Борис Тененбаум

Тюдоры. «Золотой век»

Глава 1

Хроники Шекспира с заметками на полях…

I

О, если б муза вознеслась, пылая,

На яркий небосвод воображенья,

Внушив, что эта сцена – королевство.

Актеры – принцы, зрители – монархи!

Тогда бы Генрих принял образ Марса,

Ему присущий, и у ног его,

Как свора псов, война, пожар и голод

На травлю стали б рваться. Но простите,

Почтенные, что грубый, низкий ум

Дерзнул вам показать с подмостков жалких

Такой предмет высокий…

Таким вот впечатляющим началом открывается пьеса-хроника Шекспира под названием «Генрих V», изображающая поход короля Генриха V во Францию в ходе Столетней войны и победу над французами в Битве при Азенкуре[1].

Эта пьеса популярна в Англии и сейчас, ее ставят в театрах, экранизируют – и, конечно же, изучают в школах. Цитаты из «Генриха V» вошли в английский язык, и когда Черчилль начал свою «фултонскую» речь перевернутой наизнанку фразой из текста пьесы, он не боялся, что его аллюзии останутся непонятными{1}.

Но сейчас мы популярность шекспировских текстов оставим в стороне и поговорим о содержании этой его хроники.

B конце пьесы Генрих обручается с дочерью побежденного им короля Франции, Карла VI, Екатериной. В общем, это театральный прием – битва состоялась в 1415 году, мир же подписали только в 1420-м, и вот тогда-то королю Генриху V и досталась его невеста. В своем роде – добыча войны.

Вот как король Генрих Пятый, согласно Шекспиру, ухаживает за своей будущей супругой:

«…милая Кет, будь ко мне снисходительна, главным образом потому, что очень уж крепко я тебя люблю, прекрасная моя принцесса. И если ты станешь моей, Кет, – а я верю всей душой, что так будет, – то выйдет, что я возьму тебя с боя, и ты непременно станешь матерью славных солдат…»

Не правда ли, как-то очень уж по-солдатски? Ну, видимо, публика, что смотрела пьесу, находила этот стиль весьма достойным и подобающим великому герою.

В тексте пьесы опять-таки для достижения должного сценического эффекта обыгрывается то, что принцесса Екатерина, будущая английская королева, не говорит по-английски.

Король Генрих V:

Екатерина,

Прекрасная, прекраснейшая в мире!

Не откажите научить солдата

Словам, приятным слуху нежной дамы

И в сердце зажигающим любовь.

Екатерина:

…Ваше величество смеетесь на меня. Я не умею говорить английский…

Сцена обучения Екатерины Французской английскому языку и вовсе написана по-французски. Кроме того, обыгрывается несколько диалектов, свойственных уже Англии – в частности, валлийский, на котором говорили в Уэльсе. Запомним эту деталь – у нас будет случай поговорить о ней немного позже. Заметим только, что король твердо намерен действовать наступательно не только на войне, но и в браке:

«…Не смастерить ли нам между днем святого Дионисия и днем святого Георга мальчишку, полуфранцуза-полуангличанина, который отправится в Константинополь и схватит турецкого султана за бороду? Хочешь? Что ты скажешь мне на это, моя прекрасная белая лилия?..»

Хроника Шекспира, если говорить об описании семейных событий в жизни короля, кончается на его обручении с принцессой Екатериной из королевского дома Валуа. Генрих и Екатерина поженились в 1420 году. И, верный своему слову, король Генрих Пятый действительно без долгих отлагательств смастерил своей юной супруге мальчишку, которого тоже назвали Генрихом.

А потом вмешалась судьба.

Король Генрих Пятый в августе 1422 года в возрасте 34 лет неожиданно умер, предположительно от дизентерии. После себя он оставил вдову – королеву Екатерину, плохо говорившую по-английски, с младенцем-сыном на руках и без всякой помощи и поддержки.

Ей тогда шел 22-й год.

II

Понятное дело, молодой и страстной женщине, которой была в 1422 году Екатерина Валуа, долго нести бремя вдовства было нелегко, но вступить в новый брак она не могла. Ее сын был будущим королем Англии – и мать будущего короля Англии, во-первых, должна была оставаться в Англии, во-вторых, не могла выйти замуж ни за кого, кто был бы ниже ее по социальному положению, а только за кого-то, ей равного. Таких людей в Англии не было. Даже братья ее покойного мужа, будь они свободны, не могли бы на ней жениться. В конце концов, гипотетический новый муж королевы-матери становился отчимом короля Англии, со всеми вытекающими из этого факта политическими последствиями.

Так что в целях предотвратить даже и всякую попытку любого подданного повести под венец английскую королеву был принят закон, согласно которому всякий, дерзнувший на это, подлежал суду и опале. Конечно, формально все было обставлено не так грубо – просто в 1427 году герцог Глостер, брат покойного короля Генриха Пятого, инициировал принятие парламентом акта, по которому брак вдовствующей королевы должен был заключаться «…с согласия короля и его совета…».

Под «…королем…» в данном акте парламента подразумевался шестилетний сын королевы Екатерины, он же – племянник герцога Глостера – а под «…советом…» – высшие сановники королевства. B первую очередь – сам герцог Глостер. В случае акта нарушения все имущество такого вот «…мужа королевы-матери…» подлежало конфискации. Никто из знатных лордов не решился бы рискнуть потерей земли и собственности, так что все вроде бы было предусмотрено.

Но одна ошибка в этом замечательном плане все же была.

Возник человек, у которого не было никакой собственности, кроме его собственной головы – и, как выяснилось, он был готов ею рискнуть. Человек этот носил невозможное для английского уха валлийское имя – Овейн ап Мередидд ап Тьюдоур (Оwain ap Meredydd ap Тewdwr), ко двору королевы попал непонятно в каком качестве – то ли солдата-стрелка, то ли оруженосца какого-то человека с рыцарским званием – и к 1422 году считался сквайром.

То есть лицом недворянского звания – но все же не конюхом.

Сам он говорил про себя, что он – уэльский землевладелец и солдат, потомок валлийского правителя Рис ап Грифида, Овейн, сын некоего Мередидда, внук некоего Тьюдоура. Уэльс в те времена для англичан считался завоеванной скудной окраиной, населенной чуждым народом с чудным языком, так что к 1427 году Овейн ап Мередидд ап Тьюдоур счел нужным получше вписаться в окружающую его действительность и стал называть себя Оуэн Тюдор (Оwen Тudоr) – на английский манер.

Как раз к этому времени королева дала ему видную должность при своем дворе, назначив смотрителем за ее нарядами и всем ее гардеробом. Должность подразумевала частое общение владелицы нарядов со смотрителем за ними, и в данном случае общение это было весьма тесным. Екатерина Валуа и ее валлийский стрелок стали любовниками уже давно, не позднее 1423 года, а где-то к 1430-му и вовсе тайно поженились. По крайней мере это возможно – документов на этот счет нет никаких.

Однако Оуэн Тюдор всегда утверждал, что брак все-таки был заключен, и в доказательство этого ссылался на бесспорный факт: у него с Екатериной были общие дети, хотя и по сей день неизвестно, сколько их было. Разные источники указывают разные цифры – от четырех до шести. Якобы первый их ребенок родился еще в 1425-м. Это была девочка, ее назвали Тасинда Тюдор. Потом родился мальчик, Оуэн (или Томас). Про него известно побольше – он воспитывался при монастыре, стал монахом Вестминстерского аббатства. Потом подряд, в 1430 и в 1431 годах, родились два мальчика, Эдмунд и Джаспер. В 1432 году Оуэн Тюдор получил все права англичанина – видимо, королева сочла, что он заслужил эту честь.

Потом наступает неясность – возможно, родились еще две девочки, Маргарита и Екатерина. Маргарита – якобы – впоследствии стала монахиней, но никаких точных сведений о ней нет. А Екатерине жить было суждено только два дня, потому что родилась она 1 января 1437 года, роды были неудачные, и ребенок не выжил. Вместе с девочкой умерла и ее мать.

Екатерина Валуа скончалась 3 января 1437 года, оставив своего второго супруга безутешным вдовцом. Если, конечно, они действительно были женаты, что сомнительно, потому что в завещании королевы не упомянуты ни ее второй супруг, ни дети от ее второго брака.

Но, несмотря на это такое ее небрежение по отношению к своей «…валлийской семье…», отважный сквайр Оуэн Тюдор считается основателем династии Тюдоров.

Его внук, как это ни странно, стал королем Англии.

III

Конечно, в январе 1437 года Оуэну Тюдору было не до английского престола. Регентам Англии не было особого дела до нравственности королевы-матери, они знали, конечно, что у нее есть любовник – или любовники. В конце концов, сохранить в полной тайне несколько беременностей подряд было бы мудрено. Но когда Оуэн Тюдор начал говорить о том, что «…скончавшаяся королева Екатерина была его законной супругой…», у регентов возникли вопросы, и первым делом они засадили беднягу в тюрьму. Ну, на его счастье, дело обошлось – примерно после года заключения Оуэна Тюдора выпустили, а его сыновей, Эдмунда и Джаспера, отдали в монастырь на воспитание. Что делать с ними, было непонятно – мальчики носили фамилию отца, они были Тюдоры, но, с другой стороны, они были сыновьями английской королевы и единоутробными братьями короля Англии, Генриха Шестого, которому к 1437 году исполнялось уже 16 лет.

В общем, мальчиков решили воспитывать как подобает – не как принцев, конечно, но так, как если бы они принадлежали к знатному семейству. Скорее всего, сейчас, через пять с лишним веков, мы никогда бы о них и не услышали, но король совершенно неожиданно проникся к своим сводным братьям большим интересом.

Он осыпал их почестями, подарил значительные земельные владения и даже дал им, валлийцам, титулы английского реестра высшего дворянства, что было событием беспрецедентным. Так вот старший из братьев, Эдмунд Тюдор, стал графом Ричмондом, а младший, Джаспер, – графом Пембруком. Теперь они считались членами королевской семьи, хотя и боковой ее ветви. В этом качестве братья получили еще одно крупное одолжение – им обоим было даровано опекунство над Маргарет Бофорт.

Она была кузиной короля по боковой линии – у них был общий прадед. Юная Маргарет, кстати, была как бы замужем. В шестилетнем возрасте ее выдали замуж за графа Саффолка. Брак носил чисто политический характер и по понятным причинам остался фиктивным – все-таки мудрено маленькой девочке и впрямь выполнять обязанности жены и супруги. В девять лет ее развели, аннулировав брачный договор, и она осталась сиротой на королевском попечении.

У королевской власти в Англии имелась важная привилегия – право на опекунство несовершеннолетних сирот, которые располагали наследством, на которое могли бы покуситься посторонние. Опекунство могло осуществляться как самим королем, так и передаваться им другому лицу, по его выбору. Иметь дело с управлением состоянием Маргарет Бофорт было необыкновенно выгодным – она была богатейшей наследницей страны.

Эдмунд Тюдор мало что получил от отца в наследство – но его дерзкий дух он унаследовал вполне. И он решил, что глупо ограничиваться управлением тем, чем можно завладеть. Эдмунд женился на своей подопечной, и тот факт, что ей было всего 12 лет, его не остановил. А чтобы в дальнейшем не было никаких недоразумений с аннулированием брака, оставшегося формальным, он свои супружеские права немедленно и осуществил. Поступок, что и говорить, был предусмотрительным – девочка забеременела и родила ему сына и наследника.

Теперь уж законность брака – и следовательно, права Эдмунда на обладание состоянием жены – оспорить не смог бы никто. Но предусмотрительный Эдмунд до этого радостного события не дожил – он в 1456 году, в возрасте 26 лет, умер от чумы.

А его сын, Генрих, родился 28 января 1457 года. Вдова Эдмунда, 13-летняя леди Маргарет, графиня Ричмонд, перебралась в замок Пембрук, под защиту брата ее покойного мужа.

Главой семьи и опекуном племянника стал Джаспер Тюдор, граф Пембрук.

IV

В целом мире совершенно живых и реальных образов, который, соперничая с Господом, создал Уильям Шекспир, вряд ли сыщется более яркий персонаж злодея, чем Ричард Третий. Даже Макбет – и то лучше. Он все-таки знает колебания, угрызения совести…

Пьеса Шекспира «Ричард Третий» начинается с того, что некий герцог Глостер, который еще только намерен побороться за то, чтобы стать королем Англии, Ричардом Третьим, говорит о великой победе дома Йорка, к которому он принадлежит.

Глостер:

Итак, преобразило солнце Йорка

В благое лето зиму наших смут.

И тучи, тяготевшие над нами,

Погребены в пучине океана.

Победный лавр венчает нам чело,

Мы сбросили помятые доспехи,

Мы гул боев сменили шумом пиршеств

И клики труб музыкой сладкогласной.

В общем – все как бы хорошо. Одно плохо – нет у герцога Глостера места в этом мире. Уж больно он нехорош собой – до того, что собаки лают ему вслед. Вот что он говорит о себе сам:

Но я, чей облик не подходит к играм,

К умильному гляденью в зеркала;

Я, слепленный так грубо, что уж где мне

Пленять распутных и жеманных нимф;

Я, у кого ни роста, ни осанки,

Кому взамен мошенница природа

Всучила хромоту и кривобокость;

Я, сделанный небрежно, кое-как

И в мир живых отправленный до срока

Таким уродливым, таким увечным,

Что лают псы, когда я прохожу, —

Чем я займусь в столь сладостное время,

На что досуг свой мирный буду тратить?

Стоять на солнце, любоваться тенью

Да о своем уродстве рассуждать?

Ну уж нет, он не будет рассуждать о своем уродстве. Он просто завоюет себе господство в том мире, который отвергает его уродство. Герцог Глостер, будущий король Ричард Третий – чистое персонифицированное зло. Единственное человеческое качество – храбрость. Он идет в бой, готовый сразиться насмерть, но не отступить… А во всех прочих отношениях – злодей хуже некуда. Лжец и предатель, он захватит власть своей силой, умом, коварством и таким умением манипулировать людьми, что, несмотря на свое уродство, добьется даже расположения женщины, отца и мужа которой он убил. Зовут эту женщину леди Анна, и она была женой Эдуарда, сына Генриха Шестого. Кстати – и король Генрих Шестой тоже убит. Вот как в пьесе описаны его похороны.

Входит погребальная процессия. Гроб с телом короля Генриха VI сопровождает эскорт, вооруженный алебардами, дворяне и леди Анна в трауре.

Леди Анна:

Поставьте здесь свою честную ношу, —

Уж если честь покоится в гробу, —

Оплакать дайте мне, как подобает,

Ланкастера безвременную гибель.

Застывший лик святого короля!

Холодный прах Ланкастерского дома!

Прости, что твой я призываю дух,

Чтоб он услышал плач несчастной Анны,

Вдовы Эдуарда, сына твоего,

Заколотого тою же рукой,

Рукой, тебе нанесшей эти раны.

Убийца же и короля Генриха Шестого, и его наследника, принца Эдуарда, и отца несчастной леди Анны – Ричард, герцог Глостер. И думает она о нем как о воплощении чудовищного, абсолютного зла:

Жизнь улетела прочь сквозь эти окна, —

В них тщетно лью я слез моих бальзам.

Будь проклята злодейская рука!

И сердце бессердечного убийцы!

И кровь того, кто пролил эту кровь!

Да будет он, виновник наших бед,

Сам жертвою таких ужасных бедствий,

Каких я пожелать бы не могла

Ни паукам, ни аспидам, ни жабам,

Ни самым мерзким гадам на земле!

И если будет у него ребенок,

Пусть он родится жалким недоноском,

Пусть ужаснет он собственную мать

Своим нечеловеческим уродством,

А злобным нравом пусть пойдет в отца!

Но вот Глостер подходит к ней, заводит с ней беседу – и, о чудо, он умудряется убедить ее, что все сделанное им было сделано только во имя его любви к ней. И они расстаются так, что она чуть ли не обещает ему свою руку.

Глостер:

Ха!

Нет, каково! Пред ней явился я,

Убийца мужа и убийца свекра;

Текли потоком ненависть из сердца,

Из уст проклятья, слезы из очей, —

И тут, в гробу, кровавая улика;

Против меня – бог, совесть, этот труп,

Со мною – ни ходатая, ни друга,

Один лишь дьявол разве да притворство;

И вопреки всему – она моя!

Воистину, выражение «шекспировские страсти» имеет под собой почву.

Господи, но как же это все могло случиться?

V

Генрих Шестой был неудачливым королем. Английские войска потерпели во Франции несколько поражений подряд, все, что завоевал его отец, Генрих Пятый, было потеряно. В итоге он возбудил такое недовольство в самой Англии, что против него с оружием в руках поднялись недовольные. Началась гражданская война, получившая впоследствии название Войны Алой и Белой розы, борьба за власть между сторонниками двух ветвей династии Плантагенетов – Ланкастеров и Йорков. Название, прямо скажем, не вполне корректное – гербом Йорков служил белый вепрь, белая роза появилась позднее. А красной розы как герба Ланкастеров и вовсе не было – утверждается, что она возникла как зеркальная реакция на символ йоркистов, то есть розу взяли у Йорка, а красной сделали потому, что красный был цветом Ланкастеров. Название же – Война Роз – было придумано много позднее, скорее всего автором исторических романов Уолтером Скоттом, известным в России как Вальтер Скотт.

Незадачливый Генрих Шестой относился к ветви Ланкастеров и был по счету третьим королем этой генеалогической линии Плантагенетов.

Война Роз началась в 1455 году, шла долго, но не шибко рьяно и без особых жертв и разрушений. Население Англии в то время составляло около 2 миллионов человек, из них – от шести до девяти тысяч «джентльменов» – рыцарей и сквайров, служивших, как правило, не непосредственно королю, а одной из пяти дюжин знатных семейств магнатов, вроде Перси, или Ховардов, или Стенли. Вот среди этих семей Война Роз вызвала истинное опустошение. Одной из жертв стал Оуэн Тюдор. Он на старости лет решил повоевать за короля, в 1461 году был взят в плен йоркистами и казнен – не за какие-то собственные грехи и не потому, что был такой уж видной персоной, а просто так, мимоходом. Ну, и еще потому, что был отцом видного сторонника короля Генриха Шестого, графа Пембрука, уже знакомого нам Джаспера Тюдора.

Война Роз шла с переменным успехом буквально по принципу маятника: верх брала то одна, то другая сторона, побежденные скрывались на континенте Европы, где искали – и обычно находили – себе покровителей, возвращались с их помощью в Англию, и все начиналось сначала. Но наконец 4 мая 1471 года под Тьюксбери Йорки, сторонники Белой розы, одержали вроде бы окончательную победу. Королем Англии стал Эдуард IV Йорк. Как говорит нам энциклопедия:

«…На поле сражения, названного Кровавый луг (Blооdy Meadоw), погибла половина войска Ланкастеров. Среди павших был и наследник короля Генриха VI Эдуард Вестминстерский. Эдуард Вестминстерский является единственным в истории Англии принцем Уэльским, павшим в сражении. Впоследствии все полководцы ланкастерцев, участвовавшие в битве при Тьюксбери, были арестованы и казнены. Королева Маргарита Анжуйская и ее невестка Анна Невилл, дочь Уорика и вдова Эдуарда Вестминстерского, попали в плен к Эдуарду IV Йорку…»

Генрих Шестой попал в плен и был без особого шума зарезан в Тауэре – публике было просто обьявлено, что король скоропостижно скончался. То, что его убил лично младший брат нового короля, Эдуарда IV, герцог Глостер[2] – художественное допущение Шекспира. Он вообще, так сказать, «…густил…» события. Как-никак мир длился 14 лет, вплоть до 1485 года. Но герцог Глостер действительно стал королем Ричардом Третьим.

На пути к трону он натворил немало.

VI

Хотя, положим, все-таки не все, что ему впоследствии приписали. Он действительно женился на леди Анне, вдове сына и наследника несчастного короля Генриха Шестого, но ее первого мужа он совершенно определенно не убивал, тот погиб в бою. И детально описанный Шекспиром в его пьесе план, по которому герцог Глостер погубил своего брата, герцога Кларенса, оклеветав его перед королем Эдуардом Четвертым, попросту вымышлен.

У Кларенса, право же, хватало грехов – он одно время бился против своих родных братьев на стороне свергнутого Йорками короля Генриха Шестого.

Но в 1478 году его действительно обвинили в измене и казнили – не публично, а, так сказать, частным образом. Утверждалось, что беднягу утопили в бочке с мальвазией – сладким итальянским вином. Во всяком случае, его труп не был обезглавлен и действительно был отправлен в аббатство к месту его вечного упокоения в бочке вина.

Глостер никакого рывка к трону тогда, в 1478 году, безусловно, не замышлял. Шанс у него появился позднее, в 1483-м, когда внезапно умер его старший брат, Эдуард Четвертый. Вот тут он действовал быстро и беспощадно – присягнул своему 12-летнему племяннику как новому королю, Эдуарду Пятому, a дальше провел сложную интригу:

«…После того как Роберт Стиллингтон, епископ Батский, сообщил Тайному совету о том, что он лично венчал Эдуарда IV с леди Элеонорой Батлер, и этот брак не был расторгнут к моменту венчания Эдуарда с его женой Елизаветой, парламент издал «Акт о престолонаследии», согласно которому оба их сына признавались незаконнорожденными.

Сын герцога Кларенса, среднего брата Эдуарда и Ричарда, тоже был исключен из линии престолонаследия из-за преступлений отца…»

Поэтому престол переходил к Ричарду, герцогу Глостеру, как единственному законному наследнику. И Ричард, так уж и быть, 26 июня 1483 года согласился стать королем.

Сыновей своего брата, Эдуарда IV, он запер в Тауэре – и больше их не видели.

Ричард, герцог Глостер был коронован 6 июля 1485 года как Ричард Третий, король Англии, Франции и Ирландии и государь Уэльса.

Примерно через два года после коронации, где-то в июле – августе 1485 года, он узнал, что в споре за престол Англии ему бросает вызов некий граф Ричмонд. Этим «графом Ричмондом» был племянник Джаспера Тюдора, сын леди Маргарет, урожденной Бофорт.

Он же – Генрих Тюдор.

VII

Если бы вопрос рассматривался в суде, то никакого разбирательства даже и не было бы, ибо истец не имел ни малейших прав на английский престол. По отцовской линии он был внуком валлийского сквайра и французской принцессы. Какие тут могут быть притязания? Поэтому «иск» Генриха был основан на правах его матери, леди Маргарет. Она была правнучкой славного короля Эдуарда III, внучкой Джона Гонта, его сына, 1-го герцога Ланкастерского, от незаконной связи с леди Екатериной Суинфорд.

Он впоследствии женился на ней, но дела это не меняло – незаконные дети исключались из наследования, а уж из престолонаследия – тем более.

Но в роду Ланкастеров отпрысков законных браков уже не осталось, и ставка была сделана на Генриха Тюдора – не потому, что его права чего-то стоили, а потому, что такие дела решаются все-таки не в суде, а на поле боя. Сил у него было немного – из-за нехватки денег он сумел собрать во Франции не более трех тысяч человек, с которыми и отплыл в Англию. Это была его вторая попытка – он уже пробовал нечто подобное в 1484-м, но тогда шторм заставил его отступить.

Однако 7 августа 1485 года высадка удалась – разумеется, в Уэльсе. К нему примкнули кое-какие силы на месте, и он сумел удвоить число своих солдат, доведя его до шести тысяч. Теоретически королевское войско должно было стереть его в порошок – расстояния в Англии были невелики, долгих переходов не требовалось, и английским королям удавалось собирать под свои знамена и 30, и 40 тысяч человек в составе ополчений своих вассалов.

Но летом 1485 года лорды что-то долго собирались в поход. Король Ричард Третий внушал им настолько противоречивые чувства, что торопиться идти к нему на помощь им никак не хотелось.

Мало того, что принцы, сыновья его старшего брата и предшественника на троне Англии, исчезли без следа, но и неожиданная смерть его жены, леди Анны, вызвала совершенно нежелательные толки. Лорды явно считали своего государя способным на все.

В общем, когда враждующие стороны сошлись на Босвортском поле в Лестершире, у Ричарда Третьего было не больше 10–11 тысяч человек. Но и этого должно было хватить с головой. Ричард разделил свои войска на три части и начал охват мятежников – его целью было истребить их всех до одного.

Генрих же держал свои силы вместе и поместил их под команду опытного Джона Де Вера, графа Оксфорда. О его потомстве мы еще услышим, а пока отметим только, что сражался граф Оксфорд храбро и умело в отличие от многих сторонников короля Ричарда – они явно колебались.

Лорд Томас Стенли и сэр Уильям Стенли также подвели свои силы к полю битвы, но сдерживались, решая, какую сторону будет выгодно поддержать. Тогда Ричард III решился на прямой удар – со своей свитой он напал на ставку Генриха Тюдора. Ее было нетрудно опознать по знамени с красным драконом, символом Уэльса. Генрих был на грани гибели.

Но исход сражения неожиданно оказался решен совершенно по-другому.

Лорд Томас Стенли, номинально сторонник Йорка, сменил стороны и пришел на помощь Генриху. Вообще-то у него были для этого хорошие основания – он был третьим по счету мужем леди Маргарет, матери Генриха Тюдора.

Охрана Ричарда III была перебита, а он сам сбит с лошади и убит на земле. После сражения, не теряя времени, победитель короновался на Эмбион Хилл, рядом с полем битвы.

Теперь он именовался Генрихом VII, первым королем из династии Тюдоров.

Глава 2

«Король-подкидыш», 1485–1509

I

Согласно пьесе Шекспира «Ричард Третий», злодею непосредственно перед битвой было видение: к нему обращались души людей, им погубленных. И они предвещали ему гибель с рефреном, повторяемым каждой тенью: «…Казнись, дрожи! Отчаянье и смерть!..»

А потом они обращались к претенденту на престол Англии, отважному графу Ричмонду, будущему королю Генриху Седьмому, со словами ободрения и надежды. Вот что говорит в пьесе тень казненного Ричардом Третьим герцога Бекингема:

(Ричарду)

В разгаре битвы вспомни Бекингема

И, устрашась грехов своих, умри!

Перелистай во сне свои злодейства!

Ты, окровавивший земную твердь,

Казнись, дрожи! Отчаянье и смерть!

(Ричмонду)

Тебе на помощь не успел прийти я,

Но знай, – помогут силы всеблагие.

Бог за тебя и ангельская рать,

Кичливому врагу не устоять.

Ну, дальше в пьесе все и идет по предначертанному «…Богом и ангельской ратью…» плану:

Шум битвы. Входят, сражаясь, король Ричард и Ричмонд.

Ричмонд убивает короля Ричарда и уходит.

Здорово сказано, правда? Убивает и уходит …Ну, а дальше, после того как герой и спаситель поразил злодея и негодяя собственной рукой, дела идут как по маслу:

Войска короля Ричарда бегут. Трубы.

Входят Ричмонд, Стенли с короной в руках, лорды и войска.

Ричмонд:

Хвала творцу и нашему оружью,

Мои победоносные друзья!

Бой выигран. Издох кровавый пес.

Стенли:

Отважный Ричмонд, честь тебе и слава!

Вот – с головы кровавого злодея

Украденную им я снял корону,

Чтоб ею увенчать твое чело.

Носи – себе на радость, нам на счастье.

В общем, Стенли вручает Генриху, графу Ричмонду, корону, делает это в присутствии «…вошедших лордов и войск…» – и уж теперь все будет хорошо, и никаких дальнейших проблем не предвидится.

Ну, на самом деле все было не так.

Начнем с того, что соперники, Генрих и Ричард, лицом к лицу не сходились, и для Генриха это было большой удачей. Ричард Третий славился как воин и боец, Генрих Тюдор в крупном сражении был впервые, так что скорее всего Ричард его попросту убил бы. Но встретиться на поле брани им не довелось, и Ричарда солдаты его врага одолели только тем, что навалились целой кучей.

Далее – у лорда Стенли, конечно, были хорошие основания поднести корону человеку, который как-никак был сыном его жены… Но у остальных лордов имелись вопросы. В Англии Генриха Тюдора не знали, он жил в эмиграции, в Бретани. Если он претендовал на корону как отпрыск дома Ланкастеров и как сын своей матери, леди Маргарет Бофорт, то почему корона должна принадлежать ему, а не ей[3]? На такого рода вопросы надо было отвечать – и вот тут Генрих показал себя мудрым политиком.

Он провозгласил себя королем на поле боя.

А потом, вступив в Лондон, специальным парламентским постановлением утвердил престол за собой и своими потомками безо всякого обоснования. Таким образом, он, подобно Вильгельму Первому, основателю династии норманнских королей, становился королем Англии по праву завоевания.

«Право копья» – ну, что же. Это известно с незапамятных времен.

II

Современник установления власти Тюдоров в Англии Филипп де Коммин писал в «Мемуарах»[4]:

«…Господь очень быстро послал королю Ричарду врага, у которого не было ни гроша за душой и, как кажется, никаких прав на корону Англии – в общем, не было ничего достойного, кроме чести; но он долго страдал и большую часть жизни провел пленником…»

Король Генрих Седьмой, конечно же, знал о таком о себе мнении – «…никаких прав, кроме чести…». «Право копья» – конечно, штука хорошая. Но что взято копьем, копьем же может быть и отнято. Нужно было основание покрепче, и оно нашлось.

Генрих женился. Он вступил в брак с Елизаветой, дочерью короля Эдуарда Четвертого Йорка, племянницей Ричарда Третьего и сестрой двух сгинувших в Тауэре юных принцев. Вот тут он и «вспомнил», что он – отпрыск Ланкастеров. И включил и красный цвет Ланкастеров, и белый цвет Йорков в одну эмблему, в «Розу Тюдоров»[5].

Однако и тут он проявил осторожность – создавать впечатление, что его права на трон основаны на правах его жены, ему не хотелось. И он потянул время, и свадьбой порадовал своих добрых подданных только в январе 1486 года, и короновал супругу не сразу, а только в конце 1487 года, через добрых два года после заключения брака.

И опять-таки – обратим внимание на хронологию. Генрих велел считать начало своего царствования с даты, предшествовавшей битве при Босворте. Он считал нужным подчеркнуть, что все-таки не все построено на праве завоевания, – и к тому же он получал в руки важный инструмент давления на английскую знать: всякого, вставшего на сторону короля Ричарда Третьего, он мог обвинить в государственной измене. Важным обстоятельством было и то, что этим инструментом давления он, как правило, НЕ пользовался, оставляя его про запас. Даже законного наследника Ричарда III, графа Линкольна – и то не тронули. Милосердие иной раз бывает столь же полезно, сколь иногда бывает полезна жестокость – те сторонники Йорков, кто имел основания опасаться короля Генриха Тюдора, получили наглядный пример: король не мстителен.

Интересно, что свое происхождение из Уэльса Генрих VII не прятал, а, наоборот, подчеркивал. Даже в официальных документах использовал валлийский (а не просто уменьшительный) вариант своего имени – Нarry – и старшего сына назвал Артуром, на кельтский лад. Генриху Седьмому удалось добиться того, что его признал Рим. И не просто признал. Святой Престол выпустил декларацию, согласно которой всякий, кто оспаривал бы права истинного короля Англии на ее престол, подлежал отлучению от Церкви.

Трудно переоценить важность этого дипломатического достижения – теперь король имел на своей стороне всех епископов Англии, со всем их богатством и влиянием.

Нужные люди были щедро вознаграждены. Генрих VII даровал своему дяде Джасперу титул герцога Бедфорда, Томас Стенли, отчим нового государя, был пожалован титулом графа Дерби. В общем, режим укрепился настолько, что Генриха Тюдора перестали называть «королем-подкидышем» и стали именовать просто «королем».

А потом пошла череда самозванцев.

III

Среди жертв террора, который Ричард Третий развернул при захвате власти, самыми видными оказались его племянники, малолетний король Эдуард V и его брат Ричард, герцог Йоркский. Мальчики были заключены в Тауэр – и там исчезли. Поскольку никто не знал, что с ними сталось, они были бы очень подходящей маской для всякого, кто решился бы на мятеж. Но после воцарения Генриха Седьмого возник и еще один кандидат на роль маски – внук герцога Кларенса, Эдуард Уорик. За него выдали мальчишку примерно тех же лет, по имени Ламберт Симнел – и дело зашло так далеко, что в 1487 году власти озаботились показать народу настоящего Эдуарда Уорика.

Это, конечно, не помогло – как опровергнуть слухи, если им хотят верить?

Заговор, в сущности, повторял план самого Генриха Тюдора – на континенте Европы было сформировано некое войско, в Ирландии была осуществлена высадка, претендента привезли в Дублин, и в мае 1487 года он был коронован под именем Эдуарда VI. Акт коронования был торжественно подтвержден парламентом Ирландии, собравшимся в Дрохеде, был начат выпуск монеты «Эдуарда VI, короля Англии и Ирландии».

За мятежом стоял граф Линкольн, помилованный наследник Ричарда Третьего.

В общем, у деревеньки Стоук-Филд произошло наконец решительное сражение. Авангард королевского войска возглавлял верный Генриху Седьмому граф Оксфорд, повстанцы были разбиты, и дальше начались обычные в таких случаях аресты и расследования. Среди погибших был и граф Линкольн. Ламберт Симнел и его опекун, священник Ричард Саймон, были захвачены в плен. Вообще-то простолюдинов, пойманных с оружием в руках, королевское правосудие обычно немедленно отправляло на виселицу.

Саймон, как духовное лицо, смертной казни не подлежал, так что его просто упрятали в тюрьму, обязав при этом публично покаяться. А вот в отношении самого претендента на престол королем Генрихом был сделан расчетливый ход. Мальчишке было всего 10 лет, сам по себе опасности он не представлял – и Генрих отправил его на королевскую кухню в качестве подручного. Тем самым было наглядно продемонстрировано и милосердие короля, и абсурдность притязаний Ламберта.

Ну, не наказывать же мальчишку-поваренка за государственную измену?

Второй мятеж, к сожалению, был куда серьезней. На этот раз в роли самозванца был выставлен Перкин Уорбек, слуга в доме торговцев шелком. Его кандидатуру избрали йоркисты, потому что считалось, что он похож на подросшего Ричарда, герцога Йоркского – младшего из двух пропавших в Тауэре принцев.

Вот тут уже королю Генриху стало не до шуток – самозванца признали как законного короля Англии все недруги Генриха Тюдора – и король Шотландии, Джеймс Четвертый, и король Франции, Карл Восьмой, и даже император далекой от Англии Священной Римской империи германской нации, Максмилиан Габсбург.

B 1495 году мятежники высадились в Англии и пошли на Лондон – их удалось разбить буквально на пороге столицы, на расстоянии менее одного дневного марша от Вестминстера. Уорбек был захвачен и посажен в Тауэр, позднее его повесили. Но сам по себе самозванец был мелочью, не стоящей внимания. Куда больше забот вызывали примкнувшие к восстанию лорды. Одним из них был Уильям Стенли, брат Томаса Стенли, графа Дерби.

Его судили и казнили. В числе судей был и его брат, который голосовал за обвинительный приговор. Заодно казнили и графа Эдуарда Уорика. Вот он был абсолютно ни в чем не виноват – из 24 лет своей жизни добрую половину он провел в заключении, и то ли в силу этого, то ли от природы, но соображал он очень плохо и ни в какие заговоры сам по себе вмешаться просто не мог. Однако из него могли сделать следующую «куклу» – как-никак, в жилах графа Уорика текла кровь Плантагенетов. Его тоже судили неизвестно за что и казнили. Это было первое юридическое убийство эпохи Тюдоров.

Как мы увидим позднее – далеко не последнее.

Генрих VII правил долгие годы, с 1485-го по 1509-й. В 1502 году он женил своего старшего сына на испанской принцессе, Катерине Арагонской, a дочь, Маргариту, выдал замуж за короля Шотландии. Это был дальновидный шаг – теперь шотландцам было не с руки поддерживать мятежников вроде Перкина Уорбека.

С испанским браком ему повезло куда меньше – принц Артур умер вскоре после своей свадьбы. Его жена, принцесса Катерина, осталась в Англии. То ли сама принцесса предпочла остаться у своего свекра, то ли он не захотел ее отпустить домой в Испанию, потому что это повлекло бы за собой проблемы с выплатой уже полученного огромного приданого – а короля Генриха Седьмого в Англии уже давно звали не «королем-подкидышем», а «королем-скупердяем».

Но как бы то ни было, a тот факт, что вдова принца Артура осталась в Англии, окажется впоследствии событием огромного значения.

Глава 3

Весна Тюдоров

I

В Англии есть популярное выражение – «…зима тревоги нашей позади…». Это цитата из пьесы Шекспира «Ричард Третий», и выражение настолько вошло в английский язык, что американский автор, Джон Стейнбек, назвал так свою известную книгу, и ему не пришлось объяснять ее название даже в США, стране, не больно-то отягощенной классическим образованием. На круг, это идиома, означающая поворот к лучшему – фигурально говоря, от зимы к весне и солнцу.

В 1509 году пьеса Шекспира «Ричард Третий» еще не была написана, и цитата из нее, которую мы привели выше, конечно же, еще не существовала.

Но чувство, охватившее лондонцев при вести о начале нового царствования, она передает вполне адекватно. Король Генрих Седьмой умер спустя 24 года после своей славной победы на поле битвы в Босворте и, надо сказать, успел очень надоесть своим подданным. Он не был как-то уж особенно жесток – так, в пределах государственной необходимости, – и вел он себя осторожно, и в бесконечные войны за рубежом отнюдь не ввязывался. Он вообще предпочитал действовать не мечом, а чернилами. Впоследствии, уже во времена Уинстона Черчилля, английские историки называли Генриха Седьмого «…самым лучшим бизнесменом, когда-либо занимавшим трон Англии…». Король был холоден, расчетлив, самолично входил в самые мелкие детали – и предпочитал держать в узде тех своих подданных, которых он находил слишком влиятельными, не столько страхом казни, сколько угрозой большого штрафа.

При этом применялось весьма избирательное правосудие. У короля не было постоянного войска, и он в случае нужды должен был полагаться на своих магнатов, приходивших со своими людьми по его зову под знамена. Так вот, некоторых из них он штрафовал именно за то, что они держали у себя вооруженных людей, готовых стать ядром ополчения. А других магнатов, делавших то же самое, он не штрафовал. Система суда и «расследования» была настолько отлаженной, что обвиняемые немедленно признавали себя виновными – так им получалось дешевле.

Вот совершенно конкретный пример: Джордж Невилл, лорд Бергавенни, в 1507 году получил обвинение в содержании «…незаконного военного формирования…», и дело было передано в королевский суд (King’s Bench).

Лорд немедленно покаялся – он знал, что раз уж он попал в паутину королевского сутяжничества, ему уже из нее не выбраться, и лучше покончить дело разом. И не просчитался – его имения не были конфискованы, просто на лорда был наложен огромный, просто чудовищный по тем временам штраф в 70 650 фунтов стерлингов.

Зато ему удалось избежать конфискации поместий, и штраф с него взыскивали частями, а не разом, и вообще он оказался не столько «сокрушен», сколько надежно «привязан» – теперь он стал должником короля и должен был вести себя очень осмотрительно.

Не все лорды были столь же сообразительны. Тогда у них конфисковывались их именья. Но, как правило, большая часть конфискованного возвращалась их законным наследникам – король не хотел создавать себе непримиримых врагов.

Он, конечно, не читал «Государя» Никколо Макиавелли – книга, опять-таки, еще не написана, – но принцип, сформулированный в ней с чеканной простотой: «Человек скорее забудет смерть отца, чем отнятое наследство», король Генрих Седьмой понимал и без подсказки великого теоретика власти. В общем, против «короля-скупердяя» накопилось немало желчи – и когда он умер, сожалели о нем немногие. Вступление на престол его юного наследника, Генриха Восьмого, было воспринято как конец «зимы».

Зимы на английский манер – долгой и слякотной.

II

Новый король, золотоволосый красавец, обожавший пышность и развлечения, по контрасту со своим хмурым и замкнутым родителем и народу, и знати очень понравился.

Лорд Монтжой в письме к Эразму Роттердамскому, ученому с европейской репутацией, писал, что не сомневается – когда Эразм узнает о новом короле Англии, Генрихе Восьмом, и увидит, какое чудо совершенства он из себя представляет, вся печаль и меланхолия Эразма сразу пройдут. Королю еще не исполнилось восемнадцати, но он уже полон ума и всяческих совершенств. Он красив, как Аполлон, ростом выше всех на голову, золотые по цвету волосы придают ему облик истинного ангела – разве что стриженного на французский лад, по моде того времени, – и при этом он прекрасно образован, говорит на французском, испанском и на латыни, а из лука стреляет лучше всех в королевстве.

Пожалуй, лорд проявляет чрезмерный энтузиазм, особенно при описании совершенного умения нового короля в стрельбе из лука – в конце концов, так ли это важно? У короля есть и профессиональные лучники… Но дальше в своем послании лорд Монтжой касается преметов посущественнее:

«…когда у вас будет возможность познакомиться с ним поближе и вы увидите, как мудро он поступает, и как он любит справедливость и правосудие, и с каким расположением он относится к ученым, я уверен, что вы не замедлите перенестись к нам, как на крыльях…»

Насчет того, что надо бы Эразму перенестись в Англию как на крыльях, и того, что король расположен к ученым, – это своего рода намек. Лорд желал бы устроить своему новому повелителю что-то вроде широкой рекламы, по-настоящему широкой, на всю Европу – и посещение Англии Эразмом этой цели могло бы поспособствовать. K вящей заслуге лорда Монтжоя, который все это и организовал…

А дальше в письме идут слова о том, что «…небеса смеются, и земля ликует, и все вокруг полно молоком, медом и нектаром, потому что жадность и стяжательство изгнаны навек, а новый король жаждет не золота и драгоценностей, а доблести и славы…».

Эта не больно-то понятная фраза имела под собой самый что ни на есть реальный подтекст: вступая на трон, король Генрих Восьмой издал декрет, согласно которому подданных приглашали жаловаться без всякого страха на все случаи вымогательства и притеснений, которые случились с ними в предыдущее царствование, – и виновные в этом будут сурово наказаны. Понятное дело – началось всенародное ликование.

И действительно, два сановника, видные юристы, Ричард Эмпсон и Эдмунд Дадли, верно служившие почившему отцу нового монарха по финансовой части, были арестованы.

Тот факт, что действовали финансисты по приказу короля Генриха Седьмого и что именно их усилиями в казне оказалось больше миллиона фунтов стерлингов, нового государя Англии ничуть не обеспокоил.

У нового короля, Генриха Восьмого, вообще хватало хлопот – он решил немедленно жениться.

III

Свою будущую жену Генрих увидел в первый раз 14 ноября 1491 года. Ей было тогда 16 лет, и она была невестой его брата, наследного принца Англии, Артура. Новобрачные было очень молоды – Каталине, принцессе Арагонской, переделанной в Англии на английский лад, в Катерину, едва исполнилось 16, а ее мужу, принцу Артуру, было и вовсе 15 лет.

Генрих присутствовал на свадьбе брата в качестве 10-летнего щекастого мальчика, который с энтузиазмом участвовал в танцах. Принц Артур внезапно умер в марте 1503 года, после всего лишь 4 месяцев супружества. Это сделало его младшего брата наследником престола, и, как предполагалось, он должен был унаследовать не только титулы Артура, но и его жену. По крайней мере, таковы были планы. 23 июня 1503 года был заключен договор между Англией и Испанией, суть которого сводилась к тому, что Генри Тюдор, которому недели не хватало до его 12-летия, женится на Катерине Арагонской, как только достигнет 15 лет. Катерине тогда должно было исполниться 19, но она была бы еще не слишком стара и могла бы подарить Англии новых принцев, наследников Тюдоров уже в третьем поколении. А покуда от короля Испании требовалось доставить в Англию немалую часть ее приданого в виде платьев и драгоценностей, общей суммой на сотню тысяч крон золотом.

Проблема с заключением брака Катерины и Генриха, состоявшая в том, что она уже была обвенчана с Артуром Тюдором, казалась несерьезной. Дуэнья Катерины Арагонской клялась, что брак так и не был фактически осуществлен – больно уж принц Артур был слаб и нездоров. Кстати, то же самое говорила и Катерина и предлагала даже принести на этот счет формальную клятву.

Все, что в таком случае надо было сделать, – это издать «Постановление о несвершении брака» – и дело было бы закончено.

Но тут у обеих сторон появились сомнения. Генрих Седьмой как-никак был большим законником и крючкотвором и хотел быть уверен, что с установленным им союзом с могущественной Испанией ничего не случится. А испанцы, в свою очередь, хотели стопроцентной гарантии, что англичане, получив приданое Катерины Арагонской, не изменят в последнюю минуту своего обещания о «повторном браке».

Так что уверения и принцессы Катерины, и ее дуэньи были проигнорированы, было решено считать, что брак Катерины с Артуром все-таки совершился – и проблему дозволения на ее брак с Генрихом, братом ее покойного мужа, передали на рассмотрение Папе Римскому.

Спор о приданом между тем продолжался.

В надежде подтолкнуть колеблющихся испанцев к уплате король Генрих Седьмой повелел своему сыну послать формальный протест Ричарду Фоксу, епископу Винчестера, в котором предполагаемый брак отвергался как нежелательный. Мальчик, конечно же, на этот счет никакого своего мнения иметь не мог в принципе – а наличие письменного протеста нужно было его отцу для того, чтобы помахать этой бумажкой перед лицом испанского посла. Ну, в тот раз бумага никак не пригодилась – но вот потом она была использована при совершнно других обостоятельствах, другими людьми и тогда, когда ее значение резко возросло. Но это все – дело будущего, а пока юный король Генрих Восьмой посчитал, что его брак с принцессой Катериной ему желателен и даже очень.

22 апреля 1509 года старый король умер. Через 50 дней после его смерти, чуть ли не сразу после полагающегося 40-дневного траура, новый король Генрих Восьмой обвенчался с Катериной Арагонской. Дожидаться выплаты обещанного его отцу испанского приданого он не стал – к большой радости испанского посла, который предвидел тут затруднения.

А еще через 13 дней короля Генриха и королеву Катерину торжественно короновали в Вестминстерском аббатстве.

