай был… – протянул иерей. – Князь Навуходоносор, коий в Господа не веровал, поставил близ города Вавилона большого золотого истукана. Поклониться истукану пришли многие. Волею Господа нашего очутились там и трое верующих юношей: Ананий, Азарий и Мисаил. И едва загудели трубы, весь народ пал наземь, только Ананий, Азарий и Мисаил остались как были.

Видя это, князь Навуходоносор разгневался, велел разжечь печь и бросить верующих в ее чрево. Жар был до того силен, что воины, исполнившие волю князя, сгорели. А трое юных мужей пели хвалебную песнь, прославляя Господа, и он услышал, послал ангела оградить их от пламени. Так Ананий, Азарий и Мисаил остались целы.

Сие чудо удивило князя, и он повелел верующим выйти из горящей печи. А как только узрел, что жар не опалил ни тела, ни одежду, сказал: «Благословен Бог… Который послал Ангела Своего и избавил рабов Своих, которые надеялись на Него». И всем своим людям запретил хулить имя Господа, а ослушников велел казнить, – назидательно закончил иерей.

Добродей сидел, открыв рот, и сам не понял, как так вышло (после долго корил себя и грустил), но с языка все-таки сорвалось словцо:

– Врешь.

К удивлению молодого гридня, слово подхватили многие. Могильной тишины, в которой слушали последнюю басню ромея, как не бывало.

Византиец отбивался от нападок и обвинений. Его соратники тоже увязли в споре, над их столом нависло несколько дружинников, каждый потрясал кулаками, кричал, брызгал слюной. Вот уже кто-то схватил кувшин – дурной признак. Кто-то взвешивал в руке большую кость.

«Все верно, – хмуро рассудил Добродей. – Неча врать. Мы, славяне, кривды не терпим!»

И вновь голос Хорнимира перебил общий грохот.

«На то он и воевода, – вздохнул гридень. – Эх, кабы и мне луженую глотку…»

– Тихо! Тихо! Пусть Яроок скажет!

Жрец поднялся, расправил плечи. Лицо, что весь пир мало отличалось от деревянных ликов на капище, стало светлым, уголки губ так и норовили прыгнуть вверх.

– Я как думаю… Может, ромей и правду сказал. А может, и нет. Ведь в мире как бывает? Правда с Кривдою рядом ходят, рука об руку.

– И че?

– Пущай ромей на деле докажет… – протянул Яроок и все-таки не смог сдержать улыбки.

– Точно! – подхватил кто-то.

– Правильно! В печь его!

– Троих!!! – завопили из дальнего угла. – Троих ромеев в один прихлоп!

Добродей заметил, как побелел Михаил, вцепился в стол. А народ явно повеселел, вновь потянулся к кувшинам с брагой и хмельными медами. Князь тоже не грустил, зато княгиня озиралась опасливо, после зашептала на ухо Осколоду.

Князь вскинул руку, обратился к византийцу:

– Ну, так что? Докажешь?!

Михаил сглотнул, пробормотал:

– Господь говорит: «Если что попросите во имя Мое, то сделаю…» – Михаил запнулся, вскинул голову и продолжил уже громко: – А еще Господь речет: «Верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит и больше сих сотворит, когда оное должно свершиться не напоказ, а для спасения душ».

– Господь-то ладно, а сам-то что скажешь? – прогремел Хорнимир.

Иерей шумно выдохнул, глянул вверх, будто там не мореные балки, а само небо:

– Хотя и нельзя искушать Господа Бога, но если от души решили вы обратиться к Богу, просите, что хотите, и все полностью ради веры вашей совершит Бог, пусть мы жалки и ничтожны.

– Че? – пробормотал Добродей в ухо Златана.

– Да тихо ты… – отозвался гридень и потянулся за новым куском жареного мяса.

Ромей учтиво поклонился Осколоду, голос прозвучал уверенно:

– Светлый архонт, дозволь отправить гонца на мою лодью. Чтоб Евангелие принес. Книга такая… Священная реликвия.

– Разрешаю.

Осколод не успел договорить, а один из ромеев уже вскочил из-за стола и помчался прочь.

Теперь ели и пили молча, изредка перешептывались. На Михаила поглядывали с уважением: хоть и ромей, а смел. Даже слишком. Тот тоже не унывал, молился, сложив ладони лодочкой и возведя взгляд к потолку.

А Добродей пытался вообразить печь князя Навуходоносора, мысленно прикидывал, в какой из очагов княжьего двора могут поместиться одновременно три мужчины, ну даже очень худосочных отрока, пусть и так. Еще думал, как бы при эдаком пламени терем не подпалить.

Наверное, про это же думал и Осколод, потому как при возвращении гонца сказал веско:

– Негоже посылать в полымя гостей. Особливо тех, что с миром пришли.

Но Михаил вроде бы и не расслышал слов владыки, принял из рук гонца большую золотистую книгу, прижал к груди. Губы иерея двигались, но слов не разобрать.

– Что это? – кивнул Осколод.

– Евангелие. Слово Божие.

– Вот как… – протянул князь. – В первый поход на Царьград мы такие вещицы видели…

Старшие дружинники и воевода закивали, кто-то заметил весело:

– Хорошо горят! Получше бересты!

Взгляд ромея в мгновенье стал острым, будто хотел насквозь проткнуть шутника, да не вышло.

– Помню, – кивнул Осклольд. – Вот эту вещицу в огонь и брось. Коли не сгорит, значит, правда за тобой.

Из просто бледного Михаил стал белоснежным, после чуть позеленел. Костяшки пальцев тоже побелели – так крепко сжимал книгу.

– Святотатство… – выдохнул кто-то из ромеев.

На него тут же цыкнули.

– Ну, Михаил, давай уже! Не томи! – прикрикнул князь. – Тут вот и очаг имеется!

К очагу ромей шел медленно, беззвучно шевелил губами – молился. Казалось, самый легкий способ отнять у иерея эту золотистую книгу – отрубить руки. Подойдя к очагу, Михаил замер, будто заледенел. Добря даже испугался, что ромей, позабыв о милостивом решении Осколода, сам шагнет в огонь.

– Если книга останется неопаленной, – крикнул князь, – я сам твоему богу поклонюсь, а других богов отрину!

Этот звук вывел византийца из оцепенения. Он поднял книгу над головой, закричал дурным голосом:

– Прославь имя Твое, Иисус Христос, Господь наш в глазах всего этого племени!

Евангелие полетело в огонь. Тот не вспыхнул, как полагалось, но и не погас.

– Иди обратно, за стол, – пробасил Хорнимир, обращаясь к ромею. – А то, ишь, встал тут… Кто тебя знает, может, ты с Огнем-батюшкой сейчас договариваешься, а не с Господом своим. Тьфу, зараза!

Чужеземный гость подпрыгнул, злобно зыркнул на воеводу и пошел прочь, куда велели.

* * *

В общем доме непривычно тихо, споры отгремели еще накануне. Как удалось избежать драки, не понимал никто. Добродей хотел было заикнуться, что все дело, видать, в Господней милости, которая тушит пожар ненависти в душе, но не стал. А то кто же ее знает, милость эту… Вдруг ромейский бог прям в этот миг отвернется, а Добродея и… того. А привлечь внимание бога можно только молитвой, это иерей Михаил доказал, ни у кого сомнений не осталось. Только вот Добря заветных слов пока не знает.

– Наши боги тоже чудеса творят, – пробормотал Хорнимир, глядя, как снаряжаются дружинники.

– Священную книгу Огонь-бог не тронул, значит, ромейский Господь сильнее, – откликнулся вой с ополовиненным ухом.

Воевода заскрежетал зубами – этот довод слышал уже раз сто. А вой продолжил сердито:

– Князь новую веру принимает. И княгиня. И мы. Тебя, Хорнимир, никто не заставляет.

– Тоже мне… христьяне! – воевода не говорил – плевался словами. – А то, что мы – внуки Дажьбожьи! Боги – наши родичи! Забыли? Так что же, от родни отречься готовы? И ты, гридень, туда же?

Добродей кожей ощутил недобрый взгляд воеводы и других, кто не решился пройти великий обряд крещения вслед за князем.

– Я сирота, – бросил он.

– Живот подбери, сирота, – пробурчал Хорнимир и, обращаясь уже ко всем, продолжил: – Мне все равно, у кого ладанка на шее, у кого крест, кто к намалеванному лику прикладывается, а кто чуру требы кладет, кто ромейскому жрецу в рясу плачется, а кто Ярооку жалуется! Должен быть порядок. Служба есть служба. Смотрите у меня все! – и погрозил пальцем.

Молчанье стало по-настоящему зловещим, но вопреки ему Добря ощутил такое спокойствие и счастье, будто уже перенесся в тот загадочный христианский Ирий, о котором рассказывал Михаил.

На двор вывалили толпой. Осеннее небо сплошь затянуто тонким полотном облаков. Сквозь белую ткань изредка пробиваются яркие солнечные лучи. И хоть глаза не слепят, Добродей зажмурился, умиротворенный.

Иерей Михаил самолично выбрал для Добродея христианское имя.

– Агафон. Агафон, – смаковал дружинник новое красивое слово. – Агафон… – примерял его на себя. – А Осколода тепереча Николаем звать будут, по созвучию, а Диру – Ириной. Ирина… – повторил Добря. Тут же перед мысленным взором возник образ княгини, сердце защемило сладко, щеки загорелись румянцем. – Все правильно. Удивительная женщина не может носить простое имя. А вот имя Ирина – в самый раз!

* * *

Осколод слушал ромея очень внимательно. Имянаречение – не шутка. Это все равно что новую судьбу получить. А уж Дире новая судьба ой как нужна! Старые боги к ней холодны, до сих пор наследника нет. Если же дитя не появится – все рухнет. И Киев рассыплется, словно песочный городок.

– Наречена мной жена твоя Ириною, ибо смиренна и спокойна она, в память о единодержавной базилиссе и автократоре римлян. Боле любя Господа и его правду, чем своего собственного сына, та Ирина поступилась семейными узами, но исправила все то, что пришло в расстройство при базилевсах Леоне и Константине.

И завещано было тою Ириною – подобно изображению честного и животворящего Креста полагати во святых Божиих церквах, на священных сосудах и одеждах, на стенах и на досках, в домах и на путях честные и святые иконы, написанные красками и из дробных камений и из другого способного к тому вещества устрояемые, якоже иконы Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, и непорочныя Владычицы нашея святыя Богородицы, такожде и честных ангелов, и всех святых и преподобных мужей…. и чествовати их лобызанием и почитательным поклонением, не истинным, по вере нашей, Богопоклонением, еже подобает единому Божескому естеству, но почитанием по тому образу, якоже изображению честного и животворящего Креста и святому Евангелию и прочим святыням фимиамом и поставлением свечей честь воздается, яковый и у древних благочестный обычай был. Ибо честь, воздаваемая образу, преходит к первообразному, и поклоняющийся иконе поклоняется существу изображенного на ней… Узнала она истинного Бога, познаешь его и ты.

Князь поморщился, ибо из сказанного ромейским попом не понял ни бельмеса, разве лишь то, что разум затуманить может почище иных волхвов. Язык у иерея подвешен.

Не знал Осколод и того, что базилисса Ирина, жена Леонова, мало что мужа своего отравила, смазав ядом императорскую корону, а он не царствовал и пяти лет, так и сыну Константину приказала выколоть очи, настолько обуяла жажда власти.

Осколод погладил вислые усы, спросил с величием, достойным ромейского Императора:

– Так что теперь?

– Жизнь во Христе и Божья благодать. Ибо только Господь Бог наш – истина, – отозвался иерей Михаил.

– А как же те, что в старой вере остались?

– Безбожники сгинут сами. Вот увидишь, князь. Вот увидишь… Внемли мудрости завета…

– Ах, если бы так все само собой устраивалось, – молвил Осколод с горечью.

– Не стоит сомневаться в могуществе Господа! – возразил Михаил. – Тебя гложат сомнения, Николай, но следуй заповедям Его, и все наладится. Ты заблуждался, – но ведь только Он непогрешим. А ты грешен, и я грешен, и все мы грешны. Покайся в грехах своих, и станет легче. И отпустятся они тебе, коли от чистого сердца раскаешься.

– Ну, хорошо, – погрустнел князь. – Кляну себя, что пребывал в гордыне и отринул мать. Кляну себя, что гордыня эта стала причиною смерти сына моего, Тура. И меч, поднятый мной супротив врагов, пал на него и мать мою в один и тот же год. Что скажешь на то, иерей?!

– Не мною изречено, самим Христом заповедано. Вот слова его: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку – домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня, и кто не берет креста своего и не следует за Мною, тот не достоин Меня».

– Что значит сие, поясни?

«Глупый, невежественный варвар! – подумал Михаил. – Значит это, что пока ты будешь плакаться в исповедальне, Великому городу Константина ничего не грозит. Значит это, что пока ты, размазня, будешь править в Киеве – нам сподручнее управиться с прочими дикими скифами твоими же руками…»

– Что значит сие, ромей? – повторил Осколод.

– Твой крест, князь, утверждать в Киеве мир и порядок, возлюбив Господа превыше родных. Не терзай душу свою смертью близких. В том нет вины твоей, а пути Господни неисповедимы. Бог дал, он же и взял. Не в том ли промысел Его, что через страдания пришел и ты на свет истинной веры? Господь милосерден, он ведает и будущие прегрешения. Поведай о них, Николай!

– Знаю, враги нам хазары, и многие в Киеве давно бы сами взялись за оружие, порешить их доглядчиков да купцов. Ведаю – неразумно сие, но как уберечь свой народ от глупости? Киеву выгода прямая хазаров держаться, потому как один город наш среди земель славянских, агнец средь волков. А как печенеги подходили – так тож хазары помогли. Одним не справиться было. Опять же – польза.

– И на то, князь, был Им дан ответ. Ты слышал от многих: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Господь говорит нам: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?»

– Надо ли понимать это так, святой отец, что утвердить нам мир со степняками надобно?

Михаил потупил взор и проговорил:

– Кто я есть? Лишь смиренный служитель Господа. И не я, но Он говорит с тобою, Николай, через великую книгу.

Часть третья

Глава 1

Златан любовно провел рукой по блестящей глади клинка, довольно хрюкнул:

– Хорош! Вона, видите, как новый кузнец подправил?

Горян скосил на товарища недовольный взгляд, губы изогнулись в горестной ухмылке.

– Чего морду кривишь? – расплылся Златан.

Тот ответил серьезно, без тени веселья:

– Ничего. Сколько мужичья ты этим клинком перерезал?

– Много, – бросил Златан и тоже сделался хмурым. – В последний раз троих порешил. Пришлось, сами виноваты, неча буйствовать было. А я тоже поплатился. Когда последнему голову срубал, клинок в хребтине застрял. Такая зазубрина осталась – думал, не выведет.

В доме повисла недобрая тишина. Дружинники, которые, как и Златан, занимались осмотром оружия, замерли, каждый прятал глаза. Наконец кто-то не выдержал:

– Сколько лет, а я все одно привыкнуть не могу. Мы в зверье превращаемся. Своих же, славян…

– Мы не славяне, мы русь, – вякнул кто-то.

– Однако же одного языка, стало быть – славяне, – возразили ему. – Рус-то может братом, может, внуком Словена Старого был. А от того Словена и прозвались славяне.

– Нельзя так. Не могу больше!

– Ты еще на исповедь сходи, – в голосе Златана прозвучала боль.

Кулаки Горяна сжались, мышцы на плечах вздулись, на могучей шее забилась пульсом вена.

Кто-то отбросил в сторону шлем, тот покатился по полу, глухо ударился об стену. Рядом брякнулся меч, от удара об пол лезвие заходилось. Следом раздался хруст, худосочный дружинник со злостью отбросил сломанную стрелу.

Тихо скрипнула дверь, в дом ворвался солнечный свет и горячий летний воздух. В проеме появился статный воин. Он молча прошел внутрь, опустился на скамью рядом с Горяном, небрежно расчесал пятерней светлые кудри. Появление этого дружинника заметно развеселило остальных, послышались сдавленные смешки, ерзанье.

– Ну как?.. – вкрадчиво, с хитрым прищуром, спросил кто-то. – Исповедался?

На щеках дружинника вспыхнул румянец, глаза загорелись. Он чуть поднял голову, с намеком почесал заросшее кучерявой бородой горло. Но этот жест никого не испугал.

– Добродей, ну на кой тебе эта исповедь, а?

– Это обряд, так принято, – ответил Добродей спокойно.

Златан наклонился вперед, стрельнул глазами:

– А что, легче становится, если рассказать попу как мы это… того… дружинничаем? И бог все-все прощает?

– Не знаю, – буркнул Добродей. – Но так нужно. Некоторые полагают, что следует исповедовать свои грехи самому Господу, другие находят нужным исповедоваться у священника… Я не могу беспокоить моего Бога каждый раз.

– А что твой Бог про нашу работенку думает? – не отставал Златан.

– Он и твой Бог, насколько помню.

Златан нахохлился. Он и сам по себе грузный, а тут совсем раздулся. Рожа покраснела, рот окаменел в оскаленной улыбке, в глазах предательски заблестело.

Если бы речь шла о каком другом деле, над этими слезами посмеялись бы. Но сейчас каждый второй закрыл лицо руками.

– Довольно!

Горян поднялся на ноги. Если сидя он похож на огромный камень, то стоя – так и есть, гора. И еще какая! В строю на голову выше остальных, хотя в дружине все немаленькие. По росту с ним только Добродей сравниться может. И от того, что оба светловолосы, голубоглазы и бороды на единый манер постригают, закадычных друзей частенько путают, даже соратники.

– Лучше расскажи нам, Златан… как ты к Лукерье давеча ходил. Как поживает эта нечестивая вдовушка.

– Оставь, Горян. Устал я. Почитай, пятнадцатый год по колено в дерьме ходим, никакие шутки уже не помогут. Видели, как в последний раз девок наших на лодьи сгружали?

– Это не наши девки, – процедил Добря.

Златан кивнул:

– Да, Агафон! – Он намеренно обозвал Добродея по-христиански, потому как и Лукерья та Синеокой была некогда. – Девки не киевлянки. Но кровь-то все одна, славянская! Сколько можно терпеть? Мне, Агафон, стыдно назвать себя воином, потому как с бабами воюем и с мужичьем. А что мужик против воина? А нам что? Какая слава? Муху прибить и то почетнее.

Добродей ответил не сразу, голос прозвучал степенно, взвешенно:

– Иначе не получится, Златан. Если могли бы с полюдья хорошую дань отчислять, не стал бы Осколод торговать рабами.

– Мне это полюдье вот где сидит… Ходим по городам да весям и сами для степняка дань собираем.

– Остынь. Никому это дело не нравится, но выбора у нас нет. Хазаров разбить не можем, значит, придется платить. Зато они нас от печенегов да булгар давно оберегают.

– Крышуют, значит, – сострил кто-то.

Златан взвился, подскочил к Добродею, навис угрожающе:

– Ты это брось! Тоже мне святой! Кто тебя таким речам учит? Поп?

– Не поп, а разум.

– Какой разум? Какой разум? Да мы теперь хуже разбойников! Тать рядом с нами – так, птенцы желторотые, зайчики пушистые!

– Значит, на то Божья воля, – отозвался Добродей. Его лицо стало непроницаемым, голос прозвучал так же ровно.

– Пятнадцать лет про эту «волю» слышим, а толку? Вот я тут недавно Яроока встретил, знаешь, что старик говорит? «Неправильный у вас теперь бог!» – сказал. А я поразмыслил – и точно, неправильный. Шибко я смиренный стал, Агафон. И ты шибко смиренный!

Добря отвернулся. Златан по-прежнему нависает сверху, но это он от горячности. Думает, будто, если в самое ухо орать, лучше поймут. А ударить – никогда не ударит, тем более его – Добродея. Златан человек мирный, хоть и воин. И иногда кажется, больше других страдает, совесть его сжирает изнутри, наизнанку выворачивает. Оттого и шутит неуместно и грубо, иначе совсем ему тяжко становится.

– Не богохульствуй, – прошептал Добродей.

Златан не послушался, но тон сбавил:

– Помнишь ту пору, когда Осколод крестился? Помнишь ведь! Несчастливое время. Вначале булгаре бунтовали, через них и единственный княжий сын сгинул. Затем ходили на ромеев – да не дошли, почти все лодьи на дно отправились. В тот же год, да и на другой, урожая не было. Следом печенеги явились – насилу отбились тогда. Народу сколько погибло да поумирало с голоду, помнишь? И снова беженцы из Рюриковых земель, а у нас не то что хлеба, ни репы, ни гороха. И снова эти… хазары, будь они неладны! Сколько лет уже дань платим? Да всю жизнь, считай!

– Все несчастья были. То верно. Но случились они до того, как пролился на нас свет истинной веры. Князь мудро поступил. После – одни лишь хазары… А что еще делать? – Добродей тяжело вздохнул, но взгляда на Златана не поднял. – Если победить степняков не можем? – повторил он вопрос.

– Так почему ж твои ромеи нам не помогут, а? Ты же их богу кланяешься!

– Многие кланяются. Почитай, вся дружина вслед за князем крестилась.

– Все-то, может, и крещеные, но только ты у нас по церквам да исповедальням ходишь! Мы и своих богов не оставляли! Я вот давеча на капище был…

– Вот потому нам Всемогущий Господь и не помогает, – пробормотал Добря.

Златан отскочил, будто слова Добродея сопровождал удар.

– А если дань собирать не будем и рабов брать, – продолжал Добродей, глядя в пол, – хазары сами возьмут. А если сами, то… всех вырежут. Чтобы что-то получить, нужно чем-то пожертвовать. Мы жертвуем окрестными славянами, а взамен хазары не трогают Киев и полян.

– Нужно драться…

– Князю виднее, как лучше поступить. Он Киев спасает. Если думаешь пойти против Осколода, то зря. Я видел, что бывает с теми, кто предает своего правителя.

– А я… А я…

– Осколод спасает Киев. А мы – киевляне. Запомни это. И прежде чем снова рот раскрыть, подумай как следует, хочешь ли ты свою вдовушку Лукерью со вспоротым брюхом увидеть, да чтоб на ней при этом еще и хазарин какой пыхтел… По мне, так лучше на полюдье кого обидеть. А Господь… – протянул Добродей устало, – нас наградит. Рано или поздно, но наградит.

Он поднялся и в полном молчании вышел из дома.

В глаза снова ударил яркий солнечный свет, грудь наполнил горячий воздух. Лето нынче жаркое, кажется, сама земля вот-вот плавиться начнет, как руда в кузнечной печи. На княжеском дворе пустынно, только отроки возятся у конюшни.

Добродей приставил ладонь ко лбу, сощурился, присматриваясь к возне мальчишек. Про себя отметил: все как обычно, за пятнадцать лет ничего не изменилось. Как прежде, отроки спорят, дерутся. Кто-то из них сломается раньше времени, а кто-то станет настоящим дружинником, как сам Добродей.

На мгновенье в сердце кольнула старая боль, вспомнилось, сколько пришлось вытерпеть. Но если бы тогда отступил – ни за что не стал бы тем, кто есть сейчас. Один из лучших воинов, старший. Ближе к Осколоду только телохранители.

А другие… другие отроки тоже добились своего, но половины уже нет на белом свете. А из тех, кто уцелел, никто не может сравниться с Добродеем. Он отлично знал, что судьба тут ни при чем, да и удача тоже. Просто Добродей не отступал, никогда, чего бы ни случалось.

У ворот послышались крики, ругань, возня. Добродей спохватился, устремился было к воротам, но одна створка приоткрылась, навстречу уже мчался страж.

– Что стряслось?

– Караван, – отозвался приворотник. Вытянувшись по струнке, встал перед Добродеем. – По парусам ильмерцы. Должно быть, купцы.

– Сколько лодий?

– Много. Очень много! Пальцев не хватит. Нужно доложить князю.

– Нужно, – согласился Добродей. – Стой, где стоял, я сам ему скажу.

Беспокойство стражника сменилось благодарностью, он коротко кивнул старшему дружиннику и помчался обратно к воротам.

Добродей хорошо знал этот род страха. В последние годы нрав Осколода заметно испортился. Князь стал злее, непримиримей, часто впадал в ярость. Это и понятно – столько несчастий разом никакие плечи не выдержат. И причина не только в хазарах…

Будучи приближен к князю, Добродей видел многое из того, о чем никогда не узнает ни один летописец.

У Осколода так и не появилось наследника. Вскоре после крещения Дира и впрямь забеременела, но дите выносить не смогла. С тех пор забеременеть не получалось вовсе.

Дира страдала. Осколод временами готов был в петлю лезть.

Любой язычник на его месте давно бы предал бесплодную жену огню, но Осколод даже слова дурного не сказал, а уж чтобы наказывать – грех это. Служители новой веры то и дело испытывали князя, рассказывали, мол, наш Бог тебя не осудит, если порешишь Диру и возьмешь новую. Осколод не соглашался. А взять вторую жену, оставив жизнь первой, христианские порядки не позволяли, да и полянские. Ну, а если бы и позволили… Добродей не раз читал в облике князя: нет, даже тогда не возьму. И за одно только это он был готов терпеть все: и набеги на беззащитные поселения, и унизительную дружбу с хазарами, и лживые заискивания перед булгарами. Ибо сказано было Господом Иисусом Христом: «Кто разводится с женою своею, кроме вины прелюбодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать».

И в том, что Господь простит Осколода, Добродей тоже не сомневался. Не мог Христос остаться равнодушным к таким страданиям. Наградит, если не на Этом, так на Том Свете.

Едва Добродей взошел на крыльцо княжеского терема, у ворот вновь послышались крики. И снова знакомый стражник, пыхтя, заторопился через двор.

– Что еще?

– Гонец. К князю. Говорит, важно. Говорит, от самого Олега Новгородского, ильмерского воеводы.

– Олега? Уж не от того ли Олега, шурина Рюрикова?!

Стражник кивнул, рука взметнулась в воздух, указывая на ворота:

– Там ждет. Пускать?

– Пусти. Я провожу гонца к Осколоду. А ты нашим скажи, чтоб готовы были, а то мало ли чего приключиться может, – добавил он и перекрестился.

* * *

Гонец оказался щуплым светловолосым парнем, по одежде – мирянин.

– И что? Действительно Олег в Киеве?

Парень кивнул. Смотрел без страха, но и наглости, присущей ильмерским русам, в нем не было. И ледяная корочка на сердце старшего дружинника стала чуть тоньше.

– А отчего Олег с купцами пришел?

Гонец пожал плечами:

– Мне-то откуда знать. Ведаю разве, что лодью нанял, а наши его в караван взяли.

– Ты сам с Ловати, что ли?

– Ага.

– Ну, пойдем, гонец.

В палаты Осколода шли молча, парень по сторонам особо не пялился, это Добродей тоже отметил, улыбнулся.

Князя застали за накрытым столом. Добродей не стал говорить, от кого гонец, просто спросил разрешения впустить. Осколод хмуро кивнул, опрокинул в себя полкувшина бражки.

Последние годы были для князя тяжелыми, что не могло не отразиться на его лице. Пополнел, щеки стали дряблыми, вислые усы теперь совсем белые, да и волосы немногим лучше. Плечи сутулить начал, ремень затягивал пониже, хотя брюха даже к исходу пятого десятка толком и не было.

Добродей впустил гонца. Тот, не стесняясь, прошествовал на середину, поклонился владыке Киева до земли. Старший дружинник встал рядом: хоть парень с виду – божий одуванчик, а все-таки чужая кровь в нем, значит, и дурь имеется.