IV

Королева Катерина писала отцу в Испанию, что жизнь ее – сплошной праздник. Ее муж, он же – ее государь и повелитель, не знает устали в увеселениях, загоняет коней на охоте, обыгрывает в теннис всех своих придворных кавалеров, слушает песни и баллады и даже сам сочиняет очень милые песенки о любви, о веселье и о том, что нет радости больше, чем хорошая компания искренних друзей. Она и правда была совершенно счастлива, в этом ей можно поверить. С самой колыбели инфанту Каталину готовили к роли достойной спутницы какого-нибудь короля, достойного получить ее руку. Ее матушка, великая Изабелла Кастильская, показывала всему свету пример того, какой должна быть истинная правительница и королева – надежной, верной, послушной воле супруга, но способной поддержать его в трудный момент и делом, и советом.

А вместо всего этого Каталина, ставшая в Англии принцессой Катериной, получила в мужья слабого мальчика, который скончался, не успев или не сумев сделать ее матерью, и оставил одну, без друзей, при дворе все более и более мелочного и тиранического свекра. И вот наконец – избавление. У нее есть теперь свой прекрасный принц – правда, он на шесть лет моложе ее, но тем нежней она его любит. Он и весел, и силен, и хорош собой – и он стремится сделать всю ее жизнь нескончаемым праздником – ну как тут было не влюбиться?

Супруги очень привязались друг к другу.

Но радость – радостью, любовь – любовью, а были ко всему этому и дела земные, и Англия требовала того, чтобы монарх вел корабль государства нужным курсом. Ну что же – довольно быстро король Генрих Восьмой установил свой личный и персональный стиль правления.

В дела административные он не вникал. Бумаги, как правило, не подписывал и даже не читал. Ему их читали вслух и, как правило, в сокращенной форме извлечений – только суть дела. Ну, от его отца остались хорошие советники. Большое влияние приобрела бабушка короля – леди Маргарет, супруга лорда Томаса Стенли. Тем не менее при всей любви короля к танцам, турнирам и развлечениям он очень быстро показал своим советникам, что он прекрасно ориентируется в общем ходе государстванных дел и намерен направлять их совершенно самостоятельно.

Через 16 месяцев после начала нового правления бывший глава Королевского Совета (King’s Cоuncil), Эдмунд Дадли, и бывший председатель совета, ведающего делами юриспруденции (Cоuncil Learned in the Law), Ричард Эмпсон, были осуждены за государственную измену (что автоматически влекло за собой полную конфискацию их имущества) и казнены. Было это решение инициативой самого короля или делом рук его ближайших советников, которые хотели бы «…перевести стрелки…» обвинений в вымогательстве на этих двух лиц, нам неизвестно. Но понятно, что король к этому времени уже освоился в своей новой роли.

Конечное решение принадлежало ему – и он не поколебался.

По-видимому, король Генрих Восьмой не видел ничего дурного в том, чтобы «… швырнуть волкам…» отслуживших свое старых слуг его батюшки.

V

Есть интересная книга, посвященная судьбам династии Тюдоров[6], так вот ее автор высказывает мнение, что Генрих Восьмой, как многие люди, рожденные в очень богатых семьях, не понимал стоимости денег. Для него они просто были – как воздух. И он начисто не понимал, что их надо добывать или что их может быть недостаточно. Странный вывих сознания у человека, который вроде бы прекрасно разбирался в политических проблемах. Вообще, Генрих Восьмой представлял собой некий клубок противоречий. С одной стороны, он был наделен невероятным самомнением. Он совершенно твердо считал себя правым в любом случае, когда у него возникали или могли возникнуть противоречия с кем бы то ни было. Понятно, что среди его подданных таких людей не водилось, но он распространял эту доктрину и на заморские территории. Когда посол французского короля Людовика Двенадцатого явился к нему на аудиенцию, Генрих накричал на него и сообщил послу, что не видит пользы в чтении писем от государя, который не смеет глянуть ему в лицо.

Генрих Восьмой просто бредил подвигами «… своего предка, Генриха Пятого…» – и тот факт, что Генрих Пятый был ему не кровным предком, а всего лишь первым мужем его прабабушки, ничем ему не мешал. В общем, король собирался во Францию, с целью «… пожать военную славу…». Доводы его советников, приводивших ему подробные документы с исчислением количества людей и денег, потребных для такой экспедиции, он находил скучными.

И он влез в так называемую Священную Лигу, созданную Папой Римским Юлием Вторым против французского короля, и на четвертом году своего правления получил наконец войну, которую он желал столь страстно. Вышел из этого один сплошной конфуз. Причем конфуз во всех трех областях государственного правления – и в дипломатии, и в войне как таковой, и в сфере финансовой. Короля Генриха подвели все его союзники – и император Максимилиан, и швейцарцы-наемники, и папа Юлий, и пуще всех – тесть, король испанский Фердинанд, отец его королевы. Субсидии, выплаченные союзникам, пропали даром.

Все предприятие стоило побольше миллиона фунтов стерлингов, и казна, которую большими трудами наполнял Генрих Седьмой, совершенно опустела.

Вот сведения из валютного справочника он-лайн: In 1510, Ј1,000 0s 0d wоuld have the same spending wоrth оf 2005’s Ј483,770.00 (в 1510 году одна тысяча фунтов стерлингов равнялась 483 770 фунтам в ценах 2005 года).

Разница примерно в 500 раз. Примем во внимание, что фунт стоит подороже доллара примерно на 30–40 %, – и у нас получится, что военная кампания Генриха Восьмого стоила Англии 700 миллионов теперешних долларов. Эти расходы ложились на тогдашнее население Англии численностью чуть побольше 2 миллионов человек, то есть примерно в 30–35 раз меньше, чем то, что существует сейчас. Так что если мы в попытке получить современный эквивалент затрат помножим 700 миллионов долларов на 30 или на 35, то цифры получаются просто астрономические.

Но король Генрих был совершенно счастлив. Во-первых, он сумел завоевать два небольших городка во Франции. Они были ему ни к чему, и защита их стоила бы ему безумных затрат – но зато это был материальный знак победы. Во-вторых, английская конница в союзе с бургундскими рыцарями императора Максимилиана однажды обратила в бегство французов. Сражение это, происшедшее 16 августа 1513 года, никаких военных последствий не имело, но в Англии получило пышное наименование Битвы Шпор – в знак того, что спасающиеся французы растеряли в бегстве свои шпоры.

Генрих Восьмой рассматривал это как великую победу и осыпал участников сражения почестями и наградами. Война для него была как бы турнир, только в более крупных масштабах.

Вообще, он упивался своей военной славой и на всю войну – крайне неудачную с точки зрения его советников – смотрел весьма бравурно. Король полагал, что война прошла хорошо. К тому же он решил две побочные проблемы.

Первая из них заключалась в том, что в Тауэре уже семь лет сидел его кузен, Эдмунд де ла Поль. Что с ним делать, было непонятно. Его старший брат, Джон де ла Поль, участвовал в восстании Ламберта Симнела и в ходе подавления его был убит. Эдмунда тогда посадили в тюрьму, но, так как он был не слишком-то виноват и представлял собой фигуру скорее безвредную, Генрих Седьмой так его до поры в Тауэре и оставил. Ну, его сын и наследник, блистательный Генрих Восьмой, решил, что всякие там полумеры ему не к лицу. И перед тем, как отправиться во Францию, смахнул кузену голову.

Что касается второй проблемы, то сводилась она к тому, что ворчливые старые советники, вершившие дела государства еще при его отце, Генриху Восьмому надоели. Они, конечно, не смели критиковать своего молодого государя, но сетовали на непомерные расходы и досаждали ему всякими там административными проблемами. А заменить их ввиду их огромного опыта и бесспорной компетентности было крайне затруднительно.

Однако в ходе Французской войны выяснилось, что есть человек, который не только не ворчит, а одобряет все действия своего короля, делает это с подлинным энтузиазмом и при этом никаких бумаг ему на подпись не подсовывает. А вот зато порученные ему дела решает и при этом – с редкой эффективностью.

И король Генрих Восьмой, таким образом, не только избавился от совершенно лишнего кузена де ла Поля, но и и от докучных старых ворчунов. Он заменил их всех открытым лично им новым талантом.

Это был Томас Уолси, лицо, ответственное за раздачу королевской милостыни.

Глава 4

Томас Уолси, лицо, ответственное за раздачу королевской милостыни

I

Это был примечательный человек. Про него говорили, что он сын мясника из Ипсвича, Роберта Уолси. Собственно, такого мнения держались до недавнего времени едва ли не все. Но относительно недавно в Оксфорде отыскали документы, связанные с неким Робертом Уолси, торговцем сукном, погибшим в сражении при Босворте – и признанным при этом лицом, достойным чести быть упомянутым.

Если этот Роберт Уолси не тезка и однофамилец, а отец Томаса, то его статус был повыше, и он мог бы считаться даже как бы джентльменом, в ранге почти таком же, как у сквайра.

Нам-то это все равно, а вот современники проводили черту между торговлей мясом и торговлей сукном, и торговля тканями была более почетным занятием. Однако вернемся к нашему повествованию – в семье Роберта Уолси, о котором неизвестно даже, был ли он мясником или суконщиком, родился где-то вокруг 1473 года мальчик Томас. Возможно, миф о «…сыне мясника…» был изобретен врагами Томаса Уолси, которых у него с течением времени набралось немало и которые норовили подчеркнуть его низкое происхождение.

Но, как бы то ни было, у семейства Уолси хватило средств дать своему сыну образование – он поучился в обычной школе в Ипсвиче, а потом оказался достойным того, чтобы пойти в колледж в Оксфорде и к 15 годам получить там степень бакалавра.

10 марта 1498 года, то есть примерно в 25 лет, он принял сан священника и дальше, оставаясь в Оксфорде, начал с большой скоростью расти в рядах тамошней иерархии – получил сперва степень магистра, а потом и вовсе стал деканом факультета теологии.

Церковь давала возможности для продвижения способным людям из нижних сословий, даже сыновьям крестьян, если они обнаруживали значительные способности. А Томас Уолси оказался настолько способным человеком, что его уму и работоспособности оставалось только дивиться.

В 1502 году он стал капелланом при архиепископе Кентерберийском, примасе английской Церкви, но сделать там значительной карьеры не успел – его патрон внезапно умер. В течение пяти лет, с 1502-го по 1507-й, Томас Уолси служил в качестве управляющего поместьями сэра Ричарда Нанфэна и приобрел на этом посту значительный практический опыт.

Нам не следует удивляться переходу священника от теологии к экономике и администрации – в те времена грамотность и знания в очень большой степени были сосредоточены в руках служителей Церкви, и советниками королей по вопросам, связанным с хозяйством, как правило, служили епископы.

В 1507 году Уолси взяли на службу короля Генриха Седьмого.

Старый король был не просто законником и скупердяем – он вдобавок ко всему этому проводил еще и сознательную политику ограничения полномочий знати, и скромное происхождение Томаса Уолси послужило плюсом, а не минусом. Уолси был назначен секретарем к Ричарду Фоксу, епископу Винчестерскому, который служил королю в должности лорда-хранителя печати.

Томас Уолси, собственно, числился одним из капелланов королевского двора, но позиция секретаря одного из двух главных министров короля была важнее формального статуса.

Интересно, что поначалу епископ, как и его коллега Уильям Уорхем, отнесся к Томасу Уолси вполне благожелательно. Он снял с их плеч настолько большой груз административных забот, что стал скорее младшим коллегой, чем служащим. В 1509 году Томас Уолси получил свой первый самостоятельный пост – он стал так называемым «альмонером» (almоner), то есть лицом, распоряжающимся раздачей королевской милостыни.

Не следует судить о придворных должностях по их названиям. В конце концов, в былые годы Оуэн Тюдор начал свою большую карьеру с того, что стал хранителем гардероба своей королевы. Важна не сама должность и, уж конечно, не ее название – по-настоящему важное значение имеет близость к особе монарха. Позиция Томаса Уолси давала ему место в Тайном Совете при короле Генрихе Восьмом. Он стал попадаться королю на глаза, понравился ему и начал получать всякие особые поручения.

В 1513 году, отправляясь на войну во Францию, король доверил Томасу Уолси организацию снабжения войск.

II

В 1514 году на тех, кто отличился в ходе сражений, пролился дождь королевских милостей. Три человека были награждены просто экстраординарно. Одним из них был Чарльз Брэндон, сын сэра Уильяма Брэндона, который служил знаменосцем при Генрихе Тюдоре и был убит в сражении на Босвортском поле. Сэр Уильям так и пал со знаменем в руках – а зарубил его лично король Ричард III, приняв его за своего соперника.

Ну, естественно, став из графа Ричмонда королем Генрихом Седьмым, Генрих Тюдор благоволил к сыну своего знаменосца и взял мальчика к своему двору – он рос вместе с принцем Артуром. После женитьбы Артура на испанской инфанте и отъезда молодых супругов в замок на границе Уэльса Брэндон был включен в свиту принца Генриха. Несмотря на почти семилетнюю разницу в возрасте, они очень подружились. Оба просто обожали турниры, охоту, жизнь на вольном воздухе и даже внешне были похожи – оба они были рослыми удальцами, настоящими атлетами.

Понятное дело, что при воцарении Генриха Восьмого его друг не был забыт и получил и почетные, и выгодные назначения – но по-настоящему он угодил своему другу и государю в Битве Шпор. Он командовал там лихой атакой английской кавалерии, в воздаяние за этот подвиг получил титул герцога Саффолка с полагающимися такому громкому званию земельными владениями.

И то и другое было конфисковано у де ла Полей, родственников короля по материнской линии Йорков, и младшего из них король как раз перед экспедицией во Францию и казнил. Теперь владения его кузена пригодились ему в качестве наградного фонда…

Вторым человеком, тоже награжденным герцогским титулом, был Томас Говард, граф Суррей. С ним дело обстояло сложнее, потому что в битве при Босворте он дрался не на той стороне. Его отец, герцог Норфолк, был убит, а сам он попал в плен.

Но после трехлетнего заточения был все-таки освобожден, но герцогства ему не вернули, и он носил лишь титул графа Суррей, принятый в его роду для сына-наследника. Однако его в конце концов, как человека больших способностей, стали привлекать к делам, и с 1501 года он был лордом-казначеем.

Но вот при Генрихе VIII он отличился по-настоящему.

В отсутствие короля Англии шотландский король Джеймс Четвертый, муж старшей дочери Генриха Седьмого, леди Маргарет, устроил вторжение в Англию, и дело могло бы кончиться плохо, если бы не Томас Говард. Он собрал под свои знамена столько людей, сколько смог, и ударил по шотландцам. Битва при Флоддене (1513) оказалась огромной победой – в сражении полегла чуть ли не вся знать королевства Шотландия вместе со своим королем, и будь Генрих Восьмой с основными войсками в Англии – кто знает, может быть, он сумел бы захватить Эдинбург. Этого не случилось, но шотландская граница стала мирной на долгое время.

Король Генрих Восьмой оценил подвиг – и вернул Томасу Говарду титул его отца. Теперь он именовался 2-м герцогом Норфолком.

Третьим человеком, вознесенным к славе, оказался Томас Уолси. Дело было даже не в том, что король поспособствовал тому, что он получил инвеституру архиепископа Йорка. Это назначение так или иначе зависело от короля, Рим, как правило, следовал рекомендациям суверена той страны, где прелаты Церкви высокого ранга получали свои епископские кафедры. Король сделал гораздо больше – он добился для своего нового любимца сана кардинала и поста легата Папского Престола в Англии. Была у Томаса Уосли, помимо ума и невероятной работоспособности, еще и такая черта, как умение «…читать невысказанные мысли короля…» и давать ему такие советы, которые этим мыслям хорошо соответствовали. Для иллюстрации можно привести совершенно конкретный пример.

Он связан с громким делом Чарльза Брэндона, герцога Саффолка, случившимся в 1514 году.

III

Во время Французской кампании 1513 года Брэндон принимал участие в осаде Теруана и Турне и зарекомендовал себя храбрым воином. Король, очень расположенный к своему другу, произвел его в кавалеры ордена Подвязки, а орден этот, по обычаю, носило не больше 25 человек, и в основном они принадлежали к королевскому семейству{2}.

Брэндон присутствовал на переговорах с императором Максимилианом, где речь шла о заключении брака между внуком императора, Карлом, и младшей сестрой Генриха VIII, Марией Тюдор. А надо сказать, что силач и красавец Чарльз Брэндон очень нравился женщинам, да и сам он был в этом плане человеком очень предприимчивым и препятствий не признавал.

И он не упустил случая пофлиртовать с дочерью императора, Маргаритой, что ей скорее понравилось. Вскоре распространились слухи, что они собираются пожениться. Ну, предполагаемый брак между особой королевской крови и каким-то иностранцем, не владетельным князем, а всего-навсего подданным короля Англии, вызвал такой скандал, что Генриху VIII пришлось принести публичные извинения императору и принцессе.

Наверное, он и Брэндону сделал выговор – но мы на этот счет ничего точно не знаем. Зато знаем, что Брэндон вовсе не унялся, а скорее, наоборот, пустился в еще более рискованные авантюры…

У короля Генриха VIII была сестра, принцесса Мария, моложе его на пять лет. Их отец, Генрих Седьмой собирался с ее помощью породниться с императором Максимилианом, и маленькую принцессу в 7-летнем возрасте просватали за его внука, Карла Габсбурга, который родился в 1500 году и, следовательно, был еще моложе.

Ну, по целому ряду причин дело не вышло – из-за дипломатических проволочек, а также из-за изменения политической обстановки в Европе помолвка была расторгнута. Принцессе Марии было четырнадцать, когда Генрих VII умер, и следующие пять лет она провела при дворе.

Брат-король ее ничуть не угнетал – они вместе росли, – и в результате она пользовалась такой свободой, которую никогда бы не получила при своем строгом и мелочном батюшке. У нее не было никаких дуэний, и она могла участвовать в балах и маскарадах, и король был так к ней привязан, что назвал ее именем военный корабль – «Мэри Роуз».

Было, правда, мнение, что на самом деле имелась в виду Мария Болейн, его любовница, – но это очень сомнительно, Мэри Болейн появилась в его жизни все-таки позднее. Вопрос этот можно дебатировать – но уж свою дочку, Марию, Генрих VIII точно назвал в честь сестры.

Принцесса Мария, несомненно, была самой блистательной дамой при дворе. И вот в 1514 году, когда ей было 19, брат выдал ее замуж, и с женихом он постарался на совесть – им стал недавно овдовевший король Франции, Людовик Двенадцатый. Ему было 52 года, он был слаб, немощен и ряб, но у Генриха Восьмого имелись на этот счет свои соображения – из двух его предшественников и тезок один, Генрих Пятый, взял в жены французскую принцессу, а второй, его сын Генрих Шестой, короновался в Париже как его сын и наследник.

Законных детей у Людовика Двенадцатого не было. Так что, вполне возможно, сердце короля Генриха грела мысль, что в один прекрасный момент его племянник, сын его сестры, будет править во Франции.

Для понимания дальнейших событий нам есть смысл заглянуть в энциклопедию:

«…Мария без энтузиазма согласилась на этот политический брак, но поставила Генриху условие: если она переживет Людовика, то следующего мужа она выберет самостоятельно. По тем временам это было неслыханным требованием для девушки из монаршей семьи, но Генрих дал согласие.

Мария отправилась во Францию и 9 октября 1514 года обвенчалась с Людовиком в Абвиле, а вскоре стала вдовой. Как говорили недоброжелатели, усиленные попытки зачать наследника подорвали здоровье монарха, и он скончался через три месяца после свадьбы…»

В отсутствие прямого потомства Людовика трон перешел к боковой ветви династии Валуа, и королем стал Франциск Первый, немедленно проявивший самый горячий интерес к юной вдове своего предшественника. Провернуть «повторный брак» на манер его собственного король Генрих никак не мог – Франциск Первый уже был женат. Оставить вдовствующую королеву Франции, Марию Тюдор, во владениях короля Франциска было никак нельзя – Франциск пользовался славой предприимчивого кавалера, не пропускавшего ни одной юбки.

И Генрих Восьмой отправил своего преданного друга, Чарльза Брэндона, на континент спасать честь Тюдоров. А надо сказать, что еще до отъезда во Францию Мария выказывала симпатию Чарльзу Брэндону, и он отвечал ей взаимностью, а Генриху было об этом известно. Вряд ли король Генрих придавал этому такое уж большое значение – его друг отвечал взаимностью любой хорошенькой женщине, – но на всякий случай он взял с него клятву – не делать его сестре предложения о замужестве.

Клятвы не лезть к ней в постель он с него не взял – видимо, понимал, что нельзя требовать невозможного.

Первое, что сделал Чарльз Брэндон, свежеиспеченный герцог Саффолк, прибыв в марте 1515 года во Францию, – нарушил свое обещание. Он предложил свою руку и сердце прекрасной вдовствующей королеве Франции Марии Тюдор – и предложение его было с энтузиазмом принято. Более того – влюбленным помог король Франциск. Он преследовал свои цели: выйдя замуж, Мария уже не сможет фигурировать в политических планах Генриха.

В общем, короля Англии одурачили. Генрих VIII пришел в ярость. Тайный Совет высказал мнение, что Брэндона следует казнить как изменника.

И вот тут Томас Уолси высказался. Он посоветовал королю простить Брэндона, потому что, каким бы дерзким ни был его поступок, он не мог быть совершен без согласия принцессы Марии, а наказывать смертью ее мужа, которого она себе выбрала, Его Величество, могущественный король Англии Генрих Восьмой, наверное, не захочет?

Уолси, что называется, воззвал к человеческой стороне своего государя – и угадал.

Брэндон отделался уплатой пени. Марии пришлось вернуть все драгоценности и посуду, составлявшие часть ее приданого, и даже подарки покойного Людовика XII.

Но король даровал прощение своему лучшему другу и любимой сестре, и 13 мая 1515 года в Гринвичском дворце состоялись официальные свадебные торжества.

А Томаса Уолси король вдобавок ко всему, дарованному ему ранее, сделал еще и лордом-канцлером. Лорд-канцлер в принципе заведовал правосудием, но, учитывая церковные должности, Уолси фактически возглавил правительство Англии и стал как бы премьер-министром.

Очень скоро его стали называть «alter rex» – «другой король».

IV

Семнадцать дней 1520 года – с 7 по 24 июня – вошли в историю Европы как пример небывалой пышности дипломатической «…встречи в верхах…». Встречались короли Англии и Франции, и вместо того, чтобы мериться силой оружия, они мерились блеском и роскошью своих дворов. Само место их встречи, на границе английских владений на континенте, вокруг Кале, и примыкающих к ним владений французского короля, получило имя – «Поле золотой парчи», или, иначе, «Лагерь золотой парчи» (англ. Field оf Clоth оf Gоld, фр. Le Camp du Drap d’Оr), – настолько ошеломляюще роскошны были свиты обоих королей – и Генриха Восьмого, и Франциска Первого.

Их встреча стала истинным триумфом кардинала Уолси[7].

Дипломатическими маневрами он осуществил то, чего его король Генрих Восьмой тщетно добивался оружием, – он поставил Англию в самый центр европейскоой политики.

В 1518 году в Лондоне был подписан так называемый «Лондонский мир». Кардинал отслужил в соборе благодарственную мессу в присутствии короля и послов всех главных европейских держав. Еще бы – официальной целью заключенного пакта было нечто вроде нового крестового похода, участники договора собирались общими силами «…воспрепятствовать Оттоманской империи углубиться в Южную Европу…».

На самом деле дело было совсем не в турках – просто кардинал поменял направление английской политики с происпанского на профранцузское. Был заключен англо-французский союз.

Король Генрих был страшно рад натянуть нос испанским родственникам своей жены – они ему уже изрядно попортили крови, – а кардинал этим «…поворотом фронта…» превратил Англию в государство-балансир.

От ее позиции зависел исход противостояния двух мощных центров силы: Франции и Габсбургской империи. Естественно, ее внимания добивались и король Франции, и недавно унаследовавший все испанские владения внук императора Максимилиана, Карл Пятый.

Жена Генриха Восьмого доводилась ему тетушкой – она была сестрой его матери, Хуаны Безумной{3}. И Карл Пятый, следуя морем из своих испанских владений в свои владения в Нидерландах, не преминул нанести визит своим дорогим родственникам, королю Генриху Английскому и его супруге, Катерине Арагонской.

Коли так, то и король Франции не мог остаться в стороне – и в результате монархи Англии и Франции встретились на Поле золотой парчи. За Генрихом на континент направилась свита в 5000 человек – присутствие в ней стало делом чести для любого семейства Англии, притязающего на знатность.

Уолси превзошел сам себя – он организовал для своего короля такое празднество, которое поразило всю Европу. На поле встречи для Генриха Восьмого был воздвигнут не шатер, как обычно, а истинный дворец. Вот его описание:

«…временный «замок» Гидэ (Guides), занимавший площадь ок. 10 тыс. кв. м. Он был четырехугольным с центральным внутренним двором (каждая сторона 91 м). Единственным серьезным строительным материалом был кирпич, пошедший на возведение фундамента в 2 метра высотой. Над фундаментом возвышались 10-метровые стены, сделанные из ткани и покоящиеся на опорных деревянных столбах. Холст был расписан под камень или кирпич. «Крыша» была изготовлена из пропитанной ткани, также расписанной – под металлическую и сланцевую кровлю…»

Аналогичный дворец Франциска Первого рухнул при неожиданно сильном порыве ветра – к полному ликованию английской стороны. Но и французы, несмотря на такой афронт национальной чести, не ударили лицом в грязь. Французский романист Ги Бретон, специализировавшийся на исторических романах, писал следующее:

«…После четырехдневного путешествия королевский кортеж достиг обширной равнины, на которой уже были установлены 300 шатров из затканной золотом и серебром материи. Весь этот лагерь представлял собой грандиозное зрелище. Настоящие дворцы, только из ткани, образовали целый сказочный город, который точно из-под земли вырос. Между этими воздушными сооружениями прохаживались французские сеньоры, которые, желая поразить Генриха VIII, разоделись так пышно, что, по словам историка, «несли у себя на плечах свои мельницы, леса и луга»…».

Англичане им, надо сказать, не уступали. Вот как это все выглядело в глазах современников:

«…Каждый из монархов пытался превзойти другого великолепием своих палаток и одеяний, пышностью пиров, музыкой, турнирами и играми. На палаточный городок и костюмы ушло так много дорогостоящей золотой парчи, что она дала название этим переговорам…»

В общем, шум был колоссальный. Достаточно сказать, что из двух фонтанов, расположенных снаружи, текло красное вино. Одни только англичане съели за месяц 2200 голов скота. Оба монарха, понятное дело, выражали друг другу взаимное восхищение и самую искреннюю любовь. Думали даже поженить своих детей – Генрих был готов отдать руку своей маленькой дочери, принцессы Марии, столь же юному наследнику Франциска Первого. А потом государи разъехались, и каждый из них вернулся в свою столицу.

Спустя два месяца Генрих VIII заключил альянс с императором Карлом V, и через два года война с французами возобновилась.

Кардинал Уолси при всем своем уме и старании все-таки строил свои политические дворцы на песке.

Глава 5

Как следует правильно обращаться к шлюхе, милорд?

I

Кардинал Уолси был безмерно богат. Его дворец, Хэмптон-Корт, сравнивали с королевскими резиденциями – и не к выгоде королевских резиденций. Был у него и еще один дворец в Лондоне, так называемый Йорк-Холл. Архиепископы Йорка были богаты и влиятельны, а одной из бенефиций Церкви, которые принадлежали кардиналу, была должность архиепископа Йоркского. Свой высокий статус кардинал любил подчеркнуть. Скажем, он издал постановление, регулирующее количество перемен блюд за пиршественным столом в зависимости от ранга особы, такой пир устраивающей.

Стандартом была тройная перемена, для пяти перемен надо было быть графом или маркизом, для семи – герцогом. Герцогов в Англии в то время было ровно два: герцог Саффолк, муж сестры короля Генриха, герцог Норфолк, отпрыск старинного и знатнейшего рода Говардов, потому что третий, Эдвард Стаффорд, герцог Бэкингем, был осужден в 1521 году и казнен за государственную измену.

Так вот, согласно установлениям кардинала Уолси, кардиналам разрешалось девять перемен блюд – а по удивительному стечению обстоятельств кардинал в Англии был один, и звали его Томас Уолси. И он действительно любил поесть – у него на кухне служило 73 человека, если считать и поварят.

Как к этому относился герцог Саффолк, сказать трудно – как-никак он был обязан кардиналу прощением. А вот герцог Норфолк просто выходил из себя, потому что королевский любимец, даже не дворянин, а «…полное ничтожество, сын мясника…», ставил себя выше его, герцога Норфолка, знатнее которого были только потомки Плантагенетов.

В общем, как мы видим, положение кардинала было высочайшим, и он не стеснялся это подчеркивать. Понятное дело, помимо поваров, ему служило множество людей – государственные и церковные обязанности Томаса Уолси были нелегким грузом, ему требовался солидный административный аппарат общей численностью до 500 человек.

Любое появление кардинала Уолси на людях обставлялось как процессия – его сопровождали джентльмены его двора, которые несли символы его власти. Например, жезл лорда-канцлера. А передвигался кардинал, как правило, с максимальными удобствами, в паланкине – поскольку кареты с удобными рессорами еще не изобрели, а ездить верхом он не любил.

Помимо постоянных слуг и секретарей, в штат кардинала входили и сотрудники, служившие по найму, за оговоренную плату или за некие комиссионные за ведение конкретных юридических или коммерческих дел. Все эти юристы и администраторы были людьми высоких профессиональных достоинств – Томас Уолси, всесильный главный министр короля, выплачивал высокие гонорары и мог обеспечить себе услуги самых лучших специалистов.

Но один человек выделялся даже в этой среде. По сравнению с ним даже сын мясника Томас Уолси был аристократом. Звали его Томас Кромвель, и его дед был кузнецом, a отец – Уолтер Кромвель – трактирщиком и владельцем пивоварни.

И ни в какой Оксфорд его не направляли – отец так его бил, что в 15 лет он сбежал из дома, буквально побираясь, добрался до Франции и там поступил в солдаты. В 1500-м, так называемом «юбилейном году», французская армия была в Италии – ее вели через Альпы на Милан, а потом – на Рим и Неаполь. Томасу Кромвелю тогда шел 16-й год – по всей вероятности, он родился в 1485-м. Впрочем, точно это неизвестно. Как написано в русской версии Википедии:

«…Вскоре он дезертировал из армии, оставив поле боя. Поселился во Флоренции. Здесь стал служащим в банкирском доме Фрескобальди, быстро выдвинулся, курировал финансовые отношения банкира со Святым Престолом. По этой причине несколько раз путешествовал в Рим…»

Вот тут начинаются какие-то непонятные вещи. Нам надо сделать остановку и перечитать текст еще разок.

II

Что это, собственно, значит – «…был принят в банк, где быстро выдвинулся…»? Для поступления в наемные солдаты мальчишке-новобранцу не требовалось ничего, кроме приличного физического развития, – а дальше он или погибал, или обучался владеть оружием. Но для поступления в банкирский дом, пусть даже на работу на подхвате, требовались совершенно другие качества. Например, грамотность. А уж для того, чтобы курировать дела со Святым Престолом, требовалась очень высокая деловая квалификация.

И у нас получается, что юный Томас Кромвель усвоил и грамоту на итальянском языке, и сам этот язык, и делопроизводство, и бухгалтерию и оказался на таком хорошем счету в банке, что ему выделили ведение дел с чуть ли не важнейшим клиентом банка – с канцелярией Папы Римского?

Не правда ли, это вызывает интерес, и хочется разузнать, как же это все получилось? Но вот дальше в русской Википедии, к сожалению, содержится полный бред:

«…Интересовался политической жизнью Флоренции, познакомился с трудами Макиавелли…»

Это чушь. Макиавелли написал «Государя» только в 1513-м, и книга поначалу не была напечатана, а только ходила по рукам в качестве своего рода «самиздата».

А Томас Кромвель, как следует из той же Википедии, к 1513 году из Италии уже несколько лет как уехал. Так что если еще можно предположить, что он читал копию ненапечатанной книги Макиавелли, то уж ненаписанную книгу читать он никак не мог?

Коли так, мы бракуем русскую версию Википедии – по данному вопросу она, увы, недостоверна. Поиск в источниках понадежнее дает нам следующие сведения: скорее всего, Томас Кромвель пробыл в составе французской армии вплоть до 1503 года и даже участвовал в битве при Гарильяно, которая произошла в этом году, в самом конце декабря. Он выучил за это время и французский, и итальянский, и латынь и знал их так, что мог не только говорить на этих языках, но и читать и писать. Латынь он изучал по тексту Евангелия и в итоге знал Евангелие наизусть.

В общем, к тому моменту, когда он дезертировал, он из 15-летнего полуграмотного английского подростка превратился в очень грамотного 18-летнего юношу, владевшего четырьмя языками.

Да, действительно. Такого человека стоило принять в банк Фрескобальди. Это был почтеннейший банковский дом, с давними связями в Лондоне и в Нидерландах. Фрескобальди, в частности, финансировали сделки, связанные с английской шерстью, – и им очень пригодился бы толковый паренек с хорошим английским.

Сколько лет Томас Кромвель проработал у Фрескобальди, неизвестно – вообще все сведения о его юности носят случайный и отрывочный характер. Известно только, что он действительно занимался счетами, связанными с римской курией, и что он ездил в Нидерланды по делам, связанным с торговлей шерстью, и что в конце концов он оставил банк и занялся самостоятельной деятельностью – ведением дел английских купцов, торгующих в Нидерландах.

B итоге, подзаработав денег, в 1513 году он перебрался в Англию.

К этому времени Томас Кромвель изучил и фламандский, и немецкий языки и начал серьезно интересоваться юридической практикой – или, используя кальку с английского, «…легальными вопросами…». Есть сведения, что в 1514-м он сьездил в Рим по поручению архиепископа Йоркского Кристофера Байнбриджа, и представлял там его интересы в качестве юриста в так называемом «Тribunal Apоstоlicum Rоtae Rоmanae» – «Апостолическом Трибунале Священного Римского Колеса»[8].

К 1520 году Томас Кромвель уже был успешным дельцом с собственным домом в Лондоне, с солидной практикой юриста – притом что у него не было никакого формального юридического образования и никакого юридического диплома. В английской версии Википедии есть сведения – правда, не подтвержденные документом, – что в 1523 году он даже сумел попасть в Парламент. Это было и нелегко, и требовало основательного имущественного ценза: бюргеру требовалось иметь не менее 300 фунтов годового дохода. Согласно справочнику курса валют, для получения эквивалента в теперешних британских фунтах эту цифру следовало бы помножить на 477 – и у нас получится, что Томас Кромвель уже тогда зарабатывал где-то около 140–150 тысяч фунтов стерлингов в год.

A в 1524 году случилось нечто и вовсе невероятное – Томас Кромвель был принят в Грэй-Инн. Так называлась одна из четырех лондонских профессиональных ассоциаций юристов. Эта организация ревниво соблюдала все формальные правила, присущие любой гильдии мастеров, и для нее сам факт приема в свои ряды человека без диплома был делом неслыханным. Но как было не принять одного из знаменитых адвокатов Англии?

Кардинал Уолси, как уже и было сказано, нанимал к себе на службу самых лучших специалистов своего дела.

Начиная с 1524 года Томас Кромвель стал работать только по его делам.

III

В 2009 году несметная библиотека английских книг, посвященных эпохе Тюдоров, пополнилась замечательной новинкой – в свет вышел роман Хилари Мантел под названием «Wоlf Нall». Это можно перевести как «Волчий Дворец». В центре романа стоит человек, который нас в данный момент интересует, – Томас Кромвель. Действие происходит в самом начале 1527 года и начинается со встречи Томаса с кардиналом Уолси в его дворце Хэмптон-Корт, построенном у Темзы.

Кромвель к этому времени уже три года как входит в окружение кардинала. Понятное дело – он не остался незамеченным и очень скоро стал секретарем кардинала, его юристом и поверенным.

Беседа их протекает в не слишком официальной манере – Томас Кромвель кардиналу уже не только подчиненный, но и друг, и доклад его о поездке в Йорк по делам нескольких небольших монастырей, которые кардинал хотел бы слить с большими обителями, носит не только деловой характер. Кардинал довольно откровенно говорит со своим юристом и касается крайне деликатных вопросов – например, того, что король Генрих жаждет развода.

Конечно же, Томас Кромвель в курсе дела – у королевской четы есть только один ребенок, и это девочка. Королю – 35 лет, и у него есть сыновья от его любовниц, но ему нужен законный сын-наследник. Это необходимо для продолжения династии Тюдоров, у него нет дела важнее, чем заполучить наконец желанного сына – а королеве уже за сорок, и она совершенно явно уже не способна подарить ему ребенка.

И кардинал в разговоре бросает своему излюбленному сотруднику вопрос: как он думает, «… кого король винит за отсутствие у него сына?..» Кромвель с легкой иронией высказывает предположение, что король винит королеву. «Нет», – отвечает ему кардинал.

«Ну, тогда самого Бога?» – говорит Кромвель. «Нет», – говорит кардинал Уолси, – он винит меня». И обьясняет, что король хотел бы, чтобы ему формально и по всем правилам теологии доказали бы, что он женат по ошибке, что ему не следовало жениться на вдове своего брата, что брак этот неугоден в глазах Господа и что кардиналу давно следовало бы озаботиться даже не разводом, а аннулированием брака, заключенного по ошибке.

Разговор Томаса Уолси, великого кардинала, и Томаса Кромвеля, его юриста, не так прост, как могло бы показаться. Он наполнен всевозможными нюансами – Кромвель советует кардиналу обратиться за аннулированием брака короля в Рим и прихватить побольше денег – за деньги в Риме можно сделать все. И тут кардинал внезапно припоминает, что, конечно же, его славный Томас бывал в Риме и знает тамошние обычаи – ведь он попал туда сразу после службы в испанских войсках? «Во французских», – поправляет его Томас Кромвель.

«Но ты ведь умеешь говорить по-испански?» – спрашивает кардинал.

«Нет, умею только ругаться…» – отвечает ему Кромвель.

Собеседнкики расстаются самым дружеским образом. Кардинал, конечно же, знает, что его юрист в молодые годы послужил во французских войсках, а не в испанских, – но проверить не мешает. Он очень мало знает о жизни Кромвеля в давние времена, и он любознателен. Кромвель – его любимый сотрудник – но он не единственный любимый сотрудник. Есть и другой, Стивен Гардинер, и они соперничают за предпочтение кардинала, и кардинал находит, что это хорошо. Томас Кромвель откланивается и уходит. Он доволен и разговором, и тем, что сохранил свой козырь в рукаве. Конечно же, он свободно говорит по-испански.

Но зачем кардиналу знать об этом?

IV

Вообще-то роман так хорош, что его хочется пересказать весь, от начала и до конца, но у нас есть свои задачи. Поэтому ограничимся тем, что перескажем лишь еще одну сцену.

Томас Кромвель снова в гостях у кардинала Уолси и собирается поговорить с ним о весьма серьезном предмете, но сделать это не может – кардинал распекает, и самым жестоким образом, одного из своих дипломатов. Разнос вызван не профессиональным упущением дипломата, а тем, что он явился к кардиналу с дерзким запросом – его дочь и некий молодой человек сговорились пожениться, и он просит разрешения Его Преосвященства на осуществление этого брака. Однако вопрос этот совсем не так прост, как могло бы показаться. Молодой человек – наследник знатнейшего и очень богатого рода графов Перси, и, следовательно, его брак – вопрос политический. А если он политический, то он подлежит ведению кардинала Уолси. И кардинал задает своему подчиненному по дипломатическому ведомству вопрос – почему мнение кардинала не было запрошено раньше, до того, как молодые люди сговорились друг с другом?

В качестве дополнительной информации кардинал хотел бы узнать у отца сговоренной девицы, где именно происходил сговор, под каким кустом. И что забрал себе в голову отец девушки, если он думает, что он, всего лишь рыцарь, может выдать дочь за наследника главы рода Перси, пэра Англии? Томасу Кромвелю очень хочется вмешаться в разговор, но у него нет ни малейшей возможности сделать это – кардинал Уолси разгневан, и в потоке брани, изливаемом им на голову неудачливого просителя, нет ни одной паузы.

Но вот наконец «беседа» закончена, и отец как бы обручившейся барышни выставлен вон. Кардинал, отдышавшись, обращается к Томасу Кромвелю и спрашивает: что же к привело к кардиналу его любимого сотрудника?

И тогда Кромвель задает ему вопрос:

«Как следует правильно обращаться к шлюхе, милорд, если она – дочь рыцаря?»

«А! – отвечает ему кардинал, входя, так сказать, в проблему. – В лицо ты должен называть ее «миледи». А за ее спиной – как ее зовут, кстати?»

И тогда Томас Кромвель кивает на дверь, куда только что вышел разруганный в пух и прах отец той самой шлюхи, которая является дочерью рыцаря. Шлюху зовут Анна Болейн, a ее отца, сэра Томаса Болейна, кардинал только что смертельно оскорбил. Что же касается Анны Болейн, то Томас Кромвель для того и пришел, чтобы рассказать кардиналу Уолси о важнейшем обстоятельстве.

На нее обратил внимание сам король.

Глава 6

Леди Анна

I

Вообще-то Томас Кромвель, говоря о «…шлюхе, у которой отец – рыцарь…», несколько преуменьшил проблему. Он вполне мог сказать, что ее дядя – герцог, это было бы сильнее. Дело в том, что сэр Томас Болейн в молодые годы был хорош собой – и сумел жениться «вверх», взяв жену из рода, выше которого хватить было бы трудно. Его жена была дочерью 2-го герцога Норфолка – того самого, которого король так щедро наградил за победу над шотландцами, – и, следовательно, сестрой его наследника, Томаса Говарда, 3-го герцога Норфолка. Следовательно, дети четы Болейнов были в известной степени Говардами со всей полагающейся этому семейству аристократической спесью. Их так и воспитывали. Как уже говорилось – Томас Болейн был честолюбив и сумел устроить так, что его дочери, Мария и Анна, воспитание получили во Франции, при королевском дворе.

Мария в 1520 году вернулась в Англию, вышла замуж – и очень скоро стала любовницей короля Генриха.

Собственно, точно известно только это. Марии Болейн приписывалось несколько романов еще во Франции, и один из них – с самим королем Франциском Первым. По крайней мере он любил поговорить на эту тему и утверждал, что девицы более бесстыжей, чем Мария Болейн, у него в постели не бывало…

Однако что тут правда, а что сплетни и выдумки, выяснить невозможно. Про Марию Болейн мало что известно, даже ее возраст – и то неясен. Возможные даты ее рождения колеблются от 1499 и до 1508 года. Во всяком случае, замуж она вышла в 1520-м. Как ни странно, это не отменяет возможности того, что годом ее рождения все-таки был 1508-й. B те времена девушки, случалось, выходили замуж и в 12 лет – достаточно вспомнить леди Маргарет Бофорт, бабушку короля Генриха VIII.

У Марии Болейн было двое детей – и утверждалось, что один из них или даже оба рождены от короля. Однако она довольно быстро отступила в тень перед своей младшей сестрой, Анной. Она вернулась в Англию в 1522-м. Точь-в-точь как с Марией, ее возраст известен только гадательно – документов не сохранилось. Разные источники указывают разные годы – от 1501-го до 1507-го.

Наиболее вероятным считается все-таки 1507-й. То есть ей было примерно 19, когда она закрутила свой бурный роман с лордом Генри Перси, по поводу которого так гневался кардинал Уолси. Когда именно она приглянулась королю Генриху, непонятно. Первый раз он увидел ее в 1522-м, когда она вернулась из Франции. Он в нее влюбился. Если верить энциклопедии, то считается, что знаменитые «Зеленые рукава» («Grееnslееves») – посвящение влюбленного короля Генриха VIII своей будущей жене, леди Анне, положенное им на старинную мелодию. Как говорит энциклопедия:

«…Неизвестно, действительно ли эти строки сочинил Генрих VIII, но красивую легенду берегут, – и принято считать, что прекрасная незнакомка в зеленом платье и есть леди Анна Болейн…»

Текст баллады, если кому интересно, есть в Приложениях – а мы пока двинемся с нашей историей дальше.

II

Анна Болейн сводила мужчин с ума. Как она это делала – вопрос хрестоматийный, и ответ на него, пожалуй, столь же хрестоматиен. Все самым исчерпывающим образом обьясняет английское выражение «sex appeal», которое не имеет удачного русского эквивалента. «Призыв пола» – дословный перевод – совершенно не звучит, да и выглядит каким-то замшело-аптечным.

А в случае с Анной Болейн ни о какой замшелости и речи идти не могло.

Молодой придворный короля Генриха Томас Уайетт ухаживал за ней, рискуя жизнью – причем выражение это следует понимать не в фигуральном смысле, а совершенно буквально. Нрав Генриха VIII был уже известен, а влюбленный поэт, зная, что за Анной Болейн ухаживает король, писал даме своего сердца такие строки[9]:

О своей госпоже, которую зовут Анной

Какое имя чуждо перемены,

Хоть наизнанку выверни его?

Все буквы в нем мучительно блаженны,

В нем – средоточье горя моего,

Страдание мое и торжество.

Пускай меня погубит это имя, —

Но нету в мире имени любимей.

Можно предположить, что она его ухаживания поощряла. Вот строчки из сонета, написанного им уже потом, когда все было кончено:

Хвала Фортуне, были времена

Иные: помню, после маскарада,

Еще от танцев разгорячена,

Под шорох с плеч скользнувшего наряда,

Она ко мне прильнула, как дриада,

И так, целуя тыщу раз подряд,

Шептала тихо: «Милый мой, ты рад?»

Доказать, что стихи посвящены именно Анне Болейн, я не могу, но она оставалась его любовью на всю жизнь, да и похоже все это на леди Анну. Лорд Перси, на которого она обратила внимание более серьезным образом, от любви к ней буквально спятил.

Так что чему ж удивляться, если Анной Болейн увлекся и король? Он сделал в ее сторону, что называется, «заход» – как правило, этого хватало с головой. И желание короля было законом, и сам он в свои 35 был завидным кавалером, высоким, сильным, с превосходным вкусом ко всякого рода светским забавам вроде музыки или маскарадов. Никаких проблем он не ожидал – в конце концов, Мария Болейн не больно-то и сопротивлялась, и они прекрасно проводили время вдвоем.

Но вот Анна Болейн своему государю в любви отказала. Ну, не следует понимать это так уж буквально. Она, разумеется, показала ему, что полна восхищения перед его талантами, перед его достижениями на турнирном поле, наконец – перед его высоким саном. Но вот спать с ним она отказалась – и ссылалась при этом на то, что он, упившись страстью, всегда оставляет своих подружек и стремится к чему-то новому. А ей не хочется быть оставленной. В общем, она отказывалась стать его любовницей – но, так уж и быть, соглашалась стать его женой-королевой.

А поскольку король был женат и королева у него уже была – требовалось как-то освободиться от уз брака.

И вот этим Великим Делом Генрих VIII и занялся со всей силой, отпущенной ему господом.

III

Так это и стало называться – Великое Дело Короля. Были нажаты все рычаги и задействованы все средства. Королеву Катерину самым настойчивым образом попросили признать всю ошибочность ее 18-летнего сожительства с ее супругом, который ей, как оказалось, вовсе не супруг, ибо не мог он вступить в брак с вдовой своего брата Артура. Была отрыта из архивов бумага, составленная в свое время, еще при Генрихе Седьмом, в которой юный принц Генрих выражал свои сомнения по поводу законности брака с принцессой Катериной. Конечно, сведущие люди прекрасно знали, что никаких сомнений у принца не было и быть не могло просто в силу его нежного возраста, а сама бумага была составлена юристами его батюшки как средство давления на испанцев в вопросах, связанных с приданым, – но куда там? Сейчас каждое лыко шло в строку, и любые бумажки шли в дело.

Наконец, был запрошен Святой Престол, давший когда-то разрешение на брак. Если решение было легко дано, то, наверное, столь же легко будет и развернуть это решение в противоположную сторону? Но нет, нет и нет… Ничего не получалось.

Обычно покорная воле мужа, королева Катерина сообщила ему, что готова повиноваться ему во всем, как доброй супруге и положено, но Господа она все-таки чтит выше мужа и что брак их заключен перед алтарем, и она своих брачных клятв не нарушит.

А Папа Римский Климент Седьмой, просвещенный понтифик, вполне понимающий и земные нужды своей многогрешной паствы, и государственные проблемы, связанные с отсутствием принца-наследника, и внимательный, как правило, к запросам влиятельных просителей, в данном случае почему-то уперся.

Почему Папа Римский уперся, в Лондоне было известно очень хорошо. Дело тут было в том, что в 1527 году случилось событие, потрясшее весь христианский мир: войска императора Карла Пятого взяли штурмом Рим и разграбили его. Сам папа сумел выкрутиться из беды, только уплатив чудовищный по величине выкуп в 400 тысяч дукатов золотом, и теперь являлся более или менее пленником императора.

А поскольку император Карл Пятый был племянником королевы Катерины Арагонской, супруги Генриха Восьмого, Папа Римский помочь королю Генриху никак не мог – он не был свободен в своих действиях. В романе Хилари Мантел циничный Томас Кромвель, повидавший мир, говорит, что «…в Италии вопрос с королевой Катериной был бы уже давно решен…». Ибо сказано в «Государе» Никколо Макиавелли, что государь должен держаться пути добра, если это возможно, но не чураться и зла, если это необходимо. Макиавелли умер в 1527 году. Книга его, как мы знаем, была впервые напечатана только в 1532-м. Но в конце концов, если Томас Кромвель не читал Макиавелли, то уж с миром и делами мирскими он был знаком, как никто другой. А Макиавелли как раз и гордился тем, что «…описывает мир таким, каков он есть…».

В общем, да – будь это все в Италии, наиболее просвещенной части Европы, королева Катерина умерла бы без долгих отлагательств, и проблема исчезла бы вместе с ней. Но дело происходило в Англии, где правил закон и где даже убийство осуществлялось не кинжалом, а законом.

Король Генрих Восьмой решил действовать юридическими методами.

IV

Собственно, именно этот путь предлагал ему его верный слуга кардинал Уолси. Сначала он измыслил ловкий ход, которым можно было бы обеспечить престолонаследие. У Генриха Восьмого был сын от одной из его подруг, похожий на него как две капли воды, названный Генрихом и с фамилией Фицрой, что, как всякому было понятно, означало Фиц-Рой, или «Сын Короля». Мальчик был всем хорош, только вот рожден был не в законном браке. Но законности ему можно было добавить – у короля была вполне законная дочь, принцесса Мария. Почему бы не поженить детей короля? А уж ту мелкую подробность, что это, собственно, инцест – ибо матери у них разные, а отец-то один, – кардинал брался уладить в Риме. Папа Климент королю Англии в этом не откажет…

Интересно, что против идеи кардинала не возражала даже Катерина Арагонская, жена Генриха. По крайней мере не возражала открыто…

Но Генрих VIII сочетал в себе две черты характера: во-первых, невероятный, превосходящий всякое воображение эгоцентризм, во-вторых, твердое желание, чтобы «…все было правильно…» и чтобы правильность эту признал весь мир. Так что кардиналу ввиду невозможности переделать желания короля пришлось попробовать переделать мир. И он попробовал. Отчаявшись переубедить короля, он решил переубедить папу Климента. И привел ему разумный аргумент – ну не может же папа лично заниматься всеми делами на свете? Коли так – почему не делегировать свои полномочия в разборе королевского дела легату Святой Церкви в Англии? А так как легатом, по счастливому стечению обстоятельств, сам кардинал Уолси и является, то и дело будет решено нужным образом, и папа останется в стороне и не обрушит на себя гнев императора Карла…

Эта схема имела все шансы на успех, но, конечно, зависела от соблюдения строгой секретности. Папа Климент должен был быть поставлен перед фактом – по крайней мере официально. Ну, подумаешь – передал дело по принадлежности местному куратору, ну, тот ошибся и слегка превысил свои полномочия, ну, взял ответственность на себя – но сам-то папа Климент ни в чем не повинен.

A своего легата по Англии, кардинала Уолси, он строго накажет и приговорит к покаянию…

Все было задумано замечательно и не менее замечательно исполнено. Посланец кардинала Уолси, его верный ученик и сподвижник Стивен Гардинер устроил все самым лучшим образом. Они с папой Климентом достигли полного взаимопонимания, и легат Святого Престола в Англии Томас Уолси получил все пономочия, которые требовались Томасу Уолси, верному слуге короля…

К сожалению, король Генрих все испортил.

Он явился к своей супруге, королеве Катерине Арагонской, и заявил ей, что отныне считает ее не женой, а своей дорогой сестрой, что то, что они в заблуждении своем считали браком, было ужасной ошибкой, но он ее ни в чем не винит, и пусть она считает все прошедшие 18 лет некоторым недоразумением… Зачем Генриху VIII было рассказывать о таком его убеждении королеве – тому самому человеку, который больше всех в Англии был заинтересован в том, чтобы ему помешать, – можно только гадать. Возможно, он был искренне убежден, что единственной заботой его «…дорогой сестры…» все еще было доставление ему радости и покоя, даже ценой того, что сама она будет отвергнута, а ее дочь признана плодом заблуждения и лишена прав и наследия?

Ну, у королевы на этот счет были другие идеи.

V

Из этой истории можно было бы сделать неплохой детектив: один из преданных испанских слуг королевы Катерины, некто Фелипез (Felipez), обратился к королю Генриху с нижайшей просьбой – разрешить ему навестить его больную матушку, проживающую в Испании. К просьбе он присовокупил обьяснение причин, по которым он вынужден побеспокоить своими семейными делами самого короля Генриха: дело тут в том, сообщил в своем прошении Фелипез, что он просил о дозволении свою госпожу, королеву Катерину Арагонскую, но вот беда – она ему отказала.

Король был человеком отнюдь не глупым и, конечно же, Фелипезу не поверил. Он немедленно увидел тут умысел – конечно же, просьба была камуфляжем, а на самом деле королева отправляла в Испанию гонца с вестями и с просьбой о помощи. И Генрих решил ответить ей в том же духе – он задумал перехватить гонца и получить письменные доказательства того, что супруга злоумышляет против своего законного короля и повелителя.

Как сказано у Шекспира в «Гамлете»: «…ну и переполох, когда подвох нарвется на подвох…» Впрочем, в то время эта пьеса еще была не написана – до ее создания должно пройти немало лет.

Короля Генриха, при всем его бесспорном уме, часто подводил безмерный нарциссизм. Он был очень уж самонадеян, и дела его часто кончались неловкостью, в которой он винил кого угодно, кроме себя. Скажем, во время встречи с Франциском Первым на Поле золотой парчи он вдруг внезапно предложил ему посостязаться в борьбе.

Генрих Восьмой был действительно очень силен от природы, но его оппонент изучал приемы рукопашной куда более серьезно – и на глазах у всех он попросту свалил Генриха ловкой подножкой, к великому его конфузу…

Так вышло и с гонцом королевы. Если бы Генрих посоветовался в этом деле со своим главным министром, то все было бы слажено быстро, четко – и в Англии. Но король советнику своему уже не доверял, решил сделать все сам и перехватить гонца решил почему-то только во Франции.

B результате Фелипез ушел от погони, добрался до Испании и немедленно огласил планы Генриха об аннулировании его брака с королевой Катериной. Император Карл Пятый узнал обо всем из первых рук и немедленно – он как раз пребывал в своих испанских владениях – выразил Папе Римскому Клименту свой формальный протест. Увы, хитрый план решить дело тишком провалился, даже не успев начаться.

Папа отобрал у кардинала Уолси данные было ему полномочия и направил в Англию нового легата – кардинала Кампеджио.

VI

Лето 1528 года выдалось жарким. В Лондоне началась эпидемия так называемой «потницы» – заболевший покрывался холодным потом, начинал дрожать и умирал, случалось, в течение нескольких часов. Короля Генриха такие вещи приводили в ужас. Он немедленно уехал из своей столицы и пустился в долгий путь, кочуя от одной своей резиденции к другой и нигде не задерживаясь надолго. Анне Болейн он писал самые нежные письма с клятвами в вечной любви – и при этом король делал все возможное, чтобы избежать личного свидания с дамой своего сердца. Ему кто-то шепнул, что леди Анна не совсем здорова и что у нее на лбу видели капельки пота…И король писал леди Анне, что, как он знает из надежных источников, «…потница не так опасна для женщин…» и что «…многие все-таки выздоравливают…».

Влюбленная пара, король Генрих Восьмой и леди Анна Болейн, твердо надеялась пожениться уже в этом году. Им было известно, что папа Климент передал полномочия кардиналу Кампеджио еще в апреле 1528 года, что человек он надежный, с Англией давно связанный, что у него есть важное и выгодное епископство в Солсбери и что ссориться с королем он не захочет…

Кампеджио, однако, долго собирался в дорогу, а ехал еще дольше – вместо нормальных шести недель он ехал из Рима в Лондон долгих четыре месяца. И приехал только в октябре. Помимо официальных папских инструкций, у него были неофициальные, и сводились они к тому, что дело следует затянуть как можно дольше – а если уж затягивать дальше окажется невозможным, то его следует спустить на тормозах.

А пока что леди Анна, у которой уже были свой двор и свои придворные, ревностно отстаивающие интересы своей госпожи, писала кардиналу Уолси самые дружеские письма, в которых говорила, что и не знает, сможет ли она когда-нибудь отблагодарить его должным образом…

Ей был нужен каждый друг, на помощь которого она могла опереться, – общественное мнение в стране поворачивалось против нее, в пользу королевы Катерины были настроены очень многие. Анну Болейн считали уже не только шлюхой, но еще и ведьмой, околдовавшей короля.

Кардинал Кампеджио был умным человеком, глаза держал открытыми, видел, что происходит, – и увиденное ему не нравилось. Он сделал попытку решить вопрос миром – почему бы королеве Катерине не удалиться в монастырь? В этом случае она «…умерла бы для мирской жизни…», но жила бы в монастыре в покое и почете, сохранив за дочерью все ее права и титулы. О том же королеву молили английские прелаты.

Кардинал Уолси даже встал перед королевой на колени. Из этого ничего не вышло – королева отказалась признать, что все эти годы она жила во лжи и во грехе.

Она сказала кардиналу Кампеджио, что «…у нее есть совесть…».

VII

Уж что подумал про это заявление кардинал Кампеджио, сказать трудно. Он был старый человек, многое повидал, и, наверное, в искренности королевы не усомнился. Но как кардинал и князь Церкви с вопросами совести он работал профессионально – долгие годы и на очень высоком уровне. А если ему был все еще нужен урок в этой области, то кардиналу Кампеджио было достаточно только оглянуться на Генриха VIII – в ноябре 1528 года он выступил с речью, в которой заявил, что единственный мотив его действий – это муки совести, а иначе он никогда не расстался бы со своей «…возлюбленной сестрой, принцессой Катериной, вдовой его покойного брата…».

Ну, а попутно – уже частным образом и в узком кругу – он накричал на кардинала Кампеджио, сказал ему, что коли папа не даст ему освобождения и избавления от постылой жены, то он возьмет дело в свои руки и примкнет к тем государям Европы, которые следуют ереси Лютера, и горе тому, кто встанет у него на пути, потому что «…нет в Англии головы столь замечательной, что не могла бы слететь с плеч по его воле…».

Это заявление было сделано при свидетелях – и французский посол сообщает о нем своему двору.

Тем временем юридические баталии шли своим чередом. Кардинал Уолси оспорил буллу Папы Римского от 1503 года, в которой Генриху давалось позволение жениться на Катерине Арагонской и шаг за шагом опровергались все те аргументы, которые сейчас приводились как основания для развода.

В Англию была послана заверенная копия этого документа.

Тогда Уолси оспорил аутентичность копии и потребовал представить оригинал. Справедливо опасаясь, что оригинал в этом случае может «…бесследно потеряться…», ему в этом было отказано.

Королева Катерина, безупречно играя свою роль безупречной супруги, официально просила своего племянника Карла Пятого все-таки выслать оригинал буллы на рассмотрение – но он совету своей тетушки, вряд ли искреннему, не последовал. Дело, таким образом, затягивалось все больше и больше – и наконец нервы короля Генриха VIII не выдержали.

Он велел Уолси назначить день открытого суда для разбора своего дела и никаких возражений слушать не пожелал.

21 июня 1529 года король Генрих и королева Катерина выступили перед судом. Первым свои показания дал Генрих Восьмой. Он говорил о «…муках совести, терзающих его из-за ложного брака, заключенного им по ошибке…» – видимо, эта тема казалась ему выигрышной с точки зрения общественной морали.

Он даже сказал, что если бы закон Божий позволил ему оставаться в том браке, в котором он состоит, он не желал бы ничего лучшего. Но что же делать, если суровый закон не позволяет ему следовать искренним порывам его сердца?

В общем, все шло, с его точки зрения, как бы хорошо, пока он не сказал о том, что его мнение поддержано петицией, подписанной всеми прелатами Англии.

И вот тут последовало возражение – епископ Джон Фишер заявил, что документа не подписывал, а его имя было использовано без позволения. Король, видимо, оторопел и не нашел ничего лучшего, как сказать, что все говорят в его пользу, а епископ Фишер – «всего лишь один человек» – «yоu are but оne man».

Когда трибунал вызвал королеву, она не стала ничего говорить судьям, а совершенно неожиданно обратилась прямо к Генриху. Она встала перед ним на колени и сказала ему следующее:

«…Сэр, я умоляю Вас ради любви, что однажды была между нами, сжалиться надо мной и даровать мне правосудие, ибо я лишь бедная женщина, иностранка, рожденная вне ваших владений. Здесь у меня нет ни друзей, ни советников. Я могу обратиться лишь к Вам, гаранту правосудия в Вашем королевстве. Господь и весь мир тому свидетель, я была Вам верной и преданной женой…(…) Любила всех, кого любили Вы, была на то причина или нет, ради Вашего блага, были ли то мои друзья или враги…»

Она еще поклялась в том, что досталась королю Генриху девственницей – одним из возражений, которые он приводил в пользу аннулирования их брака было то, что «…Господь не дозволяет ему коснуться тела женщины, которая однажды была познана его братом…».

А потом она встала и ушла. И король ей ничего не ответил. На этом, собственно, суд и кончился. Два месяца публичного, на глазах у всего королевства перетряхивания грязного белья ничего не дали. В июле 1529 года кардинал Кампеджио на последнем заседании объявил, что проблема чересчур серьезна, и ее расследовать следует в Риме.

Дело провалилось. И в провале его леди Анна обвинила кардинала Уолси.

Глава 7

Новая свита короля

I

При проводах кардинала Кампеджио ему была дана прощальная аудиенция при дворе. Она была назначена на 19 сентября 1529 года, и, конечно, гостя сопровождал его коллега, кардинал Томас Уолси. По их прибытии кардиналу Кампеджио отвели специальные апартаменты во дворце, а вот кардиналу Уолси было сказано, что его обычные покои уже заняты, – и ему пришлось попросить комнату у кого-то из друзей, чтобы иметь возможность хотя бы переменить рубашку.

Он привел себя в порядок – настолько, насколько мог, – вошел в зал для аудиенций и пал ниц у ног короля. К огромному изумлению всего двора, Генрих VIII протянул ему руку, помог подняться и с улыбкой подвел к окну для приватного разговора. О чем они говорили, не слышал никто – но говорили они долго и вроде бы вполне доверительно. Как встарь…

Было условлено, что кардинал и его государь встретятся наутро для продолжения беседы, – и они расстались. Но места во дворце для Томаса Уолси так и не нашлось, и ему пришлось уехать из дворца в поисках ночлега. На следующее утро он явился в назначенный час и застал Генриха уже в седле – он отбывал на пикник в обществе леди Анны.

Для разговора, конечно, времени уже не было…

Через два дня кардинала Уолси посетили важные гости – к нему наведались оба герцога, которые были в ту пору в Англии, и Чарльз Брэндон, герцог Саффолк, и Томас Говард, герцог Норфолк. Они приехали по делу – король сместил кардинала с его поста лорда-канцлера, и они приехали за печатью. Уолси отказался повиноваться – по совету своего юриста, Томаса Кромвеля, он сообщил герцогам, что у них нет законных полномочий без личного письменного распоряжения Генриха Восьмого. Распоряжение нашлось – оно было написано собственной рукой короля, кардинал узнал его почерк.

Томас Уолси разрыдался.

В силу каких-то причин король решил поиграть с ним, как кошка с мышью. Ему было предписано отправиться в Йорк. Хотя Томас Уолси и был архиепископом Йорка, он там никогда не был. Уж больно далеко на север для этого пришлось бы забираться тучному прелату, привыкшему к сидячей жизни, так что по всем административным делам туда ездил Кромвель.

И вот Уолси, после долгих сборов и понукаемый из королевского дворца, собрался наконец в путь и отправился в Йорк. Позиция архиепископа Йорка в английской церковной иерархии уступала только позиции архиепископа Кентербери, считавшегося первым лицом духовного звания всей страны, так называемым примасом Англии. В годы своего правления Томас Уолси как кардинал и как легат Святого Престола превосходил даже и архиепископа Кентерберийского, но сейчас сам факт того, что он занимал церковные должности по прямому назначению Рима, был обращен против него. Теперь его единственным приютом оставался Йорк, в котором он никогда не был.

Он до него так и не доехал.

В течение добрых 14 месяцев у кардинала последовательно отнимали дворцы, угодья, титулы и прочее – но теперь, когда он был в двух шагах от столицы своей епархии, ему предъявили обвинение в посягательстве на королевскую власть – посредством «praemunire».

Этот звучный латинский термин обозначал преступление, виновный в котором обращался к какому бы то ни было иностранному властителю с апелляцией на решение короля Англии или выражал повиновение любой иностранной инстанции[10].

То есть кардиналу Уолси ставилось в вину то, что он кардинал.

Томас Уолси, согласно приказу короля, должен был выехать обратно под стражей, названной для приличия вооруженным эскортом. Ему предстояло ответить на новые обвинения, на этот раз в государственной измене (Нigh Тreasоn).

Утверждается, что после этого он отказался от еды, сказав, что предпочитает умереть от голода, чем от того, что ждет его в Лондоне.

Уолси умер по пути в Лондон в ноябре 1530 года, но не в придорожной канаве, как гласит легенда, а в аббатстве. Впрочем, смерть вполне могла настигнуть его и в канаве, ибо посланный из Лондона гонец имел инструкции к начальнику конвоя о доставке узника в том состоянии, в котором он пребывает, без оглядки на его здоровье. Однако это указание – везти узника без оглядки на его здоровье – не пригодилось. За день до получения инструкций Томас Уолси успел умереть – а какое уж у трупа здоровье!

Есть легенда, что перед смертью Уолси сказал:

«…если бы я служил Богу так, как служил королю, он не оставил бы меня в моей старости в такой беде…»

Томас Болейн, отец леди Анны, при получении в Лондоне известий о конце его врага и оскорбителя устроил банкет, на котором было дано замечательное костюмированное представление. Тема представления была задана хозяином дома: кардинал Уолси спускается в Ад.

II

Заполнить брешь, оставшуюся после устранения Томаса Уолси, королю было нелегко – уж очень большую роль он играл, и уж очень многими делами он занимался. К тому же Генрих Восьмой и не хотел создавать себе «второго Уолси» – в этом смысле он интуитивно следовал правилу, которое через добрых 400 лет, в 30-е годы XX века, будет с чеканной точностью сформулировано И. В. Сталиным, – «…незаменимых у нас нет…».

Поэтому пост лорда-канцлера, который раньше занимал кардинал Уолси, был передан Томасу Мору, вопросы церковного права перешли в ведение епископа Винчестерского, Стивена Гардинера, бывшего любимца Томаса Уолси, – он с завидной скоростью сориентировался в новой ситуации и «…встал на сторону права и короля…», дипломатические и посольские функции кардинала перешли к его заклятому врагу Томасу Болейну, который к тому же был отцом леди Анны и уже в силу этого мог рассчитывать на королевскую милость, а еще к этой новой свите короля добавился новый персонаж – Томас Кранмер.

Обнаружился он вот каким образом: Стивен Гардинер занимался делом о разводе короля с точки зрения канонического права и в процессе исследования имеющихся прецедентов познакомился с архидьяконом и ученым-филологом Томасом Кранмером, который, во-первых, выразил свою полную поддержку Великому Делу Его Величества, во-вторых, предложил перенести «поле битвы» из церковных судов на факультеты теологии университетов.

Гардинер был человеком очень умным – Томас Уолси недаром считал его своим любимым учеником, – и он немедленно увидел открывающиеся в этом направлении возможности. Понятное дело, выиграть спор в академической среде практически невозможно, но вот создать особое мнение – возможно, и даже очень. А уж как опереться на созданное таким образом особое мнение, Стивен Гардинер знает и сам.

И епископ Винчестерский, Стивен Гардинер, представил Томаса Кранмера королю – и тот немедленно поручил ему провести изыскания книг и документов, необходимых для обоснования Великого Дела Короля, – посольской миссии к папскому двору требовались аргументы. Таким вот образом сорокалетний скромный ученый, привыкший к тиши библиотек, вдруг оказался на королевской службе, да еще в самой гуще политической борьбы.

Ни Томас Кранмер, ни король Генрих, ни Стивен Гардинер, и вообще никто не мог и подозревать, какие огромные последствия для английской Церкви будет иметь это вот обычное рабочее подключение нового сотрудника, по натуре своей тихого и скромного интеллектуала, к процессам государственной деятельности Англии. Не в первый и не в последний раз в истории самый, в общем-то, обычный шаг приводит к огромным и, как правило, непредвиденным последствиям.

Но будущее, как известно, знает только Бог.

III

Посольство к папскому двору, возглавляемое Томасом Болейном, свежеиспеченным графом Уилтширом, прибыло в Болонью с богатым набором подарков и заманчивых предложений Папе Римскому – конечно, только в том случае, если папа Климент «…увидит свет истины…», истины в понимании короля Генриха. Первым неприятным открытием для послов оказалось то, что папа Климент находился в самых лучших отношениях с императором Карлом Пятым, который, как оказалось, тоже пребывал в Болонье и даже делил с Его Святейшеством один и тот же дворец.

Более того – император пожелал присутствовать при встрече понтифика и английских послов, и отказать ему не посмели. Это было нехорошим знаком и сразу отразилось на ходе переговоров. В силу каких-то не вполне понятных причин император Карл V испытывал к королю Генриху VIII сильнейшую антипатию. Дело было не в том, что он испытывал к своей тетушке, Катерине Арагонской, такие уж нежные чувства. Он и мать-то свою, Хуану Безумную, знал очень мало, и вовсе о ней не заботился, и совершенно не препятствовал разводу другой своей тетки, жены короля Дании, которую ее муж отверг примерно на тот же манер, что и король Генрих.

Но с королем Дании Карл V общался крайне редко, а вот с королем Англии Генрихом VIII – довольно часто. Как-никак Карлу V сватали в свое время в жены его дочь, Марию Тюдор.

И император, поговорив со своим будущим возможным тестем несколько раз лицом к лицу и обмениваясь с ним письмами на регулярной основе, нашел его невыносимо наглым и заносчивым субьектом, надутым глупцом, одержимым манией величия и превосходства.

А поскольку для политических раскладов он был ему не нужен, Карл Пятый дал волю своим личным чувствам и делал все от него зависящее для того, чтобы отравить королю Генриху жизнь.

Как только глава английского посольства Томас Болейн начал свою речь, император оборвал его на первых же словах.

«Помолчите, мессир, – сказал он ему, – «здесь суд, а вы – заинтересованная сторона».

В общем-то, слова о заинтересованной стороне были очень невежливы и даже, пожалуй, намеренно грубы – но они были вполне справедливы. Не очень-то умно было со стороны короля Генриха ставить во главе посольства Томаса Болейна, отца той самой дамы, ради которой и было затеяно дело о разводе. Но король искал не самого лучшего, а самого ревностного – а уж в усердии Томаса Болейна в данном деле он был более чем уверен. Ну, Томас Болейн за словом в карман не полез. Он сказал, что прибыл в Италию не как отец, надеющийся найти для своей дочери милость и покровительство, а как представитель короля Англии. И его государь, король Генрих, надеется на поддержку императора в своем справедливом деле, но, если и не получит его, будет продолжать стремиться к добру и благу независимо от наличия или отсутствия этой поддержки. Король готов выплатить 300 тысяч крон[11] – то есть всю сумму приданого королевы Катерины, уплаченного Испанией по ее замужеству, – и обеспечить Катерине Арагонской в качестве вдовы ее покойного мужа, принца Уэльского, Артура Тюдора, все те блага и весь тот почет, который ей следует.

Предложение, собственно, было вполне разумным. Катерина Арагонская получала как бы почетную пенсию, император – очень нужные ему наличные деньги, а король Генрих получал наконец свой развод, столь ему вожделенный.

Карл V предложение отверг. Он сказал, что он «… не купец, и честью семьи не торгует…». Это были не только высокомерные слова, но и хорошо рассчитанное оскорбление. Болейны как-никак возвысились в дворянство именно из купцов. A уж замечание насчет «…торговли семейной честью…», брошенное в лицо отцу королевской фаворитки, сестра которой еще до ее фавора была королевской наложницей, означало бы вызов на дуэль – если бы стороны были хоть сколько-нибудь сравнимы в статусе.

Но статус сторон был глубоко неравен.

Со свежеиспеченным графом Уилтширским говорил коронованный государь, да еще и самый могучий во всем тогдашнем христианском мире. Он говорил с ним, как с грязью, – но отплатить ему за оскорбление было невозможно.

В общем, на аудиенцию с папой Климентом посол короля Генриха и его возможный будущий тесть, Томас Болейн, отправлялся в очень дурном настроении.

IV

Ну, что сказать? Аудиенция прошла в гораздо более вежливых тонах, но была столь же бесплодна. Папа Римский Климент Седьмой был не только Папой Римским, но еще и главой рода Медичи. И в этом качестве его единственная надежда на восстановление правления рода Медичи во Флоренции заключалась в помощи и в благожелательном отношении к нему императора Карла. Джулио Медичи – так называли папу Климента до того, как он надел тиару понтифика, – хотел образовать из Республики Флоренция наследное герцогство для своих наследников, но не мог сделать этого сам и нуждался в покровительстве, которое король Генрих предоставить ему не мог.

Даже предложение короля Генриха VIII насчет участия Англии в крестовом походе против турок – и то его не заинтересовало. Какие турки? Ему в 1530 году было положительно не до них. Союзник папства, король Франциск Первый, потерпел под Павией поражение от войск императора и даже сам попал в плен. Он выкупился из него, уплатив огромный выкуп и оставив своих сыновей в качестве заложников, – и немедленно после возвращения во Францию возобновил войну в союзе с этими самыми турками, поход против которых сулил папе король Генрих VIII.

Великое Дело Короля не двигалось с места. Затеянная по совету Томаса Кранмера пропагандистская кампания в университетах по извечному закону непредвиденных последствий принесла довольно удивительные результаты. Да, в пользу короля Генриха высказалось несколько теологов во Франции, что было сделано за деньги и под большим политическим давлением со стороны короля Франциска, который хотел помочь Генриху.

Ну, хотя бы для того, чтобы насолить своему заклятому врагу, императору Карлу V…

Но в пользу короля Генриха высказался и еще один влиятельный ученый – доктор богословия Виттенбергского университета Мартин Лютер.

Мало того, что он был отлучен от Церкви, мало того, что его учение раскололо всю Германию, мало того, что он демонстративно не признавал авторитета не только Папы Римского, но и церковных Соборов, на которых епископы всего христианского мира вырабатывали общие для всех доктрины веры, – так в придачу ко всему этому он сделал еще и совершенно скандальное заключение.

Лютер сообщил всем, кто хотел его послушать, что король Генрих в деле с разводом, конечно же, не прав, но он может решить свою проблему тем, что последует примеру патриархов Ветхого Завета и попросту возьмет себе вторую жену.

Нет, это было совсем не то, что требовалось. Английская делагация отправилась домой – но на прощанье Томас Болейн бросил одну фразу, полное значение которой он скорее всего не понимал. Он помянул какой-то древний закон – какой, он не сказал, – согласно которому «…англичанин не мог быть подчинен никому, кроме короля Англии…». Это была идея, богатая своими последствиями. И принадлежала она, конечно, не Томасу Болейну, а человеку с головой получше, чем у него. В окружении короля Генриха VIII появился новый человек.

Способный юрист по имени Томас Кромвель.

Глава 8

Великая революция сверху, проводимая в жизнь юридическим путем

I

В романе Хилари Мантел «Wоlf Нall», о котором мы уже говорили, есть такая сцена: в покои леди Анны проводят посетителя. Ее комнатные собачки бросаются к нему навстречу, a одна из них и вовсе просится к нему на руки, ведь визит этот не первый, собачкам посетитель явно знаком. А на случай, если читатель этого еще не понял, автор романа приводит и реплику леди Анны о том, что Томас Кромвель – а ее посетитель – это он и есть, Томас Кромвель, – всех тут просто очаровал. Говорит она это сухо и с довольно явно выраженной неприязнью. По-английски Томаса Кромвеля следовало бы именовать «мастер Кромвель».

Но леди Анна переводит обращение на французский и называет своего гостя «мэтр Кремвюэль», на французский лад. И подчеркнуто использует слово «мэтр», как полагалось именовать лиц, и не относящихся к духовному сословию, и, безусловно, недворянского звания.

Ну, скажем, нотариусов?

А вокруг нее сидят ее фрейлины – потому что действие происходит предположительно где-то в конце 1529 года, и леди Анне уже полагаются собственные фрейлины, ибо она – первая дама Королевства Англия. Фрейлины ее все больше родственницы семьи Болейн, или семьи Говард, что в данном случае одно и то же, – и они с интересом посматривают на визитера, и в их глазах читается вопрос: «…и что, это и есть самое лучшее, на что только может рассчитывать миссис Кэри?..»

Что же до миссис Кэри, то она здесь тоже присутствует, потому что в девичестве ее звали Мария Болейн. Она – родная сестра леди Анны и была любовницей короля еще до нее, а потом была возвращена им ее мужу, мистеру Кэри.

Но мистер Кэри недавно умер – как раз от той самой «потницы», которой так страшился король Генрих, – и сейчас его вдова, миссис Кэри, взята ко двору собственной сестры, леди Анны, и вроде бы снова собирается замуж.

A ее возможный жених – это он, недавно тоже овдовевший Томас Кромвель. Тот самый, которого ее сестра презрительно называет «мэтром».

И никто из фрейлин не понимает: что Мария Болейн в нем, собственно, нашла? А поскольку читатель недоумевает по этому поводу совершенно так же, как и фрейлины, то автор бросает дополнительный намек: леди Анна вдруг говорит, что к Томасу Кромвелю питают расположение не только ее собачки, но и король.

Генрих VIII непрерывно цитирует его высказывания и говорит, что «…мастер Кромвель совершенно прав и попадает просто в самую точку…». И вот тут наконец начинает говорить молчавший до сих пор Томас Кромвель. Он спрашивает леди Анну – продвинулось ли дело о разводе короля после устранения от дел кардинала Уолси? И когда она нехотя отвечает ему, что нет, дело не продвинулось ни на дюйм, он говорит ей, что продвинуть его все-таки можно, что пути, ведущие к желанной цели, все-таки существуют и что помощь тут может оказать тот самый кардинал Уолси, смещения которого она добивалась. В общем, роман сделан очень интересно, и читателю просто не терпится узнать – что же было дальше?

Но описанная сцена, пожалуй, все-таки нуждается в некоторых комментариях.

II

Каким образом Томас Кромвель попал к королевскому двору, в точности неизвестно. Это произошло где-то в 1529–1530 годах, и скорее всего он действительно начал свой путь наверх из круга людей, близких к леди Анне. После падения кардинала Уолси доступ к Генриху VIII шел в основном через триумвират, состоявший из герцога Саффолка – личного друга короля и мужа его сестры, герцога Норфолка, дядюшки леди Анны, и Томаса Болейна, ее отца.

Все они людей из окружения Уолси очень не жаловали – так что вариант о движении через круг лиц, приближенных к Анне Болейн, весьма вероятен.

То, что Томас Кромвель пытался спасти своего старого покровителя кардинала Уолси, – чистая правда. В отличие от Стивена Гардинера, немедленно отрекшегося от своего павшего шефа, Кромвель действительно пытался помочь своему бывшему патрону. Делал он это из благодарности за былое или исходя из осторожного расчета – а вдруг кардинал еще вернется? – сейчас сказать невозможно. Но он действительно хлопотал в его пользу.

Как насчет версии о предполагамом браке с Марией Болейн, вдовой Кэри? Вот тут мы ступаем на зыбкую почву. Дело, в конце концов, совсем необязательно было в сватовстве.

Известно, что Томас Кромвель как-то раз дал леди Анне хороший совет по поводу приобретения драгоценностей – он прекрасно разбирался в драгоценностях. Томас Кромвель, надо сказать, прекрасно разбирался во всем – но как он все-таки оказался на таком расстоянии от леди Анны, что она услышала его голос? И вот тут опять всплывает версия о его связи с Мэри Болейн.

Быстрое возвышение Томаса Кромвеля объясняли тем, что леди Анна хочет сплавить свою не слишком любимую сестрицу замуж, и при этом замуж за такого человека, который своим статусом и положением будет заведомо ниже, чем люди благородного происхождения и придворного круга. Это могло быть и правдой – леди Анна вела себя высокомерно, позволяла себе на людях кричать на своего дядюшку, герцога Норфолка, а сестру действительно не выносила и во фрейлинах держала главным образом для того, чтобы подчеркнуть ее подчиненное положение.

В общем, надо признать – на этот счет мы ничего точно не знаем. Но примем все-таки во внимание тот факт, что люди склонны объяснять неожиданное возвышение кого бы то ни было не деловыми качествами новой восходящей звезды, а какими-то побочными обстоятельствами.

K Томасу Кромвелю это правило и было приложено. Считалось, что он поднялся в мнении короля потому, что пользовался патронажем Болейнов…A сэр Томас Болейн при всех дворах Европы считался сутенером, который подсунул королю Генриху обеих своих дочерей, сперва старшую, Марию, а потом и младшую, леди Анну. Более того – очень охотно обсуждался вопрос и о том, что еще до дочерей он подсунул королю и свою жену, их матушку, что леди Анна, собственно, – дочь не Томаса Болейна, а самого короля Генриха VIII. Понятное дело, такого рода слухи так или иначе доходили и до короля, и он очень ими возмущался и говорил, что да, «…с Мэри Болейн он и правда путался до того, как нашел свою истинную любовь…». Но уж слухи насчет его связи с матушкой сестер Болейн – это полная клевета…

Оставляя в стороне степень искренности короля Генриха насчет тесноты его связей с семейством Болейн, примем во внимание просто тот факт, что Кромвель попал в число людей, входивших в дальнее окружение короля Генриха. Ему даже не помешала в этом неприязнь родовитой знати.

Впрочем, есть предание, что Кромвель «…вкрался в доверие герцогу Норфолку, сняв бельмо с глаза его любимой борзой собаки…». Но исходит эта версия как раз из окружения герцога Норфолка, так что в ход могла быть пущена любая небылица – больно уж они впоследствии не ладили. Однако на самом деле скорее всего дело было в том, что после падения кардинала Уолси осталось множество начатых им и оставшихся незавершенными дел. Одним из них была сложная юридическая проблема по ликвидации дюжины маленьких монастырей – кардинал хотел их закрыть и обратить их доходы на поддержание двух новых колледжей в Оксфорде. Единственным человеком, разбиравшимся в вопросе, оказался Кромвель.

Он попал в переднюю к герцогу Норфолку и был сочтен им «…полезным малым…».

А уж дальше дела пошли естественным чередом, потому что Томас Кромвель умел делать вещи и похитрее, чем снятие бельма с глаза борзой собаки…

III

Кардинал Уолси окончил свою политическую жизнь за 14 месяцев до окончания своего земного существования. Было это в сентябре 1529 года. Посольство к папскому двору, возглавляемое Томасом Болейном, отправилось в путь поздней осенью того же года – и в беседе с Папой Римским Томас Болейн озвучил ту идею, что «…англичане никогда не повиновались никому, кроме короля Англии…». Это придумал, конечно, не он, а Томас Кромвель. Очень быстро после этого, в 1530 году, начались обвинения церковного клира в «praemunire» – преступлении, состоящем в обращении с апелляцией на решение короля к кому-то за пределами Англии. Правило это было забыто уж добрую пару сотен лет и никогда не применялось по отношению к духовным лицам, отправляющим свои обязанности. С незапамятных времен Церковь пользовалась автономией в суде, и клирики судились только церковным судом, и служители единой Церкви подчинялись во всех духовных вопросах Папе Римскому и совершенно свободно общались со своими коллегами во всех духовных центрах Европы. Теперь все это оказалось поставлено под вопрос – а поставил вопрос Томас Кромвель.

Прекрасный юрист, таланты которого оказались оценены королем. В самом деле – если обычное обращение духовного лица в Рим за какой-нибудь нужной ему консультацией можно счесть «praemunire», то в принципе в этом можно обвинить любого монаха – или, при желании, любого епископа. А то, что состав преступления никак не определен – ведь в законе же не сказано, что именно является «praemunire», – и зависит только от обвинения, и вовсе замечательно. Ну, хотя бы тем, что и обвинителем, и судьей является одна и та же инстанция.

В результате вся английская Церковь, вся целиком, была обвинена все в том же «praemunire» и оштрафована на гигантскую сумму в 100 тысяч фунтов стерлингов.

На такой канве можно вышивать самые разнообразные узоры. Так что, когда леди Анна в романе Хилари Мантел говорит о том, что король Генрих непрестанно цитирует Томаса Кромвеля и говорит, что он попал в точку, – она недалека от действительности.

B конце 1530 года Кромвель получил место в Тайном Совете. A к осени 1531-го уже представлял в Парламенте интересы Генриха VIII в качестве юриста Короны. Спикером палаты общин в 1529 году стал Томас Одли, и они стали работать в тесном контакте. Парламент, собранный в 1529 году и руководимый Томасом Кромвелем и Томасом Одли, вошел в историю Англии навсегда.

Он назван Парламентом Реформации.

Раз за разом Парламент по представлениям Короны принимал акты ошеломяющей новизны. Скажем, было отменено право духовных лиц на суды Церкви – теперь все подданные короля Англии судились одинаково.

«Praemunire» оказалось не забытым правилом, а законом, и теперь всякое лицо, пытавшееся следовать инструкциям из Рима или хотя бы запрашивающее такие инструкции, оказывалось виновным в преступлении против власти короля. В 1532 году был принят акт Парламента, запрещавший передачу в Рим так называемых «…первых плодов…». По церковным правилам, при назначении нового епископа одна треть бенефиций первого года его служения в данной епархии передавалась Папе Римскому. Обычай, заведенный с давних времен и включенный в канон как дань уважения к главе Вселенской Церкви. Вот этот платеж теперь актом Парламента и был признан незаконным.

Юрист Томас Кромвель и его государь и повелитель, король Генрих VIII, в 1532 году начали свое и в самом деле тесное сотрудничество.

IV

По поводу «…сотрудничества…» Кромвеля и короля в английской исторической литературе велась и ведется и по сей день оживленная дискуссия – кто из них использовал кого? То есть на первый взгляд тут и спрашивать нечего – разумеется, всемогущий король Генрих VIII использовал своего одаренного, но худородного подданного в своих интересах, как использовал бы любой другой подходящий ему инструмент.

Король был и умен, и упрям, и бразды правления из своих рук больше выпускать был не намерен, «второй кардинал Уолси» был ему решительно ни к чему. Томас Кромвель делал то, что ему было велено, и то, что его государю было желательно, – и получал за это вознаграждение в виде власти, почета, богатства, престижа и прочих приятных вещей.

Король – воитель. Томас Кромвель служит ему так, как служил бы меч. Или, если считать, что король – целитель и «…врачует раны своей страны…» (или своего самолюбия – какая нам разница?), то он делает это острым ланцетом. То, что инструментом ему служит не отточенное стальное лезвие, а человек и что зовут этого человек Томас Кромвель, – это уже подробности…

Но есть и другая точка зрения, и сводится она к тому, что слепую ярость короля против папства Томас Кромвель – уже не в качестве подданного, а в качестве политика – совершенно сознательно использовал для целей, важных ему самому.

И что для него, «…исчадия Ада и ученика Сатаны…», важнее и богатства, и почета, и власти было разрушение Церкви. Эта точка зрения имела много сторонников – и в Англии, и на континенте Европы.

В том самом 1532 году, о котором мы сейчас ведем повествование, в Италии вышла наконец в печатном виде книга Никколо Макиавелли «Государь». Автор ее к этому времени уже пять лет как умер, но написал он ее еще в 1513 году, и в рукописных копиях она ходила по рукам настолько широко, что читали ее уже не только во Флоренции или в Риме, но и в Германии, и в Испании, и в Нидерландах. Так вот, о папстве Макиавелли мнение имел довольно низкое и считал его несчастьем для Италии:

«…дурные примеры папской курии лишили нашу страну всякого благочестия и всякой религии, что повлекло за собой бесчисленные неудобства и бесконечные беспорядки, ибо там, где существует религия, предполагается всякое благо, там же, где ее нет, надо ждать обратного. Так вот, мы, итальянцы, обязаны Церкви и священникам прежде всего тем, что остались без религии и погрязли во зле…»

А то, что «…грехи Церкви вопиют к Небесам…», говорили очень многие. Понтификат папы Александра VI Борджиа с его сыном Чезаре и с его дочерью Лукрецией был источником бесконечных скандалов и обвинений папы в чудовищном разврате, включавшем даже инцест. К Церкви было множество претензий, касающихся церковных налогов, продажности высшего духовенства и неподсудности клира общему суду, – и упреки шли буквально со всех сторон.

Даже самые вроде бы благонамеренные лица, вроде Эразма Роттердамского, говорили, хотя вроде бы и в шутку, следующее:

«…А верховные первосвященники, которые заступают место самого Христа?

Если бы они попробовали подражать его жизни, а именно бедности, трудам, учительству, крестной смерти, презрению к жизни, если бы задумались над значением своих титулов – «папы», иначе говоря, отца и «святейшества», – чья участь в целом свете оказалась бы печальнее? Кто стал бы добиваться этого места любой ценою или, однажды добившись, решился бы отстаивать его посредством меча, яда и всяческого насилия? Сколь многих выгод лишился бы папский престол, если б на него хоть раз вступила Мудрость?..»

Цитата, приведенная выше, взята из книги Эразма «Похвала Глупости», и говорится все это самой Глупостью – в общем, типичая карнавальная речь шута, – но книга посвящена Томасу Мору, лорду-канцлеру короля Генриха VIII, так что эта шутка как бы не совсем и шутка.

Мартин Лютер в Германии и вовсе отверждал, что «…христианин должен следовать Евангелию и голосу собственной совести…», а вовсе не указаниям из Рима, – и его проповедь нашла широчайший отклик. Проблема была еще и в том, что Папа Римский был не только духовным главой христианства, но и светским государем, правившим Папской областью. В этом качестве он вступал и в союзы с прочими государями, и в войны с ними, и в 1527 году войска императора Карла Пятого, верного сына Церкви, в ходе войны разграбили Рим так, как не снилось и визиготам.

Споры о том, кто главнее – папа или император, – шли столетиями и закончились своего рода компромиссом: дела мирские передавались в управление главным образом империи, дела духовные – папству. Так что конфликт между Карлом Пятым и папой Климентом Седьмым, закончившийся в 1527 году разгромом Рима, был своего рода недоразумением, и спор у них шел именно о делах земных. В вопросы церковной доктрины император не входил и входить и не думал – такого рода вопросы в юрисдикцию светского государя не входили.

Но вот Томас Кромвель – в той мере, в какой это имело отношение к английской Короне, – держался совершенно другого мнения.