– Кто таков? – бросил Осколод повелительно.

– Гонец от Олега, воеводы Новгородского.

Осколод пригубил было еще бражки, но от услышанного поперхнулся, закашлялся. Добродею на миг стало совестно, что не предупредил правителя, но сделанного не исправишь. Впрочем, несделанного – тоже.

– Олег нынче сам прибыл в Киев[16]. К тебе. На разговор.

От этих слов лицо Осколода вытянулось, брови вспрыгнули на середину лба. Но тут же взял себя в руки, опять стал надменным, как и положено князю. А гонец продолжал:

– Он сам хотел быть, но воеводе не можется. В дороге, едва из Русы вышли, на него мор напал. Все время лихорадило. На ногах еле держится, сам явиться пред светлые очи князя киевского никак не может. Вот и велел кланяться, – при этих словах гонец опять согнулся, – и удостоить его милости видеть правителя киевского у себя на лодье, как только тот сможет. А вперед со мною прислал много великого и дорогого бисера и всякого узорчатого бархата, да кубки серебрены, дабы не гневался.

Губы князя растянулись в широкой улыбке, в глазах – хитрые огоньки.

– Ха! Каков наглец! Каков наглец этот ваш воевода! Меня, князя самого Киева, на пристань просить! И что за хворь-то у него? Сильно болеет?

– Просто мочи нет смотреть на его страдания, – пробормотал парень. – Лекарь сказал, вот-вот помереть может.

– Даже так? А… ну тогда, конечно! Тогда я прям вот сейчас и пойду! А то как же! Сам воевода Новгородский… да в наши дремучие степи! Смерть превозмогая!

Поднимаясь, князь даже не покачнулся, будто не было на столе бражки и вин. Добродей махнул рукой на дверь, гонец оказался сметливым, поспешил прочь.

В дверях возник безмолвный ключарь.

– Пусть подарки Олеговы княгине отнесут, может, хоть они порадуют, – распорядился Осколод.

Тот поклонился и исчез.

– Княже, обожди. Сейчас дружина соберется, и хоть на пристань, хоть на Новгород… – осмелился встрять Добродей.

– Нет! – воскликнул Осколод. – Никого ждать не буду! Ты не понимаешь, Агафон, ничего не понимаешь?!

– Темный я… – Добря потупился, замялся.

– Рюрик три года как помер! И жена его последняя, мурманка, померла. Писали мне, Олег в Новгородской земле наместником остался, но все одно – прав на престол не имеет! Должон уступить. У Рюрика один наследник законный – Полат, брат мой сводный. Но, видать, не угодил чем-то… иначе бы Олег ко мне не пришел.

– Да не может такого быть! – выпалил Добродей.

– Что?!

Ликование мгновенно исчезло с лица князя, брови встретились на переносице, губы превратились в тонкую линию.

– Прости, княже, ляпнул, не подумав.

Добродей вжал голову в плечи, оробел и покраснел, как ошпаренный рак.

– Я как-никак тоже родич Рюриков, – сказал Осколод уже спокойнее. – Если Полата прогнали, я – первый, кто право имеет. К тому же куда его захудалому Белоозеру против Киева! Теперь понял?

Каждое слово Осколода подобно удару молотом по наковальне. Как оказался на этой наковальне, Дободей понял, попытался усмирить бурю:

– Значит, Олег явился тебя на княженье в саму Славию[17] звать?

– Прочь поди.

– Чего? – не понял старший дружинник.

– Прочь пошел! – повторил Осколод ровно. – С глаз моих. И чтобы духу твоего, Агафон, не было. Одна нога здесь, другая – там.

– Как велишь, княже! Но Христом-богом молю, дай дружинников собрать поболе…

– Я – правитель Киева. И я сам знаю, что делать. Видеть тебя не желаю.

Добродей поклонился, из терема вышел хмурый. Немногочисленные дружинники, предупрежденные стражем, ждали у княжеского крыльца.

– А где остальные?

– Все, что были на подхвате. Как стены да башни подняли, сразу работы прибавилось. Хорнимир через эту беготню вверх-вниз совсем плох стал. Недужится старику. А где ж еще людей найти, да и кому воеводу заменить? Остальные – кто в городе, кто по домам. Тревогу ведь не трубили. В колокола не били. А надо?

Старший дружинник кожей почувствовал приближение князя, спрыгнул с крыльца как раз вовремя. Дверь распахнулась, ударилась о стену с таким грохотом, что терем пошатнулся. Осколод одарил дружинников победной улыбкой:

– Коня мне!

Строй воинов распался, превратился в растревоженный рой. На крики прибежали дворовые и отроки, помогали седлать и остальным. Добродей, хоть и был изгнан князем, в стороне не остался. Да и мало ли чего Осколод велел, перекипит и остынет, так уже бывало. Впрочем, ближайшие пару дней перед княжьим носом вертеться и точно опасно.

Памятуя указания князя, Добродей придержал коня, ехал одним из последних. На вопросительные кивки остальных махал рукой – мол, не важно, мелочь. А сам счастливо щурился от летнего солнца: все-таки есть Правда на небесах, все-таки увидел Господь прилежанье Осколода, наградил!

* * *

– Хвала богам! – заключил Яроок, выплескивая в пламень доброго стоялого меда, присланного для свершения обряда во здравие хворого воеводы.

Отступив от жертвенника, он передал ковшик подоспевшему белобрысому помощнику. Тот почтительно принял обеими руками, тоже попятился, не спуская глаз с нахмуренного Перуна и мудрого Солнцебога. Так, спиной, спиной, добрался до выхода с капищного места, где его с нетерпением поджидала женщина в богатых одеждах. Слуги, сопровождавшие боярыню, шептались поодаль.

– Возьми и отнеси отцу! – сказал младший жрец, отдавая, в свою очередь, жертвенный ковш и глиняную бутыль к нему, плотно запечатанную воском. – Боги поведали Ярооку, что ломота отступит, если каждый вечер и каждое утро Хорнимир будет пригублять освященный настой именно из этого сосуда. Еще самое утро, и напиток можно принять уже сегодня.

Женщина кивнула.

– А еще передай Хорнимиру, – продолжил жрец, – что ему вреден речной воздух. И кто бы его ни позвал на пристань в эти дни, пусть отлежится. Иначе это может повредить не то что болезному, а и самому здоровому вояке.

– Скажи Ярооку, наша семья у него в долгу.

– Скажу. Но и ты, боярыня, ничего не перепутай. Да хранят тебя боги.

Когда и женщина, и прислуга удалились, Яроок прикрыл за собою капищные ворота и вопросительно глянул на помощника. Тот почтительно поклонился.

– Все сделано, как ты сказал, учитель. Хорнимир будет спать – громом не разбудишь.

– Отменно, – похвалил Яроок младшего жреца. – Но ты уверен, Светлолик?

– Как и в том, что новгородцы на подходе, – подтвердил тот, снова склоняя голову.

– Тогда и мы поспешим, – проговорил верховный жрец и закашлялся. – Эх, берут годы свое… Тяжеленько мне будет спускаться с горы. Обратно могу и не взлезть. Ну да что не сделаешь во имя торжества веры и божьей славы? Будь наготове, Светлолик, если мне понадобится твоя помощь. Но держись в толпе.

Тот распахнул плащ.

– Нет, – успокоил Яроок помощника, окидывая его взглядом, – думаю, что до этого дело не дойдет. Тебе надобно лишь выкрикнуть оговоренные слова, чтобы все случилось по-моему и народоизъявление состоялось, как угодно Перуну и Дажьбогу.

– Хвала богам! Да будет так, – откликнулся Светлолик, снова скрывая оружие.

– Поспешим же! Туман рассеивается, – предложил Яроок и первым шагнул в редеющую пелену.

Он шел медленно, по-стариковски осторожно, всматриваясь в каждую кочку и корягу на пути. Шел и вспоминал воеводу, не поступившегося верой, недалекого, но верного, не в пример молодым и откровенным недорослям. Киевские старожилы новые порядки давно не одобряли. Лишь пример рассудительного и спокойного Хорнимира удерживал их от прямого неповиновения Осколоду. Да вот еще и его собственная привязанность к воспитаннице – ныне княгине Дире – не оставляла иных путей, кроме терпения. Взял бы Осколод другую женщину, не терпел бы бесплодную жену, и он бы Яроок, не медлил. Но вопреки ожиданию с непонятным для Яроока смирением князь держался супружеского обета. Если бы Осколод только ведал, что это спасало ему жизнь!

По исконному обычаю каждую осень на горе у капища Перуна и Дажьбога созывался жертвенный пир. Старейшины городских общин собирались туда, принеся на братчину припасов и хмельных медов, а то и вин. Напитки смешивали с жертвенной кровью, щедро проливая на божьи алтари.

Яроок прекрасно помнил, как на другой же год после злосчастного крещения князя, сломленного неудачами, Хорнимир упросил властителя Киева пожаловать к тому традиционному пиру, чтобы народ был спокоен за грядущий урожай нового года.

И Осколод пришел, и начал держать речь, и обратился с увещеванием ко всему собранию, наученный, должно быть, ромеями, дабы отвратились киевляне от приношения жертв богам, чтобы крестились по его примеру и уверовали бы в одного лишь бога Христа.

– Светлый князь, – возразил Яроок, – мы взяли тебя, потомка Кия, в правители с надеждой, что будем избавлены от доли рабов, как то было и при наших дедах и пращурах. Они лежат в курганах от самых Змиевых валов и далеко на север. Что скажем мы им при встрече? Что предали кровных родичей, богов наших и саму свободу и стали рабами иноземного бога? Если ты не хочешь кровопролития, не желаешь, чтобы дети сошлись в схватке с отцами, если обещаешь вершить по справедливости княжий суд и хотел бы править Киевом, будь добр соблюдать и наши обычаи, не требуя от нас невыполнимого.

Не стоит уповать на силу своих дружинников, они лишь капля в славянском море. Разбушуется, и не унять. Не стоит упорствовать в своих желаниях, потому что мы, киевляне, будем готовы взять себе другого правителя, который уважит нашу старую веру.

Старейшины, купцы, жрецы и прочие собравшиеся на пир одобрительно загудели.

Осколод побагровел, но сдержал гнев, может, оттого, что Дира взяла мужа за руку, али потому, что многим был обязан и самому Ярооку, и воеводе Хорнимиру, оправдавшему свое имя в тот день.

– Успокойтесь, земляки! Тише, други! Князь не желает свары, он хотел бы восстановить мир в Киеве… – громко сказал воевода.

– Пусть князь вместе с Ярооком, как прежде, принесут жертвы Дажьбогу, чтобы год будущий выдался обильным на урожай и торговлю, – молвил один из самых уважаемых и упертых в вере стариков. – Пусть Осколод поднимет рог и освятит его в честь Перуна Громовержца!

Когда же Яроок протянул князю полный стоялого меда рог, Осколод коснулся левой рукой груди, а правой перекрестил напиток.

Возмущенные старейшины уж были готовы вновь взроптать, но Хорнимир поднял руку и объявил, что таков древний знак, подобный громовому молоту или топору. И тем самым князь освящает рог и жертвенное питье.

Яроок укоризненно глянул на воеводу. Вельможа потупился и развел руками.

Не успел Осколод сделать так, на взмыленном коне на холм взлетел гонец, спешился и бросился пред князем на колено.

– Говори! – приказал обеспокоенный Осколод.

– Из Царьграда важный, весь из себя, ромей прибыл. Говорят, что епископ. Говорят еще, что Михаилу, духовнику твоему, дозволяют отправиться в Булгарию. В Царьграде новый правитель – император Василий, прежнего – убили, и новый патриарх – Фотия сослали[18].

– Ну что, княже! Помогли тебе твои ромеи? – спросил насмешливо Яроок, ибо уже прежде был оповещен о переменах.

– Трепещи, жрец! – прорычал Осколод. – Не буди лихо, пока оно тихо! Капище не трону и чинить препятствий тебе в память о былом не стану. Но коли узнаю, что народ супротив меня и Бога нашего Иисуса Христа подговариваешь – пеняй на себя!

На том и расстались. На пиры княжьи жрецов славянских боле не зазывали, а как ставили первую ромейскую церковь в Киеве, Осколод пригрозил, чтобы в тот день никто бы из них в городе не появлялся. Не хочет князь омрачать светлое торжество.

Глава 2

Вся пристань и торговые ряды и весь берег, куда хватало глаз, были запружены киевским людом. Слух о том, что князя приехали звать еще и на престол новгородский, мигом облетела весь город. Завидев владыку с сопровождавшими его дружинниками, любопытствующий народ расступался. Осколод беспрепятственно доехал почти до самых судов.

На кораблях никакого движения, словно бы весь товар уже сгрузили, а моряки сошли на берег утолить жажду. Только ленивые дозорные позевывали да лузгали семечки в ожидании смены.

Спешились, князь бросил поводья подоспевшему отроку. За Осколодом неотступно следовали два телохранителя, потом Златан и Горян. Добродей замыкал шествие.

У одной из вытащенных на песок лодий под бортом Добря заметил варягов, с десяток человек, при оружии лишь один, но одеты по-походному, не празднично. Среди них платьем выделялся разве лишь сгорбленный старец, закутанный в длинный синий дорожный плащ. По-видимому, предводитель. Он, как показалось Добродею, отдавал прочим указания. Те выслушивали и расходились один за другим. Покончив с этим делом, старец медленно развернулся и, тяжело опираясь на длинный посох, двинулся навстречу Осколоду.

– Вот что время делает с людьми! – поразился Добродей, а ведь Олег будет помладше князя. Хотя как последний раз видел – молодого и сильного, – семнадцать лет прошло с тех пор.

За Олегом следовал лишь один. Добря понял, что некогда видел и этого провожатого, но как его звали – память отшибло.

– Обожди здесь, брат, – молвил Олег нарочито громко, чтоб Оскольдовы люди услыхали. – Мне с правителем киевским одному говорить.

Гудмунд приотстал. Олег, еще сильнее сгорбившись, направился дальше, по темным доскам, впечатывая при каждом шаге посох в мореный дуб. Набегавший с Днепра ветерок теребил полы Олегова плаща.

Осколод поднял ладонь, телохранители приотстали, Златан и Горян налетели на них, едва не опрокинув.

– Ну, здравствуй, Олег! С чем пожаловал, воевода Новгородский? – громко спросил Осколод и победно обернулся к притихшим, погруженным во внимание горожанам. – Говори, раз позвал, а я пришел!

Добродей тоже напряг слух, но первые мгновения он, да и все собравшиеся у пристани различили лишь плеск близкой волны. Но потом Олег заговорил не спеша:

– Я пришел исполнить завет моего друга и родича, князя Рюрика.

– Как здоровье отчима, все ли подобру-поздорову? – прикинулся Осколод.

– Должно быть, ты забыл, что третий год как он оставил нас и пирует в небесных чертогах. Но с родом Рюрика ты связан нерушимой клятвой, кою дал именем великих богов.

– У меня ныне един светлый Бог. Старым я не верю давно.

– Били еще Рюрику челом на тебя, Осколод, полочане-кривичи, – продолжил Олег невозмутимо. – Нам ведомо, как ты к столице их подступал да разор чинил и много добрых воинов пало тогда.

– Ах вот ты об чем? Да то уж дело старое. А кто старое помянет, тому глаз вон, – рассмеялся Осколод.

– Но тому, кто забудет, – оба, – возразил Олег.

– Что-то не пойму, воевода. К чему клонишь? Если поручение у тебя ко мне от новгородцев – то одно. Если от Полата – другое. А коли сядем припоминать старые обиды – и дня не хватит… Не знал ли Рюрик сам вины? Пусть Господь прощает и милостив будет к душе покойного вашего князя, а я грешен… Не он ли виновен в смерти матери моей? Не приманивал ли женою беззащитной того храброго Вадима? И не ты ли, правая рука и советчик Рюриков, надоумил его?! Я и про то готов забыть. И давно простил и мать, и отчима. И тебя, Олег, прощаю. Прости и мне.

– А ведь ты, Осколод, знал, что замыслил Вадим. Знал, что грозит твоей матери и детям ее. По лицу вижу.

– Нет тому свидетельств, – проговорил побледневший враз Осколод.

– Так почему же, когда Вадим, ешь его тролли, восстал, ты с ратью оказался у Полоцка? Ведал, поди, что от нас полочанам помощи не дождаться?

– А хоть бы и так. Я и вообразить себе не мог, что Рюрик подставит всю семью на заклание этому бешеному Вадиму, а сам затаится в засаде, – пояснил Осколод.

– Было иначе. Но ты сам только что признал, хотя и клялся Рюрику на железе… Да-да, еще в Венедии. Помнишь? Обещал не вредить и препятствий роду Рюрикова не чинить. А за то он тебя судами да товарами наградил, воев тебе придал, в путь снарядил.

– Это давние дела. За них я пред Господом одним в ответе. И за то, что у Царьграда сотворил… но по моему велению и Киев отстроен пуще прежнего, церквами да палатами богат. А кто по младости не грешил, не заблуждался? Чего добиваешься, Олег? На себя оглянись, ведь на ладан дышишь! – разъярился Осколод.

– Хотел напоследок в очи тебе заглянуть. Но ты и не только Рюрика предал и слово данное нарушил, – продолжил Олег мрачно.

Осколод положил ладонь на рукоять меча. Заметив этот жест, Гудмунд шагнул вперед. Почуяв движение, Олег бросил мимолетный взгляд через плечо. Но, любовно огладив навершие, киевский князь все же убрал руку, и Гудмунд тут же отступил.

– Ты богам изменил, – точно ворон проскрипел Олег, высматривая Оскольдовы глаза.

При этом все заметили, новгородец так ухватился за посох, что тот на полвершка погрузился в мореную доску. Не иначе, вот-вот свалится, болезный.

– В Киеве всяк себе веру выбирает сам, – громко вымолвил Осколод. – Кто новую, кто старую… – уточнил он и протянул к толпе руку, словно бы за поддержкой сказанного. – Я церкви поставил, но капищ прежних не разорял. Да и какое дело тебе, мурманин, до веры славянской?

– Прямое дело. Она запрещает единокровников делать рабами, – немилосердно ответил Олег, прищурив левый глаз. – И моя вера то воспрещает. А ты, правитель киевский, мало что живым товаром торгуешь. Ты степнякам своих же подданных за дирхемы исмаилитов продаешь. И скажи, что это не так! Здесь, в Киеве, много тому и свидетелей, и соучастников. Киев ты на слезах девиц да матерей отстроил. Всяк угнетенный рабством хазарским проклинает тебя. И кривич, и древлянин, и улич, и полянин. Ты же, Осколод, не просто хазарский прихвостень, ты раб своего Христа. А наши боги – родичи нам и рабства не приемлют. Если у тебя и была Удача, она давно отвернулась. Помолись же покрепче. Впрочем, и то не поможет.

– Это кто ж такое говорит князю киевскому?! – зло рассмеялся Осколод. – Какой-то полумертвец! К тому же еще и на службе у моего меньшого брата? Если ты бранью на брань зовешь киевлян, силой померяться – так и скажи, встретимся с новгородцами в чистом поле. А нет – убирайся, Олег, пока цел. Я больных не трогаю.

– У тебя больше нет меньшого брата…

– Неужели ты и Полата убил?![19] – воскликнул Осколод. – Может, и Рюрик – это твоих рук дело? – продолжил он еще громче.

Народ загудел, заволновался. Добродей почуял, как глаза сами на лоб лезут.

«Да нет! Быть того не может! – решил он. – Рюрик да Олег родичи, вместе кровь проливали. Чтоб один другого порешил?»

Олег молчал. Высокий и сутулый, он невозмутимо опирался на посох и словно бы ждал тишины. Ее восстановил Осколод, подняв руки.

– Да-да! Как же мне это сразу не пришло на ум! Это ты убил Рюрика! – указал он на Олега. – А после – умертвил и Полата. Хотел занять его место. Но Господу все видно – Он тебя поразил болезнью. И кому теперь достанется земля Ильменская? Разумеешь? Ты расчистил нам дорогу, спасибо!

– Алкаешь, Осколод, присесть на престол новгородский. Но этого не будет. Погляди-ка туда.

Все устремили взоры вслед за Олеговой дланью. На палубе словенской лодьи стояла статная златовласая молодая женщина, за руку она держала рыжего мальчишку лет четырех-пяти.

– Вот он, будущий князь новгородский и киевский! А то жена моя – Силкисив, она – дочь великого Рюрика!

– С какой же стати этот юнец будет править Киевом? По какому праву?

– Ну, когда подрастет. А пока это будет моей заботой, – рассмеялся Олег, расправляя могучие плечи и сбрасывая на доски дорожный плащ. Под ним обнаружилась добрая броня.

Торжественно и грозно проревел боевой рог. В тот же миг с пришвартованных и вынесенных на сушу лодий, где в воду, где на песок, высыпали свирепые воины с топорами да секирами. Следом вдоль бортов рядами вставали другие варяги, а лучники промеж их.

Оскольд не успел выхватить меч. Острие Олегова посоха угодило в самую душу[20].

Удар был столь силен, что наконечник – на глазах застывшего Добродея – вышел со спины. Новгородец отпихнул трепещущее тело ногой и высвободил окровавленное оружие.

Плечом к плечу с братом стал Гудмунд.

– Одд, я здесь!

Оскольдовы телохранители и шагу ступить не успели, как между ними и Олегом выросли копьеносцы, прикрывая братьев щитами и угрожая пронзить всякого, кто приблизится к предводителям.

Добродей заорал, рванул было вперед, на ходу высвобождая клинок, но Горян налетел на него всем телом, сбил, едва не свалил наземь.

Взревел Златан, за ним и другие обнажили мечи, но, оставшись без князя, на варягов не бросились, колебались. Сложить головы проще простого, а что Олеговы вои их тут положат рядом с Осколодом, сомнений не было. Вопрос в цене.

– Где воевода? За Хорнимиром пошлите! – кричали одни.

– Дык уже…

– Старик совсем хворый. Куда ему… – отвечали другие.

– Да где же старшие?!

За немногочисленными дружинниками волновался и галдел народ, еще не сообразив, что к чему. Передние рассказывали задним, что происходит, те не верили.

– Ты чего, Горян?! Там же князь! – возмутился Добря.

– Был князь, да вышел. А если сам не успокоишься, я тебе дам промеж глаз, тогда и ты уймешься.

– Тише, народ киевский! Князь Олег будет речь держать, – прозвучал знакомый голос.

Осколодовы гридни мечей не прятали, хмуро смотрели на вещавшего. Вперед варяжского строя выступил опальный жрец Яроок. Этому новая вера изначально пошла поперек горла.

«Должно быть, не только князя проклял да княгиню, но и новгородцев на Киев навел», – подумал Добродей.

– Не будем его слушать! Убийца! – заорали из толпы.

– Реки, княже! Все слушайте князя Олега! – перекрыл хулителей громкий возглас.

* * *

Уже как года два упокоился в высоком кургане Рюрик. Подле него в землю легла и сестра. Верный клятве, данной у смертного одра, новый правитель Новграда, и Ладоги, и многих городов и земель, присягнувших наследнику почившего, – великий князь Олег разбирал бесчисленные тяжбы.

По осени челобитчиков пускали в самый княжий терем. Олег терпеливо рядил, не было недовольных его правдою.

Внимание князя привлек купец, недавно прибывший и оставшийся на зимовку в Новом городе. Дело было пустячное, а едва заслышав имя истца, Олег присудил возместить новгородским старшинам все убытки оборотистого руса.

После же приказал оставить с глазу на глаз.

У дверей подслушивать не осмеливались. Был за новым князем особый дар – может, звериное чутье или острый слух, – никому еще не удавалось его обмануть.

– Теперь, когда мы справили твое дело, купец, придется унять и мое любопытство.

– Я весь к твоим услугам, княже. Спрашивай – ничего не утаю.

– Что скажешь нового о Киеве? До меня доходят разные слухи. Но ты, я вижу, человек бывалый, многоопытный, прозорливый. И главное, правдивый.

Купец зарделся, как красна девица, речи собеседника пришлись ему по вкусу. Огладив бороду, он начал повествование так:

– Лет двадцать тому назад, когда самозваный Осколод, молод летами, только пришел в Киев и объявил себя наследником прежних князей, что был тот город? Крепостица малая, да в разны стороны деревни разбросаны…

– А ныне что ж, все иначе? – удивился Олег.

– Ага, по-другому. Не знаю уж, кто киевского-то князя надоумил, но дела его с самого счастливого похода на Царьград идут в гору. Богатеет город, хотя и платит хазарам немало – серебром и невольницами.

– Неужто ромеи подсказали какую хитроумность?

– То вряд ли, уж скорее те же хазары. Ведь чаще Осколодовых людей замечают в Итиле, бывает, что и в Булгаре. Там за бледнолицых славянок дают вдвое больше, чем у ромеев.

– Значит, ты думаешь, купец, что Киев торгует живым товаром и потому столь богат?! – нахмурил брови Олег.

– Не просто думаю, знаю это и не раз видел, – подтвердил осмелевший собеседник. – Рабыня из кривичей стоит в Оскольдовом граде всего пять гривен кун, это сто или чуть больше дирхемов, а по-нашему – ногат. У хазаров же или булгар ее можно продать в пять, а то и все десять раз дороже. Если же белую женщину отвезти в самый Багдад, за нее там могут дать все пятнадцать тысяч дирхемов. Но хазары и булгары редко кого допускали в те далекие края, поэтому куявы торговали прежде в Итиле или Булгаре и отправлялись снова в Киев… не то что теперь. Они переплывают Гирканское море, а оттуда, куда пристают, следуют в сердце Персии.

– Признайся, ты и сам промышлял этим ремеслом? Ну-ка, посмотри на меня, – молвил Олег, буквально прожигая торговца грозным взором.

Тот встретился с княжьим взглядом, но глаз не отвел:

– О нет, светлый князь! Клянусь самим Велесом! Я привожу из Славии только мех, мой товар – шкуры лисиц и зайцев. Бывало, возил на юга и мечи. Но чтобы людей?! Никогда! Сам я родом из Алоди и не желал бы такой доли никому из своих детей и соседей.

– Хорошо, я верю тебе, – улыбнулся Олег громкому титулу и благосклонно кивнул: – Продолжай.

– Так вот, стало быть, если же куявам идтить в Царьград, они выручат за обычного раба всего триста дирхемов, да расплатятся ромеи не серебром, а шелком. За челядина нынче дают две паволоки. Но сильный мужчина, если его, конечно, доставить в пределы Царьграда, может стоить полторы тысячи дирхемов, а красивая баба все пять, даже если она ничего не знает и не умеет. Владетель ромеев взимает с каждого торговца-куява десятую часть от выручки. Столько же брали прежде и хазары, и булгары.

Прежде, как я говорил, куявам было безвыгодно ходить до самого Багдада. Но теперь они называют себя христианами, а владетели восточных стран, и, как я слышал, даже в Булгаре, услышав это, берут с купцов всего лишь джизью. Так именуют поклонники пророка Махаммада подушную подать. Куявам, как и прочим мусульманам, и даже иудеям дарована неприкосновенность имущества. Если бы куявы держались старой веры, им пришлось бы раскошеливаться, но там, на Востоке, одинаково чтят и Христа, или же Ису, как они его именуют на своем языке.

– Я слышал про дела сего человека, но никогда не подозревал, что вера в него стала доходным делом. Это многое проясняет. Выходит, что хазарские беки да каганы больше заинтересованы в новой вере Киева, чем самый первый из ромеев. Если куявы продадут невольников подороже, так и самим хазарам с них больше взять можно кунами с ногатами или серебром. Так, что ли, купец?!