V

В Европе времен конца «кватроченто» – как называли в Италии XV век, с 1400-го по 1499-й – имелось две системы, претендовавшие на универсальность, – папство и империя. Империя, собственно, носила название Священной Римской империи германской нации и покрывала собой Германию и большую часть Италии. Были, конечно, и другие агрегаты мощи, но они на универсальность никогда не посягали. Скажем, король Франции удерживал владения герцогов Бургундии, Нормандии, Бретани. В Испании сложилось обьединенное государство, состоящее из унии четырех отдельных королевств: Кастилии, Арагона, Леона и Наварры. Так что и Франция, и Испания в систему светской империи не входили – но в духовных вопросах подчинялись главе универсальной единой Церкви, Папе Римскому.

Но в Англии стараниями Томаса Кромвеля был принят так называемый Акт об ограничении апелляций (Parlament Act Restraining Appeals), преамбула к которому в приблизительном переводе, опускающем формулы и образные речения, гласила следующее:

«…поскольку из разнообразных старинных и подлинных грамот и хроник проистекает, что это названное королевство, Англия, всегда было Империей и управлялось единой Главой Государства, Королем, обладавшим достоинством носителя Имперской Короны, то ему подобает оказывать почтение и повиновение в мере, следующей сразу после Господа…»

Теоретическую подготовку этого заявления обеспечил Томас Кранмер, тот самый тихий интеллектуал из Кембриджа, который предложил перенести борьбу за развод из папского суда в университеты. Он и вправду нашел несколько старинных работ, посвященных приоритету светской власти над духовной, – и с множеством натяжек их приспособили к делу. Было заявлено, что власть английских королей, будучи имперской по сути, подобна власти Константина Великого и распространялась и на Церковь и что так было издавна – но впоследствии развратившаяся церковная иерархия узурпировала права имперской власти. Так что ничего нового, собственно, не предлагается – надо только вернуть дела Церкви к их прежней первозданной чистоте.

Никакого места для Папы Римского в этой схеме не оставалось. Томас Кромвель шел тем же путем, что и Мартин Лютер, но с важнейшим различием: если Лютер полагал веру «…делом совести христианина в следовании истинному Евангелию…», то Томас Кромвель ставил веру в ведение английской Короны. Король Генрих VIII теперь требовал для себя не только полной независимости в вопросах светского правления, но и полной независимости в вопросах доктрины Церкви – и получал полные права не только в светской, но и в духовной сфере.

В такой системе не было места не только для «Папы Римского», но и «для совести христианина». То, что дело к этому и идет, было ясно еще до принятия акта. Именно поэтому в 1532 году были приняты некоторые меры, направленные на «укрепление вертикали».

Томаса Кранмера, например, сделали архиепископом Кентерберийским – и он разом, минуя все промежуточные ступени, стал примасом английской церковной иерархии.

A Томас Кромвель получил сразу несколько назначений. Например, сравнительно маловажный пост хранителя королевских драгоценностей. A заодно – и работу клерка регистрации документов, скрепленных королевской печатью. В 1533 году к этим обязанностям добавился и пост казначея (Chancellor of the Exchequer), и в результате в его руках оказались одновременно ключи и к ежедневному общению с королем, и к государственной документации, и к казне. Немало, a уж для человека уровня Томаса Кромвеля – более чем достаточно.

Но тем не менее он позаботился и о том, чтобы у него не возникало проблем в судебном ведомстве. В те времена во главе этой организации стоял важный сановник, носивший титул лорда-канцлера. Долгие годы им был кардинал Уолси, но, конечно, в самом начале своего падения он был смещен с этого поста королем, и заменили его лицом понадежнее, не священником, а мирянином, превосходным юристом, известным к тому же своим скептическим отношением к Церкви. Это был Томас Мор, тот самый, которому Эразм Роттердамский посвятил свою «Похвалу Глупости» с ехидными словами в адрес верховных понтификов. Так вот, в 1532 году Томас Мор ушел с поста лорда-канцлера в отставку. Ссылался он на слабое здоровье…

На самом деле у него проблемы были не со здоровьем, a с совестью…

Глава 9

Король Генрих VIII во всем своем великолепии

I

Джон Фишер, епископ Рочестерский, был человеком твердым и на любые полумеры смотрел в высшей степени неодобрительно. В своем служении в качестве епископа он заботился не о пышности, а о своей пастве, говорил, что не золотые сосуды служат делу веры, а праведная жизнь, носил власяницу, спал на соломенном матрасе, а трапезы в полагающемся ему по сану пышном дворце вкушал в одиночестве. Компанию ему составлял только череп, поставленный на стол как символ быстротечности земной жизни, да еще иной раз монах, читающий ему вслух устав ордена грегорианцев. И с такой же бескомпромиссной твердостью он отверг меры короля Генриха по организации своего развода с женой – отвержение авторитета Папы Римского он счел подрывом устоев Церкви и ересью. И пошел по этому пути так далеко, что даже послал императору Карлу Пятому секретное письмо с призывом использовать силу против короля Генриха, раз уже увещевания делу не помогают.

Весной 1534 года он был схвачен и помещен в Тауэр по обвинению в государственной измене.

Буквально на следующий день сэр Томас Мор, бывший лорд-канцлер, последовал за ним. Он был вызван к Томасу Кранмеру, архиепископу Кентерберийскому, из своего дома в Челси, который считался чем-то вроде платоновской Академии Англии. По крайней мере в этом был уверен друг сэра Томаса Эразм Роттердамский. Уже несколько недель его близкие уговаривали Мора принести клятву в том, что он принимает новый закон о наследии. По этому закону брак короля Генриха VIII с Катериной Арагонской аннулировался и признавался несуществующим – что делало Марию Тюдор, дочь Генриха, незаконнорожденной.

Сэр Томас последовал приглашению «…посетить архиепископа…», но не сомневался, что домой он уже не вернется. И действительно, разговор во дворце Ламбет, резиденции архиепископа, пошел по совершенно неудачному руслу. Сэр Томас Мор с готовностью признал новые правила престолонаследия – собственно, их признал даже Джон Фишер. Но он отклонил все самые вежливые просьбы и уговоры Томаса Кранмера поклясться в том, что признает верховенство короля Англии, Генриха VIII, над Папой Римским в делах доктрины Церкви и истинной веры.

Для Кранмера клятвы в признании закона о престолонаследии было достаточно. Он умолял короля удовлетвориться этим – но король Генрих не был расположен ни к каким компромиссам. Рождение дочери вместо долгожданного сына привело его в очень дурное расположение духа, и он то и дело впадал в такую ярость, что не хотел слушать никаких уговоров…

В 1966 году в Англии был поставлен фильм о Томасе Море, назывался он «Человек на Все Времена». Фильм замечательный, он получил от американской Академии киноискусства целых шесть «Оскаров». Роль короля Генриха VIII в нем сыграл Роберт Шоу, и сыграл он ее совершенно блестяще. Король появляется в доме Мора с якобы не объявленным заранее визитом – так, друг навещает друга, мимоходом и невзначай… Но на самом деле, конечно, все подготовлено заранее – и король прибывает не один, а с блестящим антуражем, и сэр Томас, извещенный загодя, уже успел подготовить достойную встречу и угощение. И вот королевский кортеж прибывает по воде – дом Томаса Мора стоит на Темзе, как и полагалось для резиденции важного человека. Король ведет себя дружелюбно и непринужденно, говорит о чем угодно, вплоть до исполняемой его музыкантами песенки, и очень мило смущается, когда сэр Томас высказывает мнение, что музыка хороша и что сочинил ее, вероятно, сам король?

А потом между гостем и хозяином начинается серьезный разговор.

II

И идет этот разговор хуже некуда. Король, который предположительно собирался поговорить со своим другом наедине, на лужайке, вдруг срывается в такой крик, что его прекрасно слышно даже его свите, удалившейся по его желанию в дом поодаль. Он требует подчинения. «Зачем ему это надо?» – спрашивает один из персонажей пьесы Томаса Кромвеля. И тот, истинный ученик Макиавелли, отвечает ему, что король – совестливый человек и хочет поступать по правде и справедливости и что если его действия будут одобрены таким достойным человеком, как сэр Томас Мор, то король убедится, что он прав.

А если они не будут одобрены, то король убедится, что сэр Томас Мор – изменник.

Томас Мор – такой, каким он представлен в пьесе, – просто восхищает. Он такой славный человек. Достоинство, простота, глубокий ум – и даже негромкий мягкий юмор. И вообще – Томас Мор понимает человеческие слабости и относится к ним снисходительно. Например, спрашивает слугу, подающего ему бутылку: «Вино хорошее?» Слуга, понимая подтекст вопроса, отвечает якобы честно: «Ну откуда же мне знать?» Сэр Томас смотрит на слугу, слуга смотрит на сэра Томаса – и видно, что они понимают друг друга…

Ну конечно же, слуга вино попробовал, и, конечно же, это известно его хозяину, но они оба знают, что слугу, конечно, простят…

Но Мор забывает и о юморе, и о снисходительности, когда отказывает дочкиному обожателю в ее руке. Обожатель – лютеранин, это опасно. A сэр Томас не хочет беды ни ему, ни своей дочери. И еще сэра Томаса Мора беспокоит его душа. Он не может принести ложной клятвы – и даже угроза смерти его не пугает.

Ему предлагают жизнь и спасение от казни – лишь бы он согласился признать развод короля Генриха законным. Он не соглашается, но прячет свои принципы за стеной молчания. Прекрасный юрист, он на молчании и строит свою защиту – ибо «…молчание есть знак согласия…», следовательно, сомнение суда должно быть разрешено в пользу молчащего, и требовать от него произнесения требуемой судом клятвы излишне. Но его надежная защита разрушается показаниями лжесвидетеля, найденного обвинением. Томас Мор идет на эшафот. И убил его Томас Кромвель. Он – злодей, напоминающий Ричарда Третьего в трактовке Шекспира.

Это он нашел надежного свидетеля, Ричарда Рича, который показал в суде то, что ему было велено показать. Кромвель в пьесе, обращаясь к Ричу, говорит ему примерно следующее:

«…мы, администраторы, служим королю и делаем возможным все то, что ему желательно. Это так просто…»

Пьеса написана просто великолепно. Диалоги строятся по всем правилам поединка, так, что совершенно захватывают зрителя. Это выглядит как притча – мудрый, спокойный, гуманный человек идет на смерть, защищая свободу своей совести.

И когда уже потом обнаруживаешь сведения, согласно которым сэр Томас Мор занимался расследованием дел о лютеранской ереси, испытываешь некоторое потрясение. Расследование, как правило, заканчивалось костром.

Примем во внимание, что до того, как Томас Мор принял на себя обязанности лорда-канцлера, в Англии за сто лет было сожжено за ересь около 30 человек. А при нем, при самом его активном участии, за два года, с 1530-го и по 1532-й, сожгли шестерых[12]. Как раз за то, за что сам он стоял до конца, – за желание поступать по совести.

По-видимому, дело обстояло все-таки посложнее, чем оно представлено в пьесе.

III

Когда на континенте Европы возникло движение, которое позднее протестанты назовут Реформацией, а католики – «лютеровской ересью», Мартин Лютер вполне серьезно рассчитывал на поддержку таких людей, как Эразм Роттердамский и Томас Мор. Разве не они жестоко высмеивали роскошь и продажность церковных иерархов, разве не они смеялись над невежеством монахов и нелепыми суевериями верующих в чудеса?

Но из его попытки подключить к движению Реформации имена известнейших, славных по всей Европе гуманистов ничего не вышло. Томас Мор увидел в движении Лютера раскол и гибель христианского мира. Если каждому будет позволено толковать Священное Писание на свой лад, не считаясь с авторитетом папства, разве это не поведет к распаду единого учения и единого христианства? Он считал, что такую угрозу можно отразить только войной, – и потому без всяких колебаний отправлял на костер людей, которые и виновны-то были только в том, что стояли за Библию на английском.

Король в такие тонкости не вникал. Он ничего в церковной доктрине менять не хотел, но терпеть диктат Церкви даже в вопросах совести он тоже не собирался. Когда Папа Римский Павел Третий возвел сидевшего в Тауэре епископа Фишера в кардинальское звание, Генрих воскликнул, что отправит в Рим его голову – пусть они там и увенчают ее красной шляпой кардинала.

За словами последовали и дела. 4 мая 1535 года трое монахов-картезианцев, отказавшихся признать верховное главенство короля над Церковью, были казнены казнью, полагавшейся по закону государственным изменникам: их повесили, сняли с веревки еще живыми и выпотрошили. Их внутренности были сожжены перед их глазами, а сами они разрублены на части.

Руку одного из них прибили к воротам его монастыря как угрозу и напоминание о том, чем грозит неповиновение.

22 июня 1535 года епископ Рочестерский, Джон Фишер, взошел на эшафот. Он был советником Генриха Седьмого, отца короля, он был капелланом леди Маргарет Бофорт, бабушки короля, и даже был наставником самого короля, когда он был мал.

Джону Фишеру отрубили голову и выставили ее на Лондонском мосту на всеобщее обозрение. Сэр Томас Мор был приговорен к той же казни, что и монахи-картезианцы, но Генрих VIII – «…по милости своей к старому другу…» – смягчил приговор и велел просто отрубить ему голову.

Перед смертью у него хватило присутствия духа пошутить: он убрал свою седую бороду, отросшую в тюрьме за время его заточения, из-под шеи, а палачу он сказал, что борода не шея и не заслуживает быть разрубленной – «…она измены не совершала…».

Казнь Томаса Мора стала политическим поражением – он показал пример стойкости. Когда герцог Норфолк угрожал ему «…гневом короля, несущим смерть…», сэр Томас невозмутимо ответил:

«И это все? Скажу вам, ваша милость, по секрету, между нами, – я умру сегодня, а вы – завтра».

7 января 1536 года умерла Катерина Арагонская, первая королева Генриха VIII, та, с которой он так долго пытался развестись. Ee лишили всего, чего только можно было лишить. Даже ее драгоценности ей было приказано передать «…Анне Первой, королеве Англии и законной супруге короля…». К Катерине не пускали даже ее дочь, бедная женщина умерла чуть ли не в одиночестве.

Ее смерть изменила очень многое.

IV

Королю Генриху к 1536 году сильно надоела Анна Болейн. В качестве объекта его неистового желания она, право же, была хороша: ядовито остроумна, капризна и непредсказуема. В качестве супруги эти качества ее не красили. И самое главное – она не родила ему наследника. В сентябре 1533 года, к величайшему разочарованию своего мужа, Анна родила девочку, которую назвали Елизаветой. Следующая беременность и вовсе окончилась выкидышем.

Сэр Томас Мор сказал однажды Кромвелю, что «…когда лев узнает свою силу, любому человеку будет трудно им править…». По-видимому, сэр Томас намекал на то, что Кромвель сознательно манипулирует желаниями короля и что это опасное занятие. В январе 1536 года у короля Генриха возникла блестящая идея – поскольку Катерина умерла, а у Анны случился очередной выкидыш, то он, избавившись от Анны, получил бы возможность обзавестись наконец наследником.

Более того – его новый брак мог бы быть осуществлен без мучительной процедуры развода.

И буквально немедленно, пока еще королева приходила в себя после случившейся с ней беды, Генрих Восьмой объявил, что был околдован и соблазнен. Он употребил французский термин «sortilége» – что могло означать и «обман», и «чары».

Его новая избранница Джейн Сеймур была переселена в королевские апартаменты, а брату Анны, Джорджу Болейну, было отказано в обещанном ему было ордене Подвязки. Это, конечно, был знак немилости, но за этим последовали такие дела, что какой-то там орден, пусть и высокий, выглядел полной мелочью.

Томас Кромвель, мастер на все руки, получил распоряжение «…провести расследование…». Какие результаты ожидались от расследования, ему было известно – и он нашел свидетеля, Марка Сметона, музыканта из числа тех, кто служил королеве. То ли под пыткой, то ли обещаниями, то ли еще как-то – но его убедили дать показания о его любовной связи с Анной Болейн. Он запутал в дело еще одного человека, сэра Генри Норриса. А надо сказать, что сэр Генри служил королю Генриху в качестве лица, носившего королевский горшок[13].

Это было, как ни странно, большим отличием, ибо давало ежедневный доступ к особе короля, в любое время, когда ему потребовалось бы отправление своих естественных потребностей. «Смотритель горшка» в результате по должности часто был членом Тайного Совета, а сэр Генри к тому же еще был и другом короля – тот дал ему своего собственного коня для праздника Майского Дня. Вот прямо во время праздника Генриха Восьмого и известили о показаниях музыканта – и сэр Генри Норрис был схвачен немедленно. Обвинения он отрицал, но кто-то подслушал, как королева Анна упрекала его в том, что он навещает ее апартаменты не для того, чтобы поухаживать за одной из ее фрейлин, а за ней самой.

Очень скоро были арестованы еще три человека – Фрэнсис Уэстон, Уильям Бреретон и Томас Уайетт, давний поклонник Анны Болейн, тот самый поэт, который писал ей когда-то восхитительные стихи. Последним из взятых по делу королевы Анны был ее брат, Джордж. Его обвиняли в инцесте, и обвинение базировалось на показаниях его собственной супруги.

2 мая 1536 года Анна Болейн была арестована и помещена в Тауэр.

12 мая 1536 года обвиняемые по делу королевы Анны предстали перед судом в Вестминстере. Судили четверых – Норриса, Уэстона, Бреретона и Сметона. Томас Уайетт уцелел – вероятно, к своему собственному удивлению. Утверждалось, что из беды его вытащил Томас Кромвель по дружбе с его семьей, но, конечно, такие вещи нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть.

14 мая архиепископ Кентерберийский Томас Кранмер объявил брак Анны с королем Генрихом расторгнутым.

15 мая судили Анну и Джорджа Болейн. Их судили порознь и обвиняли в блудодеянии, инцесте и государственной измене. Анне, однако, вменялось еще и покушение на жизнь короля – она предположительно собиралась его отравить, чтобы выйти потом замуж за Генри Норриса.

Суд пэров должен был включать в себя графа Уилтширского, Томаса Болейна, отца Анны и Джорджа, но его в данном случае извинили и на участии в суде не настаивали. Герцог Норфолк, брат матери обвиняемых, в суде участвовал и голосовал за обвинительный приговор. Генри Перси, 6-й граф Нортумберленда, с которым Анна когда-то обручилась, тоже был в числе судей. Когда приговор был объявлен, он потерял сознание и упал на пол. Его пришлось унести, и через восемь месяцев он умер.

17 мая 1536 года все мужчины, «любовники» Анны, проходившие по ее делу, были казнены, включая и ее брата Джорджа. 19 мая 1536 года была казнена и Анна Болейн. По закону женщин за государственную измену казнили не четвертованием, как мужчин, а сожжением на костре. Король Генрих в милости своей заменил ей приговор на простое отсечение головы, и даже более того – по ее просьбе топор был заменен мечом. Поскольку в Англии так не казнили, был специально выписан палач из Франции, известный своим умением.

Перед смертью, уже на эшафоте, Анна Болейн отдала своей сестре Мэри свой молитвенник. По обычаю, осужденному дозволялось сказать последнее слово, и королева использовала это право. Речь ее сохранилась – ее записал по памяти кто-то из очевидцев:

«…Люди христианские! Я должна умереть, ибо в согласии с законом я осуждена, и по законному приговору, и против этого я говорить не буду. Не хочу ни обвинять никого, ни говорить о том, почему меня судили и приговорили к смерти. Я лишь молю Бога хранить Короля и послать ему многие годы правления над всеми вами, ибо более кроткого и милосердного государя доселе не бывало, а для меня он всегда был полновластным и добрым Господином. Если кто-нибудь вздумает вмешаться в мое дело, я прошу его рассудить как можно лучше. А теперь я оставляю сей мир и всех вас и молю вас молиться за меня. Господи, смилуйся надо мной. Богу препоручаю я душу мою…»[14]

По английским обычаям, после этого осужденный должен был положить голову на плаху и подставить шею под удар топора. При казни мечом, на французский лад, приговоренный вставал на колени, его шея была полностью открыта, а голову он должен был держать высоко. Дальнейшее зависело от искусства палача.

В случае Анны Болейн он оправдал свою репутацию и снес ей голову одним ударом.

Глава 10

Знамя восстания Благодатного Паломничества

I

Как человек находит свою Судьбу – или, наоборот, как Судьба находит нужного ей человека? Вопрос, по-видимому, ответа не имеет – это просто случается. Роберт Аск, путешествовавший по своим делам в октябре 1537 года по дороге из Йоркшира в Лондон, вряд ли думал о такого рода абстрактных вопросах. Осень в северной Англии дождливая, ехал он верхом, по размокшим дорогам, устал, мечтал только об отдыхе, да и вообще Роберт Аск был человек положительный.

Он происходил из в меру зажиточной дворянской семьи, связанной родственными узами с могущественным кланом семейства Перси, графов Нортумберлендских. Дед Роберта Аска с материнской стороны был бароном, а его отец – рыцарем и именовался «сэром». Но, к сожалению, сам Роберт был младшим сыном в большой семье и, следовательно, надежд на наследство питать не мог. При отсутствии земельного или денежного капитала ему предстояло рассчитывать только на то, что он получил в качестве капитала социального, – на образование и хорошие манеры.

Одно время Роберт Аск служил секретарем графа Нортумберлендского, а потом стал юристом. Его приняли в ассоциацию Линкольн-Инн, он приобрел некоторую практику и круг клиентов и вот сейчас как раз спешил по своим обычным рутинным делам дорогой, все повороты которой он знал назубок, потому что ездил по ней еще студентом. А сейчас ему было 37 лет, и никаких приключений он не искал.

Когда он перебрался через реку Эмбер и оказался уже не в Йоркшире, а в Линкольншире, он вдруг обнаружил, что попал в самый центр восстания. Мятеж был совершенно спонтанным и возник из-за того, что распространились слухи о предстоящей «визитации» местных монастырей королевскими уполномоченными.

«Визитация» же была словом страшным. Король передал свои полномочия главы Церкви Англии заместителю, назначив его генеральным викарием по церковным делам.

Ему было поручено «…упорядочить дела мелких монастырей и привести их в должное состояние…». Нечто подобное делал Томас Кромвель для кардинала Уолси, и тогда целью «упорядочивания» было закрытие монастырей и перевод их фондов и собственности в руки кардинала, который намеревался таким образом финансировать два новых колледжа в Оксфорде. Сейчас цель была другой – изьятие собственности монастырей в пользу казны. Но занимался этим по-прежнему все тот же Томас Кромвель, и бедой монахов было то, что он досконально знал свое дело. К тому же им было больше некуда жаловаться – все апелляции – или в Рим, или даже к руководству монашеских орденов за границей – теперь были приравнены к государственной измене.

Уж какие там тонкие различия в церковной доктрине разделяли Папу Римского и короля Англии, люди в Линкольншире не вникали. Но монастыри были старинными и чтимыми учреждениями и делали немало добра – скажем, в голодные годы служили «центрами социальной защиты», если уж мы используем современное выражение для описания того, что они делали. А делали они то, что кормили голодных и помогали бедным и служили чем-то вроде гостиниц для путешествующих – в общем, их ограбление стало рассматриваться как грех. Этому надо было положить конец, пусть даже и оружием.

Во главе восстания встал сапожник, Николас Мелтон, он-то всем и распоряжался. И теперь спонтанно начавшийся мятеж искал даже не руководителей, а просто грамотных людей, способных связно изложить их требования.

Роберт Аск им вполне подошел.

II

Собственно, отказаться ему было бы даже и затруднительно. Он путешествовал как человек со средствами, то есть не шел пешком, а ехал на лошади. По виду он явно был джентльменом, в том смысле, который тогда вкладывался в это слово: грамотный человек из приличной семьи, уж с ним-то власти будут разговаривать, не так ли? А на случай, если джентльмен начнет упираться и не захочет немедленно принести клятву в том, что будет верен «…всемогущему Господу нашему, Иисусу Христу, и святой католической Церкви, и повелителю нашему, королю Генриху…», они его немедленно вздернут на виселицу.

Формула клятвы была Роберту Аску даже не произнесена, а зачитана, хотя и написана была с безумным количеством ошибок. И от него по-хорошему требовали, чтобы он, во-первых, поклялся в верности этой формуле, во-вторых, исправил в ней ошибки, в-третьих, доставил властям.

Противоречия в том, что клясться надо было одновременно в верности и королю, и католической – именно католической – Церкви, они не видели совершенно.

Роберт Аск как-никак был юристом и не мог не увидеть того, что документ, так сказать, противоречив. Но его это не смутило – он взялся за дело с огромным энтузиазмом. Видимо, нечто подобное уже давно копилось в его душе, и он помчался по дорогам Линкольншира уже не по направлению к Лондону, а по окрестным местам, поднимая их на восстание.

Город Линкольн пал без всякого сопротивления, и оттуда королю и были направлены «…смиренные петиции…» с изложением требований восставших. Написаны «петиции» были уже вполне вменяемо, и просьбы заключались в отставке чиновников, ответственных за «визитации», и в отмене самих «визитаций». Король ответил вполне предсказуемым образом – он заклеймил Линкольншир как «…гнездо мятежников и заговорщиков…» и приказал верным своим подданным немедленно подавить восстание.

Крупные магнаты – герцог Норфолк, герцог Саффолк, граф Шрюсбери – немедленно начали собирать свои отряды и столь же немедленно обнаружили, что их вассалы собираются медленно и неохотно. Ближайшим из них к Линкольну был Чарльз Брэндон, 1-й герцог Саффолк, муж сестры короля Генриха, и человек, безусловно ему верный. Он развернул свое знамя, но сумел собрать под него не более тысячи человек. А против него стояло по крайней мере вдесятеро больше людей, и у них было оружие. Но Чарльз Брэндон был умным человеком. Он не пошел на врага, как ему предписывалось из Лондона. В бою его, несомненно, сокрушили бы сразу – но он просто стоял в угрожающей позиции – и сумел протянуть достаточное время, целых 12 дней. В среде восставших начались разногласия, руководство их рассыпалось, а вслед за этим рассыпалось и ополчение. Восстание в Линкольншире угасло само по себе, и это стало бы концом истории, которую мы здесь рассказываем, если бы не одно дополнительное обстоятельство.

Обстоятельство это заключалось в том, что Роберт Аск пересек реку Эмбер в обратную сторону и добрался до родного ему Йоркшира.

III

Пилигрим, как нам известно из словаря, – это странствующий богомолец, паломник. Крупное восстание, начавшееся в Йорке, а затем перекинувшееся на всю северную Англию, получило название «Благодатное Паломничество» (англ. «Pilgrimage of Grace») – и разрослось оно в огромной степени именно благодаря усилиям Роберта Аска. Он внес в хаос некоторый порядок – во всех городках Йоркшира, что он проезжал, он велел дожидаться условленного сигнала: колокольного звона в главной местной церкви. Когда сигнал был дан – Аск организовал некое подобие штаба и разослал гонцов по округе с приказом звонить в колокола, – то разом восстала вся округа. В качестве эмблемы и знамени была принята чаша с Кровью Христовой на красном поле и святые раны Христа, его пронзенные гвоздями руки и ноги, изображенные по углам знамени.

Вместе с архиепископом Йорка, Эдвардом Ли, войско восставших двинулось на юг, в направлении Лондона. На его пути стоял только герцог Норфолк с пятью тысячами своих людей, и уступал он по численности своему противнику по меньшей мере вчетверо.

Король Генрих явно не понимал, что, собственно, происходит, и слал Норфолку приказ за приказом, требуя сокрушить мятежников, – но, на его большое счастье, герцог его не послушался.

Он сделал то же самое, что и Чарльз Брэндон, герцог Саффолк, – он стал тянуть время. В конце концов, прокормить большое войско, стоящее в поле, было очень нелегко. В те времена даже в Лондоне жило где-то от 40 до 50 тысяч человек, в Йорке, столице севера Англии, – разве что тысяч десять. В общем, руководству восставших надо было решаться – или идти вперед и драться, или начинать переговоры, – и они выбрали путь переговоров.

Теперь они требовали, чтобы отделение Церкви Англии от Рима было прекращено, чтобы Томаса Кромвеля немедленно уволили и наказали, чтобы принцесса Мария, дочь Генриха Восьмого от его брака с Катериной Арагонской, вновь была признана законной дочерью короля, чтобы выбор членов Парламента меньше зависел от королевской воли и чтобы парламентарии имели полную свободу высказываться так, как считают нужным. И конечно, они требовали полной амнистии для всех, кто участвовал в восстании.

К этому времени до Генриха Восьмого начало доходить, насколько опасно его положение. В каком-то смысле он в данный момент был очень похож на Ричарда Третьего в 1485 году, сразу перед его крушением. Он, законный король, кликнул на помощь своих верных вассалов, но они что-то задерживались…

И он дал герцогу Норфолку соответствующие инструкции. Когда 6 декабря 1536 года в лагерь войск Норфолка явились делегаты восставших – десять рыцарей, десять сквайров и десять лиц, дворянским званием не обладавших, – их встретили со всей возможной учтивостью. Все их требования принимались – даже без обсуждения. Все, что от них требовалось, – это мирно разойтись по домам. Конечно, были люди, сомневающиеся в королевской милости. Но тут большую роль опять сыграл Роберт Аск – он заявил, что королевское слово для него является достаточной гарантией и что он свои полномочия «…главы и капитана восставших…» с себя слагает. В ответ он получил личное письмо от короля Генриха. Тот приглашал Роберта Аска навестить его для того, чтобы провести Рождество при королевском дворе.

Ему не просто гарантировалась безопасность – Генрих выражал желание познакомиться с ним поближе и обсудить с ним все накопившиеся вопросы в ходе личной беседы. Для человека вроде Аска такое приглашение было неслыханной честью – оно уж скорее подобало бы графу или герцогу. И оно было с благодарностью принято…

Роберт Аск отправился в путь – поговорить со своим королем о важных вопросах правления государством.

IV

Его встретили очень радушно. Король Генрих попросил Роберта Аска изложить письменно все, что он хотел бы сказать, – и о целях восстания, и о том, как оно проходило, и о том, почему он считает меры, принятые против монастырей, столь несправедливыми. Написанное было внимательно прочтено и одобрено. На прощание Генрих подарил своему гостю дорогой плащ с собственного плеча – и тот отправился домой в полной уверенности, что король Генрих ему и друг, и политический союзник. Примерно в этом духе он и писал другим лидерам восстания, которым в отличие от него не довелось поговорить лично с Генрихом VIII, их милостивым и законным государем.

Лидеры, вообще говоря, сомневались. Уже и новый, 1537 год благополучно наступил, но ничего не менялось. И архиепископ Кентерберийский, Томас Кранмер, оставался на месте, и Томас Кромвель, генеральный викарий Церкви Англии, тоже никуда не делся – хотя их обоих и было обещано сместить за их «…ошибки и злоупотребления…». Более того – правительственные войска понемногу выдвигались на север и занимали там ключевые замки.

В общем, Роберт Аск написал уже прямо своему другу, королю, что так как-то нехорошо получается и что из всего этого может выйти беда. Король ответил, и очень быстро. Он благодарил и за предупреждение, и за трезвый анализ обстановки – и обещал принять немедленные меры. И меры действительно были приняты. Норфолк, получивший подкрепления, перешел в наступление. Вождей восстания перехватали почти сразу – списки их были заботливо подготовлены заранее. Не в последнюю очередь – благодаря меморандумам Роберта Аска.

Его, конечно же, взяли тоже. Суд проводил герцог Норфолк и в число судей заботливо включил старшего брата Роберта – как представителя местных землевладельцев. Роберт Аск указал герцогу Норфолку на то, что его нельзя судить, он уже прощен королем.

Герцог пожал плечами. Суд без всяких затруднений нашел всех обвиняемых виновными, и их отвезли в Лондон. Почти всех казнили в Тайбурне так, как и полагалось казнить изменников, – повешением, снятием с виселицы еще живыми, с последующим потрошением и четвертованием. Среди них было два аббата и три приора монастырей, которые и в восстании-то не участвовали, и вообще не сделали ничего дурного, кроме возвращения в свои обители, конфискованные Короной. Единственное исключение было сделано для Роберта Аска. Его отвезли обратно в Йорк и повесили там. Но не на веревке, а на обернутых вокруг его тела цепях, что само по себе жизни не угрожало. Его так и оставили висеть, выставленным на всеобщее обозрение. Он умер только через несколько дней, и умер медленной смертью.

Таково было желание короля.

Глава 11

Ганс Гольбейн, придворный живописец

I

Ганс Гольбейн в Англию попал из Базеля. Был он живописец и рисовальщик и симпатизировал идеям Реформации, но вот отозвалось это на нем не самым лучшим образом. Город Базель в своем стремлении к свержению ига папства пошел так далеко, что спрос на всякого рода изображения изрядно упал, и церкви новые фрески что-то не заказывали. Приходилось Гансу Гольбейну иной раз и изготовлением вывесок пробавляться…

В общем, когда в 1526 году ему подвернулась поездка в Англию, а Эразм Роттердамский, известный ученый и философ, дал рекомендательное письмо к своему другу, Томасу Мору, Ганс Гольбейн особо задумываться не стал и поехал. В Лондоне его хорошо встретили, он написал там несколько портретов, познакомился со многими людьми и вообще снискал себе известность как прекрасный живописец. Познакомился он тогда и с юристом на службе кардинала Уолси, Томасом Кромвелем. У них были, что называется, идеологические совпадения во взглядах…

В 1532 году в Швейцарии возобладала партия евангелистов, и презрение ко всякого рода идолопоклонству в виде картин и скульптур сделалось буквально символом веры.

Пришлось Гансу Гольбейну снова покинуть Базель и отправиться в Англию. Там работы ему хватало. По случаю торжественного въезда Анны Болейн в 1533 году в Лондон он сделал уличные декорации – за что заплатила лига ганзейских купцов. Ей же он расписал и зал гильдии, сделал несколько портретов по заказам английских дворян и богатых лондонских бюргеров и в конце концов попал ко двору короля Генриха.

Кого он там только не писал. И самого короля, и королеву Джейн Сеймур, и герцога Норфолка, и многих, многих других. Генрих Восьмой так ценил его работу, что даже поручал иногда делать эскизы королевских облачений – высший знак доверия монарха, столь ценившего блеск и пышность.

Понятное дело – именно ему и было поручено съездить на континент и привезти оттуда тщательно изготовленные портреты иностранных принцесс, к которым у короля имелся матримониальный интерес. Ибо король Генрих Восьмой в очередной раз решил жениться. Конечно, этот факт нуждается в некоторых объяснениях. Дело тут в том, что Джейн Сеймур, на которой король Генрих женился после казни Анны Болейн, умерла при родах, в октябре 1537 года, почти ровно через год после начала восстания Паломничества Благодати. Она одарила своего мужа догожданным наследником – родился мальчик, которого назвали Эдуардом, но сама ушла в мир иной.

И король Генрих, недолго погоревав, снова ощутил себя женихом. Вопрос о его четвертой женитьбе оказался, однако, вопросом политическим.

К 1538 году король Франции Франциск Первый и император Карл Пятый помирились, и тем самым Англия оказалась в положении изоляции. До того как эти два государя заключили мир, ситуация была понятной: с Францией – дружба и союз, с империей, врагом Франции, – неприязненные отношения. Но теперь между Францией и империей – мир. А поскольку Папа Римский отлучил короля Генриха от Церкви, а и Франциск Первый, и император Карл были, по крайней мере в теории, добрыми католиками, то не соберутся ли они устроить в Англию вторжение? Надо было срочно искать союзников на континенте Европы.

Матримониальные дела суверена пришлось улаживать Кромвелю.

II

А дел у него и без того было выше головы. Факт восстания на севере сам по себе был делом крайне неприятным, но его разгром открывал значительные возможности. И ими немедленно воспользовались. Кромвель получил возможность двинуть вперед выполнение своего Великого Плана – полного захвата всей церковной собственности Англии. У него были на это очень основательные причины. Во-первых, казна была пуста, а Церковь владела доброй третью всех земель Англии. Во-вторых, обладание доходами с этих земель или возможность распорядиться ими как-то иначе давали большие возможности патронажа. И наконец, в-третьих, этой мерой можно было докончить начатое дело отделения от Рима и сделать его необратимым.

Томас Кромвель был сложным человеком.

Каким-то образом он сочетал в себе и сухого бюрократа, и человека дела, и тонкого политика, и осмотрительного дипломата. И, как это ни странно, в придачу ко всему этому он был еще и убежденным сторонником Реформации.

При его положении ближайшего советника и главного министра короля Генриха VIII это было крайне опасным делом, потому что король ненавидел ереси и считал себя самым истинным, самым безупречно-правильным христианином с той только поправкой, что он отрицал право «епископа Рима» что бы то ни было ему запрещать или разрешать.

Викарием Божьим на земле (в пределах Англии) был он сам, король Генрих. И Томас Мор был казнен отнюдь не за то, что сжигал на кострах евангелистов – эту сторону его деятельности Генрих Восьмой одобрял от всей души. Так что прослыть сторонником любой реформы Церкви, кроме той, которую считал правильной сам король, было столь же опасно, сколь и быть признанным «папистом».

Это новое словцо означало преданность традиционной церковной доктрине, которая считала Церковь единой семьей во главе с Епископом Рима, Викарием Христа, Преемником князя апостолов, Верховным первосвященником Вселенской Церкви, Великим Понтификом, Примасом Италии, архиепископом и митрополитом Римской провинции, Сувереном Папских Государств, Рабом рабов Божьих. Для простоты он назывался еще и Папой Римским, и признание его авторитета означало смертный приговор.

Паписты по новому закону о супрематии считались предателями и подлежали четвертованию, сторонники Лютера или других течений Реформации считались еретиками и шли на костер.

Так что веровать надлежало так, как считал правильным король Генрих, – и это, по-видимому, совесть Томаса Кромвеля не беспокоило. Очень многие люди считали, что совести у него просто нет, – что тоже его не беспокоило. Но он считал необходимым отнять у Церкви ее имущество и тем навеки сломать влияние церковной иерархии на дела государства. B этом взгляды короля Генриха и его министра совпадали полностью. Томас Кромвель, кроме того, хотел бы повлиять и на доктрину новой, англиканской церкви, приблизив ее к идеям Реформации, – но, конечно, с королем он такими своими идеями не делился. Он, по-видимому, полагал, что многое в этом направлении случится как бы само собой, просто силою обстоятельств.

В конце концов, положение династии Тюдоров с рождением сына и наследника короля Генриха VIII упрочилось. Сам король успокоился и был благодушен и весел. Созданная Кромвелем новая машина государственной бюрократии прекрасно вела дела даже и без его каждодневного руководства. A Томас Кромвель тем временем занялся делом сугубо практическим – оздоровлением государственных финансов…

III

В истории Англии то, что произошло в те годы, называлось «великой ликвидацией монастырей». Хотя, наверное, правильнее было бы назвать это великим ограблением. Предлогом послужило то обстоятельство, что монастыри принадлежали к универсально-европейским монашеским орденам, скажем, к францисканцам или бенедиктинцам. Следовательно, уже одним этим они нарушали принцип верховенства – супрематии – короля Англии, потому что являлись, говоря современным языком, «…частью международной организации…». Кромвель, по-видимому, с самого начала планировал полную конфискацию их владений, но за дело он взялся не сразу, а только после основательной подготовки. Первым его шагом как вице-регента Церкви Англии была инвентаризация. Была создана целая комиссия, которая и занялась проверкой и учетом имущества Церкви. Работа была сделана в каких-то шесть месяцев – истинное чудо организации, если принять во внимание условия того времени.

Малые монастыри были расформированы в 1536 году, еще до восстания, но истинный размах работа приняла после того, как оно было сокрушено. К ноябрю 1537 года 560 монастырей были ликвидированы, и земли, приносящие в год 132 тысячи фунтов стерлингов, были конфискованы и обьявлены владениями Короны. Еще 75 тысяч фунтов были получены от продажи золотых и серебряных изделий, принадлежащих монахам. Конфискованные земли нередко продавались. Это служило не только пополнению казны, но и укрепляло основы режима – новые владельцы были жизненно заинтересованы в сохранении купленной ими собственности.

Ограбление носило полный, тотальный характер, не щадилось ничего. Вся система школ, приютов и госпиталей, которая держалась на монастырях, рухнула в одночасье. По дорогам бродили изгнанные из обителей нищие монахи и монашенки, их были тысячи, и им было некуда деться. Старинные, существовавшие веками святилища безжалостно разрушались. Ограблена была даже гробница святого Томаса Беккета в Кентерберийском соборе, оттуда вытащили столько золота и серебра, что его пришлось отвозить в королевскую казну 24 возами, не считая двух огромных сундуков, наполненных драгоценностями.

Сундуки были так тяжелы, что на то, чтобы сдвинуть один из них с места, потребовались усилия восьмерых сильных мужчин.

Король Генрих VIII на конфискации не успокоился. Он решил судить Томаса Беккета за то, что тот разгневал короля Генриха II. Правда, это случилось за 370 лет до описываемых событий, но юристов Короны это мелкое дополнительное обстоятельство не смутило. Томас Беккет был вызван в суд по обвинению в мятеже и измене. А когда после 30 дней ожидания он не явился, процесс против него начался заочно. Он был найден виновным, и его кости были сожжены и пепел их рассеян.

В свободное от отправления правосудия время Генрих VIII занялся и прояснением доктрины англиканской церкви. Если подданным надлежало верить в Бога точно так же, как это делал король, то правила следовало кодифицировать, ибо их не знали даже и епископы.

Дело тут в том, что король поручил им составить книгу правил, но они, боясь ошибиться и вписать туда что-то, что потом послужит к недовольству короля, предварили свой труд смиренным речением, что написанное есть только продукт их предположений, а окончательную версию может утвердить только Его Величество.

И король Генрих, не щадя себя, взялся править написанную ими «Книгу Епископов». С его поправками она стала называться «Книга Короля».

Одной из поправок была ревизия текста Первой Заповеди:

«Да не будет у тебя других богов перед лицем Моим».

Король решил уточнить текст, продиктованный Господом Моисею, и вписал в заповедь имя Иисуса[15].

IV

В дела доктрины англиканской церкви Томас Кромвель не входил. Так что с королевскими поправками Десяти Заповедей пришлось иметь дело долготерпеливому архиепископу Кентерберийскому, Томасу Кранмеру.

Как и Кромвель, он был скрытым протестантом и чтил Ветхий Завет. Уж как он сладил с таким неожиданным вторжением Генриха VIII в текст Священного Писания, остается только гадать, но в конечной версии «Книги Короля» все-таки Первая Заповедь осталась в своей первозданной ветхозаветной форме…

Тем временем поиски невесты для Генриха Восьмого продолжались. По ходу дела в первую очередь принимались в соображение желания Его Величества, жаждавшего получить на брачное ложе нечто новое и неизведанное, но и политические соображения тоже учитывались. Кромвель указывал королю на существующие опасности изоляции Англии. Важно было найти невесту либо во Франции, либо в Империи, чтобы по возможности исключить их союз, направленный против Англии. Как раз о таком союзе хлопотали в Риме – папа больше всего на свете хотел бы организовать «крестовый поход на Запад», против Генриха Восьмого, и Кромвель хотел во что бы то ни было попытку эту предотвратить.

Сам по себе проект поисков новой жены Генриху Восьмому имел одно встроенное препятствие – больно длинный хвост из предыдущих неудачных браков тянулся за королем. Первую свою супругу он отверг и развелся с ней, вторую казнил, а третья умерла при родах. Потенциальным невестам, да и их опекунам и родителям тут было о чем задуматься. Но нет, король об этом не подумал, а Кромвель если подумал, то никак этого не показал – и поиски новой невесты для короля Генриха начались.

Первая попытка была сделана во Франции.

Там имелись две подходящие кандидатуры: дочь Франциска Первого, Маргарита, и дочь могущественного герцога Гиза, Мария. Мария Гиз представляла для короля Генриха интерес вот почему – она была вдовой, красивой и крупной женщиной, и он во всем своем простодушии так и написал Франциску Первому:

«…будучи крупным телом мужчиной, я нуждаюсь и в крупной телом жене…»[16]

К тому же Марию Гиз сватали за короля Шотландии Джеймса Пятого. Он был сыном сестры короля Генриха и, следовательно, доводился ему племянником. Однако родственники ненавидели друг друга, и перспектива утянуть невесту из-под носа у племянника Генриху Восьмому очень импонировала…

Но из этого ничего не вышло – племянник оказался ловок и в ходе секретных переговоров добился победы. Мария Гиз обвенчалась с ним в Эдинбурге в мае 1538-го.

Джеймс Пятый при этом совершенно серьезно готовился к войне – нрав своего дядюшки он уже знал и ожидал самого худшего. Однако ничего не произошло. У Генриха появлись другие идеи – теперь он решил попробовать посвататься к Кристине, герцогине Миланской. Она была дочерью короля Дании (и Швеции), потерявшего к этому времени престол, но ее очарование состояло не столько в королевской крови, сколько в молодости и красоте. Замуж в Милан ее выдали в 13 лет, а в 16 она уже овдовела. В настоящее время герцогиня пребывала в Брюсселе – и туда был срочно послан Гольбейн, придворный художник короля Генриха. От него требовалось написать портрет красавицы, «…точный и достоверный…», как было сказано в данных ему инструкциях.

Портрет он написал, и облик его возможной суженой королю Генриху понравился просто чрезвычайно.

Но из этого ничего не вышло. Кристина Датская (так она именовалась во всех мемуарах того времени) была племянницей императора Карла Пятого и, следовательно, доводилась родней покойной Катерине Арагонской. Король Генрих, таким образом, доводился юной вдове как бы родней, и замуж за него она могла выйти только с позволения Папы Римского. Что, конечно, совершенно исключалось. Да и сама эта дама замуж в Англию отнюдь не рвалась. Есть легенда, что она сказала английскому послу:

«Я так расположена к вашему государю, что будь у меня две головы, одну я с радостью отдала бы ему…»

Учитывая известную всей Европе историю с Анной Болейн, потерявшей свою единственную голову на эшафоте, слова Кристины Датской надо было считать вежливым – а может быть, и не очень вежливым – отказом.