– Ты вещий, княже, тебе все ведомо, – ответил тот с поклоном.

– Еще что просишь?

Купец поклонился еще ниже, полез за пазуху и осторожно выудил оттуда берестяной свиток.

– Верховный жрец полянский – Яроок – слово тебе шлет.

– Наконец-то. Давно ждал.

– Просил сохранить и в самые руки правителя новоградского передать. Уф… Так оно и пред всеми богами сделано, да не осудят они меня.

– Не осудят. Ты все правильно сделал. Никому про то, кроме нас троих и богов, разумеется, знать не дóлжно. И лишне говорить, чтобы язык за зубами держал, – молвил Олег, принимая грамоту.

– Само собой разумеется. Ежели ответ будет… – молвил купец и застыл, ожидая решения новгородского владыки.

– Будет, – ответил Олег, просматривая бересту, – приходи завтра к полудню. Сейчас ступай! Ноне не держу тебя. Мне поразмыслить теперь надобно. А завтра жду, сбежать не вздумай. Послужишь – в накладе не останешься. Расскажешь мне, что ведомо про пути хазаров, как дань собирают, как через воды переправляются, где броды имеют… И роду твоему до скончания времен хватит тогда и славы, и почета.

Купец кивнул, попятился и исчез в дверях.

Письмо обращения не имело, вроде бы и к Олегу Новгородскому, но, может, и к предшественнику.

– Не знал, старик, достоверно, что на северах творится. Ведал разве, что верой мы своей не поступились, а миссионеров ромейских взашей прогнали, – догадался Олег.

– Стало быть так, Осколод?! Или как тебя нынче кличут? – бросил он в пустоту горницы уже какие-то мгновения спустя, сопоставляя читаное и слышанное.

Прозревая грядущие пути, он, был жив Рюрик, уже отправлял доверенных людей пытать след, разведать, разузнать, разнюхать. Тут пригодились оборотистые русы: как бы соль везут, да меха, да воск с медами, а сами выспрашивают, выискивают, запоминают.

Страна хазаров, по их словам, была степная, далеко на юго-восток. О хазарах говорили, что научены дремать в седле, доверившись своим лошадям. И потому в несколько переходов от своего передового града Шаркилы они достигают самих днепровских порогов. Почти у каждого хазарина есть лошадь на смену, но ее не ведут в поводу. Всех лошадей собирают в табуны и гонят следом за войском.

Прежде жили в палатках да кибитках, существовали мясом скота и рыб, дикими зверьми и разбоем. Но в стольном граде Итиле, где самое великое смешение народов, теперь знают и виноделие, и как сады растить. Там их зимовище, а лето и осень ходят на Запад и на Восток, обирая данников от Киева до Булгара.

– Спешенными они рубиться не умеют, – сообщал другой источник, – но в конном строю их никто не превзошел. Точно многоглавый хоботастый змей – так растекается по степи хазарская лавина, охватывая противника.

– Строя не знают они и в темноте не бьются, – доносил третий. – Потому ночью окружают они лагерь сотнями кибиток, в коих прячутся лучники. Луки у них короткие, не то что у нас, и сильно изогнуты, мечи у них тоже кривые, потому рубить могут лишь одной стороной, зато и легкие. А раны длинные, секущие. Теряешь много крови.

В колчане держат два десятка стрел, но в сече сходятся, лишь истощив этот запас, на поясе у каждого хазарина висит нож, а у седла пять или шесть сажен крепких ременных веревок для вязания пленных…

Оказалось, что хазары к тому же искусно владеют копьями. И прежде чем начать сечу, всегда выезжает вперед войска поединщик. Коли он побеждает, за ним следует и все хазарское полчище. Секрета тут Олег не увидел. Сызмальства готовят таких бойцов, чтобы могли воодушевить прочих своим ратным примером. Берегут, в бою прикрывают собой. А то и вовсе это любимцы и телохранители ихнего предводителя.

Есть у полян примета. По весне, когда пашут да сеют, не жди хазаров, а вот настанет пора урожайная, тогда и являются супостаты. Мало что князь киевский от степняка откупается, чем богат, на пути своем на земле славян хазары хозяйствуют помимо того князя и приговаривают: «Когда едят из одной миски – кто-то наедается, а кто-то остается голодным».

* * *

Когда стараниями древнего Яроока толпа горожан притихла, Олег шагнул ей навстречу и, уперев окровавленный посох в досчатую мостовую, заговорил так:

– Все ли слышали разговор наш, господа киевляне? А то мне не лень и повторить. Я – великий князь новгородский, Олег, не с войною к вам пришел, а с делом. Явился суд чинить, прознав о беззаконии.

Проведали мы на Севере, что давно неправдою полнится земля Киевская. Коли нарушены божьи законы, гнев небожителей неотвратим. Из-за вас, соседи, житья вашего неправедного, обрушится он на все языцы корня Словенова!

А не князьям ли блюсти обычаи и законы, сберегая народ от кары богов? Стало быть, и мне беречь мой город, ныне мою землю Новгородскую. Потому пришел я в Киев и Лес от Степи охранить, да и сказать пришел. Забыли вы, киевляне, гордость, а через правителя своего и честь потеряли! Вся страна славянская вас, русов-полян, клянет, что по рекам ходите, да свободных людей хватаете почем зря, и торгуете за презренные дирхемы единокровниками.

Не потому ли родные боги отвернулись от Киева, что правил тут враль и клятвопреступник?!

Хитростью да посулами увлек Осколод неокрепшие умы за собою – поманил с Ильменя русов за добычей. Им еще Гостомысл вверил в попечение подступы к державе северной, но увел Осколод сынов русских Царьград воевать. И забыли русы те, где скончевают век родители, на шелка да злато-серебро купились.

Зарекался Осколод на род Рюриков с мечом ходить, но воевал он верный нам Полоцк. Немало храбрых варягов пало тогда.

Говорил, что от хазаров Киев стережет, а сам же с теми степняками договор имел – вольных в рабство обращал и прибыль с того получал год от года великую. И не то еще худо, что от дедовской веры отрекся. А то худо, что именем нового бога считал себя вправе судить единоплеменников.

Удача давно отвернулась от князя вашего! Лишь замыслил идти на полочан – лишился Осколод сына через булгар, да не внял знамению, а кривичей не победил. Со степняком ряд имел – разметала буря лодьи под Царьградом. Покрестился Осколод с Дирою да воями – вынули богини судеб из чрева княгини наследника. А бесплодная жена княжеская – вся земля бесплодна, неурожайна. Так ли реку, Яроок?!

– Верны слова твои, княже! – поддержал Олега верховный жрец. – Отняли боги Удачу у Осколода.

– Но ведь знамение было! – крикнули из толпы. – Не съело пламя Святое Евангелие!

– Наслышан, наслышан я и про «великое чудо» с неопалимою книгою. Но по всему видать, что Осколод был еще и глуп. А вы вслед за ним – глупцы!

Воцарилось напряженное молчание.

– Да, есть на свете волшебство, – продолжал Олег. – Есть и могучие, неведомые смертному человеку Силы. Но не всякое чудо от богов происходит. Иной раз тайное мастерство за откровение божье принимается. Али не слышали, что у ромеев хитрый огонь издревле имеется, с кораблей на врагов пышущий? Рукотворен он, но за семью замками: как рождается пламя – ромеи хранят свой секрет. Так отчего бы им и защиту от огня не выдумать? Вот и смекайте, чудо ли то али надувательство!

– Дозволь, княже! – прокряхтел неизменный Яроок.

– Изволь, жрец!

– Люди! – проскрипел Яроок, закашлялся и, обретя голос и силы, повторил: – Земляки! Недаром молва об Олеге идет, что-де вещий он. Не верил прежде, сам нынче убедился. Дознался я от купцов ромейских, да никому про то не сказывал доселе, что лежит в морях за Царьградом остров, а на острове том велик-камень Хризотил[21]. И чудесен он, ибо волокнист, точно шерсть. А никакой огонь камень сей взять не в силах. Потому, смекаю, коли из шерсти можно сапоги на зиму свалять, так из камня Хризотила того можно не то что одежу какому царю[22] пошить, а и дощек, и листов сотворить для письма. Хитрость ромейская не знает границ. Так не из того ли негорючего камня книги свои сотворили ромеи? – закончил он с воодушевлением.

Загудел народ, заволновался:

– Вздернуть попов!

– Давно пора!

– На кол их, обманщиков!

Олег удовлетворенно усмехнулся, но, подняв длань, восстановил тишину у пристани:

– Жил Осколод, как раб чужого бога, так пусть и посмертие его рабским будет. Я говорю – лежать ему на месте сем без погребения! И пусть черные вороны окажут трупу почести, отобедав. Пусть гниет и после смерти в нави, как тлел наяву. Страшен жребий того сердобольного, кем бы он ни оказался, коли решение мое нарушит – тело предателя земле, воде али огню предаст! Что с мертвым телом станется, то и с презревшим слово мое сбудется непременно. Пусть ослушник не молит о пощаде!

А сейчас скажу дружине Осколодовой. Старшинам да воеводам. Виновны вы, что потакали творимому беззаконью, виновны, что кровь мирных землепашцев да вольных охотников проливали. Знаю, держала многих из вас клятва, данная этому мертвецу. Освобождаю всех от присяги Осколоду. Теперь идите, коли сумеете, и поглядите в глаза соседям. А хотите – служите Киеву пуще прежнего, искупайте делом вину, как совесть велит.

– Тебе, что ли, князь, служить? – крикнул один из тех воев, что стоял, как и Добродей, с обнаженным клинком. – Ты так и говори, не стесняйся!

– Чтобы мне служить, это еще постараться надо, – отвечал Олег громко. – Но за службу Осколоду никого преследовать не стану. И так от обиженных вами, чьи родичи проданы в рабство и влачат дни кто в Булгаре, а кто в Персии, далеко не уйдете.

– Вот же как по полкам-то все разложил! – восхитился Златан. – А коли и забраться в глушь, где никому не известен, от совести не сбежать и не спрятаться.

– Шибко ты совестливый стал, – огрызнулся Добродей, отправляя меч в ножны. – Я до корчмы, – обернулся он к Горяну, внимавшему Олегу, как видно, с почтением. – Тошно. Эх, и напьюсь же сегодня!

– А как же Дира, Агафон? Как же княгиня?! – поддел Златан недавнего приятеля.

Добродей почернел от этих слов, но не ответил, а стал торопливо пробираться сквозь толпу, внимавшую ладной речи Новгородца, от которой самого Добрю чуть не вывернуло наизнанку.

Глава 3

Старый воевода Хорнимир, превозмогая немощь, мерил княжеский двор широкими, тяжелыми шагами, бормотал под нос. Дружинники мертвого князя хмурились и молчали. Впервые за долгие годы Хорнимир не знал, как подступиться к разговору. Наконец он глубоко вздохнул, снял шелом и начал:

– Други! Признаться честно… ничего не понимаю. Олег на нашей земле, его дружины сильнее. Он может взять весь город силой, если захочет. Много крови прольется славянской. А мы…

– Нужно драться, – выпалил кто-то.

– Да подожди ты! – рыкнул воевода, продолжая вышагивать по двору.

Под прицелом сотен глаз Хорнимир беззастенчиво чесал лысый затылок, был похож на простого пахаря, который подсчитывает, как распорядиться скудным урожаем.

– Ратиться с Олегом без толку, – заключил Хорнимир. – Вы и сами это знаете. А признать власть за Олегом или этим мальчиком… как его?

– Шут его знает… То ли Ингорем, то ли Херраудом прозывают.

– Да, Чернобог разберет!.. Эх… Наш князь убит. И как бы горько это ни звучало: правда ныне на стороне Новгородца, не на облаке она, на земле этой, правда-то! Осколод, по всему выходит, был клятвопреступником…

Мы можем признать власть за княгиней Дирой, но нам не удержать Киева. Я-то свое пожил, а вы и сами сгинете, и семьи свои погубите. Нужно покориться.

– Легко же ты сдался! – выпалил Добродей. Со всех сторон послышались одобрительные крики. Впрочем, они были слабей и неуверенней, чем хотелось старшему дружиннику.

– Верно воевода сказал. Ты, Добродей, себя новому богу препоручил, а у нас жены, детишки… – посетовал кто-то.

Хорнимир ни капли не смутился, смело встретил взгляд Добродея. «Мальчишка! Бородой разжился, а ума не нажил…» – с горечью подумал воевода, но кивнул:

– Самому тошно. И все же это разумное решение. Зачем драться с Олегом? Если примкнем к Новгородцу…

– Мы присягали Осколоду! – крикнул кто-то.

Но и от этого возгласа Хорнимир отмахнулся и продолжил рассуждать, вроде бы и с собой говорил, а как бы и со всеми:

– Знаю. И клятва обязывает нас беречь Диру и ее право на престол. Эх, жаль, наследника у Осколода нет… Боги, видать, разгневались… Но Дира – да, тоже может княжить… Только… Будет ли? Она у себя в покоях заперлась. Слышите, как воет?

И снова молчание, тяжелое и злое. Только редкие вскрики княгини режут слух.

– Олегу простой люд каждые ворота отворил. Булгарский конец прислал старшин – присягают. Я говорил с Олегом. Он крови не боится, но и не желает ее. Варяги всюду имеют дозор, сейчас Новгородец хозяйничает в Киеве. Княжий терем и крепость обещал не трогать, пока… и нас не тронет, до поры.

– Мы должны оставаться с Дирой, – тяжело отозвался Златан. – Осколода защитить не смогли, так хоть ее…

– Детский лепет, – крякнул воевода.

– Это по чести! По правде!

Хорнимир махнул рукой:

– Пусть так. Кто хочет – может оставаться здесь и кровь пролить, когда Олег пойдет к княгине. Кто не хочет вступаться за Диру – могут по домам или в ноги к Олегу. Осуждать никого не будут. Корить – тоже.

Добродей шагнул вперед, руки чесались выхватить испытанный меч и решить вопрос, как подобает мужчинам, а не меряться языками. Но больно стар противник.

– Ты сам-то как поступишь, воевода?

– Олег прав в главном, – отозвался Хорнимир, – но я не могу поступиться клятвой, кою давал Осколоду и Киеву. И даже когда он предал веру предков, я ему не изменял. И сейчас я не знаю, как поступить. От той клятвы лишь сам себя могу освободить, чего бы Олег ни твердил.

– А что говорит твоя совесть, воевода? – не унимался Добродей.

– Моя совесть на стороне Киева, – буркнул тот. – Понимай, как хочешь.

«Я – словен, и Киев мне, по всему выходит, до балды. Но как изменить Дире? Никак не можно!» – подумал Добря, но смолчал.

* * *

Идти решили налегке, из оружия только ножи и мечи. Выйти с бывшего княжьего двора труда не составило: по приказу Олега ильмерские препятствий киевлянам не чинили. Да и многие уходили. Не навсегда, просто в город, где у кого родня, у кого невесты или жены. Перетереть промеж собою да посоветоваться с родичами, не хлесток ли ветер перемен.

– А вот вернуться будет сложнее, – шепнул Горян.

Он хмурился, нервно озирался по сторонам.

– Не вертись, – сквозь зубы сказал Добродей.

Но Горян, кажется, не слышал.

– Не по нутру мне это дело, ох не по нутру…

– А что прикажешь? Оставить князя как есть? Пусть вороны клюют и горожане об него спотыкаются?

Горян заметно ощетинился, но голос прозвучал довольно спокойно:

– Осколод заслужил такую участь. Слишком много крови, предательств. Не знаю, как ты, а я Новгородцу верю. По всему видно, он не из тех, кто грехи выдумывает и наговоры строит. Значит, правду сказал.

– Пусть так, – прошипел Добродей, кулаки непроизвольно сжались, – только не по-христиански это.

– Да какое, прах Кощеев, христианство?! Оскотинился князь Киева, по-скотски и подох. Все верно, все по правде! По обычаю!

Добродей почувствовал, как в душе разливается непроглядная тоска, а сердце превращается в головешку, что выжигает изнутри. Но спорить с Горяном бессмысленно, да и не от особой злобы крамольничает. Добродей и сам готов признать правоту Олега, вот только оставлять Осколодово тело на поругание – все равно не по-людски.

– Не хочешь – не ходи.

В наступившей тишине слышно, как Горян скрипит зубами, будто камни ворочает.

– А если твой поп обманет? Не придет? Или того хуже – Олегу поплачется? Олег, если поймает за этим делом, на кол посадит, не глядя на роды и звания. Я хоть и рус, а ты и вовсе словен – как пить дать, на кол, всем местным в назидание.

– Не хочешь – возвращайся, – повторил Добродей.

Навстречу выплыла лебедью румяная киевлянка, в косе цвета темного золота путаются лучи заходящего солнца, на губах сдержанная улыбка, зато глаза горят так, что едва искры не мечут. Горян вмиг повеселел, оглянулся, присвистнул. Но вслух сказал о другом:

– До темноты в корчме посидеть надо. А там уже и на пристань. Луна сегодня тонкая будет, и облачка вон, видишь? К ночи полнеба затянут. Так что нам и звезды не помешают.

– Корчма так корчма, – пожал плечами Добродей.

В заведении людно и шумно. Запах щей и каш висит тяжелым облаком, даже на улице слышно. Добродей нехотя жевал, пил куда меньше обычного. Зато Горян налегал на бражку, как в последний раз. Добродей хотел было урезонить, а после решил – пусть. Может, налижется хмельного и уснет, меньше мороки.

«Один все сделаю, – рассудил старший дружинник. – Зато и на кол один сяду, ежели поймают».

Он искоса поглядывал на земляков-ильмерцев, коих в кормче оказалось довольно много. Но те пили не так уж и жадно, сразу видно – не верят они полянам-то. Зато говорили и шутили громко, все больше о своем. Ржали, как кони, особенно часто поминали какую-то историю с пропажей в Новгороде девицы.

Прислушавшись и приглядевшись, Добродей понял, кто виновник этой потехи. Воин сидел спиной, был не слишком высок, зато плечи – не в каждую дверь пролезут, только если боком. Человек довольно спокойно слушал шуточки приятелей, изредка отгавкивался и хохотал.

Однажды он повернулся вполоборота, подзывая хозяйку корчмы, и Добродею показалось… Нет, только показалось.

Он бросил короткий взгляд на окно, за мутной пленкой бычьего пузыря уже черно. Зато в корчме светлее дня – ради новых гостей хозяева запалили все лампады, какие только были.

Голова Горяна с грохотом упала на стол, дружинник всхрапнул, как кабан-секач. Сидящие рядом захохотали, загалдели. А на Добродея глядели удивленно, когда тот поднялся и двинулся прочь.

– Эй, а друга-то забыл! – крикнули в спину.

Он отмахнулся.

– Я вернусь! – гаркнул Добродей. – До ветру схожу и вернусь.

Киев не спал. Не только корчма гудела, но пировала и площадь. Костры взмывали к небу горячие руки и снопы искр, вслед за ними к небесам неслись веселые шутки и песни победителей. Окна домов были по большей части темными, но Добродей чувствовал – горожане не смыкают глаз, боятся. Оно и понятно: Олег – чужой, и хоть сказал народу правду… покарать может за подчинение извергу-Осколоду. За то, что терпели, не взбрыкивали, молча крестились и глядели, как грузят на лодьи все новых и новых пленных, как отдают славянских дочерей и сынов хазарам.

Добродей прошел по самому краешку площади, прижимаясь к заборчикам и стенам домов. Ночь и впрямь была темной, воины у костров не заметили человека.

Еще не добрался до пристани, а в лицо уже ударил тяжелый запах речного ила, затхлость и свежесть одновременно.

На пристани тоже полыхали костры, немногочисленные дозорные стерегли лодьи. Сердце забилось чаще, когда понял – тело Осколода аккурат посередке, справа и слева, на почтительном расстоянии, обосновались сторожа.

Невольно перекрестился, замер, прикидывая, как лучше поступить. Драться с людьми Олега без толку, эти, ежели чего, затрубят в рога, и на пристань тут же высыпет пара сотен воинов.

– Ты чего?

Добродей вздрогнул от неожиданности, кровь вспенилась, рука метнулась к рукояти меча. Но крепкие пальцы перехватили запястье мгновенно:

– Эй, не балуй!

Сердце глухо бухнуло о ребра и замерло. В нос ударил крепкий запах бражки, будто Добродей не на пристани стоит, а согнулся над бочкой в самой дрянной корчме Киева.

– Горян?.. – не веря, выдохнул он.

– А то! – зашипел товарищ прямо в ухо. – Ты куда же это без меня…

– Погоди…

Пытаясь отойти от испуга, Добродей глотал воздух. За рукоять меча ухватился – это успокаивает гораздо лучше. Но распоясался и передал оружие напарнику. Следом снял и нательный крестик. Негоже в воду с ним соваться.

– Ступай к реке, ниже по течению шагов на триста. Жди, – шепнул он Горяну.

– А ты?

– Ступай. Мне одному сподручнее…

Добродей неслышно погрузился в воду, поплыл. На небе ни одной звездочки, все заволокло, от этого Днепр кажется еще чернее, будто и не вода течет, а деготь. Рядом с лодьями плыл особенно осторожно, с удовольствием отметил, что корабельные стражники не столь внимательны, как следовало бы.

Место, где лежит окровавленное тело Осколода, приметное, не промахнешься. Прежде чем выбраться на берег, Добродей осмотрелся еще раз, страх утих окончательно. Он пополз, оставляя за собой длинный мокрый след. Трупа, правда, не видать покамест, но Добродей не сомневался, что найдет.

Со всех сторон слышны голоса, приглушенный смех, бражка с плеском выливается в чаши. Опрокинув такую чашу, каждый считает своим долгом крякнуть как можно громче.

Наконец, глаза различили искомое, проползти осталось всего ничего, а вот обратный путь труднее – доволочь до реки, спустить на воду, да так, чтобы плеска не услышали, и доплыть до условленного места. Там встретит Горян, дальше – легче. Вместе втащат на гору и похоронят, как положено. Даже если ромейский поп Григорий, с которым сговорились, на вершину не явится, не свершит положенное, такое погребение несравнимо лучше нынешнего.

Добродей замер, вжался в землю. Голоса прозвучали в каком-то полушаге от него. Двое мужчин, пошатываясь и икая, шли к Осколодову телу.

«Что вам нужно?» – спросил Добродей мысленно.

Ответом ему стало звонкое журчание и хохот. Он отчетливо видел – двое стоят как раз над Осколодом.

– Пей, пей! – приговаривал один из них. – Крови славянской отведать больше не сможешь, а этого добра у нас в достатке!

– Да разве же это добро! – пьяно воскликнул второй. – Погоди!

Добродей не отвернулся, не прикрыл глаза, хотя смотреть, как беспородная пьянь стягивает порты и присаживается над телом князя, было противно. Гадил мужик громко, приговаривал срамные слова, второй стоял рядом, гоготал, поддакивал.

Рука потянулась к ножу, рукоятка из оленьего рога влажная и теплая. Лезвие легко вспорет животы обоим, с радостью выпустит синие кишки. Только крику будет много… Стиснув зубы, Добродей терпел, старался запомнить голоса, чтобы после отыскать обоих.

Как только парочка скрылась в ночи, у ближнего костра поднялся небывалый шум – двое хвалились подвигом, остальные ликовали, мол, да, хороша придумка! Сейчас и мы поднакопим и пойдем. Эй, где бочонок! И чечевичной похлебки плесните!

«Медлить нельзя, – догадался Добродей. – И искать нас начнут не утром, а гораздо раньше…»

Он подполз ближе, от лежания на солнце чрево Осколодова трупа раздуло, несло гнилью и испражнениями. Не обращая внимания на запах, Добродей ухватил мертвое тело за ноги и поволок прочь. Несколько раз останавливался, пережидал внезапную тишину или близкие голоса прохожих. В такие моменты сердце билось сильнее, чем в драке, а совесть колола иглами – негоже воину вот так, как вору! Нужно было забрать тело открыто и похоронить при народе. Может, он так бы и сделал, но Осколод – не последний, кто нуждается в помощи…

Передохнул уже в воде. Тело, подхваченное Днепром, заметно полегчало. Дозорные громко рассуждали, какая рыбина тут водится и как ее выуживать. Это и спасло…

* * *

Рог протрубил еще до рассвета, Добродей с трудом разодрал веки. Верные княгине дружинники вскакивали, спешно надевали рубахи, вооружались. Пусть призыв касался только Олеговых воев, а киевские нынче неприкаянны – вроде не прогнали, но и принять не принимали, – люди все равно мчались на двор. Старые привычки изжить трудно.

– А ты? – нахмурился Златан.

– Зачем? – буркнул Добродей, переворачиваясь на другой бок. – Я этому князю не присягал. Мне его зов до поросячьей задницы. А княгиню сейчас сам Живач бережет – не моя смена.

Но как только дверь в общий дом захлопнулась, Добродей поднялся-таки с лежанки. С удивлением обнаружил, что он не единственный, кто остался. Многие «старшие» и с места не сдвинулись, только Златан с Горяном ушли на пристань, где Олег приказал вновь созвать народ.

Добродей втиснулся в рубаху, потуже затянул пояс, проверил, легко ли нож покидает узилище, ладонь привычно легла на рукоять меча. После ночных хождений руки немного побаливали – непривычно воину могилу копать. Грязную одежду свернул и спрятал подале – еще не пропели петухи.

– Ну и что там? – пробасил он, едва первый из дружинников вернулся в дом.

– Осколодово тело исчезло, – отозвался тот.

Округлил глаза, показывая, как удивлен.

Следом на пороге появился Горян, глаза такие же круглые, брови на середине лба:

– Тело князя с пристани исчезло!

«А врет-то – и глазом не моргнет!» – усмехнулся в бороду Добродей.

– Олег велел найти, – продолжил Горян, не выдержал, покосился на друга, поймал ответный взгляд. – И судить за ослушание, как положено по славянскому обычаю.

– Кого судить-то? Осколода?

– Похитителя! – рявкнул Горян.

– А ежели Осколода не человек забрал, а бог? – протянул кто-то. – Христос. Смерть-то мученической была…

– Ага, как же! Скорее уж Чернобог! Сатана по-новому… – Горян захохотал, но Добродей заметил, как тот стирает пот со лба.

Добродей откликнулся довольно грубо:

– Хватит шутить. Расскажи толком. Где искать будут, что да как.

– По дворам пошли, – отозвался Горян, теребя длинный ус, – и наши с ними, чтобы народ не пугался сильно. Олег не то чтобы в бешенстве, но глазища у него… Ух! Зеленые!

Из дальнего угла пробасило:

– Ясно. Я искать не пойду. И вам не советую. Раз нет тела, значит, богам не угодно, чтобы Осколод без могилы жил. А уж Христос его забрал или еще какая зараза – не важно.

Добродей хмуро поддержал товарища, тоже высказался в защиту не то вора, не то бога. А вот Горян на поиски снарядился. И почему бы не снарядиться, если и корчму обыскать велено?

– Дурни, – рассудил Добродей, и эти слова растворились в тишине. – А что Дира? Успокоилась?

Дверь распахнулась. На пороге возник Живач.

– К-княгиня заперлась в своих п-покоях, с не-ей два священника. И слуги пы-пытаются у-уговаривать, и я-я пытался.

– А она?

– Ре-ревет бе-белугой. На все, го-оворит, воля Ггоспода. И ммолится, ммолится… И-искать прежде станут здесь, д-думаю. Р-разве не-е ясно, если тела не-ет – лю-убимая жена могла у-умыкнуть. Что любила е-его, всем известно. Т-так-то.

Добродей сжал зубы, стараясь не выдать чрезмерную горячность, размышлял вслух:

– Стало быть, Олег вот-вот в гости пожалует? Это вчера ему недосуг было – говорят, как только с Осколодом покончил, на капище отправился с самим Ярооком. Хотя к чему, когда сам мурманин до мозга костей?! А сегодня, значит, уже вернулся. И порядки свои наверняка сегодня же наводить станет…

– Г-го-оворил… Она и-и слушать не-е хочет, – повторил Живач.

– А мы? Про нас ты сказал?

– Да, – отозвался дружинник, и это слово прозвучало как приговор. Он рухнул в полном вооружении на ложе и прикрыл веки. – Однако т-твоя очередь до-озор нести. Ежели что-о – услышишь. Ти-ихо не покажется…

Едва Солнцебог снова покатил колесницу – еще у самого виднокрая, Добродей взбежал по крутой лестнице к знакомой двери. Прислушался. По ту сторону – тишина. Он постучал, потом ударил, но тихо, после ж бухнул так, что доски задрожали.

– Княгиня! Это я! Добродей! Открой!

В ответ раздался приглушенный рев, что-то тяжелое грохнулось об пол.

– Открой! – он сбавил тон. – Ирина! – проговорил он и вовсе ласково.

За дверью стихло, но дверь по-прежнему не поддавалась.

– Эй, кто там вместе с Дирой? Откройте! Иначе… Иначе… Откройте, будь вы неладны!

Молчание было гнетущим, Добродей уже приноравливался вышибить дверь – что толку беречь княжеское имущество или княгиню, если головорезы Олега поступят так же. Но тут лязгнул засов, створы приоткрылись. В щель просунулось иссушенное морщинами лицо.

Священник едва держался на ногах. Трясущейся рукой указал на богатое, устланное мехами ложе княгини. Сообразив, что попы отворили дверь втайне от владычицы, в миг, когда та забылась тяжелым сном, Добродей встал на цыпочки, пошел тише лисы. Дверь в палаты сразу же заперли.

Огляделся. Роскошные покои походили на поле брани. Дорогие светильники валялись на полу, вся утварь перевернута, ткани изорваны. Среди лоскутов Добродей различил драгоценные наряды госпожи. Золотое шитье стало беспомощной тряпкой, уподобилось своей хозяйке. Гребни, фибулы, пояса валялись под ногами…

Диру застал на постели ничком. Рядом – икона Святителя Николы.

Шел беззвучно, но женщина почему-то встрепенулась, подняла голову. На Добродея уставились красные от слез глаза. Лицо Диры сплошь покрыто царапинами, платье разодрано на груди. Она смотрела непонимающе, больше походила на лесную ведьму, нежели на дочь благородной крови.

– Княгиня, – прошептал Добродей и поклонился в пояс. – Это я, Добродей. Ты узнаешь меня?

Женщина молчала. Смотрела так, будто все еще пребывает в дурмане сна.

– Что с ней? – еще тише спросил дружинник.

– Убивается, – отозвался священник. Одежда на обоих служителях также изорвана, на лицах тоже виднелись царапины, волосы всклокочены.

«Успокоить пытались», – подумал Добродей.

Он все-таки приблизился к ложу, опустился на колено.

– Ирина, – шепнул Добродей. – Олег взял Киев. Он расставил своих людей повсюду, на башнях, на стене, у застав. Занял площадь. Это было вчера.

Женщина молчала, смотрела во все глаза.

– Нашу дружину Олег не тронул и в терем княжеский не соизволил. Знал, что за тебя мы костьми ляжем. Но то вчера. Сегодня он придет. И ты должна решить, как быть. От твоего слова зависят наши судьбы. Многие из нас уже сомневаются, готовы довериться Олегу, потому как речет красно, обещает защищать народ. Но мы до сих пор твои слуги.

Сегодня ночью охраняли тебя, знали – в беспамятстве от горя. Новгородцы не сунулись, но под частоколом сторожили. Что делать сейчас? Ты выйдешь к народу? Ты будешь бороться за град, где правил и твой отец, и твой муж?! Сын Рюрика, коего привез Олег, юн годами…

– Осколод, – прохрипела Дира.

Добродей вздрогнул – никогда голос этой женщины не звучал так. Всегда был звонким, ласкающим, красивым до того, что рассудок мутился, а теперь…

– Убит. И ты это знаешь. Да хранит Господь раба своего, Николая!

Она захлебнулась воздухом или горем – этого Добродей не знал. Он успел обнять Диру, крепко прижать к себе, чтобы та не смогла снова пуститься в буйство.

– Он… Он… – Дира не говорила – хрипела. – Растерзан… Поруган… Тело… мне сказали, тело брошено на пристани…

– Уже нет, Ирина… – зашептал Добродей, убаюкивая ей, как младенца. – Твой муж похоронен согласно нашей вере. На высокой горе, где вставали белые угры[23]. Помнишь такую? Там берег самый крутой…

Женщина вздрогнула всем телом, прижалась сильнее. Это известие будто отрезвило, но надолго ли?

– Похоронен… как христианин… Это кара Божия… Это кара…

– Что делать нам, княгиня? Дружина может встать на защиту тебя, твоего дома и престола. Мы готовы вступить в схватку с Новгородцем.

– Это неразумно. Их больше… – пробормотала она.

– Пусть. Но…

– Вы умрете. Вы умрете, как мой муж. И ваши тела бросят на княжеском дворе на поругание.

– Олег тебя не отпустит просто так. Ты имеешь права на Киев. Нужно бежать, и мы пробьемся.

Она отстранилась и глянула на гридня:

– Наивный! Бежать? Куда? К хазарам? Или к тем, чьих детей продали во спасение Киева?

– Белый свет велик, а Господь милостив. Да простит он грехи наши тяжкие! – взмолился Добродей, притягивая Диру к себе.

– Нет! – крикнула та, попыталась вырваться. – Николай, муж мой, лежит в этой земле, и я, Ирина, лягу с ним!

Добродей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Рушится само мироздание, погребая его под своими руинами. До последнего надеялся – Дира согласится. Пусть княгиня уже не молода и старше на целых десять лет, ведь по-прежнему хороша. И если не найдется князя, готового разделить с ней судьбу, то найдется другой… возможно, лучший, по-настоящему преданный и любящий. Но тут же вспомнились ему и иные слова:

«Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем…» – он отбивался от этой мысли долгие годы, как мог. Но так и не сумел справиться.

– Я не могу убить себя, грех это, – вдруг глухо проговорила Дира. – Иначе на Том Свете нам с ним никогда не встретиться. А он в раю, иначе и быть не может. Все грехи отпустятся ему, принявшему смерть от рук язычника. Но самоубийцам…

– Знаю…

– И эти, – она кивнула на притихших священников, – тоже не могут. Грех, великий грех… смертоубийство. И тебе нельзя, Агафон… – выдохнула княгиня, лицо сделалось таким, будто женщина уже в могиле лежит, – я ведь женщина, христианка… Значит, и сестра твоя…

– Ты действительно этого хочешь, Ирина? – прохрипел Добродей и сам не понял, как язык повернулся спросить о таком.

– Да.

– Я возьму этот грех на душу. Мне не впервой убивать невинных.

Стоящий рядом служитель Церкви вспыхнул, шагнул вперед:

– Не говори так, Агафон! Ты убивал иноверцев! Да тут пол-Киева иноверцы, скифы, варвары, что так и не нашли пути к Свету! А вот убийство христианина…

– Тогда убей, – вдруг прошептала Дира, сжимая золоченый крестик в хрупких пальцах. – Пусть моя душа уйдет к нему… Может быть, на Том Свете мы наконец-то обретем счастье… Пусти меня, и делай свое дело!

Теперь она лежала на постели, жалкая и до того несчастная, что у старшего дружинника защипало глаза. Он перекрестился, тоже медленно потянул с шеи оберег, сняв – поцеловал…

Может, это и правильно, может быть, это и к лучшему. Женщина, потерявшая любимого мужа, еще способна выжить. А та, которая в один миг утратила и красоту, и гордость, – вряд ли. Пусть Олег Новгородский не прикоснулся к ней, но княгиня уже поругана им…

– Дира, прощай! Я всегда буду помнить о тебе.

Добродей встал слишком решительно, оба служителя отскочили в стороны. Лезвие блеснуло в рассветных лучах, просочившихся сквозь ставни, и с быстротой молнии вошло княгине под левую грудь. Она вздрогнула всем телом, изогнулась… Удивленные глаза Диры вспыхнули в последний раз и погасли. Бессильная рука, доселе сжимавшая распятие, свесилась вниз. Кровь заливала пуховые подушки.

Добря отвернулся.

– Ты… – выдохнул один из священников. Казалось, он сам готов броситься на Добродея и порвать голыми руками. – Креста на тебе нет!

– Был вот только что, теперь уж нет. Это ты верно подметил.

Однако второй поп отозвался спокойно:

– А что Олег делает с иноверцами?

– Не знаю. Не слышал.

– Убьет, – замогильным голосом сказал первый, вмиг забыв о Дире.

Второй бросил в собрата испепеляющий взгляд, и тот затих.

– Я слышал, Олег – зверь. Он ведь даже не славянин, свей, кажется?

– Мурманин, – отозвался дружинник.

– И чтит не славянских богов, а своих…

– Я мало знаю об этом, – пробормотал Добродей. – Кажется, его боги кровожаднее. Особенно тот, самый главный… Одноглазый.

Священник молча приблизился к старшему дружиннику, задрал голову и рванул ворот одеяния. Другой смотрел с ужасом, трясся, как загнанный зайчонок.

– Убить священника – грех и вовсе тяжкий, – вспомнил Добродей.

– Ты и без того грешен, сын мой… С самого рождения.

– Так и есть. Да и рай ваш… на кой он мне сдался теперь?

– Господь милосерден и всеведущ… – затянул было тот.

Добря на миг представил себя в ирийском саду, по которому рука об руку идут Дира и Осколод, раба божья Ирина и муж ее Николай… и одним движением перерезал попу горло.

Другой священник не просил. Но теперь чем дальше от рая, тем лучше.

На окровавленном полу под ногою блеснул самоцветами нательный крест.

Глава 4

– Прятаться больше не к чему. Да и жизнь нынче стоит не дороже мешка гнилой репы, – рассудил Добродей, поднимая распятие.

Он безотчетно вытер клинок, окровавив занавес, снял засов, пнул двери и спустился вниз, никого не встретив. Даже девки, души не чаявшие в бедной княгине, разбежались. С тем и вышел в город.

Самому пытать смерть – не по-христиански, а искать жизни теперь незачем.

В городе не было суматохи, какую думал застать Добродей. Все чинно и мирно. Люди сами впускали варягов, а те и пальцем никого не тронули. Сам Олег ждал на площади, для него невесть откуда принесли высокое кресло с резной спинкой, будто и в самом деле князь. Тут же толпились жрецы старой веры во главе с Ярооком. Рядом с Олегом неизменный Гудмунд, порядком поседевший, но еще крепкий на вид Сьельв, чуть поодаль грузный Хорнимир и некоторые бояре из местных. Подале – стайки мальчишек, разглядывают во все глаза.

«Если спросит, скажу все как есть!» – решил Добродей, но лезть на глаза Олегу не хотелось. Остановился, к нему тут же подошли другие, неприкаянные нынче воины Осколода.

– И что говорит Новгородец? – бесцветно спросил Добродей. – Какие новости?

– Что говорит? Велел всем христианским жрецам убираться прочь и хазарским ростовщикам тоже. Сутки дал. Ослушаются – обещал прирезать.

– А они?

– Все жить хотят, – хмыкнул дружинник. – Очень. Ромеи подались на Запад. А хазары ушли через Лядскую заставу, в каганат лыжи навострили. Не, попов я бы не трогал. Они в своем тряпье на баб похожи. Но кто же с бабами воюет? А вот с хазарами – с ними разговор короткий. Да и народ как бы не против позабавиться…

– А он отпустил. До самых ворот с ними шли варяги. Охраняли, вот дурни! – возмутился кто-то рядом.

– Почему? – спросил Добродей.

– Так ведь ясно дело, и полумесяца не пробежит, как степняк в ворота детинца постучится.

– Не, они без стука. А коли и будет – так от копыт.

На площадь ворвался запыхавшийся воин. Лицо красное, глаза выпучены, дышит тяжело, жадно. Он бросился к Олегу, поклонился, затараторил. Добродей видел, как приподнялись брови Новгородца, он даже привстал, выслушивая этот доклад. Короткий взмах руки стал знаком для другого воина, который спешно снял с пояса рог и поднес его к губам.

Тяжелый, призывный звук чуть не оглушил. Казалось, весь город содрогнулся. Из домов начали выбегать растревоженные горожане, дружинники Олега тоже спешили на площадь.

Добродей с отвращением наблюдал подобострастие на лицах киевлян, удивление дружинников Осколода и суровую уверенность новгородских воинов – русов, словен, варягов.

– Говори! – бросил Олег.

И запыхавшийся воин провозгласил на всю округу:

– Свежая могила найдена. Там, на холме.

Рука говорившего взметнулась, указывая направление.

– Должно быть, она и есть, Оскольдова. Там крест вкопан, ремнями стянут. Прикажи, и мы привезем труп.

Олег поднялся. Величественный и бледный.

– Я не стану осквернять безвестную могилу, даже если это и так. Хотя Осколод не заслуживает милости быть похороненным в земле. Но тот, кто ослушался слова моего, будет найден и разделит судьбу своего господина.

Площадь молчала. Даже бабы, охочие до подобных новостей, не проронили ни звука. Все с опаской глядели на Олега, на дружинников за спиной новоявленного князя, косились на воинов прежнего – Осколода. Добродей ловил на себе взгляды горожан и соратников, скрежетал зубами.

Ему отчаянно захотелось шагнуть вперед и ответить. Сказать все! О подлости Олега, который не посмел явиться в Киев, как должно мужчине. О трусости гридней Осколода, что побоялись напасть на чужаков и погибнуть в неравной схватке. О еще большей трусости горожан, которые испугались воспротивиться воле Новгородца, похоронить князя как человека. Каждый из стоящих здесь предал Осколода. Каждый! Плох он или хорош, но князем был. Теперь уж нет.

Вот она – расплата за то, что не побоялся пойти против обычая и тем самым уберечь Киев, сохранить народ.

Во рту стало горько, грудь едва не разрывалась от боли. Он – старший дружинник Осколода, тоже предатель. Потому как не посмел выйти с оружием, честно отбить тело владыки. Вместо этого поступил как последний трус, вор! Этот поступок недостоин мужчины.

На плечо легла тяжелая рука – Златан.

– А ну его… Чего поминать старое?

– Мы все еще в дружине Осколода, забыл? – отозвался Добродей.

– Да разве ж это служба? – хмыкнул Златан. – Мы – что козлы на перепутье. Осколод погиб, Дира от помощи отказывается, Олег… с этим так и вовсе не ясно. Ежели обо всем этом думать – голова расколется. Пойдем-ка к Синеоке, а? У нее бражка поспела, такой ни в одной корчме не встретишь…

Златан потянул в сторону, но Добродей с места не сдвинулся.

– Ты чего?

– С каких это пор киевские дружинники окольными путями ходят? – ровным голосом спросил Добря.

– Так это… – Златан смутился, покраснел.

– Напрямик пойдем. Через площадь.

Добродей двинулся вперед, увлекая за собой приятеля. Людская толпа уже расходилась. Горожане шептались, обсуждая новость. Многие останавливались, пристально вглядываясь в даль, где, по словам вестника, теперь покоится прежний князь.

Чем ближе к Олегу, тем гаже на душе. Но Добродей и не думал останавливаться. Взгляд прикован к лицу мурманина. Эх, если бы чуть меньше воинов вокруг Новгородца…

Внезапно Олег повернул голову, и их взгляды встретились. Добре показалось, что в темечко вонзилась молния, прошла по спине и через пятки ринулась в землю. Ему даже запах паленого мяса почудился. В глазах Олега вспыхивали искры, странные, нечеловеческие.

Сознание помутилось, внутренний голос шепнул: «Он знает! Он все знает!» – а в памяти тут же вспыхнуло старое, уже забытое… Тогда, семнадцать лет назад, в Рюриковом граде Олег смотрел так же.

Занятый собственными мыслями, Добродей не заметил, как миновали площадь. Опомнившись – обернулся на ходу, в надежде снова различить бледное лицо предводителя новгородцев. И тут же во что-то врезался.

– Куда прешь! – заревело в самое ухо.

Добродей отскочил. Рука по старой памяти метнулась к рукояти меча, но пальцы замерли, так и не коснувшись оружия.

В полушаге стоял новгородец. Не особо высокий, но плечи – шире не бывает. В светлых кудрях и коротко остриженной бороде блестели солнечные лучи, зато в глазах, серых, как предгрозовое небо, ни капли веселья. Он тоже потянулся за мечом и тоже замер, не в силах отвести взгляда от киевского дружинника.

– Не верю, – пробормотал Добродей.

Воин кивнул, ответил в тон:

– Морок.

Но чем дольше рассматривали друг друга, тем меньше оставалось сомнений.

– Розмич? – наконец, спросил Добря.

– Ага… – протянул тот. Взгляд из растерянного стал оценивающим, и так как Розмич был чуть ниже, ему пришлось отступить, чтоб не задирать головы. – А ты вымахал… на киевских-то харчах.

– Да, ты всегда был выше меня, – кивнул Добродей, – теперь вот… ширше.

Губы Розмича растянулись, улыбка обнажила нестройный ряд зубов.

– А ты что же… предал плотничью судьбу? Дружинником заделался?

– Как видишь. – Добродей не смог сдержать улыбки, развел руками.

– Силен… Хм… С тех самых пор Осколоду и служил?

– Да.

– Ну, а я Олегу, – с долей хвастовства сообщил Розмич и все же ненароком тронул едва заметный шрам у виска – подарок мурманского коня.

Рядом замер Златан, недоуменно таращился то на Добродея, то на ильмерского воина. Другие – те, что шли вместе с Роськой, тоже остановились, хмурились. После недолгого молчания Розмич заговорил снова:

– Как мы вас… разделали, а?

Из уст старинного знакомого эти слова прозвучали не так обидно. По крайней мере, желания вырвать Розмичу язык не появилось.

– Ничего, – ухмыльнулся Добродей, – и на старуху бывает проруха. Тело Осколодово не уберегли ведь…

– Да, что есть, то есть… Но мы все равно наглецов поймаем… – Помолчав, новгородец продолжил: – Как тебя угораздило – в дружине Осколодовой оказаться?

– Да так…

И обнялись. Добродей не сразу понял, отчего так защемило сердце. Вот он – родич. Настоящий. Пусть не по крови, но родня. Частичка детства и милой сердцу Волховской земли. Пусть и с другого берега, а здесь – он свой.

– Как там наши? Деревенские?

– Да я и не бываю в тех краях, – смущенно отозвался Розмич.

– А про мамку мою знаешь чего?

– Нет… Сразу после той резни Рюрик город оставил. Пошел возводить новый, ну, через Волхов, напротив Славны. Сейчас это Новградом и зовется. А я при Олеге все годы. И покуда отроком был, и гриднем… а дружинником – и подавно. Мы вскоре в Ладогу подались, потом – на корелу ходили, свеев отражали… Даже в Вагрию, однажды. Всякое случалось. И своих уже лет десять не видел.

Опять смолкли.

– А помнишь… – сказали одновременно, оба смущенно потупились.

Наконец, Розмич шумно вздохнул, выпалил весело:

– А ты неплохо устроился, Добродей! Девки-то у вас здесь ого-го какие! Кровь с молоком! У нас таких не водится!

Раздался одобрительный гул, друзья Розмича кивали, кто-то даже прихрюкивал от удовольствия. Златан тоже улыбнулся, с видом знатока.

– Да, девки славные, – рассмеялся Добродей. – Но с норовом.

Розмич зачем-то потрогал собственную щеку, улыбка стала еще шире, глаза мечтательно закатились.

– Но слишком набожные! – со смехом ввернул кто-то.

– Застенчивые!

Розмич захохотал в голос:

– Что верно, то верно. Поймал тут одну, а она… ох и сопротивлялась! Про грехи какие-то рассказывала! А я как прижал ее в уголочке, помял чуток, сразу разомлела… Дай, говорит, крестик сперва сниму, чтобы боженька не видел. Этой оказалась, как ее… христьянкой. Но после… ух! Огонь!

– Ври, да не завирайся! – буркнул кто-то из новгородцев, его слова поддержал общий смех и румянец на щеках Розмича.

– А ты случаем не из этих? – подозрительно спросил Роська. – Не из христьян?

Добродей почувствовал, как холодеет в животе, но Роська не дал ответить, перебил:

– Вот ведь люди-то! Одним словом – олухи! Ромейским жрецам поверить – тьфу! Дурни! А может, сам князь заставлял? Я как погляжу, после нашего приезда многие эти крестики поскидывали. Да и Яроок говорит: давно на капищах столько народа не бывало, чуть ли ни бегом бегут. Стало быть, наши боги сильнее! Да это и правильно! Разве можно Дажьбога и этого, мужика распятого, сравнивать?

– Христа, – поправил Добря. – Христом того «мужика» звать.

– Во-во! Христа! – закивал Розмич. – Это же надо! Его убили, а он и не спорил. Нате, говорит, убивайте! Тьфу! Разве нормальный мужик так поступит? Да никогда! Слабак он, Христос этот. И христьяне его – слабаки. Потому и не смогли хазарам противиться.

– Ты… – начал было Добря, но Роська снова перебил, рассуждал с важностью:

– А теперь вот не стало князя, а ромеев прогнали, и что? Народ радуется! Радуется, что ярмо сбросил! И князя-душегуба, и бога рабского! Да в один присест! А Олег – освободитель, как есть – Освободитель!

– Рот прикрой, – сказал Добродей хмуро.

– Чего-чего?

Второй раз повторять не стал, двинул точно в зубы. Розмич, не ожидавший такого предательства, равновесие удержать не смог и, если бы не приятели-новгородцы, непременно бы рухнул в дорожную пыль.

– Ты чего? – спросил Роська – голос прозвучал тихо, удивленно. Когда сообразил, глаза потемнели, лицо исказила злобная гримаса: – Стало быть, ты один из тех, кто веру в богов-то родных предал? Так?

– Я – христианин! – прорычал Добродей. – И от веры своей не отступлюсь!

Розмич уже не слышал, ринулся вперед, кулак посылал резко, зло и точно. Добродея подхватить было некому. Опешивший Златан отступил на пару шагов и смотрел на мир круглыми глазами. Добря вскочил на ноги, чуть пригнулся, готовый в любой миг нанести или принять удар. Но зря. Приятели крепко держали Розмича, один из них склонился над самым ухом, что-то яростно шептал. Глаза у Роськи были бешеными, он рычал, пытался вырваться.

– Что происходит?

Этот голос отрезвил всех, кроме Добродея. В голове по-прежнему стучало, кулаки готовы к драке, как никогда прежде. О том, чтобы обнажить клинок, старший дружинник даже не думал. Роську нужно брать голыми руками, чтобы ни у кого не осталось сомнений в честности поединка.

– Вот как… Эй, воин! Поумерь пыл!

Добродей с рыком развернулся и замер.

Нет… у людей таких глаз не бывает, только у нечисти. И это даже не изумруды, это… это… Добродей так и не смог подобрать нужного слова.

Олег не улыбался. И не хмурился. Просто ждал, когда с лица киевского дружинника сойдет звериный оскал.

– Никаких драк, – проговорил Олег. – Я задумал важное дело. Во благо Киева и славянского народа. Мне нужен каждый воин. Каждый. После подеретесь. Сам прослежу.

Как завороженный Добродей глядел вслед новгородскому, теперь и киевскому князю, кажется, не дышал. И только одно знал наверняка: он никогда не сможет ослушаться приказа этого человека. Видать, и точно – колдун. Вещий.

Переставляя неизменный посох, Олег уходил все дальше, сопровождаемый седовласым Ярооком и Гудмундом.

– Розмич! С нами ступай, – приказал Олегов брат.

Потирая ушибленную челюсть, Розмич устремился следом, не удостоив Добродея ни словом, ни взглядом.

* * *

Ветер гулял над киевскими горами. Холодный, совсем уже осенний, теребил косматую седую бородищу Яроока, перебирал полы тяжелого Олегова плаща.

– Поговорим, князь. Только начистоту, – предложил Яроок, оглядываясь на занятых приготовлениями жрецов.

– Розмич и Гудмунд проследят, дабы нам никто не помешал. Затем я и здесь, чтобы говорить, – ответил Олег.

– Тогда пусть твои воины останутся у входа и дадут нам знак. Светлолик свое дело знает.

– Cветлолик?

– Мой поверенный. Помру – он заменою станет.

Отворив дверь, жрец первым шагнул в проем.

– Не обессудь, княже, потолки не по твоему росту…

Олег хотел бы двинуться за ним, но Гудмунд придержал его за плечо и кивнул Розмичу:

– Одд, он первым!

Олег хмыкнул, но предосторожность лишней не бывает.

Розмич вошел следом за Ярооком. Сруб показался тесным и темным, в проходе он едва ли мог расставить руки. Дневной свет с трудом просачивался из-за спины и терялся впереди.

– Сюда, князь, – позвал жрец из темноты.

Розмич двинулся на голос с риском свернуть ноги или расшибить лоб. Снаружи дом представлялся не столь длинным. Но глаза не успели привыкнуть к темноте, как впереди вспыхнула лампада, потом еще одна.

– Все, ты можешь идти. Пусть Гудмунд известит, если что… – раздался за спиной голос Олега, который уже успел осмотреться и понять, что спрятаться лишнему тут негде.

Две грубые длинные лавки вдоль стен, низкий, крепко сколоченный стол. В глубине какие-то бочонки, от пола и до самого верха.

Олег сел, прислонив посох к стене справа.

Розмич поклонился, украдкой выглядывая по низам, не притаилась ли какая змеюка. А распрямляясь, пребольно стукнулся затылком о перекладину.

«Не везет сегодня, так не везет. Но князю и того хуже, в три погибели согнуться пришлось», – подумал он и вышел вон.

– Не доверяешь, – усмехнулся Яроок, покончив с освещением и двигая по столу одну из масляных ламп в сторону Олега.

– Береженого боги берегут. Да, небогато живешь, прямо скажем, небогато, – протянул князь.

– То не жилище вовсе. Схрон. По непогоде все приготовления перед жертвоприношением здесь свершаются, – пояснил Яроок.

– В ногах правды нет, садись и ты.

– Правда в том, князь, – начал Яроок, усаживаясь от Олега через стол, – что посылал-то я купцов за Рюриком.

– Да полно. Не знал ты разве, кто победил, я или Полат. Береста твоя первая безымянная. На кого Велес выведет.

– Полат был старший Рюриков сын… И я думал…

– Был, – уточнил Олег, зло сверкнув очами.

– Рюрик нашей, старой веры. И Полат нашей.

– Были. А я есть. И я тоже «старой», – возразил Олег.

Яроок подумал, что лучше не спрашивать о судьбе Полата, и беседа пошла богословским руслом.

– Нет, у тебя иные боги, князь.

– Странный ты, Яроок, хотя и волхв. Все равно же, как прознал, кто в Новгороде хозяин, вести слал да советы, как сподручнее Осколода свалить. Было такое?