В августе 1538 года Франциск Первый выдвинул альтернативный проект: королю Генриху предлагались на выбор две сестры из рода Гизов – Луиза и Рене. Обе они были сестрами Марии де Гиз, новой королевы Шотландской. В теории можно было рассматривать и кандидатуры кузин Франциска Первого – и король Генрих настолько запутался во всех этих вариантах, что предложил встречу в Кале. Там, на английской территории, он мог бы встретить всех своих предполагаемых невест и посмотреть на них сам. Он хотел бы видеть, так сказать, предлагаемый ему товар лицом. Но тут уж уперся король Франции. Не без яда он уведомил короля Генриха, что во Франции не принято выставлять девиц из благородных семей целой группой на инспекцию, как кобыл на продаже…

V

B январе 1539 года Карл V и Франциск I подписали договор о союзничестве в Толедо. Томас Кромвель был очень встревожен намечавшимися перспективами союза Франции и Империи против Англии. Их совместное вторжение могло быть предпринято ими, например, из Нидерландов – и он срочно начал налаживать связи с протестантскими князьями в Германии. Ни один из них по могуществу не шел в сравнение ни с королем Франции, ни с императором Карлом, но они были объединены в общую лигу[17], с охотой подключили бы к этой лиге и Англию – и у одного из них имелась сестра на выданье.

Имелась в виду Анна Клевская, сестра герцога Клевского, Вильгельма. Вообще-то у нее была еще и сестра, Амелия, так что английским послам было поручено хорошенько разглядеть обеих девушек и сообщить королю Генриху свои впечатления. Девиц представили английскому послу Уоттону, но нарядили так, что разглядеть их толком ему не удалось – на них были пышные платья и такие головные уборы, которые скрывали их лица. Уоттон пробовал было протестовать, но герцог задал ему встречный вопрос – не хочет ли он увидеть его сестер нагишом?

Когда об этом доложили Кромвелю, тот немедля отправил Ганса Гольбейна на континент написать портреты сестер, а королю сообщил:

«…Все восхваляют красоту леди Анны, так как и лицо и фигура ее восхитительны. Хвалят также ее добродетель и честность, вместе со скромностью, которая ясно видна в ее наружности…»

Герцог Вильгельм поначалу совсем не горел энтузиазмом, но Кромвель довел до его сведения, что его государь готов вступить в брак, не требуя приданого. Он мог себе позволить такой широкий жест – в 1539 году, после конфискации монастырских земель, король Генрих был самым богатым из всех европейских государей.

Кромвель, собственно, предполагал, что отныне Корона Англии как финансовое учреждение будет независима даже от налогов, собираемых с помощью Парламента, – это давало в руки монарху поистине неограниченную власть.

Идея получить союз с Англией и собственную сестру на престоле в качестве английской королевы – и все это бесплатно – показалась герцогу Вильгельму привлекательной, и переговоры пошли быстрее. Правда, своих строгих взглядов на женскую скромность герцог не изменил, Ганс Гольбейн портрет ее сделал в основном по другому портрету, сделанному не им.

Кристину Датскую он изобразил после 3-часовой рабочей сессии, но тут ни о чем подобном нельзя было и мечтать. Тем временем король Генрих через своего посла выяснил, что Анна Клевская могла читать и писать на родном языке, но ее не обучали ни латыни, ни французскому языку, она не умела ни петь, ни танцевать, ни играть на музыкальных инструментах, «…ибо в Германии укоряют дам в легкомыслии, если они знают музыку…», – и в своих брачных стремлениях несколько поостыл. Однако портрет Анны, написанный Гольбейном, ему все-таки так понравился, что он решил продолжать сватовство.

То обстоятельство, что портрет написан не с натуры, а как копия работы другого, более слабого мастера, каким-то образом было забыто или проигнорировано, и в сентябре 1539 года брачный договор был заключен. Анна Клевская отправилась в Англию для встречи со своим будущим супругом, королем Генрихом Восьмым, влюбившимся в нее по портрету.

Глава 12

Благодарность короля Генриха VIII

I

Портрет Анны Клевской работы Ганса Гольбейна сейчас висит в Лувре. Изображенная на нем молодая женщина скромна и миловидна. Насколько оригинал соответствовал изображению, сказать трудно. Есть еще пара портретов Анны, и на них она выглядит, пожалуй, не так хорошо, и нос ее можно назвать длинноватым – но король Генрих увидел ее совершенно иначе. Ему она показалась «…клячей из Фландрии…», «…мосластой верзилой…» – ну, и он добавил еще пару сочных эпитетов.

Вообще-то всем другим она вроде бы страшилой не показалась. Брачный договор был подписан в сентябре 1539-го, а в декабре Анна со своей свитой прибыла в Кале. Город принадлежал Англии, так что там ее встречали, как подобает встречать английскую королеву. Герцог Саффолк, друг и родственник короля Генриха, низко склонился перед своей будущей повелительницей – и на корабле она отправилась через Ла-Манш. Говорят, бедняжка кротко спросила кого-то из сопровождающих ее фрейлин:

«Если я не понравлюсь королю, он меня убьет?»

Уж как выкручивалась фрейлина из положения, в которое ее поставил такой вопрос, мне неизвестно. Но многим английским дамам их новая королева скорее понравилась, чем не понравилась, и одна из них, леди Лайл, в письме к дочери сообщила, что будущая королева «…благородна и хороша, прислуживать ей будет очень приятно…».

Адмирал Саутгемптон, входивший в число дворян, встречавших Анну Клевскую, написал Генриху, что принцесса очень мила и что король сделал достойный выбор. Король встретил свою суженую в Рочестере, а не в Лондоне. Он примчался туда как частное лицо, горя нетерпением встретить ее. А когда встретил, то решительно разошелся с адмиралом Саутгемптоном во мнениях.

После встречи с ней он сказал следующее:

«Я не вижу ничего из того, что было представлено мне на картинах и в донесениях. Мне стыдно, что люди ее так восхваляли, – и я ее совсем не люблю!»

С Кромвелем он разговаривал посвободнее. Там-то и прозвучали его определения невесты как «здоровенной фламандской кобылы» (англ. «a great Flanders mare»).

Как говорит нам энциклопедия:

«…В течение нескольких оставшихся до венчания дней юристы короля искали способ расторгнуть помолвку. Тем не менее 6 января 1540 года свадьба была сыграна. Кромвель убедил Генриха, что брак уже практически заключен и было бы крайне неосмотрительно отправить принцессу назад. Этот шаг грозил неприятностями с братом Анны, а кроме того, оставлял Англию без союзников в случае возможного нападения французов или испанцев…»

Король с тяжелым вздохом сказал своим придворным, что делать нечего, государственная необходимость превыше всего. Но наутро после брачной ночи сообщил Кромвелю, что превозмочь себя он все-таки не смог, даже и во имя государства:

«…Она вовсе не мила, и от нее дурно пахнет. Я оставил ее такой же, какой она была до того, как я лег с ней…»

Брак не был осуществлен. Надо было начинать думать о разводе.

II

Анна Клевская не напрасно опасалась того, что ее могут убить. Король недомогал и сделался еще более странен и непредсказуем, чем он был до своей болезни. Он однажды неудачно упал с коня и повредил ногу. С течением времени у него началось серьезное загнивание раны, которое тогдашние лекари никак не могли исцелить. В современной медицинской литературе обсуждались разные варианты того, что с ним, собственно, случилось и почему язвы гноились и не проходили. Версии варьируются от сифилиса до варикозного воспаления вен – но, как бы то ни было, он испытывал сильные боли, ему было все труднее и труднее ходить, а поскольку ел король по-прежнему много, то он сильно растолстел.

На Генриха Восьмого накатывали приступы ярости, и тогда с ним было трудно сладить – в раздражении он не слушал никаких резонов, да ему и не решались их приводить.

В 1538 году случился инцидент с Реджинальдом Поулом. Он, собственно, доводился королю дальним родственником по линии матери, учился в Италии, в университете Падуи, и пользовался таким расположением Генриха VIII, что тот даже частично платил за его обучение.

Он пробыл за границей вплоть до 1536 года, вернулся в Англию и получил от короля Генриха предложение занять пост архиепископа Йорка. Единственное, что от него требовалось, – это поддержать королевский развод. Реджинальд Поул отговорился желанием продолжать свои ученые занятия и снова уехал на континент. Разрыв наступил после того, как в 1538 году был опубликован его трактат «Pro ecclesiasticae unitatis», в котором о делах короля Генриха говорилось весьма нелицеприятно. Папа Римский сделал его кардиналом. A Генрих Восьмой пришел в ярость, и его гнев пал на семью Поулов. Он казнил старшего брата Реджинальда и нескольких его близких родственников, а мать, леди Маргарет Поул, посадил в Тауэр, где ее содержали в ужасных условиях.

В общем, у Анны Клевской были все основания для беспокойства, тем более что к весне 1540 года альянс с герцогом Клевским уже утратил актуальность. Франко-испанский союз дал трещину, и Генрих собирался попытаться вновь завоевать доверие императора Карла.

У французов начались трения с испанцами, сам император Карл Пятый написал папе о том, что борьба против турок и против протестантских князей Германии должна быть поставлена выше по приоритету, чем предполагаемый поход против Англии, – в общем, по всему получалось, что тесный союз с герцогом Клевским, братом Анны, особенно и ни к чему.

В марте 1540 года на заседании Тайного Совета Генрих заявил о своих сомнениях относительно законности брака с Анной. Ну, изобретательный Томас Кромвель нашел всякого рода юридические крючки – вроде якобы имевшего места соглашения об обручении Анны Клевской с другим претендентом на ее руку, король поклялся, что не тронул ее и пальцем, и, следовательно, брак можно считать несостоявшимся.

Король был так доволен, что преподнес Томасу Кромвелю совершенно неимоверную награду. Он, собственно, и раньше отмечал заслуги своего преданного слуги – в 1532 году король даровал ему владение Ромни, в 1536-м передал освободившийся после падения Болейнов пост лорда-хранителя Большой Печати, a заодно сделал Кромвеля бароном, даровав тем самым место среди пэров Англии. В 1537-м король сделал своего любимца кавалером ордена Подвязки. Это было редчайшей наградой – как правило, такой орден носили только члены королевской семьи.

Но в апреле 1540 года король Генрих VIII поистине хватил через край. По английским понятиям того времени, в стране было что-то около пятидесяти или шестидесяти людей, имевших право называть себя пэрами Англии. Все они имели более или менее звучные титулы, но пэры не были равны между собой, и у них соблюдалась некая иерархия. Скажем, имелось всего два герцога, Чарльз Брэндон, герцог Саффолк, и Томас Говард, герцог Норфолк. Анне Болейн до того, как она стала королевой, влюбленный Генрих Восьмой пожаловал титул маркиза Пембрука. Ну, то, что он связал ее титул именно с замком Пембрук в Уэльсе, было само по себе очень важно – Джаспер Тюдор, дядя и опекун первого короля Генри Седьмого Тюдора, был графом Пембруком. Но не менее важным был и титул маркиза, пожалованный Анне Болейн. Именно маркиза, а не маркизы – Анна Болейн становилась владельцем титула не в силу того, что была супругой какого-то лица с титулом маркиза Пембрука, а по собственному праву. По тем временам – случай редчайший.

Так вот, среди пэров Англии было и несколько графов. Например, титул графа Нортумберленда традиционно наследовался старшим отпрыском семейства Перси, были графы Оксфорды, был граф Сюррей, наследник герцога Норфолка, опальный ныне отец Анны Болейн, Томас, носил титул графа Уилтширского, но титул был связан с Ирландией и соответственно считался ниже английского.

Так вот, в апреле 1540 года король Генрих сделал так, что Кромвель вошел в верхнюю полудюжину пэров Англии, выше его по рангу были только члены королевской семьи и два герцога, Саффолк и Норфолк.

Генрих VIII сделал Томаса Кромвеля графом Эссексом.

III

Июль 1540 года в Англии оказался богат на события. 6 июля Чарльз Брэндон и Стивен Гардинер, епископ Вестминстерский, прибыли к Анне Клевской, ей была предложена следующая формула – она остается в Англии с титулом «…возлюбленной сестры короля Генриха…». B случае ее согласия ей будет выделен один из дворцов короля, назначено содержание и штат, и она получит статус самой важной дамы королевства после жены (будущей) короля и двух его дочерей от предыдущих браков. Предложение было принято – Анна весьма разумно решила, что это много лучше других возможных вариантов. 9 июля 1540 года брак Генриха VIII и Анны Клевской был объявлен недействительным. Три недели спустя король Генрих отпраздновал свою пятую свадьбу – он женился на племяннице герцога Норфолка, Катерине Говард. В первый раз король увидел ее, по-видимому, в свите Анны Клевской – она была одной из ее фрейлин, а назначение в штат предполагаемой новой королевы Англии получила по протекции дядюшки.

Катерина Говард была дочерью его младшего брата, который, как и полагалось младшим сыновьям знатных семей, своего состояния не имел. После его смерти девочку взяли в дом к мачехе Томаса Говарда, герцога Норфолка, жене его покойного отца. Юная Катерина к 1540 году уже подросла. Дата ее рождения точно неизвестна, но в 1540-м ей было где-то между 15 и 19 годами, она была очень живой и прехорошенькой, и герцог решил, что ее можно пристроить при дворе. Успех превзошел все его ожидания – она приглянулась самому королю.

И уже весной 1540-го на нее начал проливаться дождь королевской милости – Катерина Говард стала получать подарки, ее семье пожаловали кое-какие владения, и Генрих VIII стал видеться с ней уже на регулярной основе. Так что его брак с ней хоть и выглядел поспешным, но особого удивления не вызвал. Придворные видели, куда идет дело, и вели себя соответственно.

Скажем, было более или менее понятно, что теперь верх берет более консервативная партия, которая в великой битве в Европе между католицизмом и Реформацией будет больше ориентироваться на католицизм. Понятное дело, не на папство – король и слышать не хотел о примирении с Папой Римским, – но католицизм, очищенный от папских суеверий и тирании, выглядел для этой фракции куда привычнее всяких там нововведений. Скажем, обязательное наличие копии Библии на английском языке в каждом приходе Англии – это больно уж попахивало лютеранством, кальвинизмом или еще чем-то в том же духе. А было известно, что Лютера король любит ненамного больше, чем Папу Римского. Придворным дамам и кавалерам все эти новые политические веяния следовало принимать во внимание и быть очень осторожными.

Особенно после того, как 28 июля 1540 года король отрубил голову Томасу Кромвелю.

IV

Насчет того, почему он это сделал, выдвигались самые разные мнения, полдюжины версий можно привести просто сразу. Первым делом, разумеется, была выдвинута идея, что казнь стала карой за неудачный выбор невесты, Анны Клевской. Пожалуй, с точки зрения логики это немного странно. Да, королю его новая спуруга не понравилась, но вопрос с ней в принципе к весне 1540 года был уже решен. А «…вознесение главы…» Томаса Кромвеля, случившееся в апреле, когда он был сделан графом Эссексом, от отсечения этой же самой главы в конце июля этого же года, когда он был казнен, – эти два события отделены друг от друга на срок меньше четырех месяцев.

Можно даже сказать, что трех месяцев, потому что Кромвель был арестован в июне по обвинению в государственной измене и отправлен в Тауэр. Он молил о пощаде, но король его даже не выслушал. Его вообще не выслушали – он был казнен без формальной процедуры суда.

Почему король сделал это?

Конечно, на Кромвеля было много доносов и нареканий. Несомненно, что в ходе ликвидации монастырей и он, и его сотрудники нагрели руки на монастырском добре, и немало прилипло к их пальцам. Но факт остается фактом – эта мера не только наполнила до краев королевскую казну, но и оказалась настолько удачной, что ее начали имитировать повсюду в Европе, и к ней, случалось, начали прибегать даже и вполне католические государи. Им тоже не нравились наднациональные учреждения на подвластных им территориях.

Конечно, Кромвеля обвиняли в том, что он покровительствовал сторонникам Реформации. В конце концов, Библия на английском языке в каждом приходе Англии появилась не просто по его настоянию, а еще и при его активной помощи – он добился того, что перехваченный было во Франции отпечатанный тираж был освобожден из таможни и доставлен по назначению.

Формальное обвинение Кромвеля состояло в том, что якобы он сказал, что будет биться за дело Реформации с мечом в руках, согласен с этим король или не согласен, – но обвинение исходило от двух заклятых врагов Томаса Кромвеля, герцога Норфолка и епископа Стивена Гардинера, и король Генрих очень хорошо знал и того и другого. Знал он и Кромвеля – человека осторожного, совсем не фанатичного и, в конце концов, замечательного министра, самого лучшего из всех, кто когда бы то ни было ему служил. Кроме разве что кардинала Уолси… Но на кардинала Генрих прогневался потому, что тот никак не мог добиться желаемого королевского развода. С Кромвелем такой проблемы не было и в помине – развод с Анной Клевской зависел только от желания короля и, собственно, уже начал осуществляться… Не мог же Генрих Восьмой и в самом деле поверить обвинению Кромвеля в том, что он собирается жениться на его дочери от брака с Катериной Арагонской, принцессе Марии Тюдор? Кромвеля действительно обвиняли в том, что он защищает принцессу перед гневом ее отца, – но это можно было обьяснить хотя бы тем, что Кромвель был осторожным человеком и не хотел портить отношений ни с кем из королевской семьи. В конце концов, он и Катерину Арагонскую в какой-то мере пытался защищать – уж на ней-то он не собирался жениться?

Его обвинители припомнили ему даже то, что когда-то, еще до коронации Анны Болейн, ходили слухи о том, что она предназначала ему в жены свою сестру Мэри Болейн. Сейчас, к лету 1540 года, Мэри Болейн была сестрой казненной Анны Болейн, дочерью опального Томаса Болейна, была замужем и жила вдалеке от двора и в изрядной бедности, потому что у ее мужа не было состояния. И приводить слухи о том, что вдовый Томас Кромвель 10 лет назад предназначался ей в женихи, в доказательство того, что он всегда метил высоко и норовил косвенно породниться с королевским домом, женившись на отставной подружке короля Генриха, – такое могла сочинить только самая неистовая зависть или самая черная ненависть. И тем не менее – делу был дан ход, никакие оправдания даже и не выслушивались, и Кромвель была казнен, кажется, буквально по минутной прихоти.

У Генриха VIII еще совсем в молодые годы сразу после того, как он вступил на престол, был случай, когда он воспользовался полной казной своего отца, но швырнул на растерзаниие преданных слуг своего отца, эту казну для него наполнивших. Долгие годы царствования не прибавили ему чувства благодарности – на людей он смотрел как на своего рода кукол, и надоевшую игрушку, ставшую бесполезной, он отбрасывал без сожаления.

К тому же теперь, в конце июля 1540-го, у него появилась новая игрушка, позанятнее.

Глава 13

Больное чудовище

I

27 января 1547 года гноящиеся раны на ногах Генриха VIII открылись в очередной раз. В спальне, где он лежал, стоял невыносимый смрад – король гнил заживо. Двигаться самостоятельно он уже не мог – он растолстел так, что его приходилось носить в паланкине. Где-то в середине 1538 года он чуть не умер – по-видимому, в его варикозных венах оторвался тромб и закупорил один из крупных кровеносных сосудов в легких. Во всяком случае, король лежал с почерневшим лицом и дышал только с величайшим усилием. Но он не умер тогда – к большому несчастью для многих его подданных.

Свою пятую жену, Катерину Говард, он казнил еще в 1541-м.

Поначалу он ее, право же, любил. Она была так мила и так по-детски радовалась подаркам. К Рождеству 1540 года он подарил ей шкатулку с 27 бриллиантами и 26 нитками жемчуга – ах, как она его благодарила. А брошь из 33 бриллиантов и 60 рубинов, а муфта из соболей, украшенная 38 рубинами и 572 жемчужинами? В числе замков и поместий, которые она получила, были не только те, что раньше принадлежали королеве Джейн Сеймур, но и те, что были конфискованы у Томаса Кромвеля. Правда, не все – нечто подобное раскаянию посетило однажды и душу короля Генриха, и он вернул часть имений отца сыну Томаса Кромвеля, оставил ему баронский титул и даже, по слухам, выражал мнение, что с казнью Кромвеля он, пожалуй, поторопился…Но это все было позднее – а в 1540-м король, помолодев лет на двадцать, устраивал для своей юной и прекрасной королевы праздник за праздником и даже пытался танцевать. Это было нелегко – к этому времени он еще мог ходить, но весил уже 22 стоуна[18] – что в теперешних мерах весов означает побольше 140 килограммов.

И королева Катерина была счастлива и весела, и танцевала до упада, и даже подружилась с «…возлюбленной сестрой короля…», Анной Клевской, чьей фрейлиной она была столь недавно, и даже организовала для короля специальный обед для него, ее самой и ее новой подруги Анны, неслучившейся четвертой супруги ее мужа, великого и несравненного короля Генриха VIII. Невинный такой вариант «ménage à trois» – и при этом все три участника обеда остались очень довольны…

Генрих VIII называл жену «розой без шипов».

Но, как оказалось, у прелестной Катерины Говард была и другая сторона. Она осталась сиротой в 9 лет, когда умерла ее мать, а ее отец, лорд Эдмунд Говард, младший брат герцога Норфолка, не имея никаких средств, отправил ее к богатым родственникам. Фрейлины вдовствующей герцогини Норфолкской вели себя весьма вольно, и у Катерины Говард появился как бы любовник тогда, когда ей было лет 11–12 лет. Это был ее учитель музыки, Генри Мэнокс, и словосочетание «как бы» появилось тут не напрасно – он принимал все возможные меры предосторожности, и в техническом смысле его юная ученица осталась, по формуле того времени, «…девой, мужем не тронутой…».

Но она, конечно, научилась у него и другим предметам, помимо чисто музыкальных…

Очень скоро у нее появился уже и более интересный «близкий друг», ее кузен Фрэнсис Дэрем (Dereham). Понятное дело, для такой веселой и живой девушки супруг, человек на 30 лет ее старше, больной и в самом прямом смысле этого слова вонючий (потому что язвы на его ногах приходилось периодически вскрывать, чистить и перебинтовывать заново), был не слишком-то привлекателен, а осторожности она не научилась. Очень скоро у нее появился любовник – пригожий паж по имени Томас Калпепер.

А потом вновь возник и кузен Фрэнсис. По одной из версий, он напомнил ей о былом, чтобы пошантажировать, по другой – она вызвала его к себе по собственной инициативе. Как бы то ни было, он стал ее личным секретарем.

Очень личным…

II

Ну, разумеется, вскоре все раскрылось. Во время поездки по северным графствам Англии летом 1541 года королевская чета останавливалась в резиденциях Тюдоров в Гринвиче, Хэтфилде, Линкольне, Понтефрате и в Йорке – и в каждой из них спальни, отведенные королеве, тщательно обследовались на предмет организации секретного доступа туда. Делалось это втроем – самой королевой Катериной, ее любовником, пажом Томом Калпепером, и фрейлиной королевы, леди Рошфорд. Она была вдовой Джорджа Болейна, виконта Рошфорда, и это по ее доносу он был обвинен в кровосмесительной связи со своей сестрой Анной. И Джордж, и Анна Болейн были казнены – но леди Рошфорд осталась при дворе и попала в штат к Катерине Говард.

Зачем ей понадобилось участвовать в шашнях королевы Катерины, сказать невозможно, но она была в курсе всего происходившего и, по-видимому, как-то разделяла с королевой радость от сумасшедшего риска – если не любовь Тома Калпепера…

Может быть, по прошлому опыту она рассчитывала на прощение и даже награду, когда придет время все сообщить королю, может быть, у нее просто были какие-то извращенные потребности в подглядывании и подслушивании – сказать невозможно.

В марте 1541 года у короля Генриха опять случился припадок, по-видимому, связанный с оторвавшимся тромбом – он оказался привязан к постели, и в течение пары-тройки недель врачи опасались за его жизнь. Когда он немного оправился, ему сказали наконец о существующих подозрениях в отношении его супруги.

Он не поверил. И даже велел наказать доносчика, который слыхал от своей сестры о приключениях юной Катерины Говард еще в бытность ее девицей. Но тем не менее велел провести расследование. О его результатах королю пришлось докладывать лично архиепископу Кентерберийскому Томасу Кранмеру – никто другой на это не осмелился.

Говорят, что король, получив в руки совершенно неопровержимые доказательства, разрыдался. Он плакал даже на заседании Тайного Совета, решавшего судьбу его пятой жены. Он говорил, что «…судьба не даровала ему счастливой семейной жизни, а все его женщины либо изменяют, либо умирают, либо просто отвратительны…».

Генрих VIII даже написал что-то в этом смысле королю Франциску Первому – и получил от него письмо, полное сочувствия, где говорилось, что «…легкомыслие женщин известно, но их измены не роняют достоинства истинно доблестного мужа и воина…».

Король Генрих явно придерживался другого мнения – но тем не менее у Катерины Говард был шанс избежать смерти. Если бы она указала, что была помолвлена с Дэремом – на чем он настаивал, – то ее судьба была бы гораздо более счастливой: по английским законам брак с Генрихом считался бы незаконным. Тогда дело могло бы окончиться просто разводом. Ее наказали бы за обман, сослали бы, возможно, заключили бы в тюрьму – но она почему-то настойчиво отрицала факт помолвки.

В общем, дальше уж дело пошло по наезженной колее – всех ее любовников казнили самым зверским образом, а ей отрубили голову в феврале 1542 года. Катерину Говард похоронили рядом с могилой ее кузины и предшественницы Анны Болейн. Там же обрел последний покой Джордж Болейн, виконт Рошфорд, брат королевы Анны Болейн и ее предполагаемый любовник.

Его жену, Джейн Паркер, леди Рошфорд, судили за «…недонесение…» и «…содействие Катерине Говард в ее прегрешениях…». Ее не пытали, но, согласно многим свидетельствам, в тюрьме она сошла с ума и по английским законам стала неподсудна за вмененное ей преступление, как лицо, лишенное разума. Король Генрих велел подправить закон.

Леди Рошфорд казнили.

III

Зачем Генрих Восьмой женился еще раз? B своем роде – загадка. Надо думать, он уже не надеялся получить еще одного сына – в конце концов, его физическое состояние было настолько плохим, что могло бы поколебать даже и его самонадеянность, – но кто знает? Как бы то ни было – он женился еще раз и теперь уже на редкость благоразумно. Он выбрал себе в жены Катерину Парр, которой было уже не 18, а чуть за тридцать и которая успела уже дважды овдоветь. В своем роде у нее уже был опыт – примерно в 14 лет ее выдали замуж за пожилого, шестидесятитрехлетнего лорда Эдварда Боро. Как ни странно, это был счастливый брак. Годившаяся своему мужу даже не в дочки, а во внучки, леди Катерина подружилась с его детьми от предыдущего брака, которые были вдвое старше своей новой «матушки». Она сумела устроить удобный и спокойный семейный очаг и для своего мужа, и для всех них. После смерти лорда Боро она вышла замуж еще раз и попала ко двору уже в качестве леди Латимер. После того как муж умер, она неожиданно для себя получила предложение от короля Генриха – и, надо сказать, сильно испугалась.

Но он настоял на своем, и летом 1543 года они обвенчались.

Может быть, в первый раз в жизни короля Генриха у него возник семейный круг. Его шестая жена приложила огромные усилия для того, чтобы все дети короля оказались им приняты – не только его любимец и наследник Эдуард, сын Джейн Сеймур, но и принцесса Мария, дочь Катерины Арагонской, и принцесса Елизавета, дочь казненной Анны Болейн.

В 1545–1546 годах здоровье короля ухудшилось настолько, что он уже не мог в полной мере заниматься решением государственных проблем. Однако мнительность и подозрительность короля, напротив, стали приобретать угрожающий характер. Катерина несколько раз была, что называется, на краю гибели: у королевы были влиятельные враги, и в конечном итоге король мог поверить им, а не жене. На тот момент казни королев в Англии уже мало кого удивляли. Король несколько раз принимал решение об аресте Катерины и каждый раз отказывался от этого шага. Причиной королевской немилости был в основном радикальный протестантизм. При всем том, что Катерина Парр была исключительно спокойной и благоразумной женщиной, в 1545–1546 годах жизнь ее несколько раз висела на волоске. Король чувствовал себя все хуже, мнительность и раздражительность его все росли, доносы на королеву поступали чуть ли не ежемесячно – так что приказ о ее аресте издавался им несколько раз. Катерину Парр, правда, обвиняли не в супружеской неверности, а в приверженности к учению протестантов.

Но не забудем, что формально по этой же причине отлетела на плахе голова Томаса Кромвеля.

Однако королеве Катерине все-таки повезло – каждый раз, буквально в последнюю минуту, она умудрялась отвести гнев своего супруга, и дело ограничивалось тем, что он просто запрещал ей выходить из ее покоев или не допускал к себе – и иногда это длилось неделями и месяцами.

Генрих VIII, несмотря на все свои недуги, затевал войны и с Францией, и с Шотландией и даже завоевал Булонь, которую было очень трудно удерживать и совершенно ни к чему иметь, – но он все еще грезил военной славой. В походах он обратил внимание на Генри Говарда, графа Сюррея[19], старшего сына герцога Норфолка. Графский титул Сюррей принадлежал роду Говардов так же, как и герцогский титул Норфолк, и, по традиции, старший в роду был герцогом, а его наследник – графом.

Так вот, в 1542 году Генри Говард участвовал во вторжении в Шотландию, в 1543–1546 годах сопровождал короля в походах во Фландрию и Францию, а в 1544 году и вовсе самостоятельно командовал английским флотом в сражении с французами и показал себя очень хорошо.

В придачу ко всем своим достоинствам воина Генри Говард был еще и поэтом. Собственно, его можно назвать учеником Томаса Уайетта, с которым мы знакомы. Но он пошел дальше учителя – Томас Уайетт использовал итальянский «сонет Петрарки» как образец, а Генри Говард предпочел стихотворную форму собственного изобретения. Считается, что именно он изобрел форму так называемого английского сонета, на семь рифм – три катрена с перекрестной рифмой и двустишие в конце, с рифмой парной.

Прекрасный был молодой человек Генри Говард – одно время, где-то в начале 1530-х годов, его рассматривали как возможного жениха для принцессы Марии Тюдор, дочери короля Генриха. Уж какая муха укусила Генриха VIII в 1546 году – сказать трудно, но он посадил в Тауэр и графа Сюррея, и его отца, герцога Норфолка. Их обоих обвиняли в государственной измене и в попытке захвата власти с целью восстановления в Англии католицизма.

Обвинение даже слегка конкретизировали – Генри Говарду было поставлено в вину то, что он пользовался геральдической эмблемой саксонского короля Эдуарда Исповедника, правившего страной еще до норманнского завоевания Англии в 1066-м, и тем показывал, что претендует на трон. А его отцу, герцогу Норфолку, ставилось в вину потакание и недоносительство.

Их обоих, и отца, и сына, арестовали 12 декабря 1546 года.

В сущности, все дело было зеркальным отражением дела Томаса Кромвеля, только его обвиняли в измене во имя дела Реформации, и одним из главных обвинителей выступал как раз герцог Норфолк.

А на этот раз в Тауэре оказались и он сам, и его сын Генри – а обвинителем выступал Эдвард Сеймур, брат скончавшейся при родах королевы Джейн Сеймур. Он был дядюшкой наследного принца, и это давало ему огромное влияние на дела государства. У короля Генриха при том физическом состоянии, в котором он пребывал, было довольно ясное понимание, что до совершеннолетия своего сына он не доживет.

Соответственно, не было у него заботы важнее, чем обеспечить надежное регентство – мальчика-принца следовало беречь как зеницу ока. В этом смысле король мог доверять только Сеймурам – их интересы были неразрывно связаны с юным Эдуардом, а претендовать на престол сами они никак не могли.

Так что арест Говардов был, возможно, рациональной акцией превентивной «зачистки политического поля». Генри Говард, граф Сюррей, был казнен в Тауэре в январе 1547 года. Приказ о казни его отца был уже готов, но привести в исполнение его не успели.

Король чувствовал себя все хуже, и в конце концов у кого-то из его придворных хватило храбрости на то, чтобы спросить его – не хочет ли он исповедоваться? Король ответил, что надеется на прощение Господа даже в том случае, если бы его грехи были вдвое больше тех, за которые он чувствует себя способным ответить и оправдаться. Впрочем, сказал он, пусть назавтра к нему придет его верный Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский. Ему, пожалуй, можно будет и исповедоваться…

В ночь с 27 на 28 января 1547 года, через 9 дней после казни наследника рода Говардов, король Генрих VIII скончался во сне.

Он умер без исповеди.

Глава 14

Серьезный маленький мальчик и его опекуны

I

Первый и, наверное, самый известный исторический роман Марка Твена «Принц и нищий» (англ. The Prince and the Pauper) был опубликован в 1881 году – почему-то не в США, а в Канаде. Действие романа происходит в 1547 году, по-видимому, в январе, но еще до того, как умер король Генрих VIII. Книжку охотно издавали в СССР. Эта ситуация чем-то очень грела сердца начальства издательских предприятий страны победившего пролетариата, и роман издавался и переиздавался – к радости читателей, потому что написан он очень хорошо.

Все невероятные приключения героев выглядят даже слегка правдоподобно, и рассказано все с мягкой иронией. Просто не могу отказать себе в удовольствии процитировать часть аннотации одного из тогдашних изданий книги:

«…роман был написан с целью сатирического разоблачения несправедливости, заложенной в классовом обществе…»

И кончается все очень хорошо – познавший правду жизни принц Эдуард возвращается во дворец как раз вовремя – его батюшка скончался, и мальчик-принц становится королем. И он обещает править справедливо и заботиться о народе. Для доказательства того, что он именно тот, за кого он себя выдает, принц Эдуард показывает место, где он хранил Большую Королевскую Печать. Ее никак не могли доискаться, потому что двойник принца, Том Кенти, по полному своему неведению того, как происходит ведение государственных дел, колол ею орехи.

Ну вот, и принц решает проблему с печатью, своего двойника, Тома Кенти, берет в свиту, и все заканчивается хорошо. Если вы эту книжку не читали или читали давно и все позабыли – почитайте еще разок, получите большое удовольствие. Однако, как совершенно понятно, весь этот забавный вздор имел очень косвенное отношение к действительности. И юного наследника престола охраняли как зеницу ока, так что никак ему бы не удалось обменяться одеждой с мальчишкой с лондонской улицы, и государственные печати хранили как полагается (о печатях мы позднее еще поговорим), ну и наконец, принц Уэльский Эдуард Тюдор в свои 10 лет был вовсе не расположен к баловству и проказам.

Он учился всему на свете – и языкам, ибо будущий король Англии должен был как минимум знать латынь и французский, и законам, ибо королю надо было разбираться в сложных процессах английской юриспруденции, и еще множеству премудростей, связанных с умением танцевать, фехтовать, ездить верхом, охотиться, и прочему, что пристало знать сыну короля. Но больше всего и охотнее всего он занимался богословием. Например, в свои неполные десять лет он написал целое ученое рассуждение, в котором доказывалось, что епископ Рима – шарлатан и узурпатор и что изображения всяких там святых – идолопоклонство и так далее, что в сумме составляло хорошее приближение к учению евангелистов и деятелей Реформации. Вообще говоря, иметь такие взгляды в столь юном возрасте принцу было немудрено, потому что его так воспитывали.

Его опекуны были все, как на подбор, убежденными протестантами.

II

С этим заявлением надо как следует разобраться. В конце концов, считалось, что англиканская церковь отличается от католической только тем, что в качестве своего главы признает не Папу Римского, а короля Англии. Такова была цель Генриха VIII, и с лютеранами внутри страны он боролся как только мог. Но, конечно же, надо было иметь его безграничный эгоцентризм и его невероятную самонадеянность, чтобы всерьез полагать, что это возможно. Церковь была сложным, отлаженным веками механизмом. А то даже и не механизмом, а организмом. И если по такой тонкой конструкции хватить ломом – так, как это сделал король Генрих, провозгласив главой Церкви самого себя, – то без последствий это обойтись не могло.

Как следовало решать вопросы доктрины веры, если авторитет Папы Римского больше не признавался, а король Англии, хоть и способный мальчик, был еще слишком юн? Силою вещей отвечать на вопросы веры следовало архиепископу Кентерберийскому Томасу Кранмеру. Но как отвечать? Скажем, имелось положение, согласно которому хлеб и вино во время причастия превращались в Тело и Кровь Христовы. Так это или не так? По затронутому вопросу имелось трогательное единодушие между Папой Римским, Мартином Лютером и королем Генрихом – да, превращение происходит.

В былые времена такие вещи решались или решением папы, или постановлением Собора Вселенской Церкви, ибо Церковь была едина. У протестантов так не получилось – у них возникло множество течений, и для многих из них авторитетом не являлся ни Мартин Лютер, ни тем более король Генрих.

И влиятельные проповедники в Швейцарии, в частности в Женеве и в родном городе Ганса Гольбейна, Базеле, положение о Теле и Крови Христа горячо отрицали. И архиепископ Кентерберийский, вообще говоря, был очень склонен с ними согласиться. Но решить проблему своей властью он не мог, потому что против него были многие епископы Англии, в первую очередь Стивен Гардинер, епископ Винчестерский. Он стоял за то, чтобы англиканская церковь как только можно меньше отличалась от католической. И вообще, он охотно пошел бы на примирение с Римом, если бы только это не было таким смертельно опасным делом.

При жизни короля возражать ему было не то что смертельно опасно, а просто – смертельно. Но король Генрих умер, король Эдуард слишком молод – кто же теперь будет выносить окончательные решения в вопросах веры и кто решит спор Томаса Кранмера со Стивеном Гардинером? И в общем, по всему получалось, что теперь вопросы веры – вместе с прочими вопросами – будет решать опекунский совет. Главным человеком в совете был дядя короля, брат его покойной матери, Эдвард Сеймур, герцог Сомерсет.

Герцогом себя он назначил сам.

Тело короля Генриха еще не успели опустить в могилу, как было объявлено о том, что, согласно желанию покойного, члены опекунского совета получили награды, обещанные им. Эдвард Сеймур из графа Херфорда в одно мгновение стал герцогом Сомерсетом. Он получил не только титул, но и земельные владения, соответствующие его новому рангу. Поскольку «…желание короля…», понятное дело, было чистой воды фальшивкой, ему пришлось поделиться и наградить и своих приспешников. Среди них надо бы отметить двоих – Ричарда Рича, знакомого нам по процессу Томаса Мора, когда по указке Томаса Кромвеля он лжесвидетельством погубил обвиняемого. Он потом давал столь же лживые показания и против Томаса Кромвеля, но не в суде, потому что Кромвеля казнили без судебного процесса. Рич тогда получил рыцарское звание и стал сэром Ричардом.

В общем, понятно, что он был «…надежной опорой всякой власти…», и сейчас Ричард Рич получил титул барона.

А второй человек, о котором стоит поговорить, был Джон Дадли, незаменимый помощник Сеймуров во всех их делах. Он был сыном Эдмунда Дадли, министра Генриха Седьмого, которого Генрих Восьмой немедленно по восшествии на престол счел нужным казнить. Ему был нужен кто-то, на кого можно было бы свалить вину за тяжелые налоги, взыскиваемые при его отце, и Эдмунд Дадли, верный казначей короля Генриха Седьмого, прекрасно ему для этой цели подошел. Сыну Эдмунда Дадли, Джону, пришлось долго карабкаться наверх – имения его отца были конфискованы, и службу он начинал с самой нижней ступени придворных чинов. Сейчас ему улыбнулось счастье – его сделали графом Уорвиком.

Об этом человеке мы еще услышим.

III

Конфликты в новом руководстве начались почти сразу. Первым восстал Томас Сеймур, младший брат нового герцога Сомерсета. Он совершенно не понимал, почему ему, такому же дяде юного короля Эдуарда Шестого, как и герцог Сомерсет, достался только титул барона? Почему лордом-протектором назначен один только герцог – разве не лучше разделить этот пост между двумя братьями Сеймурами, так сказать, по-братски? Ну, его попытались успокоить. Он получил какие-то новые придворные назначения и некоторые земли, но это не помогло, он так и остался недоволен. Когда герцог Эдвард Сеймур и его правая рука, Джон Дадли, отправились на север, на беспокойную границу с Шотландией, Томас Сеймур получил большую свободу рук и решил поправить свои дела самостоятельно.

Случай несколько похуже случился с Томасом Райтсли (Wriothesley), которого сделали графом Саутхемптоном. Он был лордом-канцлером, что, между прочим, включало в себя распоряжение Большой Королевской Печатью – той самой, которой Том Кенти, герой романа Марка Твена «Принц и нищий», предположительно колол орехи.

И у него возникла идея, что прикладывать эту печать он будет только к тем постановлениям правящего опекунского совета, которые он лично одобряет и находит правильными. А если он их правильными не находит – или если с ним не посоветовались в процессе их разработки, – то печать к ним он прикладывать не будет.

С этим надо было что-то делать.

И герцог Сомерсет использовал надежный и проверенный инструмент – судебный процесс, организованный буквально на ходу. Лорд-канцлер был обвинен в том, что он незаконно передавал свои юридические полномочия своим помощникам. Технически это действительно было незаконно, но, с другой стороны, являлось повседневной практикой, потому что лорд-канцлер физически не мог сам вести все те дела, что попадали к нему на разбирательство, – и никому и в голову не приходило, что это можно поставить ему в вину. Однако на этот раз судьи, послушные «…указаниям свыше…», живо лишили лорда-канцлера его полномочий. В деле отличился способный юрист Ричард Рич, которого и отправили к смещенному сановнику за Большой Королевской Печатью. Его за это хорошо наградили – ввели в состав Тайного Совета. Герцог Сомерсет вообще озаботился приведением дел в должный порядок – он получил от своего племянника патент (который сам герцог, разумеется, и написал), дающий ему право назначать и увольнять членов Тайного Совета, а уж заодно и право собирать Совет только тогда, когда он найдет это нужным. Герцог начал жить, право же, по-королевски – теперь перед ним несли две золотые булавы как знак его сана. Но что интересно – опальный лорд-канцлер не был казнен.

Новая элита совсем не хотела начинать смертельное круговращение последовательных возвышений и следующих за ними казней заново – ей хватило опыта, полученного в нелегкие годы правления короля Генриха. Побежденных не убивали – их просто отстраняли от рычагов власти.

Томасу Райтсли даже вернули большую часть конфискованной у него собственности.

IV

Коронация Эдуарда VI прошла с огромной пышностью. В конце концов, со времени коронации его отца Генриха VIII прошло уже чуть ли не сорок лет. 20 февраля 1547 года он вошел в Вестминстерский собор, сопровождаемый с одной стороны епископом, а с другой – графом. Шлейф короля несли Джон Дадли, Уильям Парр и дядя короля, Томас Сеймур.

Формула коронации была старой, принятой еще с 1375 года. Но Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский, в качестве главного распорядителя церемонии кое-что все-таки поменял. Как-никак теперь короновался глава не только светской Англии, но и верховный глава английской Церкви. Так что традиционное обещание «мира и согласия», которое раньше адресовывалось королем народу, Церкви и клиру, теперь адресовалось только народу и Церкви – клир рассматривался в качестве таких же подданных короля, как и прочие.

Эдуарда VI венчали тремя коронами: Англии, Франции и Ирландии.

Претензия на французский трон была смешным анахронизмом, но входила в традицию. А вот корона Ирландии была новшеством – до сих пор английские короли именовали себя властителями Ирландии, а не ее королями.

Режим стоял вроде бы достаточно устойчиво – герцог Сомерсет, славный победитель шотландцев, герой, взявший и разрушивший Эдинбург, был во главе правительства, пользовался поддержкой и управлял государством с достаточной решимостью и с должным уровнем компетенции.

К сожалению, под замечательно выглядевшей витриной была куда менее приглядная реальная картина. Генрих VIII разорил казну и был на грани банкротства. Как ему это удалось, понять нелегко. Томас Кромвель оставил после себя огромные средства, которые должны были обеспечить полную независимость Короны от собираемых с помощью Парламента дополнительных налогов. В течение считаных лет король Генрих спустил все. Когда он затевал строительство укреплений на побережье в ожидании возможного вторжения, это еще можно было понять. Когда он строил дворцы, которые были ему совершенно не нужны, ибо он уже имел четыре дюжины резиденций повсюду в Англии, это можно было извинить его любовью к роскоши. Но когда он затеял состязание с Франциском Первым в том, кто сумеет потратить больше на войну, король Генрих вступил на опасную почву.

После присоединения Бургундии и Бретани ресурсы Франции, если считать по числу населения, были вшестеро больше английских. У Франции был союзник – Королевство Шотландия, – который не мог, конечно, на равных сражаться с ангичанами, но мог очень и очень им вредить. Так что, когда герцог Сомерсет решил продолжать «…линию короля…», у него уже не оставалось для этого никаких ресурсов. А сменить политику он не догадался или не решился.

И у него начались неприятности. Новый король Франции, Генрих II, возобновил союз с Шотландией, послал туда свои войска, и дела на северной границе пошли совсем нежелательным путем. А внутренние проблемы тоже обострились, и сделал это собственный брат Эдварда Сеймура, герцога Сомерсета, лорда-протектора Англии, – Томас Сеймур.

Он женился на английской королеве.

V

Собственно, кто именно являлся английской королевой в ту пору, было не слишком ясно. Действующей королевы, супруги царствующего короля Эдуарда, еще не имелось, он был слишком мал. Но после короля Генриха, его отца, остались его возлюбленная сестра, Анна Клевская, и его вдова, Катерина Парр. Помимо них, существовали и две принцессы – Мария Тюдор, дочь Генриха и Катерины Арагонской, уже вполне взрослая женщина, и Елизавета Тюдор, дочь Генриха и Анны Болейн. Они были ценными призами на рынке невест, потому что значились в завещании их отца как возможные наследницы короля Эдуарда Шестого, на тот случай, если он уйдет из жизни, не оставив законного наследника.

Томас Сеймур рассматривал в качестве кандидатуры на роль своей будущей жены всех четверых, но, понятное дело, выбрать мог только одну – и он остановился на Катерине Парр. Брат Томаса Сеймура, лорд-протектор Англии, очень на него гневался и говорил, что все это следует немедленно прекратить. Однако куда уж тут прекратить, когда леди Катерина уже успела ответить на чувства, к ней проявленные. Ее нетрудно понять – она успела побывать замужем уже трижды, но все три ее мужа была намного старше, чем она, детьми она не обзавелась, и перспектива нормального брака с таким удалым кавалером, как Томас Сеймур, пришлась ей очень по душе. Тем более что он исхитрился получить от своего племянника-короля письмо, в котором тот выражал пожелание, чтобы его мачеха вышла замуж за его дядюшку Тома. Перед таким письмом отступил даже лорд-протектор – брак был заключен.