– Да, – коротко ответил жрец. – Но Осколоду я клятв не давал, словом с ним не связан. И для веры моей, и для народа лучше было, чтобы сгинул он, отступник.

– Вышло все по-твоему, волхв.

– Не волхв я. Дажьбожий жрец, служу Солнцу красному!

– А как ты именуешь бога Лунного?

– По-нашенски то будет Велес.

– Вот и ладно, – заключил Олег. – Значит, мой бог – это Велес. Но видал ли ты две луны в ночи и два дневных светила разом? То-то и оно. Нет мурманской Луны и ильмерского Солнца, и полянского Грома тоже нет. Завтра людей пришлю, чтобы бóгов столп вкопали. А сегодня жертвы пред твоими издолбами свершу.

– Но ты же воин, князь, а Он купцов жалует да людей дорожных.

– Яроок! В тех краях, откуда я прибыл с Рюриком уж как двадцать лет назад, меня знали под именем Одд Странник. И тот, коего ты только что называл Велесом, мне известен под прозвищем Всеотца – это Один. Вовек не ходил Он средь человеков, своих не меняя имен. И кончим на этом богословие. О деле давай.

– Негоже владельцу павших на горе со Сварожичами стоять! – пробормотал Яроок.

– Так поставлю под горой. Хотя видел, на тронах в Упсале[24] все сидят рядом. Второй-то Громовержец?

– О да! Перун! Вместе Сварожичи урожаи даруют и отнимают их в гневе.

– Аса-Тор, стало быть?

– Это он у вас, северян, Тор. Но для меня – Перун, – договорился Яроок.

– Вот! А я тебе, волхв, о чем толкую?! – рассмеялся Олег. – Это он у вас Велес, а для меня – Один.

– Олег, запутал ты меня! Ну, а что же ихний бог Христос?

– Да разве бог он?

– Большинством голосов даже христианские жрецы смертного человека назначить богом не имеют права. Но ведь выбрали, – проскрипел Яроок.

– А и пусть бы, если человек хороший. Отчего бы не выбрать.

– Ты шутишь, должно быть, князь? Осколод, как скотину, людей свободных продавал хазарам или того хуже – исмаилитам. И все под именем Христа.

– Помню. Затем я и здесь. Перед смертью Рюрик мне удел свой завещал.

– Иноземцу, – пробормотал жрец. – Хотя по-нашему ты складно научился говорить. Но Киев – не удел князей новоградских.

– Родичу, жрец. Родичу. От сестры моей у Рюрика две девочки да парень… был.

– Все равно.

– Ты не понял, Яроок! Ныне удел мой все земли от Алоди до Киева вместе собрать. Гостомыслу-королю не до того было, но он сколотил союз местных племен. Рюрик не успел, но промыслил далеко вперед. Он продолжил дело своего деда. Теперь это моя судьба.

– Тяжела ноша. Но допустим, – согласился жрец, покряхтывая. – А почто ж ты, княже, тогда ростовщиков на все четыре стороны отпустил?

– Отпустил на все четыре, – усмехнулся Олег, – но поедут в одну. В Шаркил они двинутся, управу на киевского князя искать. А оттуда, коли не найдут, и далее – в самый Итиль.

– Шаркил, али по-ромейски Саркел, уж полвека стоит. Говорят, сильная крепость. Ромеи для хазаров строили. Стены ее из белого камня в три сажени высотой, восемь башен…

– И нашим и вашим, выходит, эти ромеи, – задумался князь. – А коли такая мощная, то оборонять ее сподручнее малым числом. Сколько в той крепости? Ну, триста, ну, пять сотен воев. Опять же, все не выступят. В общем, не скоро степняки явятся. Пока полной силою не соберутся, – заключил Олег.

Яроок с хитрецой глянул на князя:

– Думаешь, поторопить надо?

– Да, помочь не мешало бы… Уж лучше пусть они к нам за данью, чем пешим по голой и дикой степи да под хазарские стрелы. А дань мы славную подготовим, добрыми секирами да вострыми мечами. Долго помнить будут. Бить хазаров надобно на выходе из степи. В леса же не сунутся, но выманить врага из степи незнаемой – тут смельчаки нужны.

– Зачем же «пешими», князь, и «по степи»? На плоскодонных судах можно к самому Итилю спуститься по великой реке. А Шаркил обойти. С Дона несподручно, там волок длинный, говорят.

– То, жрец, дело не этого года, да и не ближних лет. Сперва надо силами собраться. Свою бы землю поднять, города отстроить, соседей помирить, добрых воинов взрастить. А потом уж чужой земли искать. Изготовиться должно прежде.

Яроок оглядел князя с уважением. Сколько ему? Коли сороковник разменял, уже как бы и старец. Но Осколод и постарше был, да мудрых мыслей не имел.

– Знаю, княже, едва лишь приходит хазарское войско, от его главных сил поочередно отделяются сотни и ходят на грабеж близлежащих деревень. Хазары окружают каждое селение, чтобы никто не ускользнул, если ночь – то разводят окрест высокие огни. Вторгаются со всех сторон, поджигают, всех, кто сопротивляется, и стариков режут, пленяют женщин и мужчин, гонят, как скот. Наведешь на нас хазаров, да не управишься – не простит народ… А если еще и на договор пойдешь…

Замолчали, осмысливая сказанное.

– Долго прежнему прощал, – возразил Олег. – Не беспокойся, я несговорчивый.

– С нового иной спрос. Так, стало быть, себя ты уже князем киевским объявил, Олег? – проговорил Яроок, как бы размышляя вслух. – А позволь спросить, сколько жен у тебя, княже?

– Жен всего лишь две, но мне хватает. Первая – дочь ирландского конунга, от нее дочь пока[25] – Рагнхильд, а другая – то Рюрикова Златовласка[26], у нас сын – Херрауд.

– У полян положено одну жену одному мужу иметь! Никак нельзя тебе князем киевским быть, Олег, не обессудь! – возмутился Яроок.

– Зато князем всей руси[27] можно, говорю тебе! И ты лучше прими, как есть, это слово мое. А вместе с ней – русью – правителем и варягов, и словен, и веси с мерью да чудью разной синеокой… Супротив Великой Степи можно лишь Великим Лесом выстоять, но и лесу свой бер надобен. А Киев, так и быть, берлогою, то бишь стольным градом, сделаю посреди земель славянских. Будешь мне в том помощником?

– Высоко летаешь, князь! Я стар. Да и боги… – начал было Яроок.

– С ними я тоже как-нибудь договорюсь.

Верховный жрец аж задохнулся от наглости варяга. Он бы долго не справился с возмущением и изумлением, но три мощных удара в дверь вывели его из оцепенения.

– Что будет с Дирой? – поторопился спросить Яроок. – Ты ее мужа убил, тебе за нее ответ держать. Киев любит свою княгиню.

– Дирой? Это та, которая Ирина, что ли? Нет, три жены уже слишком много. Отпущу в монастырь, если козни плести не станет.

– Хвала богам, не выстроили еще, не успели, – пробурчал жрец, касаясь оберегов на груди.

– Ну, так пусть хоть к булгарам, хоть к ромеям, – отозвался Олег, поднимаясь. – Нас зовут. Вперед иди, отче. А лампады пусть горят. Разговор не окончен.

– Несчастная она баба, – пояснил Яроок.

– Я не воюю с женщинами! – бросил князь в спину жрецу, и уже у самого выхода он громко спросил через дверь: – Гудмунд? Что там?

– Худое дело, Одд. Тут человека Сьельв прислал. Говорит, что жену Осколода порешили. Не наши. Свои. Киевские. И двух попов при ней, духовников, тоже, – ответил брат.

Яроок обернулся к Олегу, но натолкнулся на ответный взор невозможных кошачьих глаз.

– Ты же знал, вещий?

– Баба с возу, так и кобыле легче… – ответил Олег. – Видно, боги сами рассудили, жрец, что лучше, а что хуже.

– Бедная девочка! – пробормотал Яроок, прикрывая глаза. – Колесница Дажьбога выкатила на небеса.

Олег пригнулся и тоже шагнул наружу.

– Розмич! Поспеши в город. Скажешь Сьельву, чтобы сыскал любого священника. Хотя бы одного. Из тех, кто не удрал вслед за ромейским епископом. И чтобы волоса с его головы не упало. Пусть княгиню похоронит, как подобает ее вере.

Дворовых допросить, кто да что… К церкви тоже охрану. Пожгут – так пол-Киева сгорит за милую душу. Хлопот не оберешься.

– Неужто, князь, ты сохранишь за ними храм богопротивной веры? – изумился Яроок, заслышав слова приказа.

– Ломать – не строить. А жечь не дам. Ты же не внесешь туда кумиров своих?

– Вот еще, разрази меня гром! – Старик заскрежетал зубами.

– Ну, так и пусть пока стоит.

– Дозволь хотя бы кресты с куполов поснимать.

– Это, пожалуй, верно. Но сначала пусть княгиню погребут. Сам же говорил, в Киеве ее шибко любили! Князь людьми приторговывал, но усопшая Ирина о том, видать, не догадывалась, – саркастически хмыкнул Олег. – Святая она баба, выходит. Ирина эта.

– Была, – бросил Яроок горько и смахнул непрошеную слезу.

Глава 5

Копыта глухо впечатываются в землю, лошади шагают размеренно и важно. Горожане провожают радостными взглядами, только некоторые глядят с тревогой. Оно и понятно – отряд слишком мал для войны, да и в полюдье дюжиной не пойдешь. Куда же тогда отправляются воины? Самые сметливые отметили направление, улыбки с лиц исчезли бесследно. На Юго-Востоке обитает самый коварный враг, самый злой.

Хазары и при Осколоде смирными не были, несмотря на богатую дань, кою собирал да выплачивал князь. Теперь и вовсе озвереют.

Когда Олег Новгородский выгнал хазаров из Киева, народ ликовал. Новый владыка, пусть сам иноземец, поступил по правде, как велит славянская гордость и обычай. Но радость быстро сменилась страхом. Сперва только самые умные шептали – хазары в долгу не останутся, обязательно вернутся, и тогда… После даже глупые и дураки поняли. Да, прошлого не воротишь, сделанного не отменишь.

Пусть у Олега сильные дружины, но что тех воев против хазарской силы? Хазары – дикари. Налетают стремительней урагана и жалости не знают. Да и гордость, пусть и дикарская, у них имеется. Киев будет наказан за дерзость, это ясно всем. Если стен крепостных степняку не взять – всю округу пожгут, все посады да слободы.

А отряд, что ныне покинул крепость, стало быть, в дозор. Глянуть – далеко ли хазарское войско, когда ждать неприятеля. Может, оттого воины такие злые? Ведь даже сквозь цокот копыт скрежетание зубов слышно.

Или то послы Олеговы? Неужто передумал – сам замириться со степняком решил?! Не сдюжил князь? И вновь пойдет, побежит, поскачет лихо по всей земле…

Едва покинули пределы Киева, Розмич припустил коня, догнал старшего дружинника:

– Я могу отпустить тебя на все четыре стороны, Добродей, сын плотника.

Добродей одарил говорившего недобрым взглядом. Усмехнулся, отметив, что одежды простого воина Осколодовой дружины превращают неумные слова Розмича в полную нелепицу. А Розмич словно угадал мысли, тут же выпятил грудь и напряг руки.

– Коли я решу уйти, твоего разрешения не спрошу, Розмич, сын пахаря, – бросил Добря княжеским тоном.

Роська проглотил обидные слова, только щеки под густой русой бородой заметно вспыхнули. И, словно пытаясь оправдаться, сказал:

– Мне до сих пор не верится, что ты решился предать Киев.

– А я не Киев предаю, – отозвался Добродей. – Я за правдой иду, за справедливостью. А вот ты – подлец самый настоящий… Когда придут хазары, первым, кого повесят, станет твой князек-новгородец, мурманин проклятый.

– За правдой? Не смеши меня, плотник!

Старший дружинник мог промолчать – спорить с глупым пахарем дело неблагодарное. Но все-таки ответил, больше для себя:

– Правда в том, что киевляне другого и не заслуживают. Осколод был хорошим князем. Диру любил беззаветно. Ради народа полянского наступал на собственную совесть и гордость. Думаешь, легко своих же славян в рабство отдавать? Думаешь, легко жертвовать малым во спасение многого?

– Это отговорки. Враки. Осколод мог дать бой хазарам! Киев-то он спасал, да окрестные племена гнобил за то спасение. Он ничем не лучше нашего Олега, твой Осколод.

Смех Добродея прокатился ужасающей волной. Кажется, даже деревья далекого леса содрогнулись, а степные травы так и вовсе затрепетали, прижались к земле.

– Ромейские жрецы рассказывали, – начал Добря, отсмеявшись, – будто у мурман есть бог лжи и обмана. Тот, который всегда рука об руку с их главным богом ходит. Вот уж не думал, что ты ему поклонился.

– Кому поклонился? Локи? Нет… я не…

– Да ладно! А то я не вижу! Только одного не пойму: как твой Олег об этом не догадался. Даже жаль его. Такую змеюку на груди пригрел.

– Олег не боится змей, – усмехнулся Розмич.

– Пророчество? Слышал, слышал… Но судьбу еще никому обмануть не удалось. Видать, не тех змей твой князь остерегается.

– Ты говори, да не заговаривайся, плотник.

Добродей даже не взглянул на собеседника, бросил в воздух:

– Змеюка… Ой, змеюка… Только вот до сих пор не ясно, чего добиваешься? Олега порешить хочешь? Или надеешься, будто хазары наградят, как следует?

– Полно, дешево разводишь… – Голос Розмича стал злым, на щеках вздулись желваки. – Ты в своих уверен? Не предадут? Не разболтают хазарам, что мы из Олегова воинства?

Розмич кивнул на четверку бывших Осколодовых дружинников, что теперь держались особняком.

– Уверен, но ручаться не берусь. Видишь ли… пахарь, они, как и я, присягали только Осколоду и Киеву. И ежели вдруг подумают, дескать, переговоры с хазарами – предательство Киева, могут взбрыкнуть. А твои?

– Мои – все шестеро – надежны, в том нет сомнений, – фыркнул Розмич.

– Предатель не может быть надежным. Тот, кто предал единожды, может с легкостью предать еще раз, – сказал Добродей и смолк, но ненадолго: – И все-таки, зачем тебе это?

– Я семнадцать лет под рукой Олега хожу. Многое видывал, про все и не расскажешь. Знаю только, не место мурманскому правителю на землях славян. Беда будет, если останется. Рюрик хоть как-то его держал, но Рюрик уже три года топчет травы вырия, а Олег… Он даже не варяг. Чужой. Думаешь, кто Полата сперва в Белоозеро сослал, а потом и вовсе устранил?

– Убил? – изумился Добродей.

– Хуже. Но так и стал править. И боги его чужие, и обычай у него не тот.

– Ясно. А те, которых ты в Киеве оставил? Не передумают? Откроют?

– Нет. У этих особый счет к мурманам да свеям, кровный.

– Хорошо придумал, пахарь… Только мне все равно не верится…

– Зря.

Роська приотстал, и теперь Добродей спиной чувствовал полный ненависти взгляд. Как бы там ни было, он-то Олегу на оружии да на огне не клялся. Это Живач-заика и остальные – предатели, и Горян – некогда первый и единственный друг, да и Златан. Хотя кто он сам такой, чтобы их судить? И не Спаситель ли прощал – и трусость, и глупость?

Олег – вещий, он и не таким может глаза запорошить. Добродей вспоминал его речь, когда князь прибыл к свежей могиле Диры. Должно быть, Хорнимир известил, где застать всем скопом прежних людей Осколода.

– Теперь, когда вы свободны и от слова усопшей, скажу так. Жизнь ваша молодая на сем не кончается. Дел предстоит немало. Кто за собой грех чует – кровью искупит, когда ворог придет. А этот час настанет. Я предлагаю вам и семьям вашим защиту и покровительство. Вступайте в дружину мою. Послужите земле, народу, богам да богиням!

– К-клянемся мечами э-этими служить к-князю Олегу! – воскликнул Живач, вздевая клинок к небу.

– Клянемся, богами нашими, Перуном и Дажьбогом! Землею-матерью клянемся! – грянули остальные.

Впрочем, не все…

Горько ухмыляясь собственным мыслям, Добродей направлял лошадь знакомой тропой, незримой для чужого взгляда. В разговоре с Роськой он душой не кривил, но в собственных словах сомневался не меньше новгородца-отступника. Только в одно верил свято: от рая лучше держаться подальше, как можно дальше.

В этот самый рай, желаннее которого для христианина нет, отправилась прекрасная княгиня Дира. Туда же ушел Осколод, в этом Добродей не сомневался. Так и ходят среди яблонек рука об руку – Ирина с Николаем. И что же остается ему, верному слуге князя? Отправиться следом и целую вечность улыбаться, глядя на счастье супругов? Нет… такого никто не выдержит. И пусть в раю ему может встретиться другая женщина, благочестивая и праведная, только Дирой ей все равно не стать.

Но и в ад, если честно, не очень хочется. Мысли о вечных мучениях вызывают холодок по коже, а душу заставляют съеживаться до размера горошины, дрожать. Только пугаться без пользы – третьего пути все равно нет.

…Они сговорились еще в Киеве.

Розмич сам явился к Добродею и, приставив лезвие ножа к горлу, выложил весь замысел как на духу. Старший дружинник не сразу поверил своим ушам, но когда понял – согласился. Месть Олегу – единственное, что держит на этом свете. За причиненное зло Новгородец должен умыться кровавыми слезами. Это по чести!

А то, что хазары пожгут и разгромят весь Киев, – дело десятое. Киевляне тоже хороши и милости божьей не заслуживают.

Добродей с болью в сердце вспоминал, с какой радостью поляне приняли Олега, как ликовали, прогоняя служителей истинной веры, как срывали нательные крестики и мчались снова на капища. Нет, за такое любой бог накажет, сколь бы милостив ни был.

Еще Добродей отлично помнил слова духовника: пути Господни неисповедимы. Стало быть, вот он – неисповедимый путь! А хазары, сами того не понимая, станут разящим мечом Господа, как и Роська со своими головорезами.

Новгородцы и впрямь похожи на разбойников. И не важно, что в полянское облачились, – суть человеческую никакая одежда не изменит, никакой узор на платье не исправит кривую душу.

Переодевались тоже с умыслом. Решили, что хазары новгородцам не поверят, а вот киевлянам – запросто. Новгородцам нет резона выдавать Олега, а за киевлянами законное право на месть. Настоящих киевских дружинников Розмич тоже для достоверности взял: вдруг в Хазарии доведется со знакомыми встретиться, ну теми, кого новый князь приказал выдворить. Те ростовщики много лет в городе жили, семьями обзавелись, многих дружинников князя Осколода в лицо знают.

Добря тогда спорил: мол, если беглые хазары доберутся до своих, то сами расскажут, как обстоят дела в Киеве. И все хазарское войско ринется на полянские земли, потому как защитников у этих земель сейчас раз, два и обчелся. Но Розмич заметил с важностью: у страха глаза велики; наверняка решили, дескать, с Олегом пришло куда больше воинов, чем есть на самом деле. Так что за положенной данью в этот год хазары могут просто не явиться.

Особая подлость виделась Добродею в том, что Роська как-то умудрился испросить у Олега разрешения на отлучку, дескать, разведывать едут, нельзя, чтобы хазары врасплох застали. И даже про переодевание нечто правдоподобное наврал…

Но все-таки в рассуждениях Розмича что-то не клеилось, а Добродей никак не мог понять, что именно. Может, причиной неуверенности колдовской Олегов взгляд? Кто же вещего обманет?! А может, сменив судьбу и отслужив долгие годы Осколоду, он не понимал, как же пахарю Розмичу не стыдно предать своего благодетеля – Олега.

Оттого на старшего дружинника так и накатывало жгучее желание выбить новгородца-отступника из седла и допросить с пристрастием.

А лучше – просто сразиться, раз и навсегда решить главный спор, пролегающий между ними. Эту вражду не отменит даже месть наглому Новгородцу.

Лошадей не щадили, гнали. По-осеннему холодный ветер столь же нещадно хлестал по щекам, бросал песок в глаза, свистел в ушах. Скоро весь мир, от края до края, превратился в Дикую степь, и ветер стал еще злее.

Путники спали мало, ели еще меньше, пили расчетливо. Разговоров друг с другом почти не вели. Да и какие могут быть разговоры, если у каждого на душе гадко? По крайней мере, именно так казалось Добродею.

Для похода к хазарам старший дружинник отобрал четверых молодцов из числа тех, кто не боялся высказываться против нового порядка. Все бессемейные, хотя у Кавки невеста имеется, но невеста – не жена, поплачет и забудет. Но именно Кавка сдался первым.

Он натянул поводья до того резко, что послушная лошадка едва не поломала ноги, выполняя приказ наездника.

– Не могу, – выкрикнул Кавка. – Не могу! Лучше пускай меня прямо сейчас черви сожрут, но Киев хазарам не сдам.

Розмич пустил коня по широкой дуге, его примеру последовали и остальные. Кавку окружили, а он и не пытался бежать. Губы Розмича растянулись в недоброй улыбке, зубы хищно блеснули:

– Черви? А ты не видишь, какая вокруг сушь? Земля тверже камня! Червей не отыскать, сколько ни копай.

Глаза Кавки стали круглыми и большими, рот приоткрылся. Добродей тоже не понял: Розмич вроде глупость говорит, а лицо как у палача.

– Отпусти, – прошептал Кавка, глядя в глаза предводителю отряда.

– Не могу! – В голосе Роськи не осталось ни капли смеха. – Ты вернешься в Киев и все расскажешь Олегу.

– Не вернусь. Не скажу.

– Врешь… – протянул новгородец, ладонь легла на рукоять меча. Подвластные ему люди готовы ощетиниться в любой миг. Киевляне смотрят удивленно, явно не знают, как поступить, чью сторону принять.

– Убить? – равнодушно спросил кто-то из подручных Розмича.

Тот ответил после долгого молчания:

– Нет. Вязать. Хазарам отдадим. В залог дружбы.

Добродей покрепче стиснул зубы, но промолчал. Так же безмолвно смотрел, как вяжут Кавку, кулем закидывают в седло.

– В путь! – скомандовал Розмич.

И снова стук копыт, снова ветер и бесконечная степь и ни единого деревца. А боль в груди стала злее, и грусть скользит по коже ядовитой змеей. Рядом, в седле, бессильно болтается Кавка. Рот дружиннику не затыкали, а он и не орал.

Киевляне бросали вопросительные взгляды на Добродея, тот глядел только вперед, туда, где видно: край отделяет небо от земли, божественное от мирского.

«И все-таки от рая нужно держаться подальше…» – в который раз повторил Добря, но теперь эта мысль не успокоила, не помогла.

Когда на землю спустилась ночь и путники расположились на ночлег, Розмич отозвал старшего дружинника в сторону, сказал без прелюдий:

– Я больше не могу доверять тебе, плотник.

– Я не плотник, – откликнулся Добродей, – я старший дружинник князя Осколода.

– Мертвого князя живой дружинник?

– Я себя от присяги не освобождал.

– Ну да, ну да. А вот Хорнимир заявил, что все вы под Олегову руку перешли.

– Только для виду.

– Все равно, плотник. Не по платью, но по сущности, – бросил Роська мрачно. – Плотник, в руках которого меч вместо топора. Если б ты был старшим дружинником, твои люди не отступились бы.

– Я не могу судить Кавку, – прошипел Добродей. – Он… правду сказал.

– Правда, она разная бывает. Та правда, за которой идем мы…

Добродей чувствовал, как наливаются силой руки, как пенится яростью кровь. Он едва смог сдержаться, чтобы не отвесить самодовольному новгородцу удар. Тот заметил, озлился еще больше:

– Слабак. И люди твои – слабаки! И предатели ко всему прочему.

– Киев…

– Да начихать мне на твой Киев! Вы богов предали, а вместе с ними и пращуров, и дедов, и родителей! Помнишь, ты говорил, дескать, предавший единожды предаст снова? Так вот, это ты о себе говорил. Понял?

Только гордость помешала Добродею взвыть и броситься на Роську.

– Придем в Хазарию, скажем, что условились, и сразу же сойдемся в поединке!

Розмич ответил так, будто в лицо плюнул:

– Нет. Я должен вести хазаров и подать условленный знак нашим. Закончим это дело, и вот тогда… Тогда-то боги нас и рассудят!

Чем дальше от Киева, тем гаже. Покачиваясь в седле, Добря представлял, какой будет хазарская месть городу, и по коже бежал мороз. Как в яви видел пылающие деревянные домики, залитые кровью улицы и частокол княжьего двора, за которым с яростными криками гибнут воины, охранители Киевской земли.

Еще виделся Олег Новгородский. На помятом, иссушенном мыслями лице – огромные зеленые глаза, в которых отражаются костры и ужас. Только вряд ли преемник Рюрика поймет, кто и за какие грехи его наказывает.

А хазары наверняка не пощадят ни стариков, ни детей, зато бабы, девки и молодые парни, конечно, выживут. Их доля будет незавидной, но достойной тех поступков, кои совершили, отринув Христа и ввергнув себя в заблуждения старой веры.

Пожары поглотят все, даже церкви божьи не устоят… даже капища. Посыпанная пеплом земля долго не сможет рожать. Но это мелочи. Всемилостивый Господь и тот наказал город грехов ради внушения маловерным. И вера восторжествовала. Нужно уметь жертвовать малым, чтобы спасти многое. Сказал Господь: «Если кто не примет вас и не послушает слов ваших, то, выходя из дома или из города того, отрясите прах от ног ваших; истинно говорю вам: отраднее будет земле Содомской и Гоморрской в день суда, нежели городу тому».

– Эй! Привал!

Оклик Розмича прозвучал слишком тихо, но Добродей и другие расслышали, придержали лошадей.

– Привал, – повторил новгородец и спешился. – Лошадей стреножить.

– Зачем? – удивился кто-то.

– Разговор есть.

На земле расстелили чистую тряпицу, на которую выложили остатки вяленого мяса, хлеб, соль и лук, которыми угостились в последнем встреченном селении. И хотя Розмич заикнулся о разговоре – жевали молча. Связанного Кавку усадили тут же, один из киевских кормил пленника с рук. Зрелище было до того странным, что Добродею хотелось отсесть, лишь бы не видеть.

За последние дни лица воинов заметно осунулись, нервы воспалились. Теперь одно неуместное слово вызывало бурю страстей. Несколько раз пришлось разнимать драки, остужать горячие головы. С особым неудовольствием Добродей отметил, что первыми всегда нападали новгородцы. В их глазах и жестах отчего-то появилась лютая злоба к киевским.

Старший дружинник и сам на себя злился, да и на товарищей, но решение принято, отступиться нельзя. И, несмотря на это, с уважением поглядывал на Кавку, то и дело прикидывал, как бы срезать веревки. А новгородцы будто чуяли, присматривали за пленником с особым вниманием. Даже по ночам, когда наступал черед сторожить киевским, кто-нибудь из новгородцев обязательно находил предлог не спать.

– Мы близко, – сказал Розмич. Добродей вздрогнул от неожиданности, не сразу сообразил, что речь о дороге. – Как понимаю, в это время хазары обычно выступают к Киеву, за данью спешат.

Добродей и трое киевлян закивали.

– И если хазарские барыги не успели доставить вести, значит, хазары идут за данью. Если успели – спешат мстить. В любом случае встретимся с передовыми раньше, чем достигнем крепостей. Нужно быть готовыми…

– Или не встретимся, – мстительно протянул Добродей. В него полетели настороженные взгляды, новгородцы недобро щурились. – Ведь у страха глаза велики, – напомнил старший дружинник, обращаясь к Роське, – хазары могли испугаться малочисленных дружин Олега.

– Могли, – в том же тоне отозвался новгородец, – тогда действительно придется до самого Шаркила идтить. Но сперва решить нужно, – Розмич ткнул пальцем в Кавку, – это единственный отступник или еще есть?

Повисло тягостное молчание, взгляды стали колючими. Казалось, один звук, и все участники похода схватятся за оружие и порубят друг друга на куски, не разбирая чужих и своих.

– Я, – сказал Цыбуля. – Я отступник.

Его руки остались недвижимы, хотя этот воин славился быстротой и ловкостью. Добродей отлично понимал – если бы Цыбуля захотел, мог бы выхватить клинок и положить двоих прежде, чем остальные успеют опомниться. А дальше… дальше – вопрос удачи.

– И я, – потупившись, пробормотал Налега.

– Я тоже не могу, – ровным голосом сказал Добродей.

Во взгляде Розмича промелькнула усмешка.

«Конечно, – подумал Добря. – Ты, пахарь, не удивлен. Именно этого от меня и ждал. Всегда пенял, что я – слабак».

А вслух сказал другое:

– У меня было достаточно времени подумать и… остыть. Олег не заслуживает ни прощения, ни милости. Он по-прежнему враг. И подлецом останется до скончания времен. Но Киев… Киев должен жить. Так хотел Осколод, за это и умер. А подлость киевлян… тут не мне судить, не нам. Господь Бог рассудит. Или боги…

Добродей ожидал нападения, но новгородцы не шевельнулись. Розмич спокойно спросил последнего киевлянина:

– А ты? Не передумал?

– Нет, – откликнулся Бышко.

– Почему?

– Негоже мужчине отступаться от своих решений.

– А если это решение покажется неверным? Неправильным? – не унимался Розмич, подчеркнуто кивнув в сторону Добродея, Цыбули и Налега.

– Мужчины от своих решений не отступаются, – повторил Бышко, на бывших друзей даже не взглянул.

– И простых киевлян тебе не жаль? Там ведь женщины, младенцы…

– Пусть. Киев должен заплатить за предательство князя. Это закон. Это по чести.

– Не слишком ли велика вира? – продолжал допрос Розмич.

Бышко не выдержал, вскочил на ноги. За ним спешно поднялись и остальные. Добродей сделал шаг назад, изготовился. Еще немного, и новгородцы бросятся в бой. И лучше умереть так, чем стать пленником. Кажется, те же мысли посетили Цыбулю и Налега, потому как эти тоже отошли, потянулись к оружию.

– Я не отступлюсь! – зло выпалил Бышко.

– Правильно, – хмыкнул Розмич и протянул киевлянину руку. – С этого дня будешь служить под моим началом.

Бышко кивнул, заметно расслабился. Он сделал шаг вперед, и в этот миг Розмич двинулся навстречу, молниеносным движением оказался за спиной Бышко, ухватил руками голову и свернул киевлянину шею. Хруст прозвучал до того громко, что стреноженные лошади перепугались, попытались отскочить.

– Развязать, – велел Розмич, указывая на Кавку.

– Что?.. – не выдержал Добродей. Цыбуля и Налега тоже округлили глаза, но говорить не решались. И Кавка выглядел ошарашенным, не веря, потирал освобожденные запястья.

– А ничего, – хмыкнул Розмич. – Боги велели наказывать предателей. А мы, новгородцы, божьи заветы чтим.

– Погоди…

Розмич жестом прервал вопрос. Продолжил с недовольным лицом:

– Мы выполняли приказ князя. Олег сам все это придумал. Решил, что только так сможет вывести вас на чистую воду. Я не верил. Да и сейчас не особо верю. Но слова сказаны, большего Олег от вас не требует. Вам необязательно чтить нашего князя, главное, что Киеву верны.

Розмич задрал голову, оценивая, как скоро ждать заката.

– Нам в обратный путь пора.

– А хазары? – прошептал Цыбуля.

Подручный Олега махнул рукой, бросил на ходу:

– Да какие, к Чернобогу, хазары? Чтобы подступить к стенам Киева, им никаких приглашений не нужно!

– Какие хазары? – повторил Цыбуля еще тише. – А вон те?

Розмич развернулся резко, вперил взгляд в горизонт. Вдалеке, на самой кромке мира, между небом и землей, – едва заметное пылевое облако.

– Вот уж… и вправду Вещий! – рассмеялся Розмич. – А я-то думал, на кой ляд он мне так подробно про этот липовый заговор рассказывал! Да еще переспрашивал раз десять, точно ли все понял! Ну, Олег… Ну и князь!

После откровений Розмича Добродей чувствовал себя обманутым несмышленым ребенком, теперь же гадкое ощущение поутихло. Но за этот обман новгородцы тоже ответят, в свое время…

– Нам не уйти, – заключил старший дружинник. – Встречи не избежать.

– Придется врать, – беззаботно откликнулся Розмич.

Добродей окинул недобрым взглядом наряд новгородцев, ухмыльнулся в бороду:

– Не нам, а мне. Ведь это я – старший.

Кажется, впервые за все время Роська действительно потерял опору. И возразить толком не смог, прошипел только:

– Если снова предашь, плотник, то ни один бог тебя не помилует, хоть наш, хоть новый. По кóням, братцы!

Глава 6

Хазаров ждали в седлах. Молча глядели, как приближаются чужаки.

Вот уже стали видны силуэты, встречный ветер принес запах конского пота и железа. Вскоре начали различать всадников. Иногда казалось, люди выпрыгивают из пылевого облака, словно из небытия.

– Ладони держать открытыми, – приказал Розмич. – Не шевелиться.

– Младшим дружинникам дóлжно помалкивать, – тут же напомнил Добродей. Словил недобрый взгляд новгородца, но не смутился.

Отряд заметили давным-давно, сложно не увидеть посреди голой степи неподвижных, как древние валуны, всадников. Окружали скорее с интересом, нежели злостью. Добродей заметил изготовленные к стрельбе луки и оголенные клинки. В какой-то миг старшему дружиннику показалось, будто их не люди обтекали, а рой исполинских пчел, ибо разговоры хазаров сильно напоминали жужжание. Наконец слуха коснулась знакомая речь, и, хотя вражеский воин ломал и коверкал слова, вопрос поняли все:

– Кто такий? Что делать наш земля?

– Я – Добродей, старший дружинник князя Осколода Киевского. Это – мои люди. Я пришел поговорить с вашим воеводой.

Вопрошавший затарабанил на своем языке, переводил остальным. Едва закончил, в толпе послышались смешки, перемешанные с раздраженными выкриками.

– Каган Ас-Халиб умер, – хитро протянул воин, сощурив и без того узкие глаза.

– Да. Мой князь погиб. Но это не отменяет…

– Молчать! – пискнул воин.

Масса людей, окружившая отряд, как море одинокую скалу, ожила. Воины дикарского вида расступались, пропуская вперед кого-то важного. Добродей пригляделся – лицо знакомое. Этот не раз побывал в Киеве, да и у самого Осколода.

Следом за вожаком ехал пузатый хазарин, разодетый в дорогие ткани. В щекастой морде Добродей узнал одного из важных купцов, которых не только терпели в Киеве, но и в княжеский терем изредка приглашали.

Хазарский главарь вопросительно глянул на купца, тот расплылся в лягушачьей улыбке, выпятил грудь и каркнул что-то на своем. Вожак ответил грубо, и взгляд купца заскользил по лицам славян. Добродею показалось, осматривает их не как возможных знакомых, а как корзины с рыбой или бочки с брагой.

– Вон тот, – купец ткнул пальцем в самого Добрю, – человек близкий к Осколоду, Ас-Халибу то бишь. Из старших дружинников, кажется. Этот, – палец указал на Цыбулю, – год назад сынишке моему нос разбил, за просто так, в дозоре, видите ли, был, а мой якобы угомониться никак не мог. Эти двое, – купец кивнул на Кавку и Налега, – чаще в корчме сидели, чем в седлах дружинников, почему Осколод позволял? Даже не догадываюсь. А вот тот, широкоплечий… не Осколодов. Он на новгородской лодье приплыл. И тот, который подле него, – тоже. Остальных вижу впервые. Стало быть, тоже новгородцы.

Сердце старшего дружинника ухнуло, как умирающий филин. Душа провалилась в пятки. Хазарин выслушал купца очень внимательно, спросил ледяным голосом:

– Зачем хотеть видеть меня?

Добре пришлось набрать в грудь побольше воздуха:

– Мы идем к вашему беку, или самому Великому кагану, с поклоном и просьбой о справедливости. Сами наказать Олега не можем. А вы можете.

Предводитель наморщил нос, покосился на купца. Тот затараторил по-хазарски, отчего рожа предводителя стала еще гаже.

– Для этого с тобой новгородцы? – рявкнул купец.

– Они действительно ходили под стягом Олега, но теперь поняли…

На лице хазарского купца вспыхнула самодовольная улыбка, глаза стали хитрее лисьих.

– Не лги, куявлянин.

– Я не…

– Врешь, дружинник! Ты очень глуп, если в самом деле надеялся, будто мы поверим твоим россказням.

– В Киеве остались наши люди, – не сдавался Добря, – они откроют ворота крепости…

Купец перевел слова старшего дружинника. Сделал это нарочито громко. Сотня грянула разом. Многие хохотали, запрокинув голову, а один картинно упал с лошади, чем вызвал новую волну общей радости.

– Чтобы сжечь Куяву, хазарам помощь не нужна. Зато Хелгу-Салахби[28], останься вы в городе, ваши мечи могли бы пригодиться.

Он снова обратился к предводителю. Вопрошал с самодовольством, то и дело кивал на Добродея. Хазарин хмурился, отвечал резко, казалось, не говорит, а лает.

– Тебя отпустим, – заявил купец. – Пойдешь к Хелгу, скажешь: хазары готовы отказаться от битвы, если Куява заплатит дань. Но в этот раз возьмем на половину больше! И впредь будем брать столько же. Ежели ваш князь не одумается, Куява обратится в пепел.

– Олег мне не поверит. И Киевом он не дорожит.

– Не поверит? Не дорожит? Тогда пусть с тобой едет один из них, – разодетый хазарин указал на новгородцев. – Который из них ближе к князю?

Ответа купец не ждал, сложив губы трубочкой, хмуро рассматривал воинов.

– Широкоплечий. На пристани он ближе других стоял к Салахби.

– А с остальными, – прорычал Розмич, – с остальными что будет?

Купец гаркнул по-хазарски, палец ткнул сперва в Добрю, после в Розмича. Военачальник быстро кивнул…

Добродей успел увидеть, как вскинулись луки и натянулись тетивы. Он стремительным движением выхватил меч, но, когда острие клинка покинуло ножны, стрелы степняков уже пропели о смерти. Им вторили скрипы вспоротых кож и крики людей. Все произошло столь быстро, что Добродей сперва не поверил глазам.

Но воины падали наземь. В глазах изумление, в руках – обнаженные мечи, не успевшие попробовать хазарской крови. Цибуле стрела угодила прямиком в горло, из приоткрытого рта сочилась розовая пенистая слюна. Из груди Кавки торчат сразу три оперенья, и хотя ноги воина еще дергаются, подняться он не сможет. Никогда.

Один из новгородцев остался в седле, замер с оскаленным ртом. Из его глазницы неспешно вытекало белое вперемешку с красным, стрела вошла по самое оперение. Несколько мгновений, и этот начал заваливаться на бок, тело обмякло, новгородец рухнул вслед за товарищами.

Взволнованные лошади ржали, пятились и брыкались. К ним уже спешили черноволосые кочевники, с завидной ловкостью хватали под уздцы. От чужого запаха животные взбрыкивали еще сильнее, но хазары, будто колдуны, что-то шептали, уговаривали, смиряли.

На Розмича Добродей старался не смотреть. Тот замер в седле, побелел. Взгляд пылает бессильной злобой, пальцы сжимают рукоять меча так сильно, что чудится – железная основа вот-вот превратится в пыль и полоса с долами звеня упадет на землю.

– Что встали? – усмехнулся купец. – Идите! Езжайте! Спешите! В Куяву! А мы будем чуть позже. Это лишь передовая сотня, войско идет следом. Зато у вашего нынешнего князя останется кое-какое время на раздумье. Но пусть поторопится.

– Ты… – прошипел Розмич.

– И я. И я тоже с войском приду, – кивнул купец, будто и в самом деле не понял. – У меня в Куяве дела незаконченные: схрон и десятки должников.

Он бросил что-то по-хазарски, и воинство расступилось. Луки по-прежнему изготовлены, сабли обнажены. Но гаденькие, самодовольные улыбки ранят сильнее любого оружия.

Добродей не двинулся с места, оскалился. Предводитель сотни встретил его взгляд с толикой скуки и тоски, противно скривил губы.

– Поехали! – прорычал Розмич яростно, а чтобы земляк наверняка расслышал, Роська легонько толкнул в бок.

Более позорного бегства не знал ни один князь, ни один дружинник. Да что воины… даже тати подобного унижения не знали отродясь.

Ближе к ночи, когда роняющих пену лошадей пришлось вести в поводу, на пути попалась маленькая речушка. Измученные животные припали к воде, хрипели на всю округу. Лошадь Добродея пошатывалась, едва не падала. Конь Розмича фырчал, закатывал глаза. Сами воины выглядели немногим лучше.

Напившись, Добродей бессильно повалился на выжженную жарой землю. Степная трава давно высохла, стала колючей. У самого уха пронзительно запищало, из последних сил приподнял голову, краем глаза приметил крупную мышь. Та пискнула и помчалась прочь.

Розмич упал рядом, прикрыл веки. Дыхания не слышно, в какой-то момент Добродею даже показалось, будто новгородец умер.

– И что? – прохрипел старший дружинник. – Это твой вещий Олег тоже предвидел?

Новгородец не ответил.

– Нарочно послал людей на гибель? Да? Лучше бы он нас в Киеве прирезал, так честнее.

– Что ты знаешь о честности… христианин. Олега сами боги ведут. Раз так случилось, значит, богам угодно. Но он сказал напоследок, что ты точно уцелеешь, а я вот могу и сгинуть.

– Нет…

– Да!

– И ты согласился.

– Я служу своему князю. Это моя судьба.

Спорить дальше сил не было. Дрема наваливалась на грудь, как свирепый хищник. Шевельнуться Добродей уже не мог, и желание удавить Розмича, которое бурлило в венах всю дорогу, гасло, как залитые ливнем угли.

– Притворщик. Ты сдохнешь, – выдавил Добродей.

– И ты, – с великим трудом отозвался Розмич. – Только до Киева дойдем. Предупредим. А там уж пусть боги рассудят.

– Киев не выстоит. Хазаров много больше.

– Дурак ты, Добря… Или как там тебя нынче кличут… За Олегом уж Вельмуд идет, с ним союзное войско.

– Дружины Русы?

– Не только. Там и варяжская русь, и ильменцы-словене. Еще мери, чуди, веси невиданно и кривичи. И северяне придут.

– Врешь…

– Олег то с самого начала предусмотрел, на случай, если твой Осколод на пристань не придет. Но мы Вельмуда сильно опередили, потому как плыли дружиной малой.

– Значит, Олег силу не против степняков копил? Значит, супротив Киева?! Вот же ж гад! Оба вы…

Розмич молчал довольно долго, после отозвался бессильным, замогильным голосом:

– Были б силы, я б тебя прирезал.

– А я тебя.

…Остаток пути провели молча. Когда лошади уставали – вели в поводу. Селенья обходили стороной, несмотря на дикий голод и жажду. Пусть народ в этих краях мирный, но в спину ударит с легкостью: дружины Осколода много горя чинили, а память у народа длинная.

В последний день припустил дождь. Земля сразу разжирела. Копыта лошадей утопали в грязи, гривастые на каждом шагу спотыкались.

К Днепру выехали затемно. Из-за туч, что заволокли все небо, тьма казалась кромешной, густой, как вареная смола.

У переправы напоролись на дозор. Дружинники не сразу признали в путниках своих. Кто-то даже порывался приложить Добродея кулаком – слишком дерзко отвечал. Розмич остудил их пыл, предъявив золоченый княжий перстень.

Величественный и безмятежный, Днепр принял варяжскую лодью в добрые руки. Бескрайний путь Трояна сверкал мириадами звезд в неизведанной вышине.

* * *

После смерти Диры Олег без стеснения занял княжеский терем. Но в том, что Новгородец решился ночевать в покоях Осколода, Добродей сомневался до последнего. Лишь переступив знакомый порог, окончательно убедился – ни совести, ни гордости у мурманина нет. Видать, неспроста духовник уверял, что рыжие рождаются в пекельном пламени, от колена самого дьявола. Потому и волос у них такой, огнем окрасился. А Олег – рыжее не бывает.

Прислужник, который был здесь еще при Осколоде, торопливо зажигал лампады. По велению Олега притащил для путников скамью. Тут же в покои ворвалась заспанная кухонная девка, протянула Добродею кувшин. Тот сделал несколько глотков, бездумно передал сосуд Роське.

Для Олега поднесли княжеское кресло, он уселся напротив. Взгляд встревоженный, глаза кажутся ненастоящими – слишком яркие, слишком зеленые. Бесовские.

– Где остальные? – спросил Олег.

Голос Розмича прозвучал глухо, будто выпитое пролилось мимо горла, не смочив:

– До Шаркила не добрались. Хазаров встретили, передовую сотню. Все наши полегли. Скоро хазары будут уже здесь.

– А вы? Неужели сбежали? – казалось, Олег и сам не поверил в то, что сказал.

– Отпустили. Добродея отпустили, – Розмич кивнул на соседа, – а меня вместе с ним. Они велели передать, что не тронут Киев, если дань заплатим, но пуще прежней.

Губы Олега дернулись, усмешка была до того неприятной, что Добродей отвел глаза.

– Стало быть, вот-вот пожалуют гости дорогие…

– Мы их на пару дней опередили. Но если всем скопом идут, не растягиваясь – то на все три.

– Значит, с рассветом сами выступаем, – кивнул Олег. – Эта битва может стать великой… если хазарин не струсит.

– Не струсит, – сквозь зубы прошипел Добродей.

Олег одарил старшего дружинника холодной улыбкой, открыл и тут же закрыл рот. Вместо разговора с Добрей снова обратился к Розмичу:

– Отдыхайте. И если боги будут милостивы, напоим хазаров допьяна. Так, чтобы долго пить не хотелось.

Розмич спешно поднялся, поклонился. Добродей последовал примеру соратника, но с особой ненавистью отметил, что его – старшего дружинника Осколода – Олег на битву не зовет.

«Ну, ничего, мы и незваными придем!» – прорычал Добродей мысленно и, превозмогая тяжелую усталость, двинулся прочь.

В дверях они едва не столкнулись с Хорнимиром, но старик, обливаясь потом, широкими шагами прошествовал мимо – прямо к Олегу.

– Ценю твое усердие, воевода, – приветствовал его князь. – Ты как раз вовремя. Садись, в ногах правды нет.

– Не усердия ради, княже. За Киев тревожусь, – с одышкой отвечал Хорнимир, опускаясь на скамью.

– Ну так вот, слушай слово мое. Оставляю город на тебя и Сьельва, с княгиней и княжичем будет Гудмунд. Только их мои варяги да словены признают. Ты уж не обессудь.

Накажу им в дела твои не вмешиваться. Поутру горожан и прибеглых укрыть в крепости. У какого мужика не найдется копья или топора – вооружишь из запаса ратного. Я давеча сам проверял – имеется, и немалый. Понял?

– Оно, конечно, понятно, вот только давно степняки к городу не подступали. Последний раз печенеги. Народ страх потерял. Раздобрел, зажился. Трудно будет им дворы бросить. Больно много люда с окрестных земель в Киев устремилось по зову твоему. Было одних киевлян четыре тысячи, сейчас вдвое больше будет. Вот горожане и боятся воровства да мести. Ты вот давеча убийцу гридня по правде покарал, а что как без тебя самосуд устроят?

– Уже не успеют. Хазары ждать не станут. Скажи, что ноги протянут, если ослушаются. А вообще, неволить не будем. Кто без царя в голове, тому и кнут не поможет.

– Дозволь спросить, светлый князь?

– Разрешаю.

– Неужто на тот берег ступишь, сечи искать? А не лучше ли дать им бой под стенами? На холмах и в оврагах конным неуютно.

– Открытого боя не будет. Хазары задумали к югу переправляться.

– Это где Золотоношкино устье? – уточнил воевода.

– Верно. Оно самое. Только хазарская переправа будет на большом участке реки, где левые берега пологи, глубина невелика и Днепр узок.

– Значит, у Долгуна.

– Встречу их на островах и отмелях Татинецкого брода. В воде. Оттого Вельмуд с главной силою и стоит сейчас в двух верстах выше по течению, высокого дыма ждет, чтобы взять нас на борт. Тебя, воевода, оставляю город хранить, коли что не так случится. Хотя не должно, но мало ли. Будешь оборону держать, пока мы назад не поспеем. Меж оврагами киевскими засеки ставь, чтобы хазары прохода не чаяли. Едва тронемся по Днепру, конные дозоры по берегу расставь, и упаси тебя боги, чтобы хоть одна лодка вышла за нами следом «рыбачить» – не верю, чтобы не осталось в Киеве хазарских соглядатаев.

– Все сделаю. Сдюжим. Доброй удачи, княже!

– Правда за нами. Да помогут нам боги! – заключил Олег и знаком отпустил Хорнимира.

* * *

Несмотря на страшную усталость и отчаянное желание оказаться в тепле, переступить порог общего дома Добродей не смог. Осторожно уселся на крыльце, прислонился спиной к бревенчатой стенке. Небо над головой чернело, хмурилось и плакало. Крошечный козырек над крыльцом скрывал от дождевых капель, но от холодного ночного ветра здесь не спрячешься.

На плечи навалилась грусть, горшей печали старший дружинник не испытывал никогда. Это все равно что рухнуть с макушки княжеского терема на землю и не разбиться, а только сильно покалечиться. В голову лезли мрачные, злые мысли, совладать с которыми не мог.

Отчего-то вспомнился тот вечер, когда раз и навсегда распрощался с отцом. Вяч больше никогда не заговаривал с Добродеем, даже когда сталкивались нос к носу. Так и прожили… с десяток лет. После, одним зимним утром, в двери общего дома постучался златовласый мальчишка. Добродею на миг показалось, будто река Времени повернулась вспять и видит он не кого-то другого, а самого себя.

Мальчишка смотрел в пол, говорил отрывисто, глухо. Поведал: Вяч скончался. На похороны звал. Добря тогда даже не спросил, отчего умер, вообще слова не проронил – развернулся к стене и сделал вид, будто непреодолимо спать хочет. И ни на похороны, ни на поминки не пошел.

А через пару дней, как назло, Корсака встретил. Отцовский приятель, которого Добродей знал еще с малолетства, сказал тогда:

– А не твоим ли Господом велено: «Если прощаете, тогда будете сынами Отца Небесного. Прощайте, потому что такова природа Божьего сыновничества!»

– Это к чему? – зло спросил Добродей.

– Да к тому, Агафон, отца своего, Вяча, ты даже помянуть не пришел. Скажешь, занятой был?

Вспомнилась и собственная жизнь при князе Осколоде. Одинокая доля.

Другие соратники не стеснялись женского рода, многие обзавелись семьями, на житье перебрались в город. А его от баб подташнивало. Еще больше мутило от отцов – булочников, мясников, престарелых воинов, – которые, будто по сговору, предлагали ему своих дочерей. Сказал тогда: женюсь, когда отслужу.

И что же? Теперь, получается, отслужил?

Отслужил или его «отслужили»? Кому теперь нужен старший дружинник? Никому. Новому князю гридни и отроки важнее, и не потому, что мастеровитее, – просто они присягнули. И веру Христову отбросили, как шелуху от семечки. А Добродей так не может. И не хочет.

Да и в люди уходить не хочется, и жениться. На кой ему баба? Сердце-то черствое. На одной жалости крепкую семью не построишь, особенно если без охоты.

А вот сразиться… в последний раз сразиться за Киев – это дóбро! Может быть, его, Добродеев, меч послужит искуплению всех грехов… Да только ведь не зовут… биться. Ну и это ничего, это поправимо.

Дверь общего дома скрипнула, на пороге появился заспанный Златан в одних только нижних портах и сапогах. Спросонья не заметил сидящего, нечаянно пнул.

– Эй, – пробасил Добря.

Дружинник встрепенулся, вытянулся по струнке, в следующий миг кулачища Златана взлетели в воздух – готов обороняться от чужака.

– Это я, Добродей.

– А… – после недолгого молчанья отозвался воин. – Фух… А я уж подумал… враг какой пробрался. Ты чего тут? Чего в дом не идешь? И где тебя Чернобог носил?..

– Носил, – ответил Добродей грустно.

– Не скажешь, – догадался Златан, – ну и ладно.

Он медленно спустился с крыльца, смачно харкнул на землю и застыл.

– Ты чего встал? – хмыкнул старший дружинник. – Забыл, куда шел? Выгребная яма во-он там.

Отчего-то голос Златана прозвучал растерянно и тихо:

– Да нет… не забыл. Тут такое дело…

Он медленно повернулся к Добродею, сделал шаг навстречу, осторожно опустился на ступеньку крыльца.

– Что случилось?

– Да дело одно… – выдохнул воин. – Понимаешь… Пока тебя не было…

Сердце Добродея ухнуло, чуя неладное. Спросил упавшим голосом:

– Что? Что-то с могилой Диры?

Златан глянул непонимающе, ошарашенно, ответ прозвучал страшно:

– Нет. Горяна убили.

– Как?

– Как… – Дружинник замялся, громко почесал обнаженную грудь. – А вот так.

– Кто?

Добря хотел вскочить на ноги, но Златан удержал.

– Парень один. Из деревни. Приперся, значится… в Киев. По каким-то делам. И тут нос к носу с Горяном столкнулся. У парня топор при себе был. А Горян… ну из корчмы возвращался, веселый… сильно веселый.

– И?..

– Ну, этим топором и приложил. А когда Горян упал… рубить начал, видать, на куски хотел…

Златан смолк, нахохлился. В отсутствующем взгляде дружинника читалась тоска.

– Этот парень, – продолжил Златан, – невесту позапрошлой весной потерял. Вернее, не потерял, а мы отняли. Горян. Он тогда не смог помешать, то ли раненый был, то ли еще чего. А тут вот встретил в Киеве и… отомстил.

– Что дальше было?

– Повязали. На княжий суд отвели…

– И что князь присудил?

Златан нервно рубанул воздух ладонью:

– Сказал, за убийство княжьего дружинника тот уплатит виру в сорок гривен. А сам не сумеет, так с того селения, откуда он родом, взыщут двадцать коров. Половина семье. Вдовы-то у Горяна не было.

– Вот как… – пробормотал Добродей. Сердце сжалось, дыханье перехватило.

– Тризну, как положено, справили. За это не волнуйся…

– Да… – махнул рукой собеседник, – тризна ваша… Горян… Ох… Вот и присягнул он Олегу. Вот и присягнул… Княжий дружинник. А Олег, стало быть, за справедливость? Виру назначил оттого, что «своего» убили?

– Должно быть, так, – кивнул Златан.

Добродей чувствовал, как холодеет душа, как земля уходит из-под ног, как рушится небо. Пытаясь отринуть мысли о новой потере, сказал, нарочно нагнетая в себе злость:

– А кабы меня убили, он бы и пальцем не шевельнул… Но я все равно присягать не буду. И в битву с хазарами пойду без клятвы Олегу. И пусть только попробует не пустить.