И проблемы начались просто немедленно. Мало того, что братья Сеймур, Эдвард и Томас, не ладили друг с другом. Теперь начали ссориться и их жены, и конечно, из-за статуса. Если леди Сеймур, жена Эдварда Сеймура, была герцогиней, то другая леди Сеймур, жена Томаса Сеймура, была всего-навсего баронессой. Но, с другой стороны, баронесса Сеймур была последней по времени королевой Англии, и в ее доме жила принцесса Елизавета Тюдор, ее падчерица.

И надо сказать, что в отношении ее Томас Сеймур начал проявлять совсем не отеческие чувства. Когда однажды его супруга застала его и Елизавету в объятиях друг друга, она устроила мужу шумный скандал. Он оправдывался тем, что ничего дурного не имел в виду, а если и шлепнул 14-летнюю падчерицу супруги разок-другой по заду, то только в воспитательных целях.

Ну, Катерина Парр не вчера родилась на свет – она немедленно отослала Елизавету в Хертфордшир, в поместье Чешант.

Там девочка продолжила свои занятия. Она родилась очень способной и уже в 10 лет вполне свободно владела французским и латынью и неплохо знала древнегреческий и итальянский. После отьезда ее учителем стал Роджер Эшам, и к нему она впоследствии относилась с огромным уважением.

А Томас Сеймур продолжал жить, как жил и до того. Была в этом человеке сильнейшая жилка авантюриста – он не останавливался ни перед чем. Когда в сентябре 1548 года Катерина Парр, его супруга, умерла при родах, он вернулся к идее женитьбы на Елизавете Тюдор – и кто знает, может быть, преуспел бы и на этот раз. Но план очередного брака был не единственным его проектом, были и другие.

Он затеял переворот с надеждой свергнуть правление своего брата, герцога Сомерсета, – по крайней мере, его в этом обвинили. Поскольку брачные планы Томаса Сеймура были довольно широко известны, то лорд-протектор заинтересовался делом всерьез – ему доложили о том, что во время его похода на шотландскую границу Томас Сеймур навещал короля и вел с ним совершенно лишние разговоры на тему того, что мальчику пора бы начать править самому. Началось расследование. Что уж там было установлено в отношении заговора, вопрос проблематичный. Зато оказалось, что Томас Сеймур, лорд-адмирал и по должности своей лицо, ответственное за борьбу с пиратами, был у них в доле и получал определенный процент с добычи.

Кроме того, он оказался в сговоре с начальником монетного двора, и некая часть свежеотчеканенных монет уходила оттуда прямиком в его карманы, минуя казну. Деньги же он употреблял на подкуп людей, которые могли ему пригодиться в случае переворота. В общем, терпение лорда-протектора истощилось. Когда Тайный Совет судил его беспутного брата и приговорил его к смертной казни посредством отсечения головы, он не кассировал приговор.

20 марта 1549 года Томаса Сеймура казнили в Тауэре.

VI

Ну, что сказать? Если герцог Сомерсет хотел показать державную непреклонность, не остановив казни родного брата, на пользу ему это не пошло. К правительству накопилось немало претензий. Хуже всего дело обстояло в сфере финансов – еще при короле Генрихе пришлось прибегать к порче валюты, закладывая в отчеканенные монеты меньше золота и серебра, чем предполагалось по номиналу. Это давало краткосрочные выгоды казне, но в более долговременной перспективе было делом крайне вредным, потому что подрывало кредит.

В попытке срочно раздобыть драгоценные металлы Церковь ограбили еще раз. Казалось бы, после конфискации владений монастырей и ликвидации сокровищниц при святынях это было уже невозможно, но нет – юристы Томаса Кранмера были изобретательны. Было решено урезать владения епископских диоцезов, а уж заодно и изъять средства из церковных капелл. Изъятие ценностей при этом давало двойную выгоду, потому что в процессе перечеканки монета еще и портилась добавкой меди.

А поскольку изъятие производилось не только вокруг Лондона, где было относительно много сторонников Реформации, но и в консервативной глубинке, то нечего и удивляться тому, что на западе страны вспыхнули мятежи. Это было очень похоже на восстание Благодатного Паломничества, только еще хуже. Посланный в Норвич Уильям Парр, брат покойной Катерины Парр, потерпел поражение. И дела правительства были бы очень плохи, если бы не решительные действия Джона Дадли, графа Уорвика. Он был другом Эдварда Сеймура с детских лет, они вместе начинали свою придворную службу пажами. Первому выдвинуться удалось Джону Дадли – он был очень хорош во всякого рода турнирах и тем пришелся по сердцу королю Генриху. Дадли всячески тянул за собой своего друга Эдварда, но после женитьбы Генриха Восьмого на Джейн Сеймур роли поменялись – теперь Эдвард Сеймур тянул за собой друга, на которого он мог положиться. Но власть портит отношения. Эдвард Сеймур, герцог Сомерсет, уже не доверял Джону Дадли, графу Уорвику, – слишком уж много денег, земель и титулов тот успел накопить и теперь выглядел уже не столько сторонником, сколько соперником герцога. И на подавление мятежа в Норвич не случайно был отправлен Уильям Парр, а вовсе не храбрый и решительный Джон Дадли.

Герцог Сомерсет считал, что увеличивать его славу и известность совершенно ни к чему.

Это тоже оказалось ошибкой – Дадли сам взял то, в чем ему отказывали. В Лондоне Тайный Совет встретил его с таким ликованием, что герцог Сомерсет забрал с собой племянника-короля и уехал из Лондона. Он укрылся в Хэмптон-Корте, королевской резиденции, устроенной в конфискованном когда-то дворце кардинала Уолси. Ну, что сказать? Ему не помогло и это. Тайный Совет лишил герцога Сомерсета регентства и в октябре 1549 года арестовал его. Он был взят под стражу, переведен в Тауэр, а 12-летний король Эдуард Шестой не стал его защищать. Может быть, и не смог, а может быть, ему «…открыли глаза на злоупотребления…» его дядюшки.

К февралю 1550 года у Тайного Совета появился новый глава – Джон Дадли. Победитель, надо сказать, поначалу повел себя великодушно. Герцогу Сомерсету, правда, пришлось признать все обвинения против него справедливыми и на коленях молить о прощении – но через четыре месяца его освободили из тюрьмы, потом вернули в Тайный Совет, и, наконец, его дочь Анна была выдана замуж за старшего сына Джона Дадли. Возможно, побудительным мотивом для этого было желание Дадли породниться с королем Эдуардом, но, во всяком случае, он был вполне удовлетворен существующим положением и на жизнь Эдварда Сеймура покушаться не думал. Однако тот окончательно своего поражения не признал и измыслил способ вернуть себе положение лорда-протектора: он решил выдать замуж другую свою дочь, леди Джейн, за своего племянника-короля. Это было совершенно очевидное покушение на положение главы Тайного Совета Джона Дадли – и расценено это покушение было соответственно тяжести преступления.

В октябре 1551 года Дадли назначил себя герцогом Нортумберлендом – и через несколько дней арестовал Эдварда Сеймура, герцога Сомерсета, его жену и несколько его наиболее влиятельных друзей. Обвинение состояло в составлении заговора об убийстве Джона Дадли, судила же герцога Палата лордов. Приговор был делом предрешенным, хотя в силу каких-то непонятных причин лорды сочли Эдварда Сеймура виновным не в государственной измене, как предполагалось, а просто в уголовном преступлении. Ну, никакой разницы с точки зрения конечного результата это, конечно, не оказало. В начале 1552 года Эдвард Сеймур, дядя правящего монарха и бывший глава регентского совета, был казнен.

Теперь главным опекуном короля стал Джон Дадли.

Глава 15

Королевский гамбит

I

Король Эдуард VI, за контроль над которым бились насмерть его опекуны, почувствовал себя плохо в начале апреля 1552 года. Ему еще не было и 15 лет, так что, конечно, обзавестить потомством он не успел. Вопрос о наследовании престола встал во всей своей остроте, и заботил он очень многих, включая и самого мальчика-короля. Англия была расколота по религиозному принципу – и без надежды на примирение. Речь шла как-никак о спасении души – в XVI веке в Европе это было не пустое словосочетание. Верить следовало правильно, и при этом надеяться на то, что несогласные с формулировкой веры, предпочительной данному лицу, оставят это самое лицо в покое, было невозможно. С веротерпимостью дело обстояло плохо.

Католики преследовали протестантов всех мастей и оттенков как еретиков, но и протестанты считали своим долгом вводить единство веры в тех краях, где правление принадлежало им[20].

Эдуард Тюдор, несмотря на юный возраст, был умным и серьезным мальчиком. Согласно всем протестантским учениям, не папа, а король был Божьим Викарием, и от него зависело установление справедливости и истинной веры. Эдуарда VI воспитали протестантом, он глубоко ощущал свою ответственность перед Господом.

В чьи же руки передаст он наследие, данное ему Богом? Согласно завещанию Генриха VIII, следующей за Эдуардом в линии престолонаследия стояла его сестра Мария, дочь Катерины Арагонской.

А она была убежденной католичкой…

К концу апреля король вроде бы поправился, члены Тайного Совета вздохнули свободнее – но вопрос остался. И за советом в его решении король Эдуард VI обратился к Джону Дадли, герцогу Нортумберлендскому. Как это ни странно – он ему доверял. Свежеиспеченный герцог вел себя по отношению к королю самым предупредительным образом. Его приглашали на заседания Тайного Совета, он мог даже делать там определенные заявления – конечно, заранее согласованные и утвержденные лордом-президентом Совета, Джоном Дадли[21].

Эдуард VI в вопросы правления государством не входил, его интересовали только вопросы веры. Вот ими он интересовался, и ему самым искренним образом аплодировали два его главных советника: Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский, глава духовной ветви королевской власти, и Джон Дадли, герцог Нортумберлендский – глава, так сказать, той ветви власти, которая отвечала за дела земные.

Друг друга они не любили, но обоих радовало пристрастие их подопечного к религии. По разным мотивам, разумеется. Кранмер был по своим взглядам близок к кальвинизму и надеялся с помощью короля подвинуть английскую Церковь в этом направлении, а Дадли, вполне искренний протестант, в вопросы веры особо не вникал, но был рад тому, что в его сферу деятельности король не вмешивался. Так что вопрос о престолонаследии оказался, пожалуй, первым «земным» делом, которое король и Дадли обсудили в деталях. Надо было найти способ обойти официальную наследницу престола, принцессу Марию Тюдор.

И они измыслили провести в этом направлении некий маневр.

II

Если из отпрысков отца короля Эдуарда, Генриха VIII, никого подходящего подобрать не удается – почему не попробовать сделать шаг в сторону?

У Генриха VIII была сестра, принцесса Мария. Он, как мы помним, выдал ее замуж за короля Франции, но она очень быстро овдовела и стремительно вышла замуж за человека, который действительно ей нравился, Чарльза Брэндона, удалого друга ее брата Генриха. Таким образом, она стала герцогиней Саффолк, родила своему супругу четверых детей и скончалась в 1533 году. Он, надо сказать, горевал недолго и доказал свою удаль еще раз, женившись на 14-летней невесте его младшего сына – но мы сейчас говорим не о нем, а о его потомстве, имевшем в своих жилах кровь Тюдоров. К сожалению, в числе потомков не было ни одного лица мужского пола, иначе вопрос о наследнике можно было бы решить легко.

Пришлось выбирать из девушек. Старшей из внучек Марии Тюдор, герцогини Саффолк и бывшей французской королевы, была леди Джейн Грей. Она была воспитана в правилах протестантской веры, хороша собой, прекрасно образована – и ее, собственно, прочили одно время замуж за короля Эдуарда. Но в создавшихся обстоятельствах такой вариант был слишком рискованным. Король был болен, его состояние все ухудшалось…

Престол решили передать ей, а дабы у новой королевы был достойный ее супруг и защитник, ее сговорили выдать замуж за одного из сыновей лорда Дадли, Гилфорда. Впоследствии было много споров – кто же, собственно, придумал эту дикую схему? Вроде бы все косвенные улики указывали на Джона Дадли – уж больно беспардонно нарушались при этом все правила, законы и прецеденты. Если престол передавался не прямо законной наследнице, сводной сестре короля Эдуарда, Марии, а почему-то вбок, потомкам его тетки, то почему не по старшинству, как положено? В конце концов, мать леди Джейн была жива, и она была не внучкой «королевы французской», а ее дочерью?

Юристы Короны утверждали, что, согласно прецедентам, установленным при короле Генрихе, постановление о наследовании престола не может быть принято просто решением короля – это должно быть сделано «королем в Парламенте». Формулу в свое время изобрел Томас Кромвель для того, чтобы преодолеть любое сопротивление его законодательным инициативам, Парламент был просто его инструментом – но сейчас это было не так. Ждать было нельзя – силы короля Эдуарда уходили быстро. И тогда он настоял на том, чтобы подписать «Закон о наследии». Утверждалось, что подпись его была вырвана Дадли, но это совершенно очевидно не так. Свою сестру Марию король Эдуард очень не любил и считал, что не может оставить свою корону католичке, верной Риму и папе. Королевой, согласно воле Эдуарда VI, должна была стать леди Джейн Грей. Обе его сестры, и Мария, и Елизавета, исключались из линии престолонаследия, потому что в свое время были объявлены королем Генрихом его незаконными детьми.

21 мая 1553 года Джейн Грей и Гилфорд Дадли были обвенчаны.

21 июня 1553 года подписи под новым порядком наследования поставили все члены Тайного Совета и более сотни аристократов и епископов, включая Томаса Кранмера, архиепископа Кентерберийского. Подписи, конечно, выколачивал Джон Дадли.

6 июля 1553 года король Эдуард VI скончался. Его смерть удержали в секрете. По приказу Джона Дадли, герцога Нортумберлендского, гарнизоны Виндзора и лондонского Тауэра были приведены в состояние полной готовности, леди Джейн срочно перевезли в так называемый Сион Хауз – роскошную королевскую резиденцию, устроенную в конфискованном у Церкви аббатстве, которое после смерти короля Генриха присвоил себе лорд-протектор Эдвард Сеймур и которое после его казни забрал Джон Дадли. Вот там-то, у себя в доме, Дадли и известил леди Джейн о том, что она стала королевой. Все было сделано по всей форме – грозный непобедимый воин, герцог Нортумберлендский, в сопровождении Уильяма, брата Катерины Парр, и еще трех графов «…на коленях молил принять венец королей Англии…» 16-летнюю девушку, жену своего сына. Бедняжка пыталась отказаться, но выбора у нее, конечно, уже не было.

10 июля королева Джейн, или, как ее официально именовали, Иоанна Первая, прибыла в Тауэр, где ее и разместили в ожидании коронации. В Лондоне было провозглашено, что король Эдуард VI умер, что обе дочери короля Генриха исключаются из престонаследия как «…незаконнорожденные сводные сестры по боковой линии почившего ныне короля Эдуарда…», которые к тому же могут, вступив в брак с иностранным государем, поставить под угрозу независимость Англии. Ясное дело, их не следует и рассматривать в качестве претендентов на престол, ибо что они значат по сравнению с рожденной в законном браке леди Джейн Грей, которая к тому же благоразумно отдала свою руку истинному англичанину Гилфорду Дадли.

Буквально на следующий день после этой вдохновляющей прокламации в восточной Англии вспыхнул мятеж.

III

Почему так получилось? Ну, во-первых, Джон Дадли больно уж напористо себя повел. Всем было понятно, что «королева Джейн» – просто декорация для «короля Джона», – и это сильно не понравилось…

Во-вторых, предпринятый им переворот совершенно не принял во внимание то, что принцесса Мария Тюдор может начать действовать по собственной инициативе. Джон Дадли серьезно недооценил ее силу воли. Как только до нее дошли вести о смерти ее брата и о провозглашенной «…новой королеве Джейн…», она бежала в свое поместье Кеннингхолл. Там, в восточной Англии, у нее имелся укрепленный замок, в котором можно было отсидеться несколько дней. Но это ей даже и не понадобилось – к Кеннингхоллу немедленно хлынули все те, кто полагал, что «…династия Дадли не должна сменить династию Тюдоров…».

Джон Дадли собрал столько войск, сколько смог наскрести, и двинулся было навстречу восставшим. Но оказалось, что положиться он может только на немецких и итальянских наемников – англичане разбегались, а кое-кто попросту перешел на сторону противника. Поглядев на все это, потихоньку стали разбегаться и наемники.

Тогда он повернул обратно к Лондону – и узнал, что Тайный Совет, которому он вроде бы мог доверять, распался. Граф Шрюсбери, граф Бедфорд и граф Арундел перешли на сторону Марии Тюдор, и даже отец леди Джейн обьявил, что она не настоящая королева, и бежал из столицы в лагерь противника. Наконец, сама Джейн Грей после девяти дней «царствования» тихо уехала из Лондона в Сион Хауз. Джон Дадли, герцог Нортумберлендский, остался один и на рыночной площади в Кембридже со слезами на глазах провозгласил королевой «…свою госпожу и повелительницу, Марию Первую…» и даже подбросил в знак радости свою вышитую жемчугом шапочку вверх. Что, конечно, не больно-то ему помогло. Его арестовали, даже не дожидаясь вступления войска Марии Тюдор в Лондон.

3 августа 1553 года королева Мария Первая вступила в свою столицу – ее сопровождала ее сводная сестра, принцесса Елизавета, восемь сотен знатных дворян и несколько тысяч вооруженных сторонников. Леди Джейн, ее муж Гилфорд Дадли и отец лорд Грей были заключены в Тауэр и приговорены к смерти. Мария Тюдор не утвердила приговор суда – страна была разделена на сторонников Реформации и на сторонников «старой веры», и королева не хотела начинать свое царствование репрессиями. Но приговор не был и отменен, заключенных оставили в Тауэре. Помилован был только один – Генри Грей, отец леди Джейн.

Но у Марии Тюдор никаких сомнений в отношении Джона Дадли не возникло.

22 августа 1553 года ему отрубили голову.

Глава 16

Испанский брак Марии Тюдор, 1554

I

Лорд Генри Грей был честолюбивым человеком. Вроде бы ему и так было много дано в этом отношении – как-никак он унаследовал титул маркиза Дорсета и уже в силу этого был одним из пэров Англии. Но ему этого не хватило – и он расторг обязательства по своему уже вроде бы сговоренному браку с Кэтрин ФицАлан.

Она была вовсе не Золушкой, а дочерью 18-го графа Арундела. И решение отказаться от данного уже слова стоило ему чудовищного по величине штрафа в 4000 тогдашних фунтов стерлингов – в современных английских фунтах около 2 миллионов – да еще в придачу и гнева его матушки, леди Маргарет Грей, которая ввиду несовершеннолетия сына распоряжалась его состоянием. Она лишила своего «…непочтительного сына Генри…» положенного ему содержания – но его это не остановило, и он женился на леди Фрэнсис Брэндон, дочери Чарльза Брэндона, 1-го герцога Саффолка, и Марии Тюдор, сестры короля Генриха VIII.

Тот факт, что он тем самым становился мужем племянницы короля, искупал в его глазах все остальное. И в общем-то, на круг он не прогадал. Брак был заключен в мае 1533 года, Чарльз Брэндон все расходы по дому своей дочери и ее супруга взял на себя, а вскоре и его отношения с родней уладились. Генрих VIII посвятил его в рыцари Бани[22] – это было делом очень почетным, одним из таких рыцарей был в свое время принц Артур, безвременно скончавшийся старший брат самого короля Генриха.

Лорду Генри Грею было тогда всего 16 лет – впечатляющее начало карьеры.

Его брак с леди Фрэнсис оказался счастливым – у супругов родилось пятеро детей. Двое умерли в младенчестве, а три дочери – Джейн, Катерина и Мария – подросли и вместе с их матерью были включены в линию наследников трона Англии, согласно Акту о престолонаследии от 1543 года.

Дальше, однако, у него как-то не пошло…

Конечно, маркиз Дорсет, зять герцога Саффолка, довольно часто бывал при дворе. Он присутствовал на крестинах принцессы Елизаветы, при официальной встрече короля и его четвертой жены Анны Клевской, дважды участвовал в церемонии открытия Парламента, а также был в числе военачальников в кампании 1545 года во Франции. Но особых способностей у него не обнаружилось – ни деловых, ни политических, ни административных, ни военных. Так что он, по-видимому, чувствовал, что прозябает. Правда, при восшествии на престол сына короля Генриха, Эдуарда, дела его пошли поживее – лорд Генри Грей, маркиз Дорсет, был возведен в рыцари ордена Подвязки, первого по почету среди орденов Англии.

Более того – в 1551 году он стал герцогом – после смерти братьев леди Фрэнсис, Генри и Чарльза, ввиду отсутствия у них наследников мужского пола титул герцога Саффолка был передан Генри Грею.

Казалось бы – стать одним из трех герцогов страны, в то время как один из них, герцог Норфолк, до гроша обобранный конфискациями, сидел в Тауэре, – это очень неплохой показатель? Но нет, нет и нет – лорд Генри Грей, новоиспеченный герцог Саффолк, полагал, что может подняться и повыше. И он с готовностью принял план Джона Дадли – поженить леди Джейн Грей, старшую дочь лорда Генри, и Гилфорда, сына Джона Дадли, и после ожидаемой скорой смерти Эдуарда VI передать этой паре престол.

Как мы уже знаем – из этой схемы ничего не получилось. Королевой стала Мария Тюдор, Джон Дадли был казнен – но вот лорд Генри Грей отделался на удивление легко. Видимо, ему помогла репутация человека не шибко умного – его посчитали всего лишь «…неосмысленным орудием…» Джона Дадли и после следствия отпустили на свободу.

Ну, что сказать? Эту свою репутацию он подтвердил чуть ли не немедленно. В конце 1553 года оказалось, что слухи о предстоящем браке королевы Марии Первой с наследником испанского трона доном Филиппом не слухи, а чистая правда. В результате в январе 1554 года в Англии возник широко разветвленный заговор, и вскоре одновременно в нескольких графствах вспыхнули мятежи. Самый успешный из них – в Кенте – возглавил сэр Томас Уайетт-младший[23].

Уже в начале февраля 1554 года восстание было подавлено, Уайетт и его приспешники были схвачены – но лорд Генри Грей успел сделать непростительную глупость и примкнуть к восстанию.

Он попытался укрыться в одном из своих имений – но его выдал его собственный управляющий. Как говорили, герцог сумел убежать от преследователей в лес и там спрятался в пустом дупле большого дуба, где его сумели найти только с помощью гончих.

17 февраля 1554 года состоялся суд, на котором Генри Грей, герцог Саффолк, был признан виновным, лишен всех прав и приговорен к смертной казни за участие в восстании Уайетта против королевы Марии, a его имущество было конфисковано.

Генри Грей был обезглавлен в Тауэре 23 февраля{4} – меньше чем через неделю после вынесения приговора.

II

Мария Первая, дочь короля Генриха, была почти ровесницей чрезмерно честолюбивого лорда Генри – она взошла на престол в возрасте 37 лет. Но в отличие от него, чей жизненный путь почти до самого конца был усыпан розами, ей в жизни пришлось очень нелегко. Отец объявил свой брак с ее матерью недействительным, а ее саму – незаконным ребенком. Мало этого – ее всячески понуждали признать себя «…недостойной…», а свою глубокую веру – «…ложной…». Ее разлучили с матерью и заставили быть фрейлиной ее трехлетней тогда сестры Елизаветы, дочери Анны Болейн. Все же от веры Мария Тюдор не отреклась. Она поклялась повиноваться своему отцу и государю, Генриху VIII, во всем, кроме того, что запрещает Господь, – и эта оговорка стоила ей очень дорого и в принципе могла стоить даже жизни.

Но даже давление такого маньяка, как Генрих VIII, не сломило душу его дочери Марии до конца – душа эта была стойкой.

Однако сейчас, в 1553 году, на престол Англии взошла гордая 37-летняя женщина – но, к сожалению, очень неопытная правительница. Изоляция сделала свое дело. Новая королева в свои 37 лет была девственницей не только в смысле полной сексуальной неопытности, но и в смысле политическом. Ее держали в такой строгой изоляции и в таком отдалении от всех дел, связанных с государственным упралением, что ей и в самом дела была нужна опора – отсюда и многочисленные проекты заключения ею брака и как можно скорей.

Исходили они от тех немногих людей, на которых она могла положиться, – узников Тауэра, освобожденных оттуда при ее восшествии на престол: от старого герцога Норфолка, посаженного туда еще при короле Генрихе VIII, и от епископа Стивена Гардинера, угодившего в Тауэр позднее, уже при короле Эдуарде VI.

Они, правда, расходились во мнениях по поводу кандидатуры на роль будущего мужа королевы. Стивен Гардинер, которого она назначила на пост своего канцлера, стоял за английский вариант. В то же время, когда он сам был заключен в Тауэре, там сидел и еще один узник – Эдвард Куртене, 1-й граф Девон. Его в 12-летнем возрасте засадил в Тауэр еще Генрих Восьмой, и не по какой-то вине – какая уж там вина могла быть у такого мальчишки? – а из-за того, что в родословной Куртене была доля крови Плантагенетов. Мария Тюдор, по-видимому, какое-то время серьезно рассматривала такой вариант – но 15-летнее заключение сольно отразилось на графе Эдварде, и после освобождения он пустился в такой разгул, что кандидатура его вскоре отпала. Кроме того, он оказался замешан в заговор Томаса Уайетта – его прочили в супруги принцессы Елизаветы, их союз должен был предположительно создать полную гармонию в деле протестантской Англии.

После подавления восстания Эдвард Куртене попал под расследование, однако за ним ничего особенного не нашли – он даже сообщил Стивену Гардинеру о планах заговорщиков. В общем, казнить его было не за что, в мужья королеве он тоже не пригодился – и его просто выслали на континент, подальше от дома и от неприятностей. В итоге остался только один возможный жених – дон Филипп, наследный принц Испании. Переговоры о браке провел с английской стороны как раз тот человек, который против брака возражал, – Стивен Гардинер. И он выговорил очень выгодные для Англии условия – дети Марии и Филиппа должны были получить во владение не только Англию, но и владения дона Филиппа в Нидерландах.

А в случае, если у его сына от первого брака с португальской принцессой не окажется потомства, то и испанское наследие дона Филиппа перейдет его детям от брака с королевой Марией.

Так что слухи об «…испанском браке королевы Марии…» были верны – ее советники посчитали, что дон Филипп, сын императора Карла Пятого, отпрыск гордой династии Габсбургов, действительно будет наилучшим кандидатом на роль супруга их новой повелительницы.

На эти соображения накладывались и внутренние обстоятельства – после того как был казнен лорд Генри Грей, королева Мария казнила и его дочь, леди Джейн Грей, и ее мужа, Гилфорда Дадли. Они были невиновны в восстании, но могли стать его знаменем, так что их физическое устранение было признано делом государственной необходимости, политическим актом.

В сущности, если королева Мария и хотела чего-то как политик, то сводилось это только к «…восстановлению старой веры…». По натуре она особой жестокостью не отличалась – из 480 человек, схваченных и судимых за участие в восстании, казнили не больше чем одного из пяти, а остальных выпустили, иной раз даже без наложения штрафа.

Но в случае с 16-летней леди Джейн Грей и ее столь же юным супругом королева посчитала необходимым устранить возможное «…знамя будущих мятежей…».

Однако еще одним таким знаменем могла бы при случае послужить и ее сводная сестра, принцесса Елизавета. Согласно завещанию их общего отца, в случае отсутствия детей у самой Марии престол должен был перейти его второй по старшинству дочери, Елизавете.

В общем, неудивительно, что сразу после подавления восстания Томаса Уайетта в ее отношении было немедленно организовано самое строгое формальное следствие. Ничего не нашли – принцесса Елизавета держалась твердо, отрицала все обвинения и клялась, что она верная подданная своей дорогой сестры королевы Марии.

Посол Карла Пятого в Лондоне тем не менее настаивал на ее казни, но ни канцлер Гардинер, ни королева на это не согласились, и Елизавету просто выслали под надзор в одну из королевских резиденций, Вудсток.

В Лондоне же начали готовиться к прибытию нареченного супруга Марии Тюдор, дона Филиппа.

III

Он прибыл в Англию 19 июля 1554 года и сразу показал, как много значит хорошая подготовка. С кораблей на виду у всех сгружали огромные сундуки, предположительно наполненные сокровищами. Принц Филипп известил Тайный Совет, что «…намерен поддерживать честь своего дома за свой счет…» – от королевы ему ничего не надо, кроме ее любви. И он действительно устроил свою резиденцию на широкую ногу и принимал английских вельмож с роскошью, вежливостью и гостеприимством, достойным сына и предполагаемого наследника императора Карла Пятого. И действительно, не просил денег ни у Парламента, ни у Тайного Совета. И действительно, своей любезностью и обхождением завоевал немало симпатий при английском дворе.

Это не могло его не радовать – и он, и его окружение очень хорошо знали, насколько непопулярен в стране брак королевы Марии и с каким огромным подозрением смотрят в Англии на него самого.

Но дон Филипп, несмотря на свои 26 лет, был уже опытным правителем, и он был хорошим сыном. Если из политических соображений его отцу, императору Карлу V, желательно приобрести дружбу и союз с Англией и если это надо скрепить браком, то дон Филипп без жалоб и возражений отправился на далекий и холодный остров для того, чтобы делить постель с влюбленной в него немолодой женщиной, к которой он привык относиться скорее как к тетушке, кузине отца, чем как к супруге. И деньги, которые он так щедро рассыпал в Англии, были оторваны от других нужд, часто неотложных, и их не хватало – но самой важной целью в данный момент было решить политическую проблему передачи власти.

Император Карл не очень надеялся закрепить Англию за собой как возможное наследие Габсбургов.

Но он устал, бремя отвественности тяготило его плечи, он собирался отречься и уйти на покой, оставив Филиппу всю тяжесть государственных дел в пределах своей необъятной державы, – и его очень тревожили Нидерланды. В свое время, когда сам Карл Пятый только вступил в свои наследственные права в Испании, там его встретили мятежом. Его там не любили – он не говорил по-испански, и считалось, что он и его фламандские советники разорят страну. Сейчас ситуация оказалась вывернутой наизнанку – наследник Карла Пятого, дон Филипп, вырос в Испании, и теперь на него с подозрением смотрели во Фламандии и в Брабанте, как и в других его наследственных владениях в Нидерландах. Правление Габсбургов становилось там все более и более непопулярным. Шерсть на сукновальные мануфактуры городов Фландрии и Фламандии поступала из Англии во все возрастающих количествах, король Франции, целившийся на испанские Брюссель и Антверпен, изо всех сил старался обрести английский союз – в общем, для того, чтобы со спокойной душой передать корону Филиппу, Карлу V надо было сделать его как можно более приемлемым государем в глазах его нидерландских подданных.

Это стоило многого – в том числе и брака с перезрелой старой девой, которая увяла, так никогда и не успев расцвести. На ней надо было не только формально жениться, но даже и произвести с ней ребенка. Это было неприятно, конечно, но дон Филипп смотрел на себя как на солдата – человека, во что бы то ни стало исполняющего свой долг.

Он попытался.

IV

Парламент отказал дону Филиппу в коронации. Но поскольку Карл Пятый сделал со своей стороны все, что мог, и формально назначил своего сына королем Неаполитанского Королевства, и передал ему оставшийся со времен крестовых походов пустой, но звонкий титул короля иерусалимского, дона Филиппа в Англии все-таки именовали королем, а не консортом королевы.

И он оказался королем не только в титуловании, но и на деле – его супруга обрушила на него всю силу своей неистраченной любви и привязанности и следовала его совету куда охотнее, чем советам своих приближенных. Что странно, так это то, что и министры Короны предпочитали иметь дело с ним, а не с королевой – им так было удобнее и спокойнее.

В подчинении женщине как суверену они видели что-то неестественное…

Первой заботой дона Филиппа было выхлопотать у папы буллу, согласно которой Церковь отказывалась от всех притязаний на владение конфискованными у нее в царствование Генриха VIII землями. И такая булла была действительно дарована. С точки зрения папы, важнее всего было не возвращение утраченной собственности, а возврат Королевства Англия в лоно истинной Церкви. С точки зрения дона Филиппа, шаг этот был абсолютно необходим политически. Комбинация антицерковной политики Томаса Кромвеля, в ходе которой у монастырей в пользу Короны были изъяты огромные земельные владения, и безумной практики Генриха VIII, продавшего все это в частные руки и размотавшего приобретенное, привела к тому, что конфискация стала необратимой. Очень и очень многие люди вложили средства в покупку монастырских земель и малейшую попытку требования их возврата восприняли бы как покушение на их кровную собственность.

Второй важной задачей дон Филипп считал необходимость как-то притормозить религиозный пыл английских католиков. Вот с этим справиться было труднее, хотя Папа Римский и поддержал благоразумные и осторожные меры супруга английской королевы. В этом смысле проблемой для него было сопротивление со стороны кардинала Реджинальда Поула. Репутация кардинала была высока, он считался «…человеком святой жизни…» и даже «…сыном мученицы…». Король Генрих, каравший родственников «…изменника…», посадил мать Реджинальда Поула, леди Маргарет, в Тауэр, продержал там два года в тяжелых условиях, а потом ему припала охота ее казнить.

68-летнюю старуху притащили на эшафот, чтобы казнить за государственную измену. Она вырывалась, отказывалась лечь на плаху, как прочие обреченные, и в результате палач промахнулся со своим первым ударом и не отсек ей голову, а только поранил плечо. Поэтому после этого ему пришлось буквально гоняться за ней с топором, что поразило даже ко всему привычную лондонскую толпу.

Такого рода воспоминания мало способствуют созданию духа примирения. Реджинальд Поул мог бы стать даже папой, но он и не попытался сделать это. Он хотел только одного – вернуться в Англию и восстановить справедливость.

Довольно долго Карл Пятый и Папа Римский по просьбе дона Филиппа задерживали кардинала. Дон Филипп, сын наихристианнейшего государя Европы, Карла Пятого, могущественного императора и оплота Святой Церкви, считал чрезвычайно важным примирение Англии с католической Церковью, единственно истинной и благой. Но не хотел предпринимать никаких поспешных действий.

Однако в конце концов после того, как была обнародована папская булла об отсутствии всяких притязаний на возвращение конфискованного и общественное мнение на этот счет было успокоено, Реджинальду Поулу позволили приехать. Встреча была обставлена с величайшей пышностью – когда он высадился с корабля, ему предоставили парадное речное судно, а в Лондоне кардинала встречали не только канцлер и титулованные лорды, но и королевская чета.

Реджинальд Поул, сын мученицы, вернулся в Англию с намерением очистить ее от скверны.

V

Существующее в английском языке устойчивое словосочетание «Bloody Mary» – «Мария Кровавая» – сейчас даже для англичан означает прежде всего коктейль из томатного сока и водки{5}. Но, понятное дело, попало оно в язык и там осталось вовсе не потому, что англичан XVI века интересовали рецепты напитков, а потому, что королева Мария Тюдор оставила по себе недобрую память. Когда сейчас, четыре с половиной века спустя, пытаешься разобраться, почему же так получилось, остается впечатление, что у той беды, которая случилась в Англии из-за предпринятой королевой Марией попытки контр-Реформации, трудно найти какого-то одного «автора», на которого можно было бы указать пальцем.

Скажем, одним из главных виновников называли кардинала Поула. Но он не поддерживал казней и, как только сменил Томаса Крамнера на посту архиепископа Кентерберийского, сделал все возможное, чтобы казни прекратить. В качестве «…друга папы, вдохновителя костров, главаря испанской инквизиции…» называли дона Филиппа – но и это не больно-то справедливо. Начать с того, что Папа Римский, Павел IV, враждовал и с отцом дона Филиппа, и с ним самим. Он был избран на папский престол в 1555 году – и немедленно сцепился с императором Карлом V из-за прерогатив папства и из-за имперских владений в Италии, особенно из-за Неаполя. А так как дон Филипп неаполитанским королем как раз и являлся, то никакой дружбы между ним и римским понтификом не было и в помине.

И слухи о том, что дон Филипп только и делал, что старался погубить бедную и беззащитную принцессу Елизавету, на которую как на последнюю свою надежду уповали английские протестанты, – это тоже неправда. Когда королева Мария, его жена, задумала выслать свою сестру Елизавету в Испанию, принудив ее к пострижению в монахини в каком-нибудь тамошнем монастыре, дон Филипп этому воспротивился. Дело было не в симпатии к ней, конечно, – хотя, если ему надо было бы выбирать между сестрами Тюдор, он, несомненно, предпочел бы Елизавету, – а в политическоий необходимости.

Елизавета была наследницей английского престола. В случае ее устранения и притом, что брак самого дона Филиппа с королевой Марией остался бы бесплодным, престол переходил к Марии Стюарт, шотландской королеве, выросшей и воспитанной во Франции. Франция же была во вражде с империей и делала все возможное для того, чтобы испанское влияние в Англии не удержалось. Нет, ни устранение принцессы Елизаветы, ни безжалостное преследование английских еретиков в данный момент не входили в список приоритетов династии Габсбургов.

Когда в начале 1555 года на костер отправили вторую по счету группу осужденных, духовник дона Филиппа, Альфонсо де Кастро в присутствии державной четы произнес в соборе проповедь, в которой осудил казнь, сказал, что она противоречит учению Христа и что терпеливое убеждение оказало бы куда большее воздействие на души еретиков, чем страх перед костром или даже угроза вечного проклятия.

Поскольку речь де Кастро была публичной и никаких плохих для него последствий не повлекла, все присутствующие пришли к заключению, что она была согласована заранее.

По-видимому, дон Филипп действительно предпочитал «…не раскачивать лодку…» и не вносить ненужных осложнений в ситуацию, и без этого сильно запутанную.

Так что в итоге после долгих поисков виновных в разжигании «…уничтожающих ересь костров…» в Англии приходишь к печальному выводу, что виноваты и «…стечение обстоятельств…», и «…влияние из-за рубежа…», и «…избыточное рвение на местах…» – но больше всего виновата все-таки королева Мария. И даже не по злобе или мстительности, а уж скорее из-за отсутствия у нее должной самостоятельности или даже должной компетенции в нелегких делах правления.

Она и правда заслужила свою репутацию «кровавой Мэри» – и хорошей иллюстрацией этого тезиса могло бы послужить дело Томаса Кранмера.

Глава 17

Кровь мучеников, 1556–1558

I

Кранмер был арестован еще в 1553 году. В принципе, он мог бежать и уехать на континент, но посчитал, что его сан все же послужит ему защитой. Особых иллюзий по поводу установившегося нового режима он, видимо, не питал и своих сподвижников рангом пониже всячески убеждал уехать. Он пережил и восстание сэра Томаса Уайетта, и казнь леди Джейн Грей – и его действительно не тронули. Но в конце 1554 и в начале 1555 года Парламент принял подряд несколько постановлений о «…восстановлении связи Англии с Римом…» и в силу этого вернул законы против ереси, которые существовали еще во времена Ричарда Третьего.

Первые костры запылали уже в феврале 1555 года, но поначалу Рим не принимал особого участия в деле «…очищения Англии от ереси…». К тому же негативная реакция дона Филиппа и его испанского окружения на излишнее рвение «очистителей» сыграла свою роль – несколько месяцев кампания преследования еретиков проводилась в жизнь не столь интенсивно.

Ситуация изменилась после того, как на папский престол вступил кардинал Джанпьетро Караффа, ставший после интронизации папой Павлом IV. Этот человек не знал ни сомнений, ни колебаний. Он был в свое время великим инквизитором Неаполя, так что опыт у него был. Он считал необходимым добиваться покаяния и признания грешником и отступником своей вины – в этом духе стали проводить и расследования.

Томаса Кранмера после ареста и суда, признавшего его виновным в государственной измене, держали в Тауэре вместе с епископами Ридли и Латимером. Но потом их дело переквалифицировали – теперь всех троих обвиняли в ереси. Их перевели в тюрьму в башне Бокардо в Оксфорде. Его продержали там 17 месяцев, вплоть до сентября 1555 года. Суд проходил в Оксфорде, но под юрисдикцией Папы Римского – правило верховенства короля над Церковью Англии было отменено.

Кранмеру в вину вменялась его деятельность в течение добрых 20 лет – и он признал все обвинения и покаялся во всем содеянном, хотя отрицал «…измену, неповиновение и ересь…».

Ридли и Латимера судили примерно в те же сроки – они не признали себя виновными и ни в чем не каялись. Их приговорили к сожжению за ересь. Они не дрогнули даже перед таким приговором. Епископов сожгли на площади в Оксфорде 16 октября 1555 года. Согласно легенде, Латимер сказал Ридли уже на пути на костер:

«…Будьте спокойны и мужественны. Сегодня мы, с Божьей помощью, зажжем в Англии такую свечу, которая никогда не погаснет…»

Следствие позаботилось о том, чтобы Томас Кранмер не упустил ни одной детали казни своих друзей – ему показали всю процедуру с верхней площадки башни, в которой размещалась его тюремная камера. 4 декабря Рим лишил Томаса Кранмера сана и передал его в руки светских властей как осужденного еретика. Однако все было не так просто – в его отношении имелись далекоидущие планы.

Уже через неделю после передачи его под юрисдикцию английского суда, 11 декабря, Томаса Кранмера поселили в доме декана церкви Христа-Спасителя – что, конечно, было куда получше его холодной тюремной камеры. Теперь он пребывал в компании интеллектуалов и ученых во главе с Хуаном де Вилла Гарсия, новоназначенным профессором теологии в Оксфорде.

C Кранмером обращались не как с заключенным, а как с гостем и коллегой. Это подействовало – слабый человек, он признал все, что от него требовали. Теперь он признавал все, что отрицал раньше, – и главенство Папы Римского над Церковью, и идею чистилища, над которой раньше смеялся, и даже поклялся в преданности «…Милосердной Матери нашей, Католической Церкви…». Епископ Лондонский, Эдмунд Боннер, этим не удовлетворился. Кранмер был приговорен к сожжению на костре, назначенному на 7 марта. Он принес еще одно, уже пятое по счету покаяние, принял причастие и выразил свою радость от воссоединения с Истинной Церковью Христовой, каковой может быть только римская католическая церковь, ведомая путем Христа его Викарием, Папой Римским.

Вообще-то после такого покаяния, которое показывало, что человек полностью сломлен, следовало церковное прощение. Дальше раскаявшегося еретика могли упрятать далеко от глаз людских в какой-нибудь тесной келье отдаленного монастыря и забыть о нем.

Но вот тут как раз и вмешалась королева Мария. Она решила, что это будет слишком мягким решением и костер все-таки тут необходим.

В силу какого-то необъяснимого просмотра королева велела не утаить от Кранмера, что судьба его уже решена. Видимо, она полагала, что с него достаточно просто спасти свою душу, покаявшись в грехах.

Мария I решила, что Томас Кранмер, этот архиеретик, должен принести свое покаяние еще раз, и не в суде, а на публике – а уж после этого его можно и сжечь. Ему велели написать заранее все, что он собирается сказать, текст был тщательно проверен и найден удовлетворительным.

Во время мессы в Университетской церкви Оксфорда Томас Кранмер, бывший архиепископ Кентерберийский, поднялся на кафедру и перед лицом всех собравшихся сказал, что повинуется королеве, ибо таков его долг как христианина. Именно так и начиналась его написанная и заранее представленная комиссии речь – но вот дальше он отклонился от текста. Он отрекся от всех своих покаянных речей и сказал, что все это была ложь, вызванная тем, что он отчаянно боялся смерти и мук. Но теперь он их не боится и в пламени костра сам протянет свою правую руку в самый жар, чтобы она, писавшая гнусную ложь, сгорела там дотла. Что до Папы Римского и его авторитета, то на этот счет Томас Кранмер нашел слова, выражавшие его истинные мысли:

«Антихрист, я отрицаю тебя, врага Христа-Спасителя, и отрицаю все твои гнусные лжеучения…»

Удивительное дело – его прервали не сразу, настолько потрясены были слушатели. Но дальше, конечно, власти решительно вмешались.

Томас Кранмер, нераскаявшийся ересиарх, был публично сожжен на костре.

Он кричал, что видит Господа и стоящего рядом с ним Иисуса Христа, и, согласно легенде, выполнил свое обещание и сунул правую руку, подписавшую ложь из страха перед слугами Антихриста, в самый жар пожиравшего его тело огня.

II

Трудно сказать, что именно произошло с несчастным Томасом Кранмером. Едва ли даже самый неистовый экстаз может подвигнуть сжигаемого заживо человека на какие-то сознательные действия. Два его предшественника на пути мученичества, епископы Ридли и Латимер, встретили смерть по-разному – одному из них посчастливилось задохнуться, но второму не повезло, и он промучился на медленном огне чуть ли не час, потому что дрова в предназначенном ему костре почему-то горели плохо.

Но с точки зрения пропаганды происшедшее с ним стало для правительства королевы Марии настоящей катастрофой.

Все дело борьбы с наследием Реформации оказалось глубоко скомпрометированным – примас Церкви Англии был сожжен за то, что следовал правилам, установленным в качестве закона сначала королем Генрихом VIII, а потом – королем Эдуардом VI. И сделано это было по решению суда под юрисдикцией Папы Римского, и королева не помиловала осужденного, как ожидалось, а привела приговор в исполнение. Ей сразу припомнили все – и то, что она так и не родила наследника, и то, что ее муж – испанец, и то, что она католичка.

Интересно, что никаких выводов из пропагандистского провала дела с казнью Томаса Кранмера она не сделала. Казни продолжались, и всего она спалила около 300 человек, включая и женщин, «…упорствующих в своих заблуждениях еретичек…». Много шума наделал случай с еретиком, которого толпа отбила у палачей и выхватила из еще недостаточно разгоревшегося огня живым. Местный шериф счел за благо не устраивать скандала и сказал собравшемуся народу, что будет лично «…молить королеву о милосердии…», – и на этих условиях ему позволили поместить обожженного еретика под замок.

Королева выслушала доклад – и повелела наказать шерифа за неповиновение, а еретика сжечь вторично, на этот раз привязав его покрепче и окружив место казни более внушительной стражей. Результаты ее «…твердости и решимости…» нетрудно предсказать – делу контр-Реформации был нанесен удар, по силе мало чем отличающийся от того, что случился после «…публичного покаяния…» Томаса Кранмера.

Может быть, повторения такой ужасной ошибки Марии Тюдор и удалось бы избежать – но обстоятельства сложились так, что ей пришлось полагаться только на собственное суждение. Ее канцлер, Стивен Гардинер, умер в ноябре 1555 года. Кардинал Поул был целиком поглощен делами по восстановлению церковных семинарий и школ, разрушенных в годы Реформации, здоровье его становилось все хуже, и помогать королеве в земных делах ему было все труднее и труднее.

А ее супруг, дон Филипп, покинул Англию еще в октябре 1555 года – «…неотложные дела призывают меня на континент…», как он сказал своей безутешной жене на прощанье.

Они оба знали, что он вряд ли вернется.

Королева Мария весной 1555 года обьявила, что беременна, – и новость вроде бы была подтверждена учеными докторами. В Лондоне даже отслужили традиционный благодарственный «Te Deum» – но беременность оказалась ложной.

К концу июня иссякла последняя надежда на зачатие наследника престола – и дон Филипп заторопился в Нидерланды, к отцу. И в результате стала королева Мария править так, как умела – а она не умела…

Ее хорошие стороны – лояльность к делу, которое она считала справедливым, верность друзьям и близким, стойкость и нежелание отступать даже перед лицом серьезных препятствий – обернулись против нее. Отречение от своих убеждений, ожидавшееся от Томаса Кранмера, могло бы стать триумфом для дела католицизма, но обернулось колоссальным провалом – и случилось это только из-за некомпетентности самой королевы.

Все ее прочие дела шли похожим образом.

Когда королева попыталась получить от Парламента средства на восстановление и содержание разоренных в Реформацию церквей, ей после долгих дебатов выделили 60 тысяч фунтов стерлингов. После конфискаций и последующих продаж монастырских владений в частные руки оказалось, что в графстве Норфолк, например, 75 % всех земель сосредоточились в руках относительно мелких землевладельцев, так называемых «джентри», больше 11 % – в руках крупных магнатов, пэров Англии, и только около 5 % – в руках Короны[24].

Эти 60 тысяч фунтов как раз и составляли доход Короны с той церковной земельной собственности, что еще не была продана, – и таким образом Парламент даровал королеве право восстанавливать церкви за ее собственный счет. Казна была пуста, в стране случились подряд два неурожая.

И как раз в этот момент дону Филиппу понадобилась помощь Англии.

III

В январе 1557 года началась очередная война между Францией и Империей. Французский король Генрих Второй атаковал испанские владения в Нидерландах. Он воспользовался тем, что в Италии начался вооруженный конфликт между папой и императором и, поскольку войска Карла Пятого оказались заняты именно там, решил отхватить себе кусок территории, примыкающей к его границам. Дон Филипп не без оснований посчитал, что он как консорт королевы Англии может рассчитывать на английскую помощь. Он пересек Ла-Манш и прибыл в Лондон, где его встретила супруга, полная восторженного энтузиазма. К сожалению, сама она не могла предоставить ему ни денег, ни войск, ни кораблей – во всех этих вопросах она зависела от решений своего Тайного Совета и в конечном счете – от решений Парламента.

Ни Совет, ни Парламент никакого восторга не выразили – к чему Англии было участие в войне, если ее интересы не были затронуты?

Кардинал Поул и вовсе оказался в неудобном положении – с одной стороны, он был вполне лоялен по отношению к королеве и хотел бы ей помочь, с другой стороны – как он, кардинал, мог встать на сторону испанцев, в данный момент враждующих с папой? Он попытался отстраниться от решения – и в результате страшно рассердил папу Павла IV. Недолго думая, он издал приказ, отзывающий кардинала в Рим. Причины не назывались, но предполагалось, что кардинал Поул будет обвинен в потакании ереси в Англии. Дон Филипп был и вовсе отлучен от Церкви. Совершенно неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы не удивительная глупость некоего Томаса Стэффорда. Он был пламенным протестантом, хотя и доводился племянником самому Реджинальду Поулу, главе католической церкви Англии. При поддержке Франции он в апреле 1557-го высадился в Скарборо, на севере Англии, захватил какой-то полуразрушенный замок, выпустил прокламацию, призывающую к свержению королевы и установлению протектората. Глупость заключалась в том, что для такой вроде бы значительной цели он мог рассчитывать только на поддержку людей, прибывших с ним, – а было их не более полусотни. Ну, его схватили через четыре дня после высадки, а в конце мая без особого шума казнили – но сама по себе попытка Франции вмешаться в английские дела вызвала крайне негативную реакцию.

В итоге согласие на оказание помощи испанским войскам в Нидерландах было дано, и в июле 1557 года 7 тысяч солдат, нанятых на английские деньги, были высажены на континенте в полной готовности соединиться с 30 тысячами солдат дона Филиппа. Особой пользы они принести не успели – в сентябре 1557 года французы потерпели ужасное поражение под Сент-Квентином. Война была практически окончена, когда командующий французскими войсками, герцог де Гиз, нанес совершенно неожиданный удар – и не по испанцам, а по их английским союзникам. В январе 1558 года он захватил Кале, последний оплот англичан на континенте Европы.

Трудно было представить себе более сокрушительный удар по престижу и правительства, и самой королевы Марии. Королева чувствовала, что жить ей осталось уже недолго. По настоятельной просьбе дона Филиппа она встретилась со своей сводной сестрой, Елизаветой – становилось уже понятно, что наследницей будет именно она.

В сентябре 1558 года умер император Карл Пятый. Ему пришлось поделить свои необъятные владения на две части – германские государи отказались рассматривать дона Филиппа как возможного кандидата на престол Империи, на их вгляд, он был слишком испанцем для того, чтобы править в Германии. Поэтому дом Габсбургов поделился на две ветви – императором Священной Римской империи германской нации стал брат Карла Пятого, Фердинанд. А к дону Филиппу перешли Испания, Нидерланды, Неаполь – и все необьятные владения Испании в Новом Свете. Англия, где он даже не был коронован и считался не королем, а спутником королевы, отходила для него на второй план. Утром 17 ноября 1558 года королева Мария тихо скончалась.

Вместе с ней умерла английская контр-Реформация.

Глава 18

Елизавета Тюдор и ее советники

I

Утром 17 ноября 1558 года по дороге, ведущей из Сент-Джеймса в Хэтфилд, резиденцию принцессы Елизаветы Тюдор, сломя голову летел всадник. Это был сэр Николас Трокмортон (Throckmorton) – он вез кольцо королевы Марии Первой, снятое с ее пальца. Еще за пару недель до 17 ноября было условлено, что это кольцо будет знаком и доказательством кончины королевы, и ее наследница сможет вступить в свои права, не совершая тем самым акта измены по отношению к своей предшественнице. Согласно легенде, он застал принцессу Елизавету в парке, сидящей под огромным дубом и читающей Библию. Как сообщает нам предание, книга была на греческом языке – а тот факт, что во второй половине ноября в Англии сидеть на земле, пусть даже и под дубом, должно быть очень холодно и мокро, никого не смутил.

Но кто знает – может быть, денек выдался теплым, а дождя не было уже давно?

Как бы то ни было – получив весть о смерти королевы Марии, новая королева, Елизавета Первая, преклонила колени и процитировала на латыни слова из 118-го псалма (1):

«Ночью вспоминала я имя Твое, Господи, и хранила закон Твой…»

Впрочем, есть и другая версия:

«…Сети нечестивых окружили меня, но я не забывала закона Твоего…»

В литературе есть несколько вариантов стиха, использованного Елизаветой при получении известия о смерти ее сестры Марии, но все они указывают на 118-й псалом. Это немудрено – псалом 118 повествует об уповании на спасение рукой Господней, а Мария, несмотря на все хлопоты дона Филиппа, вполне могла казнить свою сводную сестру. Но сейчас, избавленная от беды и опасности, молодая (ей едва исполнилось 25 лет) королева Елизавета Первая начала свое собственное правление и, что характерно, избежала соблазна немедленных действий.

На нее возлагались горячие упования протестантов, на нее же с огромным подозрением взирали сторонники усопшей королевы Марии – и она немедленно проявила себя монархом осторожным и не склонным к резким движениям. Она пунктуально исполнила все установленные католической церковью формальности, никак не препятствовала служению мессы при дворе и самолично отправилась на рождественскую службу, проводимую по католическому обряду. И однако в самом конце службы она вдруг устроила «театр», отвергнув одну из деталей службы, которую протестанты находили идолопоклонством, и демонстративно вышла из церкви, не дожидаясь благословения священника.

Коронация состоялась через три недели, 15 января 1559 года. Церемония стоила Короне 16 тысяч фунтов стерлингов, и примерно столько же пожертвовали отцы города Лондона, истинный оплот социального порядка. Что интересно – епископа для проведения церемонии коронования выбрала сама королева Елизавета, и им оказался едва ли не последний в иерархии Церкви Англии, Оуэн Оглторп, епископ Карлслайский.

Кардинал Поул, примас Англии, кардинал Кентерберийский, скончался в тот же день, что и королева Мария, Хеф (Heath), епископ Йорка, сослался на нездоровье. Формально вслед за ними по статусу стоял епископ Лондонский. Но он был известен своим пристрастием к преследованию еретиков и протестантами именовался «кровавым епископом» с репутацией не лучше той, которая была у королевы Марии.

Получить корону из его рук Елизавета не захотела. К тому же он был глубоко убежденным католиком, как и все епископы, назначение которых пришлось на царствование Марии Тюдор.

В принципе, он должен был проделать формальную процедуру, расписанную до мелочей, но королева, по-видимому, не захотела рисковать даже в формальных вещах. Так что она избрала такого епископа, от которого неприятностей можно было не ожидать.

25 января 1559 года первый Парламент нового царствования собрался в Вестминстере. Ему предстояло принятие важных решений.

II

В числе мер, принятых новой королевой, было и преобразование Тайного Совета (Privy Coincil). Томас Кромвель в свое время сделал из него такой инструмент власти, который был способен функционировать в качестве эффективного правительства, и вот им Елизавета занялась сразу, буквально через несколько часов после того, как стала королевой Англии. Очень быстро она урезала его состав с 30 человек до 19 и сделала так, что одни члены Совета уравновешивали других, оставляя таким образом конечные решения в руках самой королевы. 10 человек из числа советников принадлежали к «консервативной партии» времен Генриха Восьмого – они безоговорочно принимали идею главенства английского монарха в делах Церкви, но в целом стояли за сохранение традиций. С другой стороны, девять советников были протестантами, вполне согласными с политикой Томаса Кранмера и его питомца, юного короля Эдуарда.

Что было важно, так это то, что в числе членов Тайного Совета не было ни одного священника, к какой бы версии доктрины он ни принадлежал.

С чисто деловой точки зрения самым заметным человеком в окружении Елизаветы был сэр Уильям Сесил. В 1558 году ему исполнилось 38 лет, и он был человеком придворным уже в третьем поколении. Еще его дед совсем мальчишкой примкнул к войску графа Ричмонда, ставшего первым королем династии Тюдоров, сделался пажом при его дворе – и с тех пор семья Сесил считалась верной и достойной некоторого внимания. Впрочем, ни дед, ни отец Уильяма Сесила особых высот не достигли, хотя и сумели разбогатеть в степени, внушающей к ним уважение.

Уильям Сесил в 14 лет поступил в университет в Кембридже. Он учился очень хорошо, но не все свое время отдавал занятиям и в итоге женился совсем молодым на дочери своего преподавателя греческого, некоего Джона Чека, чье семейство содержало винную лавочку. Семейство Сесил приняло этот брак без особой радости, и Уильяму пришлось оставить университет. Отец отослал его в Грейс-Инн, юридическую ассоциацию в Лондоне, и там он показал себя таким же прекрасным студентом, как и в Кембридже. К 1543 году он овдовел и в 1545-м, в возрасте 25 лет, женился еще раз, теперь уже куда удачней – на Милдред Кук, дочери гувернеров короля Эдуарда. Таким образом, Уильям Сесил получил исключительно полезные связи и по очереди служил Сеймурам и Дадли. В 1551 году он унаследовал отцовские земли в Линкольншире и был посвящен в рыцари – теперь он именовался сэр Уильям. Исключительно осмотрительный человек, он благополучно пережил годы правления королевы Марии, хотя и принадлежал к окружению ее сводной сестры, материальными делами которой был назначен заведовать.

Став королевой, Елизавета сделала его своим главным советником и в назначении этом не ошиблась. Он когда-то сказал ей, что его советы будут даваться совершенно честно и искренне, независимо от того, что думает на эту тему сама королева, и что он будет защищать свою точку зрения даже против нее, но, получив окончательный приказ действовать, будет проводить в жизнь то, что королева ему прикажет, теперь уже без оглядки на собственное мнение.

Вот его собственные слова:

«…Я действительно придерживаюсь и всегда буду придерживаться такой линии в тех делах, по которым мое мнение не совпадает с мнением Ее Величества: до тех пор пока мне будет позволено давать советы, я не буду менять свое мнение, утверждая противоположное, ибо таким образом я оскорбил бы Господа, которому я прежде всего повинуюсь, но как слуга я буду повиноваться приказаниям Ее Величества, ибо неразумно противоречить одному и тому же, принимая во внимание, что здесь она главный исполнитель воли Господа, и это Господня воля выполнять ее приказы после того, как я выполнил свой долг в качестве советника, и в глубине моего сердца я буду желать ее распоряжениям такого успешного осуществления, какое, я уверен, она задумывала…»

Надо сказать, что именно такого образа действий он и держался – и его повелительница настолько уважала своего советника, что окрестила его своим «умом». Она охотно давала прозвища своим приближенным, и получить такого рода особое имя было знаком ее расположения.

Но, понятное дело, 25-летняя женщина не могла жить одним «умом»…

III

Роберта Дадли, очень скоро назначенного конюшим королевы, она звала своими «глазами». Роберт был сыном Джона Дадли, когда-то всемогущего герцога Нортумберлендского, казненного Марией Тюдор. Дадли-младший был другом детства Елизаветы – у них был один учитель, Роджер Эшам. Но, понятное дело, после ареста его отца в Тауэр угодил и Роберт. Ему, однако, удалось выбраться оттуда живым – политика поменялась, заключенных начали выпускать, и леди Дадли сумела выцарапать из тюрьмы всех своих сыновей, кроме Гилфорда, казненного вместе с отцом и с женой, леди Джейн Грей.

Полную амнистию Роберт Дадли получил благодаря заступничеству дона Филиппа – в числе прочих молодых английских дворян Роберт сражался против французов на стороне Испании и участвовал в славной испанской победе под Сент-Квентином. После Французской кампании Елизавета взяла его к себе, и он жил при ее маленьком «дворе» в Хэтфилде. Он был хорош собой, прекрасно танцевал и после восхождения Елизаветы на престол стал обычным партнером королевы во всех придворных развлечениях.

Все только и шептались о том явном предпочтении, которое она ему оказывала.

И в самом деле – Роберт Дадли получил орден Подвязки, его включили в Тайный Совет и наделили землями в Йоркшире. А еще он получил место смотрителя Виндзорского дворца и выгодную лицензию на экспорт сукна без обложения налогами в пользу королевской казны.

В сочетании с подаренным ему королевой дворцом в Кенилворте все это выглядело как первый шаг к чему-то большему, и любимой сплетней при дворе было обсуждение того, как скоро Роберт Дадли станет герцогом. Обсуждалась и возможная женитьба на королеве – конечно, не сию минуту, а только тогда, когда ему удастся избавиться от его законной супруги. Ибо Роберт Дадли был женат, и уже давно. И хотя его супруга, Эми Робсарт, безвыездно жила в провинции, и представить ее ко двору он не спешил, она все-таки существовала.

Как докадывал испанский посол своему государю, дону Филиппу:

«…Лорд Роберт сделался хозяином всего государства и даже самой особы государыни и собирается принести неисчислимый вред интересам королевства, женившись на королеве…»

Он сообщал также, что когда Уильям Сесил намеревался поговорить с королевой о важных государственных делах, он не мог добиться аудиенции, потому что она была слишком занята приготовлениями к балу или к охоте. Конечно же, и то и другое было плодом организационных усилий лорда Роберта – что приводило сэра Уильяма Сесила просто в отчаяние. Он считал, что Роберт Дадли решительно не способен к тому, чтобы подать королеве нужный совет в важном деле, а годен только на то, чтобы отвлекать ее развлечениями. И вообще, он слишком глуп, пуст и недостаточно образован. Испанский посол держался примерно такого же мнения и писал в этом духе к своему двору.

Впрочем, посол Венеции держался о лорде Роберте более благоприятного мнения и находил его человеком умным, любезным и обходительным. И он вовсе не находил его таким уж необразованным.

Впрочем, посол мог быть пристрастен – Роберт Дадли беседовал с ним на итальянском.

IV

Согласно принятому еще при Кромвеле протоколу, правительство начало свою политическую кампанию с выдвижения перед Парламентом законодательных инициатив – и носили они выраженный протестантский характер: предлагалось признать королеву главой Церкви Англии. Надо сказать, что это было смело: правило, признающее монарха главой Церкви, было введено при Генрихе Восьмом, поддерживалось при Эдуарде Шестом, но было отменено при королеве Марии. Ввести его заново означало передать полномочия главы Церкви женщине, чего еще не бывало и что считалось невозможным святотатством даже простестантскими богословами, вроде Джона Нокса[25].

Палата общин одобрила предложение просто моментально, но вот Палата лордов высказала целый ряд возражений. Елизавета не настаивала, Парламент был распущен и собран вновь только в апреле. К этому времени два члена Палаты лордов, епископы Винчестера и Линкольна, оказались в тюрьме – и в итоге было достигнуто соглашение, согласно которому королева признавалась «…верховным лицом, правящим Церковью…» (Supreme Governor), хотя и не ее главой. Что было существенно, так это отмена верховенства Папы Римского в духовных вопросах. Законы о ереси в результате отпали чуть ли не сами по себе – их больше не поддерживала юрисдикция Рима в такого рода делах.

С другой стороны, обязательное поношение Папы Римского как злокозненного «…епископа Рима…» было удалено из молитвенников. Королева не хотела задевать без нужды религиозные чувства тех своих подданных, которые были католиками. Зато она посчитала нужным привести епископов Церкви Англии к нужному послушанию. Здесь ей сильно помогло то обстоятельство, что кардинал Поул и тогдашний Папа Римский Павел IV сильно поссорились в свое время. В результате многие епископские кафедры так и пребывали незаполненными, потому что папа не хотел утверждать тех кандидатов, которые ему предлагались. Ну, из оставшихся верными Риму епископов один ушел сам, два умерли, а остальных королеве удалось сместить без особых затруднений. Но теперь не было никаких казней – она решительно не одобряла крайние меры. По ее мнению, они приносили больше вреда, чем пользы.

Но она приняла самые серьезные меры для того, чтобы Церковь оставалась подчиненной именно ей, а не какой-нибудь вновь организовавшейся клике епископов-протестантов. Мало того, что они были весьма принципиальны в делах веры, чем могли втянуть ее в конфликты с католическими державами на континенте, так к тому же могли еще упереться и начать препятствовать политике Короны по дальнейшему изъятию церковных фондов. Монастырей, конечно, уже больше не было, но вот епископства и их доходы все еще оставались.

Уильям Сесил считал, что оставлять епископские кафедры вакантными – это, конечно, грех. Но что не использовать доходы от незанятых кафедр для затыкания дыр в государственном бюджете – грех уже совершенно непростительный.

И в результате такого хода его рассуждений пост епископа Бристоля оставался незаполненным в течение 14 лет, пост епископа Эли – в течение 19 лет, ну, а с прочими кафедрами поступали когда как. Случались перерывы лет в 7–8, а потом кафедра передавалась лицу, удобному в политическом отношении, готовому иной раз делиться с казной или с теми, кого ему укажут.

Тем временем королева Елизавета по-прежнему старалась балансировать между крайностями и распутывать узлы, в которые завязывались религиозные и политические распри. Когда Парламент принял закон, согласно которому вторичный отказ принести клятву верности принципу главенства английского монарха в делах Церкви Англии становился преступлением, Елизавета побеседовала с Мэтью Паркером, своим архиепископом Кентерберийским, и посоветовала ему сделать так, чтобы никого после отказа признать ее главенство не принуждали клясться вторично.

Раз за разом она накладывала вето на акты Парламента, затруднявшие жизнь английских католиков. Ее единственным требованием к ним было только одно – они должны были оставаться ее верными подданными. Это было не всегда удобно. Многие течения протестантской веры считали англиканскую церковь слишком «…земной…» и отвергали ее доктрины. Многие католики считали недостаточным то, что они могут жить более или менее безопасно до тех пор, пока они не стремятся к политическим изменениям. И тем не менее королева Елизавета продолжала держаться избранного ею курса.

Она не желала «…заглядывать в душу…» к своим подданным.

Глава 19

О трудных путях установления истинной веры…

I

Джон Нокс, право же, был примечательным человеком. Он был родом из не больно-то богатой дворянской семьи, однако средств все-таки хватило на то, чтобы в юности он успел поучиться в хорошем университете в Глазго. В начале 1540-х годов Джон Нокс был рукоположен в сан католического священника и начал службу в одной из приходских церквей его родного Лотиана.

Однако ветры с континента доходили и до далекой Шотландии. Уже в 1545 году Джон Нокс стал пылким приверженцем протестантской веры и примкнул к известному проповеднику Джорджу Уишарту. Политическое положение в Шотландии и всегда-то было не больно устойчивым, а теперь, после того как взрывные идеи Лютера и Цвингли достигли шотландских берегов, оно и вовсе закачалось так, что гражданская война стала вполне возможным делом. Католическая партия опиралась на Францию, и возглавлял ее кардинал Дэвин Битон.

Законы против еретиков практически не действовали. Кардинал попытался «…очистить церковь от влияния новых идей…» – и 1 марта 1546 года с его санкции Джордж Уишарт был казнен – в порядке, так сказать, оздоровления среды. В общем-то, это было весьма опрометчивым решением – замок Сент-Эндрюс, где помещалась резиденция кардинала Битона, был взят, и его самого без долгих разговоров убили. Порядок пришлось наводить французским войскам. Верный приверженец Уишарта, Джон Нокс, был схвачен и отправлен во Францию гребцом на королевские галеры – такова тогда была форма каторги. Он вряд ли выжил бы долго под плетью надсмотрщика, но ему повезло – через 19 месяцев английское правительство обменяло его на пленного француза. При протестантском дворе короля Эдуарда VI Джон Нокс быстро достиг известности как проповедник. Понятное дело – при смене режима, когда на престол взошла Мария Тюдор, ему пришлось бежать.

Он поселился в «протестантской Мекке», в Женеве, и начал свою деятельность пропагандиста и публициста. У него был редкий дар слова, и вскоре памфлеты его сочинения стали необыкновенно популярны. Надо сказать, что шел он при этом так далеко, что от его идей, по слухам, поеживался даже Кальвин. Скажем, против отказа от епископата он не имел ничего, но вот идею «…справедливости убийства тирана-правителя…» явно не одобрял.

Впрочем, разговор у нас сейчас не о тонких различиях в доктрине между «апостолами Реформации», а о том, что Джон Нокс написал трактат под красноречивым названием: «Первый трубный глас против чудовищного правления женщин» (англ. The First Blast of the Trumpet Against the Monstrous Regiment of Women), направленный, ясное дело, против правления женщин. Метил он в Марию Тюдор, а уж заодно и в Марию де Гиз, королеву-регентшу Шотландии. Она правила страной после гибели своего мужа и во имя своей дочери, Марии Стюарт.

Выражений он, надо сказать, не выбирал:

«…Ставить женщину на любой руководящий пост над любой областью, нацией, городом отвратительно, противоестественно, богохульно, это наиболее всего противоречит Божьей воле и здравому порядку и в конечном счете извращает хороший порядок, все добро и справедливость…»

И только уже опубликовав свою работу, он узнал, что на престол Англии взошла молодая и расположенная к протестантам королева Елизавета. Джон Нокс был не только проповедник, но и политик. Он, конечно, не мог знать русского языка, но в данном случае начал действовать в точности по русской поговорке.

Он решил, что надо «…разворачивать оглобли…».

II

Нокс написал Уильяму Сесилу письмо, в котором предложил следующую комбинацию: он, Нокс, берется объявить Елизавету исключением из сформулированного им правила о вредоносности правления жанщин и сделает это на том основании, что и в Ветхом Завете упоминается пророчица Дебора, «…наставленная самим Господом в том, как ей повести избранный Им народ к спасению…». А в обмен пусть королева Елизавета разрешит ему въезд в Англию.

Королева отказала.

У нее с Джоном Ноксом имелись принципиальные разногласия. Она, собственно, не отрицала того, что женщины, как правило, не правят, и не водят войска, и не заседают в суде и в Парламенте. Но коли Божья воля по ведомым лишь Господу причинам сделала так, что бремя власти пало на слабые женские плечи, значит, так тому и быть. Елизавета Первая не соглашалась быть королевой в силу того, что она «…защищает правое дело…».

Нет, нет и нет – она была королевой по праву рождения, и всякий, кто сомневался в этом, был ей не друг, а враг.

В общем, Джон Нокс отправился не в Англию, а в Шотландию.

11 мая 1559 года он произнес в церкви Св. Иоанна в Перте такую проповедь «…о губительности идолопоклонства и незаконности правления королевы-регентши Марии де Гиз…», что в городе начался мятеж. К нему вскоре примкнули влиятельные люди, и восставшие вскоре захватили Эдинбург. На следующий день после этого знаменательного события случилось другое, пожалуй, еще более знаменательное: король Франции, Генрих Второй, был смертельно ранен на турнире[26].

16-летняя королева Шотландии, Мария Стюарт, была замужем за принцем Франциском, наследником французского престола, и после смерти короля Генриха Франция и Шотландия становились чем-то вроде единого государственного организма.

Молодая чета – Франциск Второй и его жена, Мария Стюарт, – становились королем и королевой Франции и Шотландии. Союз «и», стоящий между названиями двух королевств, весил очень много. Положим, королю Франциску Второму было всего 15 лет, но ему было на кого положиться. Во Франции дела правления взял в свои руки дядя Марии Стюарт, брат ее матери – герцог де Гиз. Он был лучшим из французских полководцев – Кале в свое время взял именно он. Понятное дело, следовало ожидать французской интервенции.

Спасения можно было чаять только от Англии, и Джон Нокс воззвал к помощи королевы Елизаветы. В обычных обстоятельствах она не шевельнула бы и пальцем – но обстоятельства не были обычными. Представлялся шанс убрать французскую угрозу с северной границы Англии – и уже в июле 1559 года Уильям Сесил начал оказывать помощь шотландским протестантам, как он говорил: «…сперва словами, потом – деньгами, а потом, если будет надо, и оружием…»

Королеву Елизавету он убедил довольно быстро – то, что принципы и интересы не всегда совпадают, и то, что интересы, как правило, важнее принципов, она понимала не хуже своего многоумного советника. Но действовать надлежало осторожно – с Францией существовал договор, в котором была и статья «…о неоказании помощи мятежникам…».

Так что деньги в Шотландию переправляли в виде золотых монет французской чеканки, иметь дело с Джоном Ноксом королева отказалась, и ставка была сделана на графа Аррана. Он, правда, долго жил во Франции, но он набрался протестантских идей от женевских проповедников.

Сесил посчитал, что на него можно рассчитывать.

III

Послом Елизаветы в Париже был сэр Николас Трокмортон – тот самый, который доставил ей кольцо, снятое с пальца скончавшейся королевы Марии. Понятное дело – послом он стал не только по этой причине. Он был родственником Катерины Парр, в доме которой после смерти Генриха Восьмого подрастала принцесса Елизавета, и все, кто был близок к ее мачехе, пользовались ее расположением.

Сэр Николас был убежденным протестантом.

Он вручал свои верительные грамоты, адресованные новому королю Франции, Франциску Второму, и обменивался комплиментами с фактическим главой нового режима, герцогом де Гизом, как раз в то время, когда герцог решил разгрузить парижские тюрьмы от накопившихся там еретиков. Их осудили еще при прежнем государе, Генрихе Втором, но покуда не трогали из уважения к чувствам влиятельных вельмож, державшихся идей Реформации, – например, принца Конде.

Герцог де Гиз решил, что это все совершенно излишнее слюнтяйство, и велел отправить осужденных на костер. Заодно был принят новый закон, по которому всякий, кто не донес на подозреваемого в ереси, сам считался еретиком, даже если потом оказывалось, что подозреваемый – добрый католик. Это было отнюдь не так глупо, как казалось, – до принятия этого закона люди, уличенные в том, что дали убежище агенту-провокатору, изображавшему из себя жертву преследований, оправдывались тем, что укрывали не еретика, а католика.

Трудно сказать, с какими чувствами сэр Николас приходил ко двору выразить свое почтение юной королеве Франции и Шотландии Марии Стюарт, известной своим благочестием. Не очень понятно также, как проходила любезная беседа между герцогом де Гизом и его гостем, сэром Николасом Трокмортоном, «…послом дружественной Англии…», когда людей, весьма похожих на сэра Николаса, по приказу герцога де Гиза публично сжигали в целях укрепления морали и единства Королевства Франция.

Возможно, в качестве примера сэр Николас Трокмортон смотрел на свою государыню, королеву Елизавету Первую, которая писала в Шотландию самые вежливые письма королеве-регентше Марии де Гиз, сестре герцога де Гиза, в которых уверяла ее, что все слухи о том, что она якобы оказывает помощь протестантской Конгрегации, засевшей в Эдинбурге, – это просто злонамеренная ложь.

В августе 1559 года стало известно, что дон Филипп Испанский покидает свои владения в Нидерландах, где ему пришлось улаживать массу неприятнейших проблем с местной знатью, и направляется обратно, в Испанию. Он предполагал путешествовать морем – и Елизавета Первая отдала строжайший приказ всем своим слугам по всем графствам от Кента до Корнуолла: в случае, если противные ветры или неблагоприятная погода загонят испанские корабли в какой-либо английский порт, властям надлежит встречать дона Филиппа с величайшим почетом и уважением.

Тут надо сказать, что в мае этого же года, примерно дней через десять после начала восстания Джона Нокса в Перте, в Вальядолиде прошло аутодафе. Сам король на нем не присутствовал – он был в Нидерландах, – но зато его сын и наследник, 14-летний дон Карлос, украсил собой список почетных гостей, приглашенных на церемонию. Это было его первое публичное появление на торжественном событии государственного значения.

А все было обставлено действительно очень торжественно – девять мужчин и четыре женщины были сожжены на костре. Некоторые из осужденных были особами высокого ранга – например, уличенный в ереси бывший духовник самого короля Филиппа Второго или виновная в том же самом грехе дочь главы казначейства Кастилии, – но это им не помогло. Заодно спалили и двух евреев, принявших было католицизм, но, по-видимому, отрекшихся от него в пользу своей старой религии. Их покарали «…без милосердия, как отступников…». Дело в том, что в Испании раскаявшихся еретиков не жгли живьем, а милосердно душили прямо у столба, к которому они были привязаны. Ну, а тех, кто отречься не пожелал, или тех, кто был уличен в рецидиве, жгли живыми, но во избежание всяких там инцидентов в духе Томаса Кранмера с его «…последними речами…» им предварительно вгоняли в горло основательный кляп. У испанских инквизиторов был накоплен большой опыт, «…промахов по некомпетентности…» они не допускали – в отличие от своих английских коллег времен королевы Марии Тюдор.

Нечего и говорить, что об этом «…акте веры…» королеве Елизавете было доложено во всех подробностях. Тем не менее отданные ею приказы повелевали всем ее подданным оказывать королю Филиппу, буде его занесет на английскую землю, самое полное почтение.

Это было в высшей степени разумно – Англии в тот момент, когда ее отношения с Францией грозили перейти из дружественных во враждебные, ни в коем случае нельзя было ссориться еще и с Испанией. Как будет сказано через два с половиной века другим выдающимся политиком, Наполеоном Бонапартом:

«…У политики нет сердца, а есть только голова…»

Королева Елизавета в первую очередь была политиком…

Глава 20

Война с Гизами, 1559–1561

I

Глубокой осенью 1559 года советники королевы Елизаветы резко разошлись во мнениях по вопросу о том, следует ли Англии затевать форменную войну на шотландской границе. Николас Бэкон (англ. Nicholas Bacon) был резко против. Как-никак он был видным юристом, лордом-канцлером, лордом-хранителем Большой Печати – и когда он призывал к осторожности, к его мнению стоило прислушаться. Он указывал на совершенно неоспоримые факты – казна была пуста, королева Елизавета уже была в долгу и при этом на очень существенную сумму в 60 тысяч фунтов стерлингов, у нее не было никакой готовой армии, которую еще только требовалось создать и за снаряжение которой еще надо было заплатить, флот из-за недостатка средств находился в большом небрежении и так далее. Многие из знатных дворян, которые в принципе должны были возглавить вторжение в Шотландию в поддержку протестантов, сами симпатизировали католикам.

Наконец, огромное значение имела позиция короля Испании, Филиппа II. То, что он считает себя оплотом истинной католической веры, было вещью общеизвестной. Как он отнесется к тому, что союзная ему Англия начнет военные действия в поддержку дела протестантов в Шотландии? На совершенно противоположных позициях стоял обычно осторожный сэр Уильям Сесил. Он доказывал, что сейчас подворачивается шанс решить давнюю стратегическую проблему Англии – избавиться от французского присутствия на ее северной границе, и шанс этот ни в коем случае не следует упускать.

Его поддержал сэр Николас Трокмортон, который даже испросил дозволения вернуться в Лондон, чтобы иметь возможность лично отстаивать в Тайном Совете решение о необходимости интервенции в дела Шотландии.

В конечном счете мнение Уильяма Сесила перевесило – он был настолько убежден в своей правоте, что даже как бы пригрозил выходом в отставку. Он сказал королеве, что он никогда не стал бы проводить в жизнь политику, которую его повелительница не одобрила бы, но он настолько уверен, что в случае Шотландии он прав, что не будет в состоянии вести там дела, если королева решит вести себя примирительно, и попросит о милостивом дозволении заняться чем-нибудь другим – лишь бы не Шотландией. В общем, окончательное решение было принято Елизаветой – она решилась. В начале декабря на помощь шотландской Конгрегации протестантов были посланы те военные суда, которые удалось наскрести, – и сделано это было, несмотря на зимние штормы. В конце концов, еще худшую бурю ей предстояло встретить самолично, только не в море, а на дипломатическом фронте.

Ей предстояло крайне неприятное обьяснение с послом дона Филиппа, сеньором Куадра.

Она сказала ему, что вынуждена принять оборонительные меры против Франции, что герцог де Гиз посылает дополнительные войска в Шотландию вовсе не для того, чтобы оказать помощь своей сестре, вдовствующей королеве-регентше, а для того, чтобы подготовиться к вторжению в Англию. Соответственно, королева Елизавета вынуждена обороняться и «…просит своего друга и союзника, дона Филиппа, короля Испании, о помощи и содействии против их общего врага…».

Посол Куадра не поверил ни единому ее слову.

II

И совершенно в этом духе и написал дону Филиппу в Мадрид – по мнению посла, королева Англии только и думала о том, как бы распространить протестантскую заразу и на Королевство Шотландия. С послом не согласилась герцогиня Маргарита Пармская[27], правившая от имени испанской Короны в Нидерландах. Она доводилась дону Филиппу сводной сестрой, хоть и по боковой линии, и он доверял и ей, и ее суждению. Так вот, герцогиня Маргарита предостерегала своего брата и говорила ему, что английское вторжение в Шотландию представляет собой большую угрозу интересам Испании, но вовсе не потому, что укрепит ересь, а потому, что французы побьют английские войска и утвердятся и в Шотландии, и в Англии. Мария Стюарт, королева Франции и Шотландии, по закону является наследницей Елизаветы Тюдор, если только та не выйдет замуж и не родит законных детей.

И если Мария Стюарт осуществит свои права наследования, то французские укрепления и флот окажутся по обе стороны от пролива Ла-Манш, и в Кале, и в Довере, и это практически отрежет морской путь из собственно Испании к испанским владениям в Нидерландах. Так что герцогиня советовала Филиппу II «…предостеречь опрометчивую молодую королеву Елизавету…» и твердо сказать ей, что на испанскую помощь она может не рассчитывать.

Таким образом, дон Филипп получил два совета – и оба они, хоть и давались по разным причинам, сводились к тому, что англичан хорошо бы попридержать.

Но придержать их уже не получалось – 27 декабря 1559 года 14 английских кораблей отплыли из порта Гуллингхэм и добрались до Ярмута примерно за день – но и застряли там из-за непогоды. В Шотландию они попали только к концу января 1560 года, и такая задержка могла бы им дорого стоить – да вот у французов из-за зимних штормов дела шли не лучше.

K концу марта лорд Грей с 9000 солдат перешел шотландскую границу. Совершенно неизвестно, чем бы это все закончилось – французы готовились к переброске войск на помощь правящей королеве-регентше Шотландии, Марии де Гиз, но тут случилось нечто совершенно неожиданное.

Во Франции в марте 1560 года был раскрыт так называемый «амбуазский заговор» – дворяне-протестанты собирались захватить королевскую резиденцию в Амбуазе, взять под свой контроль короля Франциска Второго и его жену, королеву Марию Стюрт, а семейство Гизов перебить.

Целью заговора было установление правления протестантов во Франции.

Герцог де Гиз действовал, как всегда, с большой решительностью. На Амбуаз были двинуты войска. Заговорщики заперлись было в домах города и устроили баррикады, но сдались, получив уверения, что пощадят всех, кроме зачинщиков. Обещание было нарушено сразу же после того, как они сложили оружие. Правительственный совет заявил, что в тот момент, когда обещание пощады было дано, размах заговора еще не был известен. Следовательно, решение было неверным. Поэтому офицерам, что дали свое слово не убивать заговорщиков в случае сдачи, будет дано церковное отпущение грехов, а с заговорщиками будет поступлено по закону.

Пленников вешали целыми гроздьями на деревьях вокруг Амбуаза – впрочем, некоторых зашили в мешки и утопили в Луаре. Несколько человек было казнено колесованием – идея заключалась в том, что осужденному, привязанному к колесу, последовательно ломали кости, начиная с конечностей.

Казни проходили в присутствии 16-летнего короля Франциска Второго и его супруги, 18-летней королевы Марии Стюарт. Распоряжался всем дядя королевы, герцог де Гиз. К его большому сожалению, он не сумел захватить «…истинных вдохновителей заговора…» вроде принца Конде – уж не говоря об английском после. Герцог проклинал правила дипломатического иммунитета. Он был твердо уверен, что весь заговор в Амбуазе сплел именно сэр Николас. И вообще он рассматривал его как своего личного врага.

Некоторые основания для этого действительно имелись.

III

Дело тут в том, что еще 24 марта 1560 года, за пять дней до вторжения войск лорда Грея в Шотландию, когда казни в Амбуазе были в самом разгаре, Елизавета Первая, королева Английская, издала прокламацию, направленную против семейства Гизов.

Она утверждала, что у нее нет никакой, даже самой малейшей ссоры со славным королем Франциском Вторым и с его супругой, королевой Марией Стюарт, но вот вся беда в том, что Гизы, пользуясь молодостью своих монархов и игноририруя желания «принцев крови» Франции, захватили власть во Франции и теперь норовят сделать то же самое и в Шотландии. Поэтому королева Елизавета, желая сохранить мир и безопасность Англии, примет для этого необходимые меры, но призывает всех своих верных подданных не наносить никакого ущерба ни французам, ни интересам французской Короны. Таким образом, война объявлялась не державе, а частному семейству, члены которого находились на службе этой державы.

Трудно представить себе нечто более необычное…

Ну, семейство Гизов реагировало предсказуемым образом. Кардинал Лотарингский, отпрыск де Гизов, написал письмо дону Филиппу в Испанию с просьбой поглядеть на проблему непредвзято. По его мнению, протестантский заговор был налицо, английские щупальца протянулись от Амбуаза до Эдинбурга, и этому следовало положить конец. Посланец самого дона Филиппа в Англии, сеньор Куадра, советовал ему то же самое и рекомендовал направить испанские войска в Шотландию, на помощь шотландским католикам. Противоположный совет ему дал прославленный полководец Испании, герцог Альба. Он сражался с французами добрых 30 лет и совершенно не понимал, зачем надо помогать им в улаживании их проблем в Шотландии, на далеком севере Европы.

В итоге было измыслено предложение, которое решало все вопросы сразу. Елизавете отправили из Испании любезнейшее письмо, в котором извещали, что король Филипп Второй не оставит свою верную союзницу без защиты и, пожалуй, отправит в Шотландию несколько тысяч своих солдат. Они подавят восстание протестантов, а заодно и отнимут у Франции предлог для усиления ее войск вокруг Эдинбурга.

Это предложение было трудно отклонить – но Елизавета все-таки попыталась и в столь же вежливом тоне ответила дону Филиппу, «…своему другу и союзнику…», что она ему глубоко благодарна, но, к сожалению, его войска не смогут оставаться в Шотландии вечно, ибо они нужны ему самому. Надо «…поискать какое-то другое решение…». Ей ответили – как-то невнятно…

A в апреле 1560 года до Лондона дошли сведения о 4000 испанских солдат, готовых отплыть в Шотландию из Антверпена. Все это начинало выглядеть очень невесело – но 25 апреля 1560 года от Трокмортона из Парижа пришли обнадеживающие вести: экспедиция в Шотландию отменяется. На испанский флот в Средиземном море напали турки, поэтому корабли и солдаты дона Филиппа отправятся на юг, а не на север.

Сэр Николас оказался совершенно прав – сведения у него были из первых рук. Он сумел перехватить письма герцога Гиза его брату, кардиналу Лотарингскому, в которых излагались новости из Испании.

Королева Елизавета решила действовать, и немедленно – второй такой благоприятной возможности могло и не подвернуться. Английские войска в Шотландии были усилены, а за дипломатические переговоры с обеими сторонами конфликта в Шотландии взялся сам сэр Уильям Сесил.

6 июля 1560 года он подписал Эдинбургский мирный договор.

Французы согласились увести свои войска из Шотландии и позволить шотландцам самим решить вопросы своей веры. В обмен англичане снимали вопрос о возвращении им Кале и отказывались от союза английской Короны с лордами протестантской Конгрегации. Все это выглядело разумным компромиссом, приемлемым для всех заинтересованных сторон, но, как известно, всякий дипломатический текст содержит еще и мелко набранные дополнительные параграфы, и дьявол там-то и живет.

Сэр Уильям в мудрости своей выговорил, что вопрос религии в Шотландии будет решен не королевой Шотландии, Марией Стюарт, а шотландским Парламентом. Это нарушало принцип «Чья земля, того и вера»[28], который как практическая мера ограничения конфликтов был более или менее принят государями Европы, но делать было нечего. Испания была занята войной с турками, а у Франции хватало внутренних проблем с ее собственными протестантами.

15 августа 1560 года Парламент Шотландии провозгласил королевство протестантским государством – крупный успех для Англии. Сэр Уильям Сесил оказался прав – без французских войск и союза с Францией Шотландия была уже не опасна.

Елизавета I одержала победу – северная граница Англии была обеспечена.

IV

Франциск II и Мария Стюарт как «…суверены Шотландии…» отказались ратифицировать Эдинбургский договор. Сэр Николас Трокмортон имел по этому поводу беседу с одним из дядюшек Марии Стюарт, кардиналом Лотарингским. Идея того, что война ведется не против Франции, а против семьи де Гиз, была доведена до логического конца – английский посол обсуждал проблемы войны и мира не с французскими должностными лицами, а с отпрыском этого семейства. Вот ему-то он и жаловался на нестерпимый для чести Англии афронт – Мария Стюарт поместила в своем гербе английских королевских леопардов[29].

И посол требовал убрать леопардов, ибо это означало притязание королевы Франции и Шотландии еще и на английский престол. Кардинал разумно заметил своему гостю, что герб – гербом, а реальность гербу может и не соотвествовать, и в доказательство сослался на герб Елизаветы I – на нем были изображены королевские лилии – fleur-de-lys – традиционного герба королей Франции.

Казалось бы, на такой аргумент трудно возразить – но сэр Николас Трокмортон был опытным дипломатом и за словом в карман не полез. Он ответил кардиналу, что эмблема эмблеме рознь – английские короли включили лилии Франции в свои гербы уже больше двухсот лет назад, в то время как Стюарты, хоть и старая династия[30], раньше не делали ничего подобного.

Что уж там собирался отвечать на это Шарль де Гиз, кардинал Лотарингский, мы не знаем и, по-видимому, не узнаем никогда, потому что его следующая встреча с английским послом не состоялась.

Дело в том, что 6 декабря 1560 года король Франциск II внезапно умер.

Если бы в его браке с Марией Стюарт у него родился сын, то королем Франции был бы провозглашен этот гипотетический младенец, регентом – мать короля, вдовствующая королева Мария – и все шло бы по-прежнему. Но младенец так и остался гипотетическим, новым королем Франции стал Карл IX, брат Франциска II, – а поскольку ему было всего 10 лет, то править за него стала его мать, Екатерина Медичи. Гизам пришлось оставить двор, их безраздельному правлению Францией пришел конец.

Так что в этом смысле война Англии с Гизами закончилась – ей стало не с кем воевать.

Но если Гизы перестали править Францией, им все еще принадлежал другой королевский престол. На семейном совете было решено, что Марии Стюарт следует вернуться в Шотландию – там предполагалось создать новый оплот могущества рода.

Имелось, правда, одно препятствие.

До неоспоримого господства английского флота в водах Ла-Манша оставалось еще побольше ста лет, но и во второй половине шестнадцатого века существовал заведенный обычай просить английских монархов о праве на свободный проход через моря, примыкающие к берегам Англии. Как мы помним, дону Филиппу такое право было предоставлено даже и без просьбы, как любезность и знак дружбы.

Марии Стюарт Елизавета I в праве на свободный проход в Шотландию отказала.

Это не означало, что английский флот обязательно будет пытаться препятствовать ее высадке, вовсе нет. Но это означало, что королева Елизавета Английская отказывается гарантировать безопасность королевы Марии Шотландской. Королева Мария с этим не посчиталась. Ее корабли отплыли из Кале 14 августа 1561 года.