Брови Златана взлетели на лоб:

– С хазарами? Они здесь?

– Скоро будут. Ждите.

Глава 7

От самого Киева до Татинецкого брода спустились быстро[29], сберегая силы – под упругим северо-западным ветром, полнившим паруса. Поговаривали, что стриба никогда не изменяет князю. Не бывает попутного ветра только у того, кто не ведает, куда идти. Он ведал…

Покрытое песчаными наносами дно вспыхнуло золоченой слюдой. Розмич перегнулся через борт, не веря своим глазам.

– Ч-что, варяг? Р-руки т-твои загребущие! Бо-богатства Татинца пытаешь? – пошутил было Живач неуклюже, но осекся под тяжелым взглядом новгородца.

– Не варяг я, а словен, – ответил тот приглушенно. – А остроты лучше на хазарах испробуй.

– И испробуем, мы степняка пуще вашего ненавидим! – подтвердил Златан.

– Куда дальше? – обернулся к Розмичу впередсмотрящий.

– Давай-ка вон в ту протоку. И веслами тише води. Хазарин не дурак.

Долбленка плавно пошла вперед и затерялась в высоких пожелтелых камышах…

…Добродей сидел молча, ненавидя Олега всей душой и восхищаясь его предусмотрительностью одновременно. На той доброй сотне, а то и всех двух сотнях лодий, что с прошлого вечера прятались средь проток и бесчисленных мелких островков в ожидании врага, из почти четырех тысяч воинов – он едва ли не единственный, кто ни в чем не клялся новому киевскому правителю.

Уговаривать Розмича взять с собой на сечу долго не пришлось. После бесславного спасения от хазаров острый зуб на них столь вырос, что новгородец махнул рукой. Взамен павших товарищей Розмичу придали новоиспеченных гридней из киевлян, пополнив его отряд. Так Добря вновь оказался в одной лодье со Златаном и Живачом. И когда убрали парус, греб наравне. Всего же лодья вмещала сорок воинов. Половина – лучники, и у каждого сорок стрел. Ох и окрасятся же нынче воды днепровские вражьей кровью!

А сам? До рассвета дожил. Дальше лишь Господу одному ведомо, что случится.

Завидя сигнальный дым с правого брега или даже саму переправу хазаров, надлежало на веслах выйти ближе к середине Днепра и заякориться. Даже точно напротив устья этого неизвестного притока было не больше полутора, в крайнем случае двух саженей. Олег наказал ждать, пока все или почти все степняки не войдут в реку. Затем, истратив запас стрел, поражать плывущего врага копьями и рогатинами, выбравшихся на отмель рубить нещадно.

Сам он и подоспевший из Русы князь Вельмуд затаились и ожидали неприятеля на славянском, правом, берегу.

– Ни лишнего дыма, ни паруса до поры до времени! Никто и ничто не должно вспугнуть врага! – передавали из уст в уста приказ Олега.

Знающие люди сказывали, что при переходе рек хазары складывают одежду и снаряжение на легкие, связанные на берегу плоты – какие из кустарника, а иные из пустотелых бурдюков. Каждый плот у них привязан к свободной лошади. Сначала переправляется дозорный отряд и, если все благоприятно, уже остальное войско. Степняки преодолевают реку вплавь, держась за гривы своих кобылиц. В реку же входят сотня за сотней, не теряя порядка. Так же выходят из реки и на том берегу.

Сколько хазаров отправилось на Киев, про то Добродей не ведал, но и несколько тысяч степняков, не подоспей северная рать, по его видению, могли бы разорить город до основания.

Встретить конницу на переправе, навязать врагу бой в невыносимых для него условиях, избавить воев от гибельных, жгучих хазарских стрел, превратить корабельные борта в крепостные стены… Только бы сами хазары о замысле Олеговом не узнали, переживал Добродей.

Словно угадав его мысли, Розмич усмехнулся и молвил:

– Не иначе, князь достоверно знает, где хазары вырыснут на берег. Вещий, одно слово. Ишь, рассветает!

– С-следопытов еще Хорнимир н-на то-от берег за-асылал. Дали зна-ать, – пояснил Живач.

Добродей улыбнулся посрамлению Вещего Олега, но промолчал, не желая новой ссоры с Розмичем и другими новгородцами. Они за князя горой.

Розмич на замечание Живача тоже не ответил. И хотя он уже в Новгороде о многом догадался, сопровождая к Олегу по нескольку раз доверенных Яроока и купцов, язык держал за зубами.

– Да чего тут думать! – откликнулся Златан. – Вон у Ореховки, верстой выше, Днипрó всего-ничего.

– Одно дело, когда под тобой три или четыре сажени, а другое – когда всего по шею, – вставил свое слово кормщик. – Да и где там, на левом-то бреге, плоты соорудить. Ниже они будут переправляться, камыш рубить, вязанки вязать…

– Так-то оно так, да коли степняки все разом в Днепр войдут – он из берегов выйдет, – пошутил Златан.

– Главное, нам к переправе вовремя поспеть, – вымолвил Добродей.

– Поспеем, хазаров не одна и не две тысячи будет. Может, все десять. Пока перетекать станут, мы тут как тут. Они версту пройдут поперек при боковом течении, мы же все пятнадцать по воде вниз, – разъяснил Розмич с важным видом. – А мы не поспеем, другие начнут, а мы – закончим.

Островки и отмели тянулись вдоль левого берега на несколько верст, зато с правого, высокого и крутого, Днепр был как на ладони. Конные дозорные отряды, расставленные через каждые полверсты, углядев неприятеля, должны были известить князя. Он же единственный мог приказать поднять один за другим дымы, чтобы с точностью до сотен саженей обозначить направление схоронившимся на кораблях воинам. Флотилия была поделена Олегом на четыре части, чтобы перекрыть все добрых тридцать поприщ от устья Роси до самого Долгуна[30].

Добродей уже представлял, как, со всех сторон устремившись к переправе, варяги, словене, поляне и другие союзники пускают кровь степняку, как добрый новгородский топор раскалывает голову то одному, то другому хазарину.

– Глядите! – сидевший на носу привстал и указал на черные клубы, возносившиеся к небесам.

– Налегли, други! По дыму правь! Хазары к югу вышли. Боги с нами, и ветер и течение попутны! – воскликнул Розмич и сам взялся за весло, его примеру последовали все, изнемогшие от долгого ожидания.

Прочие новгородцы ставили парус. По Днепру без ветрила, как по степи без коня[31].

Лодьи, долбленки, струги выдвинулись лавой. Веслами работали бойко. Шли волна за волной. Первые, достигнув хазарской переправы, старались заякориться подалее друг от друга, давая проход настигавшим передовые суда главным силам.

Подходящие долбленки на полном ходу проскакивали между вырвавшимися было вперед лодьями. Давили и погребали под собой и полуголых пловцов, и лошадей, рассекая вражий брод поперек на сотню или две саженей.

Добродей глянул направо, прищурился, и у самой воды и на склоне уж кипела сеча, там не разглядеть ни лиц, ни стягов. Свою бы жатву поскорей начать. Он посмотрел на юг. Медленно, но неуклонно к переправе на веслах приближалась где-то треть флотилии. Хазарские плоты как раз сносило ей навстречу.

– Не зевай! Парус убрать, весла сушить! Стрелки – к бою! – проорал Розмич, обнажая меч.

– За Новгород! За князя! – грянули ильменцы.

– За Киев! – завопили Златан и Добродей.

Лодья врубилась в стремнину конских и людских тел. Навалилась на них, подминая и уродуя.

Мигом побросали якоря. Судно круто развернуло. Добродей едва успел уцепиться за мачту.

Лучники тут же взялись за дело, опустошая колчаны в беспомощных степняков. Можно было и не целиться, любая стрела настигала ворога или кобылицу. Стрелков оберегали остальные, держа наготове короткие копья.

Хазарин, сжимая в зубах нож, подтянулся, ухватившись за борт. Добродей не медлил, отсеченные пальцы полетели под ноги. Еще одного ловкача Живач поддел на рогатину – насадил по самое яблоко.

Добря глянул на левый берег Днепра. К тому уже приставали один за другим струги, чтобы отогнать степняков, зазевавшихся в самом конце хазарской колонны. Но далеко, не разглядеть. И то хорошо, стрела не достанет.

– Добря! Мать твою! – рявкнул Розмич, сбрасывая показавшегося над бортом хазарина в кровавые воды секущим ударом.

Лодью снова развернуло, лопнул перебитый канат. Повинуясь течению, корма начала описывать окружность, грозя столкновением с прочими судами.

– Плотник! Руби второй! Разумеешь?

Добродей кивнул и стал пробираться к носу. Новгородцы, избавившись от стрел, теперь уже все исправно орудовали копьями и топорами направо и налево. Стоны и крики, предсмертные хрипы хазаров тонули средь дикого ржания обезумевших лошадей и плеска взбешенных вод.

Наконец он добрался до цели:

– Держись, братва!

Изловчился и хватанул по другой якорной веревке. Лодью отпустило и стало сносить вниз, да так быстро, что следовало бы поторопиться:

– Весла на воду, к берегу править!

Отложив оружие, взялись за весла.

– Не к левому! К правому пойдем.

– Но на левом обоз хазарский! – возразил кто-то Розмичу.

– А на другом – князь. Он там первым бой принял. Слава князю Олегу!

– Слава! – грянули все, кроме Добри.

Теперь и течение, и ветер были против них. Но кормщик ловко вывернул лодью из-под надвигавшегося на нее судна. На весла налегли со всей силой и злостью, и чем ближе подходили к правому берегу, тем яростнее ими работали. Все же одной-другой тысяче степняков удалось переправиться без помех. И кровавая схватка там не утихала…

Из воды на прибрежный песок выбрались тяжело. Кабы без щитов и копий, то легче бы пришлось. Но супротив жгучих стрел хазарских броня не спасет, а всадника пеший мечом не достанет. Добродей оглянулся. Златан, Живач, Розмич… все здесь. Ни одного на Днепре не потеряли.

Не успел он о том подумать, Златан, пораженный точно в око, повалился назад. Живач успел прикрыться, выглядывая – откуда стрелы.

«Эх, Златан! Не целовать тебе боле Синеоку!» – с горечью подумал Добродей.

– Чего встали! А ну, все за мной! – крикнул Розмич, устремляясь туда, где еще кипела сеча.

Спешенные хазары, из тех, что потеряли скакунов, но на берег выбрались, ринулись навстречу. Сшиблись, первых насадили на копья. Со вторыми рубились не на жизнь, а на смерть, теряя лучших друзей и товарищей.

– Спина к спине! – прорычал Розмич Добродею, тот немедля прикрыл старшего и завидел новых набегавших с противоположной стороны врагов.

– С-спина к спи-ине! – задыхаясь, проговорил Живач, но упал, порубанный хазарскими саблями.

– Не выдай, плотник! – захохотал Розмич, принимая на щит хазарский клинок.

– Ты паши себе, а я уж не выдам! – откликнулся Добродей, поражая степняка в шею расчетливым ударом.

Тот повалился к ногам победителя, да наскочил еще один, за ним и третий. Добря снова рубанул, отсекая хазарину кисть, отводя выпад другого краем щита.

Мимо брел новгородец, через все лицо багровела кровью длинная рана от сулейманова железа. Вот он упал поверх степняка и затих.

– Сколько же вас наплодилось?! – воскликнул Розмич, отбрасывая в сторону иссеченный щит. – А ну, посторонись! – пригрозил он, подхватывая выщербленный меч павшего Живача.

– Мне тоже посторониться? – весело крикнул Добродей, укладывая на песок очередного хазарина широким ударом по хребту.

– Тебе особливо! Зашибу ненароком, – сообщил новгородец и тут же, приподнимаясь, вогнал хладное железо под ребра набежавшему степняку едва ли не на целую ладонь, второй меч Роськи описал красивую дугу, но рассек только воздух.

Добродей отскочил в сторону, дабы не попасть ненароком под удар соратника, затем клинок снова встретился с хазарской плотью. Враг каркнул что-то и повалился к ногам.

* * *

Обеирукий ратоборец врубается в наседающих степняков и проходит сквозь них, как раскаленный нож в масло, погружается в гущу схватки. Каждый его удар приносит смерть. Каждое движение сверкающего железа собирает жатву и справа, и слева.

Право же, Добродей уже любуется земляком, да самому быть бы живу…

Смазанное стремление железа рассекает хазарина от плеча до пупа. Розмич рычит и вертится волком, отражая чужие удары, нанося свои. Клинки, чуя податливую плоть, входят в нее, смакуя миг…

И одна за другой пристают к брегу славянские лодьи. Бегут, бегут хазары и валятся наземь под дружным напором варягов да словен, новгородцев и киевлян. Избивают степняка северяне. Лес одолевает Степь.

Покончив наверху, со склонов стекаются Олеговы вои, первыми отведавшие вражьей крови. Средь них мощный всадник, точно сам бог войны – в ярком алом плаще.

– Никого не щадить! – рокочет он.

«Это Вельмуд, князь ильменских русов», – понимает Добря.

– Вещий приказал. Пленных не брать – истребить до единого! – добавляет всадник и сечет с размаху степняка, вздевающего руки к самому Небу.

С расколотой головой хазарин падает на мокрый и без того рудый песок.

– Боже милосердный! Прости ему грехи! – шепчет Добродей и опускает выщербленный меч и стирает кровавый пот со лба. – Он не ведает, что творит.

– Слава князю! – грохочет берег.

– Слава Олегу! – ликующе отзываются с Днепра.

– Великий Боже! – молится Добря.

– И ты молодец! – вдруг хлопают его по плечу.

Добродей непонимающе смотрит на Розмича, тоже покрытого кровью с ног до головы, но радостного и удалого…

– Ловко нас с якоря снял, да и врага порубил немало. Надолго запомнят.

– Мы тоже – иные уж не встанут. Вот Живач, а он меня в дружинники посвящал, – молвит в ответ, склоняясь над трупом.

– Это, брат, война. Говорят, тысяч десять положили… Хвала богам, не обделившим нас Удачей!

– Не стало милосердных на земле, нет правдивых между людьми; все строят ковы, чтобы проливать кровь; каждый ставит брату своему сеть… – бормочет Добря, вздыхает и кладет крест. – Но, человек, сказано тебе, что – добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом твоим… – продолжает он, прикрывая Живачу очи, и снова крестится.

– Прах Чернобогов! – бранится Розмич, возвращая клинок в узилище. – Снова за свое!

– Надо бы и Златана подобрать да в Киев отвезти.

– За тризною веселой помянем! Кончай хандрить! Победа! Твоя и моя! Наша общая.

Глава 8

Добродей даже вообразить не мог, что город, со всеми своими пристанями, домиками, двориками, сарайчиками и конюшнями, может ликовать как один человек.

Услыхав о земной радости, осеннее небо очистилось от тяжелых дождевых туч, стало подобно бездонному лазурному океану. Дажьбожий лик сияет, как никогда, ярко, роняет золотые лучи, будто отвечая на улыбки прекрасных киевлянок, юрких мальчишек и молчаливых воинов ополчения.

Дружинники тоже улыбаются, по большей части сдержанно. В груди у каждого разливается особая гордость, глаза горят. Конные и пешие величественно шествуют по городу, теперь даже богам ясно – это воинство не одолеть никому.

Добродей не спешил, будто нехотя направлял лошадь. Взгляд то и дело возвращался к дальнему холму, где возвышается купол церквушки и большой деревянный крест. После этой победы народ окончательно забудет христовы заповеди и тропка к тому кресту зарастет травой, но в этот раз даже он, старший дружинник покойного Осколода, не может озлиться на радетелей старой веры. И на отступников христианства злиться не может. Раз языческие боги подарили свободу Киеву, пред их ликами должен склониться каждый. Это долг, перед которым любые заповеди отступают.

Розмич словно мысли подслушивал, а может, просто проследил за взглядом. Подъехал с бравадой, ткнул Добродея кулаком в плечо:

– Ну как мы их! А! Во! Знай ильменских!

Добродей скосил взгляд на новгородца. Тот просто светился радостью, казалось, поднеси к его коже щепку – вспыхнет. Глядя на Роську, Добря тоже не смог сдержать улыбку. Отчего-то вспомнились былые времена, деревенские… Как дрались, как люто ненавидели друг друга только за то, что на разных берегах реки жили. Да и сейчас по разным берегам, только это ли важно?

– Эй, о чем думаешь, Добродей?

– Да ни об чем таком особенном! – отозвался тот. – А тебя, земляк, кажись, кличут.

В самом сердце площади призывно размахивал руками здоровенный новгородец. Подле него, опершись на посох, стоял сухощавый, бледный Олег. Под ярким солнцем его волосы казались не такими красными, почти русыми. Чуть поодаль Гудмунд, Сьельв, Вельмуд, даже жрец Светлолик, бородатые варяги, разудалые словены – земляки, одним словом.

– А мне кажется, зовут нас обоих…

– Да?

Розмич не ответил, но Добря все-таки последовал за ним.

Олег встретил странным взглядом, холодным, как льды мурманского ада, о которых Добродей не раз слышал от своего духовника. И голос прозвучал так же:

– Ну что?

Прежде чем ответить князю, Розмич спешился. Добря сделал то же самое, хотя кланяться Новгородцу – не его дело.

– Великая победа, князь! – просиял Роська.

Олег жестом прервал радость, спросил иначе:

– Когда биться будете?

Роська, что мгновенье назад напоминал преданного щенка, захлебнулся вздохом и побелел.

– Хазаров победили, – продолжил Олег, – угроз Киеву нет. Самое время решить спор.

– Так мы…

– Откладывать спор – последнее дело. Так поступают трусы. Обычай велит держать слово. А тот, кто предает обычай, предает свою землю, кровь, самих богов. Каким бы именем сих богов ни звали.

– Мы…

Роська замялся, вмиг растерял всю браваду. А длинный, сухой, как подрубленное дерево, перст Олега ткнул в Добрю.

– Время решить спор. Раз и навсегда.

Добродей почувствовал, как холодеет душа, как льды мурманского ада проникают в его, славянскую кровь. Умом понимает – Олег прав. Но сердце отчего-то противится.

Нет, не успел по-настоящему сдружиться с Розмичем, не смог отринуть старые обиды, но все-таки у них слишком много общего. Ильменская земля, речка, что разделяла их деревни, и… дух. Ох, узнай про эти мысли ромейский священник, отлучил бы от Церкви, как пить дать – отлучил! Может, действительно в мире существует нечто, что выше богов, распрей и споров? Нет…

– Деритесь.

И хоть Олег сказал ровно, слово прозвучало как приказ.

Розмич глядел на князя ошалелыми глазами. Дружинники, что из любопытства явились на странный разговор, – тоже.

– Как можно?.. – пролепетал кто-то.

– Обычай! – громогласно бросил Олег.

Розмич потянул меч из ножен, Добродей поступил так же, но скорее по привычке. Нехотя разошлись на пяток шагов.

– Бейтесь, – повторил Олег.

Только ноги не слушались повелений князя. И руки, что прежде с легкостью поднимали массивные бревна, висели, словно плети.

А Розмич замахнулся, сделал шаг вперед. Клинок нехотя рассек воздух и застыл. Кажется, само железо не хочет вступать в битву. С великим усилием воин вернул клинок в узилище, руки потянулись к шее. Розмич сосредоточенно извлек из-за пазухи оберег – коготь бера. Добря кивнул, в глазах защипало. Он тоже убрал оружие, снял с шеи крестик.

Новгородский дружинник смотрел на христианский символ, чуть изогнув бровь, во взгляде блеснуло доброе озорство. Он покорно склонил голову, принимая дар Добродея, но, когда сам потянул руки, чтобы сделать ответный подарок, тишину прорезал ледяной голос Олега:

– Довольно.

Князь навалился на посох всем телом, будто ноги не держат.

– Мы не можем драться, княже, – пробасил Роська. – Мы родичи. Не по крови – по духу. Боги не осудят за это примирение.

– Знаю! – махнул рукой Олег. – На чужбине тот, кто в родной земле был врагом, становится первым другом. Но скажи мне, Добродей, что за вещицу ты снял со своей шеи?

– Крест, – сказал старший дружинник глухо.

– Вижу, что не круг. Не слишком ли затейливая вещица для такого… как ты?

К чему клонит Олег, Добродей смекнул сразу. Крестик действительно не простой, особенный. Большинство киевлян носили обычные литые висюльки, из простого железа, а то и вовсе деревянные, лишь богачи – из серебра. А этот золотой, с глазками самоцветов по краям. Не только роскошь – редкость, киевские мастера делать подобные не умеют.

– Погоди, не отвечай.

Веки князя чуть припустились, дыхание стало спокойным, размеренным, лицо разгладилось. Розмич с беспокойством глядел то на Олега, то на Добрю, а к крестику на собственной шее даже прикоснуться боялся.

– Ты хороший воин, – после долгого молчания начал Олег, – честный. Мне рассказывали, как сражаешься, в руках подлеца оружие ведет себя совсем иначе. – Князь глянул через плечо. – А твои удары сильные, плавные, и меч, говорят, будто поет от счастья, когда пальцы цепко держат рукоять. Ты честный воин, Добродей, – повторил князь. – Жаль, ромейские жрецы тебе песка в глаза насыпали, но это простительно. Тебе простительно, не им. Я задам вопрос, а ты ответь, как считаешь нужным. Я поверю в любой ответ. Княгиню Диру ты убил?

Все, кто собрался в этот миг подле князя, затаили дыхание, тревожно замерли. Брови Розмича хмуро сошлись на переносице, он непрерывно смотрел на друга. И хотя губы новгородского дружинника оставались неподвижными, Добродей прочел по ним все, что хотел сказать Роська. Отговаривал.

Да и сам князь немногим отличался от своего дружинника. В голове Добродея по-прежнему звучал голос, который незаметно подчеркивал главное: «Я поверю в любой ответ».

Можно сказать «нет». Тогда начнется новая жизнь – жизнь в свободном Киеве, под рукой мудрого, смелого князя. И пусть этот князь мурманин, пусть Христова вера для него значит не больше, чем мешок гнилой репы, зато с ним Киевская земля обретет заслуженное величие. А в то, что спасение души важнее счастливой жизни среди людей, Добродей никогда не верил.

Можно сказать «нет». И никто не посмеет осудить за этот поступок. Это не трусость, а выбор.

– Да, она так пожелала, – вздохнув, ответил Добродей. – Это ее крест. И священников, бывших при ней, убил тоже я. И тело Осколода с пристани забрал. И похоронил.

Все-таки старший дружинник надеялся, что последним словам Олег удивится. Но на лице князя ни один мускул не дрогнул. Хотя кое-кто из стоявших за ним ахнул, по толпе пошел шепоток, превращаясь в гул.

– Одд! – зашептал Сьельв в спину Олегу. – Ну, за бабу двадцать гривен, за священников по пять. Отслужит Киеву. Помилуй мужика!

Князь поднял длань. Площадь умолкла разом.

– Я слово дал, – отозвался Олег. – При всем народе. Его ни вернуть, ни выкупить невозможно.

– Знаю, – кивнул Добря обреченно.

Голос Розмича прозвучал, как громовой раскат:

– Княже! – Воин тут же притих, смутился, в несколько огромных шагов преодолел разделяющее их расстояние. Продолжил тоже шепотом: – Княже! Ты ведь сам говорил! Тот, кто осмелился похоронить Осколода, – герой. Преданный и самый верный! Он не побоялся гнева победителей, исполнил долг! Таких нельзя казнить!

– Дóлжно. Я слово дал.

– Но, княже!

– Не спорь, Розмич. Твое заступничество дорогого стоит. А закон един для всех.

– Закон… – выдохнул Розмич, но его уже никто не слушал.

По знаку Олега к Добре подоспели трое новгородцев. Хотя тот не сопротивлялся, вязали крепко, с остервенением. Олег смотрел на действо ничего не значащим взглядом, лица стоявших рядом Вельмуда и Гудмунда напоминали грозовые тучи.

– Может, отложить на время? – попросил бывший при князе Светлолик. – Сегодня ведь… праздник.

– Торжество справедливости, – отозвался Олег, кивнув. – Поэтому и казнить нужно сегодня. Это тоже справедливость, разве нет?!

– Истинно так, князь. И все же…

– Не перечь мне, жрец, если думаешь заменить Яроока. Мы не на капище. Здесь моя власть. Лучше скажи, все ли готово к жертвоприношению?

– Все изготовлено, – поклонился Светлолик.

– Так ступай, жди нас вскоре… И жертвы наши будут богаты.

Добродей терпеливо ждал новых приказов Олега, рядом с ним громко пыхтели трое воинов, готовых в любой миг встретить сопротивление спокойного на вид дружинника. Добре не верили. Разве только Розмич взбрыкнет, но этого к преступнику не допустят, чтобы не искушать.

– Ты будешь погребен заживо, – молвил Олег. – Но в знак… уважения разрешаю тебе самому выбрать место, где это случится.

С ухмылкой Добродей подумал, дескать, можно попросить закопать его близ Рюрикова града или на сотню конных переходов дальше от Алоди. Или на краю мира, в конце концов. Но вслух сказал о единственном месте, куда его неотвратимо тянуло все последние дни.

– Я хочу упокоиться рядом с Дирой.

Уголки губ Олега едва заметно приподнялись:

– Ты всерьез рассчитываешь на покой?

Добродей не ответил. Но где-то в глубине души вспыхнула яркая искорка счастья – чего-чего, а рая ему точно не видать! Зато здесь, на этом свете, они будут рядом, пока не истлеют кости.

* * *

На холм пришли немногие.

Ближним кругом встали новгородские воины. И хотя каждый глядел с сочувствием, было ясно – побега не допустят. Чуть дальше сгрудилось полдюжины старинных друзей Добродея, из числа тех, с кем жили в одном доме, с кем служили Осколоду, ходили в полюдье. Рядом с киевскими – Светлолик, мрачный и печальный. Постаревший после гибели сына, высохший, совершенно седой Молвян.

Олег стоит отдельно, взгляд устремлен в небо.

Небесный океан потемнел, из ярко-голубого стал темно-синим. Солнце неотвратимо катится вниз, к земле, скоро покраснеет, зальет виднокрай кровавым светом. Окружающий мир кажется сонным, усталым. Голоса птиц почти не слышны. Деревца горстями сбрасывают листья, усыпая унылую землю медью и золотом.

На рытье могилы определили троих простолюдинов. Куявы усердно орудуют лопатами, пыхтят. Земля поддается охотно, от нее веет сыростью, под ногами работяг громко хлюпает. Яма становится глубже с каждым мгновеньем, в комьях выброшенной копателями почвы копошатся толстые черви.

Рядом чернеет маленькая горка – могила Диры. Совсем скоро эта чернота уйдет – горку укроет белоснежным зимним покрывалом…

Добродей зажмурился. Не от страха – воспоминания стали вдруг очень ясными, будто заново переживает каждый день своей жизни.

Рюриков град и крепкий запах древесины, отец – еще молодой, красивый. Мамка… с нарумяненными щеками, в белом переднике. От нее пахнет щами и хлебом. Братья – неугомонная малышня, не по годам серьезная сестрица.

Утро бунта. Вадим на разгоряченном коне. Запах кожи, пота, железа. После крики и лязг. Кровь, заливающая землю у княжеского двора. И князь Рюрик, за которым мчатся конные, бегут пешие. И снова лязг, кровь…

Ильменские леса, бескрайней озеро, которое не всякая чайка перелететь может.

Руса… удивительный город солеваров. Слишком богатый для того, чтобы быть честным.

Наконец, Киев.

В сердце кольнула грусть, когда вспомнил про унижения отрочества, предательство отца, первый поход в полюдье. И сколь бы ни был велик этот город, в нем была только одна жемчужина, один лучик подлинного света…

Повинуясь странному чувству, Добродей обернулся. К Олегу, поддерживаемый Хорнимиром, спешил жрец Яроок. Впрочем, как спешил? Улитки ходят быстрее. Но Яроок слишком стар и слаб, ему простительно. За ними мрачно вышагивал Розмич.

– Долго еще? – бросил Добродей копателям.

– А ты торопишься? – дерзко бросил один из них. Тут же осекся, поняв, кто спрашивает.

– Тороплюсь.

– Почти готово, – пробормотал копатель.

– Жаль, ветра совсем нет… – отозвался Добря.

Мужик глянул на осужденного испуганно, промолчал.

«Скорей бы…» – подумалось Добре, и, будто отвечая на его мысли, кто-то из дружинников пробасил:

– Готово.

Недолгая тишина закончилась еще одним вопросом:

– А бронь? Снять?

Далекий голос Олега сказал:

– Нет. Он воин. Кладите так.

Яроок увещевал князя.

Добродей еще раз поглядел в их сторону.

– Меч, – молвил Олег отчетливо и громко.

И повернулся спиной к верховному жрецу.

Других слов не было.

Один дружинник ухватил осужденного под мышки, другой за ноги, приподняли. Осторожно уложили связанного Добродея в глубокую яму. Свежесть осени, которую только что вдыхал с наслаждением, сменилась тяжелым запахом земли, зато небо перед глазами до того синее, что слезы наворачиваются.

– Держи, друг, – проговорил кто-то, опуская в могилу ножны, и там – знакомая рукоять. – Какой ни есть, а все же крест. Молись, если знаешь слова! Прости нас.

– Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…

– Довольно! Забрасывай, – приказал кто-то на корявом славянском, и мужики вновь взялись за лопаты.

Сперва придавило ноги, после тяжелые комья стали падать на живот и грудь. Прежде чем сыпанули на лицо, Добродей успел сделать глубокий вдох, но воздух кончился быстро. В глубине души он очень стыдился своего буйства: криков, хрипов, судорог, но поделать ничего не мог – тело сопротивлялось само, позорно боролось за жизнь. Благо это сопротивление закончилось довольно быстро, сознание вспыхнуло искоркой… в последний раз. И то ли в предсмертном бреду, то ли наяву он узрел Иное.

* * *

В княжьем тереме всегда суетно и шумно. И не важно – победа ли, война или обыденный мир. Тут всегда одинаково: с рассвета слуги снуют взад-вперед и ворчат, на кухне гремит посуда и шкварчит на сковородках сало, в княжьих палатах важно спорят дружинники, а когда кончаются доводы, сжимают ладони в кулаки и снова спорят.

Шаги Розмича растворились в этом гаме, за общей суетой пришедшего не замечали. Внимание на него обратил только один – страж у дверей в опочивальню Олега.

– Ты чего в такую рань? – поежившись, пробасил он.

– Срочное дело есть.

– Да князь, поди, спит еще.

– Не спит, – сказал Роська.

– Откуда знаешь?.. – удивился страж.

– Чувствую.

Воин пожал плечами. Он на этой службе новичок, а Розмич – человек бывалый, да и князь его поболе других жалует. Самые важные дела поручает. Может, и вправду «чувствует».

– Ну, иди, – буркнул страж, – тебя он помнит. Ты – свой. А если что, я не виноват.

Дверь распахнулась бесшумно. Олега Розмич застал у окна, в кресле. Князь действительно не спал. Судя по виду, не ложился вовсе.

Олег с заметным усилием повернул голову, вскинул брови:

– Ты?

Розмич отчего-то смутился, по щекам поползла горячая краска. Ответил потупившись:

– Ага…

– Что-то случилось?

Во рту пересохло, горло перехватила судорога. Кажется, стены терема пошатнулись и пол качнулся, подобно палубе. Розмич схватился за рукоятку меча, будто это устойчивая мачта, сделал еще один шаг вперед.

– Отпусти, княже. Не могу больше так…

Олег не ответил. В глазах блеснули тревожные искорки.

– Отпусти! Не про меня такая служба.

Брови князя медленно сползлись к переносице, уголки губ устремились вниз. Голос прозвучал странно:

– Ты один из лучших воев. Тебе доверяю, как самому себе.

– Отпусти.

– Куда подашься, коли так? – хмыкнул князь.

– К родичам в Новгород. Обратно. В пахари.

– Куда-куда? – воскликнул Олег.

– На земле жить. Зерна в борозды кидать, – откликнулся Розмич и добавил чуть слышно: – Зерна все лучше… правильней.

Олег встал. Шагнул навстречу. Без лишних слов обнял, хлопнул по плечу.

За окном послышался легкий шелест дождя, далекий раскат грома сотряс мир. Осень обещает быть долгой, плачущей.

– Да хранят тебя боги, княже, – прошептал Розмич. – Тебя и твою землю.

– Прощевай. Каждому – свое. И в этом есть своя правда… – молвил Олег дружиннику, отступая.

Тот поклонился, но не шибко низко – поясно, и двинулся прочь…

…Олег проводил Розмича горьким взглядом. Когда за воем закрылась дверь, несколько мгновений стоял неподвижно. После тряхнул головой, прогоняя печальные мысли, и осторожно двинулся к внутренней дверце.

Была она крохотной, чтобы пройти, нужно чуть ли не в пояс согнуться. За ней маленькая комнатушка, в которой помещается только кровать и небольшой сундук.

Силкисив всегда спит чутко, но в этот раз шагов мужа не услышала, не проснулась. На щеках легкий румянец, пушистые ресницы изредка вздрагивают. Бок о бок с ней, сжимая в кулачке мамкину косу, сердито посапывает Херрауд, хмурит бровки, дергает носиком, то и дело надувает губки.

Олег невольно залюбовался, замер.

Конечно, негоже позволять сорванцу спать вместе с матерью: слишком взрослый, пора отвыкать от мамкиного тепла и учиться войне. Но пока в Киеве не все спокойно, лучше укрывать обоих – и Силкисив, и сына – понадежнее. Слишком много забот должно однажды лечь на плечи этого малыша. За ним будущее этой земли. Она для Херрауда родная. Своя.

– Рюрикович, – беззвучно произнес Олег. – Ты – Рюрикович! Да и я… раз присягал твоему деду. Жаль, в миру тебе не придется оставить имени Херрауд… А мне оно больше нравится, нежели то, другое, славянское. Потому как ты и Оддисон, глупыш.

Силкисив в память об отце назвала… Но если снова будет мальчик, сам нареку – Асмундом. А другого – Олегом, – на последнем слове не выдержал, усмехнулся.

Глаза Силкисив распахнулись, рот приоткрылся от ужаса. В следующий миг узнала мужа, вздохнула и нахмурилась. Князь не смог сдержать улыбки.

– Светает, – ласково прошептал он.

– Ты не ложился? – так же тихо спросила она.

– Нет.

– Опять будущее прозревал? – В ее тоне послышался укор, который развеселил Олега пуще прежнего. – И чего надумал?

– Надумал взыскать дань с радимичей, да и северян тоже – данью, – с улыбкой отозвался Олег.

Щеки Силкисив вспыхнули румянцем, на мужа смотрела с ужасом.

– Не бойся, – поспешил успокоить Олег. – Все по чести. Прежде они хазарам дань платили, я от хазаров освобожу. – И добавил, нахмурившись: – А древлян придется прижать… И новгородцев, через «не могу». Но эти уже знают: есть такое слово – «надо».

Эпилог

Добродей очнулся от замогильного холода. Приподнялся. Ремней на запястьях да на щиколотках как не бывало. Быстро огляделся. Вокруг сумеречно. Зато старый верный меч лежит рядом, на синеватом заиндевелом песке.

Ухватил знакомую рукоять, хоть и не почувствовал привычного касания, потянул из ножен. Встал, уже всерьез озираясь и всматриваясь.

С одной стороны высится громада темного, он бы сказал, непроницаемо черного леса. Острые вершины елей похожи на шпили церквей, лишенных крестов.

С другой стороны расстилается беззвучная гладь.

«Река или море? Если море – то хуже», – подумал он, облизывая пересохшие губы, и ринулся к воде.

Но, едва добежав, Добродей отпрянул в ужасе. Столько крови он не пролил за всю свою недолгую жизнь. Вопреки земному правилу, руда не свертывается, а колышется, словно густое багряное молоко.

– Нет! Лучше в лес! Не найдется родника, так хоть с листьев влаги испить.

Но и тут Добродея ожидала неприятность, ибо на песке, по которому только что шел, не осталось ни единого следа, будто и не касался поверхности.

Ткнул под ноги мечом, клинок без усилий погрузился в это нечто, грозя утопнуть вовсе.

Едва уловимый плеск – единственный звук, нарушавший тишь навьего мира, вывел его из оцепенения. Добря стал еще тщательней вглядываться в сумрак, стараясь угадать Тот берег мнимой реки.

Пространство над зловещими водами рождало что-то похожее на остов призрачного корабля. Но вот уже он оброс плотью и кожей, превращаясь в лодью. Правил судном высокий седобородый старик в ниспадавшем с широких плеч дорожном плаще. Казалось, его платье, и корабль, и река неразделимы. Умелыми движениями весла водчий неумолимо, как течение Времени, приближал свою лодку к берегу. Или же это само пространство подтягивалось к судну, словно змеиный хвост к голове?

Старец переступил через борт легко, словно то был жалкий порог в домишке, на ходу обращая весло в длинный посох или даже копье. Он угрожающе передернул плечами, слишком могучими, чтобы принадлежать столь пожилому мужу.

Добродей тут же направил на корабельщика клинок.

– Смелый человечек. Я вижу, ты подрос с тех пор, как мы виделись в прошлый раз, – усмехнулся тот.

Его слова вспыхнули, подобно лучине, мир вокруг стал как будто четче. Из вязкого сумрака проступили черты лица: неровный нос, высокий лоб, острые скулы. От правой брови к скуле тянулся уродливый шрам, а там, где должно быть глазу, – провал, прикрытый уродливо слепленными веками. Любой разбойник и то краше будет.

– Лодочник? Неужели? – воскликнул Добря и выронил оружие.

Клинок упал беззвучно и пропал в пустоте, зияющей у самых ступней.

– Меня зовут и так, – подтвердил старец.

– Где мы?! И что это за река?

– Ах да! Ты же, Агафон, представлял все немного иначе? Не так ли? – рассмеялся Лодочник, подмигнув единственным глазом.

– Мы на Том Свете? – изумился Добря.

– Хм, еще нет, но уже близко, – пробасил старик.

– Это чистилище?

– Нет, парень. Это всего лишь Перекресток. Пойдешь туда, – он щелкнул пальцами и поднял кверху указательный, – пожалуй, угодишь в это самое, как его…

– Чистилище? – то ли подсказал, то ли снова спросил Добродей, глядя в вышину, где заклубилась, завертелась лазурь.

– Вот-вот. Но для светлых духом это не страшно, они славно потрудились и могут рассчитывать на снисхождение, – снова усмехнулся Лодочник. – А туда! – Он протянул длань к черному лесу. – Там зверем обернуться можно. Но в Диком мире век недолог. Зато самое милое дело подсмотреть, подглядеть, весть подать, а то и отмстить каким неразумным хазарам… или еще кому…

– И у меня есть выбор?

– Выбор есть всегда.

– А c тобой никак нельзя? Хотя бы на тот берег? Что там? – забросал вопросами Добря.

– Экий любопытный. Если я скажу, вдруг тебе туда и не захочется вовсе…

– Ну, по старой памяти!

– Там твои мамка и папка теперь живут, – ответил Лодочник. – Деды и пращуры. Но выбор придется сделать здесь и немедля.

Добря еще раз глянул на Лес. После – вверх. Лазуревый круговорот не прекращался, увлекая взор, звал, манил, тянул.

«Но Дира? Что выбрала Дира?»

Лодочник, если и подслушал его мысли, промолчал.

– Я решил, – наконец признался Добря. – Давай туда, где родичи.

Старец улыбнулся и, протянув к смертному посох, вымолвил:

– Тогда пора в путь.

Приложения

Из «Краткой хроники вендских королей»

795 г. Умер король вендов и ободритов Вит (и) слав, сын короля Ариберта и внук Ульфреда Английского, и было лет его правления тридцать восемь.

796 г. Родился Гостомысл, сын Годраха, внук Т (д) рас (ж) ко (на)[32].

808 г. Убиен был данами Годлиб, сын короля Витислава, а сидел он в Велиграде.

809 г. Погиб Траско (н), сын короля Витислава. И стал править его брат Славомир, как старейший в роду.

811 г. Женил король Годрах, сын короля Траско (на), сына своего Гостомысла. А женою ему дочь князя словен Буривоя.

812 г. Родила ему дщерь Рогану.

813 г. И родила ему Умилу.

815 г. Родилась у Гостомысла третья дочь.

816 г. Был король вендов и ободритов Годрах у франков.

817 г. Наказали франки Славомиру править с Годрахом. Воевал Славомир с франками и привел на них данов.

818 г. Оставил бог Славомира, и был он пленен франками. И стал править один Годрах.

821 г. Умер у франков король Славомир, последний сын Витислава.

822 г. Ходили послы славян к франкам.

823 г. И была война, и погиб от руки ободритов великий князь велетов Люб.

827 г. Был убит от данов муж Роганы. Выдал замуж Гостомысл вторую дочь Умилу за племянника своего Табемысла али Добремысла, иже сам ему был дядькою.

828 г. Родила Умила сына Рюрика.

829 г. Родился Выборг, первый сын Гостомыслов, и был тот радостен.

830 г. В том году покинул мир король Годрах. Было лет его правления тринадцать, а от смерти Славомира девять. И был ему наследником король Гостомысл.

831 г. И родила Умила от Табемысла в един день Сивара и Трувара, се внуцы короля Гостомысла. Родился у короля Гостомысла другой сын, и назвала его мать Словеном младым, как было прежде в роду Буривоя. А Старый Словен с родом своим и со всеми, иже под рукой его, сидел на реке, прозываемой Мутною. А ныне Волхов зовется от сына Словенова старейшего.

833–837 гг. Родились два сына Гостомысловы, но умерли малы летами.

839 г. В созвездии Овна явилась комета, и были иные знамения. Ночное небо было красным.

840 г. Была на небе межа пылающа с юго-востока на северо-запад, и казалось, будто бы в зените растекается кровь. Умер император франков, и началась распря великая меж королями Хлотарем и Хлодовиком. И так было три лета. И воспряли венды и ободриты.

843 г. Пришли послы словенские к королю Гостомыслу, ибо тесть его Буривой многие войны со свеями имел, но был разбит и умер от горя и старости и без славы. И пред смертью призвал он зятя и внуков своих месть врагам учинить.

844 г. И взял король воев своих и сыновей Выбора и Словена, еще малых годами, и взял дщерь Рогану, и за море отплыл, и изгнал свеев, и стал княжить в Алоди. И оставил Табемысла со Умилою и Рюриком и братьями его Сиваром и Троваром. А король Хлодовик выступил из Саксонии, и был с ним король Хлотарь. И сказали франкам, что ушел за море Гостомысл, а те решили, что король вендов убит. Остальные же явились к Хлодовику и принесли клятву верности. Но после отступились от этих слов.

845 г. Король Хлодовик, собрав новое войско, выступал в поход. Король Табемысл узнал об этом прежде и отправил в Саксонию послов с миром, Рюрик же сидел в Старграде и отпустил в родные края всех пленных христиан, которых венды имели. И Хлодовик велел страну ободритов и ее народ, которые по воле божьей подчинились ему, передать под управление Табемысла и быть тому герцогом. И стали Табемысла звать саксы и франки Годлавом, что на языке вендском означает «любимый богом». А иные сказывали, что он от того Годлиба, отца или деда и прежде был поименован.

846 г. Король Хлодовик с воями вновь перешел через Лабу. Но в тот же год двинулся с военной силой против моравов.

850 г. Взял жену Рюрик от лехитов и пасынка Осколода.

852–853 гг. От той лехитки были [у Рюрика] сын и дщерь.

855 г. Король Хлодовик опять повел свое войско в земли моравов, но не было там победы, и вернулся он обратно, не одолев высоких стен.

858 г. Взял вторую жену Рюрик из вагров. Отпросился [у Рюрика] пасынок Осколод и ушел на пяти судах на восток к ляхам, иные же полянами зовутся.

859 г. Пришли послы короля Гостомысла из-за моря в Великград.

860 г. Зима была очень суровая по всей земле. Она продолжалась как обычно и сильно повредила урожай в полях и на деревьях. Случилось так, что в очень многих местах выпал кровавый снег. С весны собирались три брата, Рюрик, Сивар и Трувар, с дружинами и родами от вагров, ругов, иже ране, ободритов и прочих вендов сто лодий.

861 г. И все отплывали на всход солнца. А с ними ярлы Одд и Гудмунд и их сестра Едвинда от норманов.

862 г. В том же году король франков Хлодовик повел войско против вендов и вынудил короля Табемысла подчиниться ему. А затем велел ему выдать вместе с прочими заложниками сыновей. Те сказали, что все за морем. Умер король Табемысл, племянник Гостомыслов. И снова ушли многие вои на всход дневного светила.

863 г. Короли Хлодовик и Хлотарь, проведав о смерти Табемысла, намеревались совершить новый поход против вендов, что после этого и сделали. Но он оказался неудачным. А зима выдалась неспокойной, изменчивой и очень дождливой, почти совершенно без мороза…

Генеалогия первых князей Древней Руси

Об авторах

Дмитрий Анатольевич Гаврилов

Потомственный москвич. Исследователь нематериального культурного наследия индоевропейцев. Из ранее изданных книг:

«Священное опьянение. Языческие таинства Хмеля» (Яуза, ЭКСМО, 2012), «Древние боги славян» (Вече, 2011), «Были и нéбыли сказки…» (Ганга, ИЦ «Слава!», 2011), «Ключи к исконному мировоззрению славян…» (Ганга, 2010), «Опора Мироздания. Мировое древо и скала Времён в традиционной культуре», «Напиток жизни и смерти. Мистерия Мёда и Хмеля», «Время богов и время людей. Основы славянского языческого календаря», «Боги славянского и русского язычества» (все – Ганга, 2009), «Русское языческое миропонимание: пространство смыслов» (Ладога-100, 2008) – все, перечисленные выше, в соавт. с Ермаковым С. Э.;

«Трюкач, Лицедей, Игрок. Образ Трикстера в евроазиатском фольклоре» (Ганга, ИЦ «Слава!», 2009), «НордХейм. Курс сравнительной мифологии древних германцев и славян» и «Трикстер. Лицедей в евроазиатском фольклоре» (обе — Социально-политическая мысль, 2006) и др.

Соучредитель научно-исследовательского общества «Северный ветер». Член Pagan Federation International (PFI), известный среди сторонников Традиции с 1990-х гг. под именем Иггельд. Постоянный автор альманаха «Мифы и магия индоевропейцев» (1997–2002), журнала «Порог» (с 2000), вестника «Аномалия» (с 2007).

Член Клуба любителей фантастики при ЦДЛ г. Москвы. Роман «Наследие Арконы» (в соавт. с Егоровым В. А., АСТ, 2005) и сборник фантастических рассказов «Великий и Ужасный» (Социально-политическая мысль, 2002). В жанре фантастики дебютировал в середине 1990-х с рассказом «Колесница Фрейи» (в сборнике издательства «Азбука») и рядом других уже на страницах журнала «Техника – молодежи».

Автор текстов баллад популярной фолк-группы «Дорога Водана» и других бардовских песен.

Анна Сергеевна Гаврилова (Бойко)

Родилась на острове Свободы в семье военнослужащих.

Действительная участница научно-исследовательского общества «Северный ветер». Член Pagan Federation International (PFI).

Автор книг «Слово сильное, заговорное. Заговоры и их воздействие на человека» (Ганга, 2010) и «Языческие корни русской свадьбы» (Ганга, 2009), а также статей по нематериальному культурному наследию славян.

Лауреат конкурса рассказов Клуба любителей фантастики при Центральном доме литераторов 2007/2008. Из последних публикаций – участие в сборнике трансгуманистической фантастики издательства «ЭКСМО» – «Сингулярность-2».

Примечания

1

Славна – Словенск, древнейшая часть (конец) будущего Великого Новгорода.

2

«Вагаряги» – вариант написания или произношения имени «варягов» или же вагров, зафиксированный в Никоновской летописи, в лето 6370-е.

3

Имя старшего сына Рюрика зафиксировано в «Древней российской Вивлиофике…», изд. Н.И. Новиковым в 1770-х гг. Он пользовался не дошедшими до нас источниками.

4

Фрейя – богиня в скандинавском пантеоне, владевшая половиной душ умерших. Наверное, павшие герои причитались богу Одину, а их женщины – Фрейе.

5

Дословно: «шелковые волосы» (др. – сканд). Сив – жена бога Тора – обладала как раз золотыми волосами, подаренными ей альвами.

6

Одд декламирует строфу 12 из эддической песни «Речи Высокого».

7

Всеотец – бог Один. «Одд» – одно из его многочисленных прозвищ.

8

Руги, они же руяне, – прибалтийская русь, владевшая о. Рюген и примыкающим к нему побережьем.

9

Куявия – историческая область на севере Польши, в междуречье рек Висла и Нотеч.

10

Вено – подарок или особый откуп жениха невесте, а мужа – жене.

11

Уличи и древляне до прихода Осколода в Киев были свободны, не в пример полянам, от дани Каганату.

12

Согласно Патриаршей, или Никоновской, летописи, это произошло в 6372 г. (864 г. от Р. Х.).

13

Свидетельство Патриаршей, или Никоновской, летописи под 6375 г. о голоде, постигшем Русь, по возвращении Аскольда из похода, подтверждается данными дендрохронологии: очень сильное угнетение годичных колец приходится как раз на 865–866 гг.

14

Император Михаил III царствовал совместно с матерью с 842 г., с 856 г. – единовластно. Убит 23 сентября 867 г. в результате дворцового переворота будущим императором Василием I, фактическим соправителем Михаила в тот год. Василию I же и была приписана миссия первого крещения Киева при Аскольде/Осколоде, пришедшегося как раз на момент смены власти в Константинополе. Утверждалось, что Аскольд сам прислал посольство к Василию и умолял крестить его.

15

Фотий (ок. 810–893 гг.), патриарх Константинопольский в 858–867 и 877–886 гг., очевидец нападения руси на Константинополь и его осады с 18 июня по 3 августа 860 г. Указывает на внезапность появления руси и столь же неожиданное отступление варваров с богатой добычей. Это дает основание сделать вывод о том, что летописный эпизод с бурей, разметавшей корабли Аскольда/Осколода, следует отнести к последующему, но уже неудачному набегу несколькими летами спустя. Фотий – инициатор крещения Аскольда и его окружения в середине 860-х гг., о чем свидетельствуют собственная «Энциклика» патриарха 867 г. и продолжатель Феофана в «Хронографии» 961 г. Никоновская летопись ошибочно относит это событие к 875 г. и связывает на волне антифотианства с деятельностью патриарха Игнатия, умершего 23 ноября 877 г.

16

Приход Олега к Киеву обозначен 6389 г. от сотворения мира (881 г. от Р. Х.), согласно Патриаршей, или Никоновской, летописи. Лаврентьевская летопись относит событие к 882 г.

17

Здесь иное прозвание земли приильменских словен, будущей Новгородской Руси.

18

В «Энциклике» (окружном послании) 867 г. к иерархам Восточной церкви патриарх Фотий сообщает, что народы Рос (росы, т. е. племя русь), еще недавно «дерзнувшие поднять руку против Ромейской державы», ныне «переменили эллинское и нечестивое учение, которого держались раньше, на чистую и неподдельную христианскую веру» и «приняли епископа и пастыря и с великим усердием и ревностью приемлют христианские верования». Но уже в конце сентября того же года император Михаил III был убит, а патриарх Фотий – низложен, на его место заступил новый патриарх – Игнатий, который воспользовался плодами трудов предшественника и назначил в Киев нового архиерея. По всей вероятности, это случилось на другой – 868 г., поскольку ценность недавно обретенной епископии была невелика и вряд ли весть о переменах дошла бы в Киев прежде.

19

Старший сын Рюрика Полат имел больше прав на наследие отца после его смерти, чем остальные его дети. История Рюрика, Полата и Олега изложена нами в романе «Нас рассудят боги-2».

20

Душа – древнерусское название солнечного сплетения.

21

Это о. Кипр либо о. Эвбея, где еще во времена Римской империи добывали асбест. Жрецы древности носили одежды из асбеста-хризотила и невредимыми проходили сквозь огонь.

22

Одежда императора Нерона была сотворена из асбеста и очищалась от грязи, будучи брошенной в пламя.

23

«Белые угры» – другое именование хазаров, «черные угры» – подчиненные хазарам венгры.

24

В древней столице Швеции Упсале стоял великий храм, посвященный богам Фриккону (Фригру), Донару (Тору) и Вотану (Одину).

25

От ирландской жены у Орвара Одда, то есть Вещего Олега, был младший сын Олег, принявший при крещении имя Александра, он известен как Олег Моравский, Илея Моровлянин, Илья Муромец. Умер в 967 г.

26

В древнегерманских сагах – Силкисив, от которой у Орвара Одда два сына – Херрауд (он же, вероятно, летописный князь Игорь, заменивший собой одноименного сына Рюрика) и летописный Асмунд, дядя князя Святослава.

27

Русь – наименование племени или группы премен, так поляне – русь днепровская, но есть еще и ильменская русь и руги – русь балтийская и т. д.

28

Хелга-Салахби – прозвание Олега на языках булгар и персов.

29

Скорость древнерусских лодий IX в. специалисты оценивают в 10 узлов – морских миль в час, 1 миля – 1,852 км, от Киева до Татинецкого брода не менее 150 км по воде. Навигация при большом скоплении судов проходила только в светлое время суток, за 10 часов сентябрьского дня Олег мог бы свободно преодолеть это расстояние (по течению, при попутном ветре и помогая веслами). Ныне реконструированная торговая новгородская лодья под парусом делает в дневное время суток до 80 км.

30

Татинецкий брод веками служил переправою всем кочевым ордам – печенегов, половцев и монголо-татар, – если они подходили к Киеву с юга и еще не стоял лед. Описанная битва с хазарами могла иметь место в том или ином виде, поскольку союзное войско, спустившееся из Приильменья вслед за малой дружиной Олега к Киеву, не могло, по логике вещей, стоять без дела или даже использоваться против окрестных славянских племен: радимичей, северян и древлян. Олег уже через год после вокняжения сообщает соседям полян, чтобы впредь дань платили ему, т. е. имел убедительный довод – хазары за этой данью не явятся, пока он правит здешней землею. О походе Олега на хазаров сообщает лишь один поздний летописец, хотя некоторые другие упоминают о столкновении Олега с (белыми —?) уграми, которых в то время могли путать с теми же хазарами.

31

Ветри́ло – старорусское название паруса, прави́ло – руля.

32

У разных переписчиков имя разнится.

Content

Дмитрий Анатольевич Гаврилов, Анна Сергеевна Гаврилов
Кровь на мечах. Нас рассудят боги

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Приложения

Об авторах

Примечания