Пятью днями позже она высадилась в Шотландии.

Глава 21

Порывы страсти и их политические последствия

I

Инструкции, отправленные г-ну Рэндольфу, английскому послу при дворе королевы Шотландии Марии Стюарт, не могли быть яснее: он должен был настаивать на том, чтобы королева Мария в качестве своего будущего супруга избрала какого-нибудь достойного англичанина. В качестве такого достойного человека ей предлагался лорд Роберт Дадли. С точки зрения королевы Елизаветы, такой брак имел бы три значительных преимущества, и одно из этих преимуществ она даже представила королеве Марии, сообщив ей, что «…лорд Роберт – человек, которому она вполне доверяет…».

Об остальных своих соображениях на эту тему королева Елизавета не написала, но они весили в ее глазах немало – во-первых, она хотела пресечь все слухи о том, что лорд Роберт Дадли ее любовник, и она сама собирается за него замуж, во-вторых, она не собиралась выходить замуж за лорда Дадли, но ей хотелось его чем-нибудь утешить, и титул консорта королевы Шотландии казался ей подходящим утешением.

Конечно, все вышесказанное нуждается в объяснениях.

Ну, само по себе, сосватать мужа королеве Марии было вовсе не беспардонным вмешательством в личную жизнь постороннего человека, как показалось бы нам теперь, а вполне нормальным политическим ходом того времени. Государства в ту пору были неотличимы от личности государей, а государи устраивали свои союзы, скрепляя их матримониальными узами, и саму королеву Елизавету в то время, когда она писала Марии Стюарт о «…достойном англичанине, лорде Роберте Дадли…», сватали за сына императора Фердинанда, эрцгерцога Карла.

Куда большие сомнения вызывала предлагаемая кандидатура. Как-никак Роберт Дадли был вовсе не английским принцем, а всего-навсего одним из подданных Елизаветы. Кроме того, о том, что он ее любовник, в Лондоне не говорил разве что ленивый. Об этом писали к своим дворам все иностранные послы, хотя многие из них и допускали, что отношения лорда Роберта и королевы Елизаветы все-таки не переходили некую черту. Где именно эта черта проходила – вопрос, конечно, занятный. Но вот ответить на него с достаточной точностью могли бы только два человека – сам лорд Роберт и королева Елизавета.

На людях они вели себя следующим образом – Роберт Дадли демонстрировал глубокую, всепоглощающую страсть, которую он выражал смело и свободно. Королева же, дозволяя ему ухаживать за собой, отвечала на все его порывы хохотом и самым искренним весельем, охотно танцевала со своим пылким кавалером, обменивалась с ним и шутками, и подарками, случалось, оставалась с ним наедине – но дальше дело не шло, и все ограничивалсь только флиртом.

Причем и порывы безответной любви, и дразнящие намеки королевы делались публично, в присутствии даже иностранных послов. Иллюстрацией этого положения мог бы послужить такой случай: самым удобным способом передвижения в Англии были гребные суда, ходившие по Темзе, и вот однажды, находясь как раз на таком судне, Роберт Дадли, в очередной раз признавшись в своей неистовой любви к королеве Елизавете, предложил присутствующему тут же испанскому послу повенчать их – прямо на месте и немедленно. На вопрос королевы, что он об этом думает, посол сварливо сказал, что согласился бы на такое предложение, если бы Елизавета отправила в отставку сэра Уильяма Сесила и обратилась к истинной вере – и к советникам, более достойным, чем ее теперешний канцлер.

Почему лорд Дадли, пусть даже и в шутку, предположил, что у посла Испании есть полномочия на то, чтобы освятить брачную церемонию, я не знаю. Но вот в том, что посол сказал не все, что он подумал, можно быть уверенным. Роберт Дадли, делая предложение королеве Елизавете, был человеком свободным от брачных уз – он овдовел еще в 1560 году. Леди Дадли, урожденная Эми Робсарт, внезапно умерла в собственном доме – Эми была найдена лежавшей у подножия лестницы со сломанной шеей. Свидетелей ее падения не нашлось – почти все слуги были отпущены на ярмарку. Случилось это в отсутствие ее супруга, но управляющий, посланный им, был на месте. Королева назначила расследование, и виновных в смерти леди Дадли искали долго и старательно. Ничего подозрительного не обнаружили. Тем не менее многие были уверены, что убили ее по поручению ее мужа. Еще в Риме уголовное расследование исходило из принципа: «Is fecit cui prodest».

«Сделал тот, кому выгодно».

II

Был ли это несчастный случай или хорошо упрятанное убийство, конечно, сказать невозможно. Но некий привкус от всего этого остался, и если и были какие-то шансы на брак Роберта Дадли с его государыней, то после смерти Эми Дадли они рассеялись без следа. Теперь его прочили в мужья не ей, а королеве Шотландии, и делалось это главным образом для того, чтобы она не вышла замуж за какого-нибудь могущественного иностранного государя. В Риме, скажем, выдвигалась идея ее брака с юным королем Франции, Карлом IX, братом ее первого супруга, – а что до церковного запрещения на такого рода брачные союзы, то, по мнению осведомленных людей, Папа Римский решил бы вопрос без задержек.

Сватали ей и сына дона Филиппа, дона Карлоса, и ее собственного кузена, Генриха де Гиза, – кандидатов хватало. 20 августа 1563 года Елизавета I отослала своему послу в Шотландии, Рэндольфу, подробные инструкции по вопросу замужества Марии Стюарт. Написаны они были с большим тщанием: в них говорилось, что самая главная забота королевы Елизаветы – это счастье ее кузины, королевы Марии. Поэтому будущий муж Марии Стюарт должен быть таким, что она смогла бы его полюбить. Далее указывалось, что ее будущий супруг должен быть приемлем для подданных королевы Марии. Ну, и наконец, он должен быть таким, чтобы ни в коем случае он не стремился нанести ущерб англо-шотландской дружбе и союзу. По мнению Елизаветы, лорд Дадли подходил к этим критериям просто идеально – он был хорош собой, все еще достаточно молод и, как приверженец англиканской церкви, был приемлем для протестантов Шотландии.

Ну, а уж то, что он пользовался полным расположением самой Елизаветы, – об этом нечего было и говорить…

Переговоры тянулись, но никаких сдвигов не обнаруживалось. В октябре 1564 года Елизавета сделала Роберта Дадли пэром – он получил титул графа Лестера (Robert Dudley, 1st Earl of Leicester). Интересно тут то, что идее брака сопротивлялась не только невеста, королева Мария, но и ее предполагаемый жених. Ехать в Шотландию от английского двора, где он пользовался влиянием и расположением своей государыни, ему решительно не хотелось. Однако упираться ему было трудно, и дело скорее всего все-таки сладилось – если бы не вмешался некий случай.

При дворе Елизаветы пребывала некая знатная дама, Маргарет Дуглас, графиня Леннокс. Она была католичкой и в свое время хлебнула за это немало беды – ее даже держали в Тауэре.

Так вот, у нее был сын, Генри Стюарт, лорд Дарнли[31]. И вот леди Маргарет измыслила план – она решила представить своего пригожего 18-летнего сына королеве Шотландии, а там будь что будет. Получить от Елиаветы Первой разрешение на его поездку в Эдинбург оказалось легче, чем она предполагала, – королева ничего не заподозрила. Ей просто сказали, что лорд Дарнли едет вместе со своим отцом в Шотландию для того, чтобы похлопотать о возвращении им отнятых при французах поместий. А поскольку такие поместья действительно существовали, то разрешение было дано.

В феврале 1565 года он прибыл ко двору королевы Марии Стюарт – и она с первого взгляда влюбилась в него просто без памяти.

III

Если выбрать только один какой-нибудь источник из бесчисленного списка книг о Марии Стюарт, известных российскому читателю, то, наверное, это будет ее биография, написанная Стефаном Цвейгом.

В этом смысле Цвейг затмил даже Шиллера.

Так вот, Стефан Цвейг полагал, что столь оглушительное впечатление на королеву Марию произвел глубокий контраст между юным и прекрасно образованным лордом Дарнли и окружающими ее неотесанными шотландскими баронами. Может быть – Мария Стюарт попала во Францию в пятилетнем возрасте и провела там целых тринадцать лет, там она выросла, вышла замуж и овдовела, и для нее, 18-летней дамы со звонким титулом вдовствующей королевы Франции, оказаться вдруг в холодном и незнакомом ей Эдинбурге было, наверное, тяжелым испытанием.

Как бы то ни было, в самом конце июля 1565 года она вышла замуж за своего милого.

Трудно было сделать более неудачный выбор. Елизавета I посчитала брак королевы Марии оскорблением – и мать лорда Дарнли оказалась в Тауэре. Протестанты Шотландии страшно заволновались – лорд был католиком. Хуже всего, однако, оказалось то, что сам Генрих Стюарт повел себя на редкость глупо и грубо. Он завел привычку устраивать пьяные оргии, претендовал на первое место в государстве и непрестанно требовал от жены, чтобы она объявила его королем Шотландии. Отдавать ему даже малую долю власти она не захотела – и буквально через несколько месяцев после свадьбы у супругов произошел полный разрыв. Королева Мария выгнала мужа из своей постели.

Он ее бешено ревновал, причем объектом ревности оказался музыкант-итальянец, Давид Риччо, личный секретарь королевы. В итоге Генрих Стюарт завел себе друзей во вроде бы неподходящей ему компании шотландских дворян-протестантов – и ночью 9 марта 1566 года вместе с ними ворвался в покои своей беременной жены.

Риччо был зарезан у нее на глазах.

Уж как королеве удалось самой выбраться из этой беды живой, трудно себе и представить. Утверждалось, например, что Мария схватила супруга за руки и заверила его в том, что только теперь она поняла всю силу его страсти и что отныне она уже никогда не будет отказывать ему в любви в самом прямом и физиологическом смысле этого слова.

Как бы то ни было, но ее все-таки не убили.

Семейного счастья, понятно, при таких обстоятельствах ожидать не приходилось. Когда 19 июня 1566 года сын Марии Стюарт, Джеймс, появился на свет, его отца рядом с ним не было – к тому времени супруги стали снова жить врозь, и этого уже было, по-видимому, не изменить.

Но королева Мария попыталась поправить отношения хотя бы с Елизаветой I – она все-таки извлекла из случившегося какие-то уроки. Она прислала своей «…дражайшей кузине, королеве Англии…» предложение стать крестной матерью ее маленького сына – и королева Англии ей не отказала.

Она, конечно, не приехала в Шотландию самолично – но поручила леди Аргилл выступить на церемонии крещения в качестве ее заместительницы и прислала ребенку в подарок дорогой и массивный «…кувшин для умывания…», сделанный из золота. Это в принципе действительно могло бы стать чем-то вроде примирения двух королев – но оказалось просто кратким затишьем перед новой бурей.

Увы – королева Мария влюбилась опять, и ее новый избранник оказался человеком решительным.

IV

В ночь на 9 февраля 1567 года взорвался дом в городке Кирк-о-Филд, неподалеку от Эдинбурга. Дома сами по себе не взрываются, тем более когда в них живут люди высокопоставленные. А в доме, о котором идет речь, как раз и жил человек высокопоставленный – лорд Дарнли, муж королевы Марии Стюарт. И слово «жил» употреблено тут в прошедшем времени не случайно – лорда нашли в саду его дома мертвым, и было не слишком понятно – был ли он так изуродован разлетевшимися во все стороны камнями, или с ним обошлись, так сказать, более прицельно…

Молва немедленно обвинила в случившемся жену лорда Дарнли, королеву Марию Стюарт. Понятно, обвиняли не ее лично – ну где женщине взорвать усадьбу? Но молва обвиняла фаворита королевы, Джеймса Хепберна, 4-го графа Ботвелла[32]. Этот человек был публике известен – он выделялся даже на фоне волчьих нравов шотландской знати того времени.

Во всяком случае, когда отец лорда Дарнли, граф Леннокс, формально обвинил Ботвелла в убийстве в суде, тот не поколебался принять вызов. Он явился в Эдинбург, окруженный своими людьми в полном вооружении, – и обвинитель не решился явиться на судебное заседание и встретиться с ним лицом к лицу.

В шотландских судах того времени прокуроров не было, версию обвинения сам обвинитель и представлял – так что суд Ботвелла оправдал.

Через две недели граф Ботвелл известил прочих лордов Шотландии о своем намерении жениться на овдовевшей королеве – он «…просил их о поддержке…». Те из них, кто пребывал в это время в Эдинбурге, выразили «…полное одобрение его намерений…» и сделали это в письменной форме. Вообще говоря, это было неудивительно, потому что просьба была больно уж убедительной и базировалась на том же наборе аргументов, которые граф Ботвелл представил в суд. Людей с оружием у него под рукой было много, и никто не сомневался в том, что он не поколеблется их использовать.

Со своей предполагаемой невестой он тоже не поцеремонился – как потом утверждала королева Мария, он ее похитил, увез в свой замок и изнасиловал, так что у нее и выхода другого не оставалось, кроме как согласиться на венчание, «…дабы спасти свою честь…». Венчали их по протестантскому обряду, в большой спешке, и в официальную версию о похищении не поверил ни один человек, включая даже французских родственников королевы.

Надо сказать, что скорее всего они были правы, потому что позднее, когда дела повернулись в другую сторону, Мария Стюарт выражала настолько горячую любовь к своему новому супругу, что даже утверждала, что отреклась бы от своего королевского титула и согласилась бы жить в бедной хижине, лишь бы с ним не расставаться.

Вот это уже походило на правду гораздо больше – о том, что Марию Стюарт с графом Ботвеллом связывает пылкая страсть, поговаривали и до таинственной гибели ее мужа. Так что ее внезапное замужество стало выглядеть вовсе не «…попыткой спасения чести похищенной против ее воли королевы…», а наоборот – порывом ее безумной страсти.

Политические последствия порыва оказались ужасными. Лорды, выбравшись из Эдинбурга, немедленно поменяли свое мнение на противоположное и единодушно восстали против своей королевы и ее нового мужа. Силы были настолько неравны, что даже отчаянный граф Ботвелл не решился на сражение.

Он бежал на самый север Шотландии, в свои владения на Оркнейских островах. Королеву Марию принудили к отречению, a Парламент Шотландии обвинил Ботвелла в «…убийстве и измене…» и конфисковал его земли. В итоге ему пришлось бежать еще дальше на север, в Норвегию. Его достали и там – как оказалось, в Норвегии имелось семейство, чью родственницу он когда-то действительно похитил и изнасиловал. Норвегия был частью владений датского короля, так что по получении жалобы по приказу короля граф Ботвелл был заключен в тюрьму, после чего о нем позабыли. Он так в тюрьме и умер – не сразу, а побольше чем 10 лет спустя, в 1578 году. Но это все дело будущего, сейчас мы все еще говорим о лете 1567 года.

И этим летом супруга графа, Мария Стюарт, отрекшаяся от престола королева Шотландии, всеми покинутая, осталась в заключении у своих взбунтовавшихся подданных и совсем одна.

V

У Марии Стюарт совершенно не было способности просчитывать последствия своих поступков. Если исходить из максимы Наполеона, утверждавшего, что политика – это голова, а сердце тут ни при чем, то надо признать, что королева Мария была существом совершенно неполитическим, сердце в списке ее приоритетов стояло настолько впереди головы, что голову можно было даже и не учитывать. Ее поспешное замужество отвратило от нее всех ее возможных сторонников, и в конфликте между лордами-протестантами и королевой-католичкой даже Папа Римский – и тот остался нейтральным и за королеву не заступился. Клан Гизов, людей богатых и могущественных, оставил свою родственницу, Марию Стюарт, без всякой поддержки. И единственным лучом света, дававшим бедной королеве Шотландии хоть какую-то надежду, была истинно сестринская симпатия, которую обнаружила по отношению к ней Елизавета Первая.

Она даже послала в Шотландию своего доверенного слугу, сэра Николаса Трокмортона, чтобы похлопотать в пользу Марии Стюарт перед ее мятежными лордами – королева Англии требовала освобождения пленницы.

Учтем, однако, что королева Елизавета в смысле политики была полной противоположностью королевы Марии – у нее голова стояла на первом месте, и она ничего не делала зря.

Как раз тогда, когда сэр Николас хлопотал в Эдинбурге об облегчении участи несчастной свергнутой королевы Шотландии Марии Стюарт, сэр Уильям Сесил в Лондоне заявлял, что преступная интриганка и неверная жена лорда Дарнли, Мария Стюарт, вместе со своим любовником участвовала в покушении на своего супруга и повелителя и тем лишила его жизни.

Сэр Уильям был юристом и прекрасно знал, что обвинение в убийстве не доказано. Знал он и то, что никаким «…повелителем…» своей жены лорд Дарнли не был – даже если бы она даровала ему так называемую «матримониальую корону» – «Crown Matrimonial», чего она НЕ сделала, он был бы ей всего-навсего ровней. А при отсутствии такой короны лорд оставался подданным своей супруги, и в принципе она могла бы казнить его с такой же легкостью, с какой Генрих VIII разделался с Анной Болейн, матерью королевы Елизаветы.

В общем, получалось, что сэр Николас и сэр Уильям с одинаковым жаром говорили вроде бы противоположные вещи, но совершенно понятно также, что делалось это с полного ведома их государыни и по ее приказу.

С одной стороны, она находила необходимым поддержать династический принцип «…божественного права королей…». Каких бы дел ни понаделали государи, судить их надлежало Господу, а не их подданным. И она стояла за права свергнутой королевы Шотландии, и настолько твердо, что даже грозила шотландцам войной – кстати, к полному негодованию своего главного министра, сэра Уильяма.

С другой стороны, возвращение королевы Марии на трон Шотландии было для Елизаветы делом все-таки скорее нежелательным.

И дело в итоге окончилось желательным компромиссом. Шотландцы отказались от идеи судить свою королеву за соучастие в убийстве своего мужа. Дело могло окончиться смертным приговором, крайностей лорды не хотели. Они попросту короновали младенца, сына Марии Стюарт, как короля Шотландии, Джеймса VI, регентом при нем стал глава восставших, Джеймс Стюарт, граф Морей[33], а Марию Стюарт выпустили на свободу.

Она попыталась собрать своих приверженцев, была разбита и в мае 1568 года решила бежать из Шотландии. Выбор у нее был невелик – или морем во Францию, где ее ожидали очень недовольные ею родственники, или в Англию, под защиту ее любящей сестры, королевы Елизаветы.

Мария Стюарт выбрала Англию.

Глава 22

О глубокой связи между смиренными петициями и пиратством

I

Еще в апреле 1565 года испанский посол в Париже получил от своего тайного агента письмо, которое показалось ему столь значительным, что он сообщил о нем своему государю. Согласно агенту, в окружении Шарля де Гиза, кардинала Лотарингского, говорили о том, что друзья и враги теперь определяются вне рамок государственных границ и что нет больше смысла в разделении на испанцев, французов, англичан, немцев или итальянцев, а есть разделение только между добрыми католиками и гнусными еретиками-протестантами.

Мысль эта показалась дону Филиппу поистине занимательной, потому что ход его размышлений начинал идти в этом же направлении.

Мы, собственно, уже знаем, что дон Филипп был добрым католиком и ересь в своих владениях вовсе не жаловал, но все же главными мотивами его внешней политики были династические интересы дома Габсбургов. Для помощи в защите от угроз со стороны Франции вполне можно было использовать Англию – невзирая даже на прискорбные заблуждения королевы Елизаветы относительно мессы и истинной роли святого причастия.

Но взгляды его претерпели сущственные изменения на этот счет, и толчком для этого послужили события в его владениях в Нидерландах. Собственно, Нидерланды, «низкие земли», служили собирательным названием для 17 отдельных провинций вроде герцогства Брабант или графства Голландия, и в единую административную единицу их выделил только отец дона Филиппа, император Карл V. Поскольку владения герцогов Бургундских оказались разделены между Францией и Империей, ему показалось удобным издать так называемую Прагматическую Санкцию, которая превратила «17 провинций Нидерландов» в наследственное владение его дома.

Добрые сорок лет Нидерланды служили питательной средой для всевозможных протестантских ересей, и, в общем, было понятно, почему это было именно так. Считалось, что Реформация пускает свои корни там, где есть три вещи – богатые торговые города, грамотное население и хорошо развитое книгопечатание, – и в этом смысле Нидерланды шли, пожалуй, впереди всей Европы.

Много значила позиция правительства. Томас Кромвель, совершенно определенно добивавшийся разгрома католической церкви в Англии, не сумел бы пойти так далеко, если бы не пользовался бескомпромиссной поддержкой своего короля.

Карл V мало что мог сделать для подавления протестантов в тех областях Германии, где он правил лишь номинально, но уж в Нидерландах он был полным хозяином и действовал соответственно. Карой за ересь было сожжение – правда, раскаявшимся в знак милосердия просто рубили головы. Женщин, впрочем, могли и закопать заживо…

Каралось и укрывательство, и недоносительство, и все это делалось в таких масшабах, которые и не снились англичанам даже при Марии Кровавой. Она сожгла около 300 человек за пять лет, а в Нидерландах за ересь казнили до тысячи человек в год.

Политика эта продолжалась и при доне Филиппе и вызывала большое недовольство.

И вот в апреле 1566 года к наместнице дона Филиппа в Нидерландах, Маргарите Пармской[34], в Брюссель, в ее резиденцию, явилась делегация из добрых трех сотен знатнейших дворян и предъявила ей «…смиренную петицию…». Петиция содержала просьбу об ограничении действий испанской инквизиции в пределах 17 провинций.

Правительница встретила делегацию с чувством глубокого негодования – подданные не должны были являться к властям с требованиями, даже если они именовались смиренными прошениями. Не зная, как задеть просителей покрепче, один из советников Маргариты Пармской назвал их «Gueux», «гёзы», что на местном наречии означало «нищие», «попрошайки».

Просители приняли это название как орден.

II

Люди, в дальнейшем именовавшие себя «гёзами», были отнюдь не нищими попрошайками – на них держалось все правление Габсбургов в Нидерландах.

Граф Эгмонт, например, участвовал в победном сражении с французами при Сент-Квентине, в битве при Гравелине и вовсе командовал испанскими силами, а в 1559 году был назначен штатгальтером Фландрии и Артуа. С его мнением надо было считаться.

Филипп де Монморанси (нидерл. Filips van Montmorency, Graaf van Hoorne), граф Горн, штатгальтер Гелдерна, адмирал Фландрии, член государственного совета Нидерландов, тоже был не пустым местом.

Наконец, Вильгельм, граф Нассау, владевший также княжеским титулом принца Оранского (по названию его небольшого владения во Франции, Оранж), был человеком с большим весом и влиянием. Все они вошли в число подписавших петицию дворян – и с этом надо было что-то делать. Ситуация накалялась на глазах. В августе 1566 года после очередного сожжения еретиков толпа напала на церкви и разнесла в щепки украшающую их утварь. Маргарита Пармская была вынуждена обратиться за содействием к Вильгельму Оранскому – и он сумел восстановить спокойствие, не прибегая к силе. Дон Филипп решил, что его наместница слишком слаба для удержания власти в такой ситуации, и сменил ее на другого человека, покрепче.

Это был Фернандо Альварес де Толедо, 3-й герцог Альба. Он прибыл в Нидерланды с войском, набранным в Испании, и полномочия ему были даны самые широкие. В беседе с английским послом в Мадриде, почтенным доктором юриспруденции и богословия Маном, герцог сказал ему, что «…едет не затем чтобы разрешать религиозные противоречия, а для того, чтобы вернуть Нидерланды к повиновению их законному государю…».

Он прибыл в Брюссель в августе 1567 года и взялся за дело прямо сразу.

С рангом герцог Альба не считался – еще в Испании было решено, что необходимо захватить трех главных руководителей движения – графа Горна, графа Эгмонта и принца Вильгельма Оранского. Из этих троих смог ускользнуть только принц Оранский – он бежал в Германию. Остальные были схвачены, судимы за государственную измену и приговорены к смерти. За них ходатайствовали влиятельные лица – и германские государи-протестанты, и рыцари славного ордена Золотого Руна[35], и даже кузен дона Филиппа, император Максимилиан Австрийский.

На какое-то время ходатайства помогли – Эгмонта и Горна не казнили. Но герцог Альба развернул целую программу устрашения и государственного террора – за три месяца он отправил сперва на суд, а потом и на эшафот 1800 человек. Обвинение означало и приговор – расследование не велось, и никакая защита во внимание не принималась.

Весной 1568 года принц Вильгельм Оранский и его брат Людвиг попытались начать военные действия в Нидерландах. Оба они были Альбой разбиты, и летом 1568 года он казнил и обоих графов, Эгмонта и Горна, – на площади в Брюсселе им отрубили головы.

Эта казнь, которую считали совершенно немыслимой, буквально парализовала Провинции. Всякое сопротивление испанскому могуществу казалось невозможным. В октябре 1568 года последние отряды Вильгельма Оранского были выбиты за границу, в пределы Германии.

B марте 1569 года государственным чинам в Брюсселе предъявили требование о введении новых налогов, предназначенных на оплату наемной армии герцога Альбы, – был установлен сбор 1 % со всего движимого и недвижимого имущества, 5 % с продажи земельной собственности и 10 % с цены любого проданного товара.

Это была слишком поспешная мера – даже правительство дона Филиппа осознало это и попыталось развернуть распоряжения о налогах. Но было уже поздно – экономика Нидерландов остановилась. Налоговая схема, подходившая к Кастилии, где торговля сосредоточивалась на ярмарках раз или два в году, совершенно не подходила торговым Нидерландам, где товары покупались и продавались ежедневно и решительно всеми, от знатных дворян и до последних поденщиков.

1 апреля 1572 года грянула катастрофа – графства Зеландия и Голландия объявили об отделении от Испании, власть дона Филиппа больше не признавалась ими даже в теории.

Так началась великая испано-нидерландская война.

III

Как это ни странно, события в Нидерландах сильно повлияли на настроения в Англии. Посол дона Филиппа при дворе королевы Елизаветы сообщал в Мадрид, что «…здешние еретики еще похуже тех, кто сражается на стороне Вильгельма Оранского…». Донесение это он отправил в октябре 1568 года, а уже в ноябре высказанное послом мнение получило сильнейшее подтверждение. Пять судов отплыли в этом месяце из Испании в Нидерланды с грузом серебра на борту на огромную сумму – 85 тысяч фунтов стерлингов[36]. В Ла-Манше суда подверглись атаке французских пиратов-гугенотов из Ла-Рошели и укрылись от них в английских портах, Плимуте и Саутхэмптоне. Как раз в это время до Лондона дошли слухи об атаке на английские суда в испанском порту в Новом Свете, Сан-Хуан-де-Улуа (San Juan de Ulua).

Командовал этой английской экспедицией Джон Хокинс (англ. John Hawkins или John Hawkyns), родом как раз из Плимута, и это было уже его третье плавание в испанские владения в далеких морях.

Оно оказалось на редкость неудачным – многих его моряков поймали и судили как пиратов и еретиков. В итоге английские власти оказались настроены крайне недружелюбно по отношению к своим испанским «гостям» – и провели сложную операцию по отъему у них их денег.

Все было сделано в строгих английских традициях соблюдения юридических формальностей. Деньги на борту испанских кораблей вплоть до момента разгрузки в портах Нидерландов технически НЕ принадлежали королю Испании. Дело в том, что он их занял у генуэзских банкиров для оплаты войск герцога Альбы, и вплоть до момента разгрузки в Антверпене деньги все еще принадлежали заимодавцам.

С лондонскими агентами нужных генуэзских банков немедленно связались, и они согласились переписать договор о займе и дать деньги взаймы не королю Филиппу, а королеве Елизавете. С точки зрения банкиров, так было куда надежнее и безопаснее. В общем, сделкой были довольны и англичане, и генуэзцы – но вот испанские войска в Нидерландах остались без жалованья.

Можно себе представить, как на это отреагировали испанские власти. Герцог Альба советовал своему правительству перехватать всех англичан, до которых удастся добраться, и бросить их в тюрьму. Он даже начал сам действовать в этом направлении и велел конфисковать всю собственность английских купцов, пребывавших в пределах его юрисдикции как наместника.

Герцог был прекрасным солдатом, но очень неважным политиком. Елизавета ответила конфискацией собственности всех подданных дона Филиппа, находившихся в Англии и имевших несчастье прибыть туда из Нидерландов. Началась «…война конфискаций…», и герцог Альба обнаружил, что он ее проигрывает – стоимость собственности, попавшей в руки англичан, впятеро превышала стоимость того, что удалось захватить ему самому. Королеве Елизавете было сделано мирное предложение – согласно ему, все захваченное должно было вернуться своим законным владельцам. К сожалению, в мирное предложение был включен и пункт о «…захваченных генуэзских фондах…».

Юристы английской Короны немедленно разъяснили, что и речи не может быть о том, чтобы считать деньги, занятые англичанами у банкиров Генуи «…на коммерческих началах и с их полного согласия…», захваченными фондами.

Испанцы сочли, что английские юристы своей наглостью и разбоем превосходят даже английских пиратов.

В общем, ссора продолжалась вплоть до 1573 года, когда ее наконец удалось уладить на том, что обе стороны удерживают то, чем владеют. Но нам важно сейчас знать не то, каким образом уладились англо-испанские торговые свары, а то, что герцог Альба попытался поднять мятеж католиков на севере Англии, надеясь использовать в качестве знамени Марию Стюарт. Это было важным обстоятельством, имевшим значительные политические последствия, и на его фоне неудачное «третье плавание» Джона Хокинса выглядело пустяком.

Но пустяк этот как фактор в англо-испанских отношениях впоследствии перерос в нечто более чем серьезное.

IV

Начиналось все относительно невинно – в 1560 году Джон Хокинс появился в Лондоне и начал убеждать богачей из Сити дать деньги на его первую работорговую экспедицию в Африку и Испанскую Америку. В свое время Папа Римский во избежание конфликтов в заморских колониях поделил новооткрытые земли между «…возлюбленными чадами своими…», Испанией и Португалией. Англия в число возлюбленных чад не вошла, и не в силу каких-то религиозных разногласий – в ту пору в отношениях между Римом и Генрихом Восьмым никаких разногласий не наблюдалось, – а просто потому, что английские корабли в ту пору за океан не плавали.

И Испания, и Португалия всячески старались сохранить свою монополию и делали все возможное, чтобы не пускать иностранцев в свои владения. Но больно уж широки оказались эти владения, и больно уж много дыр оказалось в заборах, которыми они пытались их огородить.

Вот Джон Хокинс и предложил пайщикам своего предприятия воспользоваться этими дырами. В испанских владениях в Новом Свете наблюдалась большая нехватка рабочей силы, а в португальских владениях в Африке можно было нахватать много рабов. И если захватить этих рабов в Африке, наплевав на запреты Португалии плавать туда, и продать рабов в испанских колониях в Америке, наплевав на запрет Испании на торговлю там, то можно было заработать хорошие деньги.

В Лондоне идею Хокинса оценили. В число акционеров предприятия вошли глава Московской компании Лайонел Дакетт и лорд-мэр Лондона Томас Лодж. В октябре 1562 года три корабля под командованием Хокинса отправились в плавание. Вообще говоря, на сегодняшний взгляд вся затея выглядит ошеломляющей по степени дерзости. Легко сказать – «…три корабля Джона Хокинса…», а вот если поглядеть на вещи, так сказать, поподробнее, то выясняется, что одно из его судов – «Иона» – имело водоизмещение всего в 40 тонн. Два других были ненамного крупнее – «Соломон» водоизмещением 120 тонн и «Swallow» – «Ласточка» – 100 тонн.

С этой эскадрой Хокинс добрался до побережья Гвинеи и умудрился добыть больше тысячи невольников. Конечно, у него не было достаточно людей для экспедиции в глубь Африки, так что он ограничился налетом на прибрежные деревни, но главную долю его добычи ему принесло чистое пиратство. Португальцы и сами занимались работорговлей, и их возможности захвата невольников были пошире, чем у Джона Хокинса, – так что он, не вникая в тонкости международного права, попросту захватил несколько португальских кораблей, уже нагруженных рабами, и присоединил их к своей флотилии. После этого он пересек Атлантику и сбыл свой товар на острове Эспаньола. Местная испанская администрация, конечно же, знала о запрете на торговлю с англичанами – но если некие люди предлагают по сходной цене нечто очень нужное, то ни покупатели, ни инспекция не так уж рвутся выяснять, есть ли у них должным образом выправленные лицензии. Так что портовые власти постарались ничего не заметить.

В Англию Джон Хокинс вернулся богатым человеком.

V

Вторая экспедиция Хокинса отправилась в путь в октябре 1564 года и вернулась в Англию через 11 месяцев, в сентябре 1565-го. Все обошлось вполне успешно – пайщики получили, по разным оценкам, от 30 до 60 % прибыли, и среди пайщиков были уже не только купцы, но и важные лица с хорошими связями при дворе. Во всяком случае, королева Елизавета предоставила в распоряжение Джона Хокинса настоящий крупный корабль водоизмещением в 700 тонн. Корабль носил странноватое на теперешний взгляд имя – «Иисус из Любека» – он был стар, невыносимо скрипел при каждом повороте снастей, был неуклюж и неповоротлив, тек, как решето, – но в глазах капитана Хокинса все эти недостатки искупались тем, что «Иисус из Любека» имел большую грузоподъемность и был оснащен хорошей артиллерией. Вот это последнее обстоятельство ему очень пригодилось. Губернаторы испанских колоний получили строжайший приказ из Мадрида о запрещении всякой торговли с иностранцами, виновных же в нарушениях приказа примерно наказали. Так что когда Хокинс со своим живым товаром добрался до испанских портов, власти запретили ему разгрузку и распродажу груза.

Он не затруднился в поисках ответа и предложил местным властям свободный выбор между двумя возможностями – либо они ему разрешают мирную торговлю, либо он применит пушки и сожжет и порт, и город. И поскольку им влетит от центральной власти в любом случае, то не лучше ли выбрать вариант номер один? Ведь все-таки лучше отвечать за нарушение административных распоряжений, чем за потерю колонии?

Довод этот показался местному губернатору исчерпывающе убедительным – и «…мирная торговля с испанцами…» под дулами наведенных на город английских пушек прошла в полном покое и порядке.

В общем, в августе 1567 года Джон Хокинс отправлялся в свою третью эскпедицию, уже вооруженный и артиллерией, и богатым опытом. В этот раз с ним было около 500 человек на шести кораблях.

Флагманом шел «Иисус из Любека».

И как-то с самого начала дела пошли неудачно. В устье реки Сенегал была организована облава на негров, но в этот раз англичан встретили отравленными стрелами. Восемь человек в итоге умерли от отравления, сам Джон Хокинс был ранен и едва не умер, но как-то все-таки выкарабкался.

Уже и 1568 год наступил, а добычи все не было, и дело явно шло к банкротству, когда вдруг привалила удача. Политика – она и в Африке политика, и один из местных вождей предложил некий взаимовыгодный союз: если англичане помогут ему разделаться с его врагом, засевшим в укрепленном городе, он отдаст всех пленных своим «…располагающим громами…» союзникам.

Все прошло как по маслу – как потом написал Джон Хокинс в своем отчете акционерам, он «…согласился помочь королю Сьерра-Леоне…», одержал полную победу и получил несколько сотен невольников. Добыча могла бы быть и побольше, но местный царек надул своих партнеров по коалиции и большую часть захваченной живой добычи удержал за собой – а разбираться с ним уже было некогда.

В начале февраля 1568 года экспедиция двинулась наконец в долгий путь через Атлантику.

VI

Англичан уже поджидали, и распоряжения из Мадрида были еще строже. На этот раз просто угроза пушками не помогла, и пришлось действительно стрелять – что тоже не помогло. Был высажен десант, но оказалось, что все население городка во главе с губернатором доном Мигелем де Кастельяносом уже успело уйти в глубь территории. Англичане могли сжечь все строения и городка, и порта, но толку от этого было бы, конечно, немного.

На счастье, людям Джона Хокинса подвернулся раб губернатора, который в обмен на обещание увезти его из колонии и отпустить на свободу показал тропинку, по которой можно было выйти к устроенному в глубоком лесу лагерю испанцев. На лагерь было устроено ночное нападение. Люди успели бежать еще глубже в лес, но на месте была найдена вся городская казна и много других ценностей: жемчуг, золотой песок и прочее.

Уже не знаю, из каких соображений, но Джон Хокинс решил провести тонкую грань между пиратским налетом и «…принуждением к торговле…».

Он отправил губернатору письмо:

«Если вы не предоставите нам торговой привилегии, ваши сокровища останутся на моем корабле, а город будет сожжен. Но если вы купите наших негров, мы все это вернем».

В итоге сделка состоялась, и Хокинс сдержал свое слово – захваченная казна действительно была возвращена губернатору. Стороны даже обменялись подарками, как и было принято при завершении взаимовыгодной сделки: губернатору был подарен бархатный плащ, а он отдарился поясом, шитым жемчугом.

В общем, Джон Хокинс чувствовал себя совершенно в своем праве, когда шторм загнал его флотилию в испанский порт Сан-Хуан-де-Улуа, близ Веракруса. Но через пару дней в море показался испанский «серебряный флот» – тринадцать торговых судов, груженных добычей из серебряных рудников в Перу и сопровождаемых двумя военными кораблями. Эскадра шла под командованием важного лица – вице-короля Новой Испании дона Мартина Энрикеса. Дело запахло порохом, но дон Мартин пообещал выпустить англичан из гавани, если они дадут ему войти в порт. Юридически тут не о чем было и говорить – порт был испанским, – но на всякий случай дон Мартин Энрикес добавил, что если англичане попробуют его не впустить, то он войдет в гавань с боем. В итоге обе флотили оказались в одном порту. Английские и испанские корабли стояли там буквально борт о борт, а на берегу тем временем стягивались войска.

Хокинс протествовал, писал лично вице-королю, послал к нему хорошо говорившего по-испански шкипера с «Иисуса из Любека» – ничего не помогало. Тогда Хокинс решил собрать на борт всех своих людей, что были на берегу в портовых кабаках – по указанию губернатора их там усердно потчевали вином.

Узнав о приказе Хокинса о сборе, дон Мартин подал своим командирам давно уж условленный сигнал об атаке. В гавани шириной примерно метров в 700–800 началось сражение между двумя десятками кораблей, стоявших впритирку друг к другу. Хокинс, несомненно, погиб бы вместе со всем своим отрядом, если бы удачный пушечный выстрел с одного из его судов не угодил в пороховой погреб вице-адмиральского корабля испанской эскадры. Взрыв уничтожил и судно, и три сотни человек на нем – а Джон Хокинс, бросив «Иисуса из Любека», перебрался со всеми, кого мог собрать, на маленький «Миньон» и вырвался из порта. Его корабли «Ангел» и «Ласточка» оказались потоплены, остальные захвачены, «Миньон» оказался перегружен людьми, и больше сотни из них пришлось высадить близ гавани Пануко (ныне – Тампико). В общем, когда Джон Хокинс прибыл наконец в Англию, ему пришлось отчитаться там о больших потерях и о больших убытках. Как оказалось, пленных англичан испанцы собирались или повесить как пиратов, или сжечь как еретиков – и немалое их число действительно встретило либо ту, либо иную участь, все зависело от того, кто успевал добраться до них пораньше – светские власти или инквизиция.

Однако когда страсти немного улеглись, тех, кто еще уцелел, отправили рабами на плантации или на королевские галеры. Но в плен все-таки попали не все – из Сан-Хуан-де-Улуа, кроме «Миньона», сумело выбраться и еще одно английское судно, «Юдифь». Им командовал родственник Хокинса, очень толковый моряк и прекрасный командир.

Звали его Фрэнсис Дрейк.

Глава 23

Мятежи и заговоры, 1569–1572

I

И лихость, с которой английские корсары действовали в испанских колониях, и изобретательность, с которой английские юристы толковали вопросы банковского кредитования, – все это стояло на одном прочном основании: и те и другие знали, что королева Елизавета их не накажет.

Из официально «…дружественных, но слегка холодных…» отношения Англии и Испании становились настолько холодными, что к ним, пожалуй, подошел бы термин, до изобретения которого оставалось еще добрых четыре века, – «…холодная война…».

И тем не менее Испания протестовала, конечно, и в довольно резких выражениях – но дипломатических отношений с Англией не разрывала. Почему же Филипп II, глава дома Габсбургов, перед лицом таких явных провокаций тем не менее прибегал не к мечу, а к дипломатии? Спектр ответов на данный вопрос довольно широк и колеблется между трезвым «…не хватало войск и ресурсов…» и романтическим «…нежеланием воевать против королевы, к которой когда-то чувствовал любовь…».

Версию о «…незабытой любви…», пожалуй, надо отложить в сторону сразу, а вот идея, связанная с нехваткой войск и ресурсов, действительно заслуживает серьезного рассмотрения. Правление дона Филиппа началось с государственного банкротства – казна Испании прекратила свои нормальные платежи. Это, собственно, и послужило причиной внезапного мира между Францией и Испанией, заключенного в 1569 году, – финансы Франции были в столь же плачевном состоянии, так что обе стороны пришли к соглашению очень быстро.

Как бы то ни было, но дон Филипп унаследовал от отца не только огромные владения[37], не только лучшие в Европе испанские войска, но и огромный, сокрушающий государственные финансы долг в 20 миллионов дукатов золотом – это притом, что доходы составляли сумму примерно в шесть раз меньшую, не более 3 миллионов в год. При этом свернуть военные операции и тем самым резко сократить военные расходы он не мог. Мир с Францией не прекратил ни войны с Турцией на Средиземном море, ни трудностей в Нидерландах.

Ситуация там мало-помалу переставала быть «…операцией по наведению должного порядка…» – и множить количество своих врагов королю Испании было совершенно не с руки.

В 1567 году «серебряный флот» доставил в Испанию такое количество серебра и золота, что кредит дона Филиппа восстановился, он смог дать герцогу Альбе достаточно средств на набор 30 тысяч солдат.

Считалось, что этого достаточно для сокрушения мятежа, а там будет видно.

Так что королеве Англии были заявлены протесты, ей попеняли за недружественное поведение ее подданных, она дала все положенные в таких случаях заверения в том, что это все мелкие недоразумения и что виновные в них «…пообещали так больше не делать…», – и все пошло себе по-прежнему, кроме разве что того, что испанский посол в Англии посоветовал своему суверену «…поощрить деятельность английских католиков…». Мысль эта, вообще говоря, была встречена доном Филиппом с большой долей скептицизма. Не верил в ее успех и герцог Альба, хотя счел возможным выделить 10 тысяч дукатов на это самое «…поощрение…».

В конце концов, подрывные действия стоят куда дешевле открытой войны – почему же не попробовать?

II

Новый посол Испании при дворе Елизаветы, дон Гуэрау д’Эспе (Guerau de Espe), начал действовать, и весьма энергично. В частности, он поговорил с Чарльзом Невиллом, 6-м графом Уэстморлендом, и с Томасом Перси, 7-м графом Нортумберлендом, и сообщил им, как полезно было бы отстранение от дел этого несносного выскочки, сэра Уильяма Сесила. Посол был прекрасно осведомлен и о том, что они оба сэра Уильяма очень не любят, и о том, что они – самые знатные вельможи севера Англии, где симпатии к «старой религии» остались еще со времени восстания Благодатного Паломничества.

А близким родственником графа Уэстморленда был Томас Говард, 4-й герцог Норфолк, единственный в ту пору герцог Англии, человек, в чьих жилах текла доля крови Плантагенетов. Посол полагал, что он был бы самым подходящим супругом для томящейся в неволе королевы Марии Стюарт и что этот брак пошел бы к большой пользе в деле улучшения отношений между Испанией и Англией. Вообще-то третий муж королевы Марии, Ботвелл, в 1568 году был еще очень даже жив, так что с ее новым замужеством посол как бы торопил события – но в принципе он был прав. Если бы удалось уладить такие незначительные мелочи, как возможное двоемужество королевы Шотландии, многое действительно пошло бы по-другому.

Томас Говард, 4-й герцог Норфолк, был относительно молод – ему было всего лишь 34 года, – он был самым богатым из магнатов Англии, доводился родственником королеве Елизавете, потому что ее мать, Анна Болейн, была племянницей 2-го герцога Норфолка, деда Генри Говарда, – почему же ему не жениться на Марии Стюарт?

Идея, в принципе, пришлась ему по душе, и он даже обсудил ее с лордом Робертом Дадли. И лорд, безусловно и полностью преданный Елизавете, мысль эту не отверг. Но его мысли резко поменяли свое направление, когда возможный брак Норфолка стали связывать со слухами о зреющем заговоре на севере Англии, да еще и с возможным участием в нем испанского посла.

Он поговорил с королевой Елизаветой.

Она пришла в ярость, вызвала Норфолка к себе, отчитала его за участие в такой недостойной интриге и потребовала повиновения и полного разрыва всех переговоров с Марией Стюарт и ее советниками. Герцог немедленно пообещал так и сделать, прибавил, что не чувствует к королеве Шотландии никакой любви, что он даже опасался бы жениться на ней, дабы не разделить ненароком судьбы ее второго мужа, лорда Дарнли, – и все это было принято более или менее доборожелательно. Герцог хорошо бы сделал, если б он на этом свои оправдания и закончил. К сожалению, он пошел дальше и сказал своей королеве, что «…его доходы ненамного меньше доходов всего Королевства Шотландия…» и что у себя в замке в Норвиче он «…чувствует себя равным кое-кому из королей…».

Уже потом, намного позднее описываемых событий, графиня Уэстморленд выразит мнение, что герцог Норфолк, несмотря на свое высокое происхождение, все-таки человек очень глупый.

Пожалуй, она была права.

III

Слухи о готовящемся на севере восстании оказались справедливы. Королева немедленно вызвала к себе Норфолка и велела графу Сассексу, назначенному ею командовать войсками на севере, вызвать в Йорк Нортумберленда и Уэстморленда. Герцог Норфолк сперва сказался больным, но потом с очень большой неохотой, но все-таки последовал приказу и явился ко двору. «Северные графы» – Нортумберленд и Уэстморленд – его примеру не последовали. Они решили, что зашли слишком далеко, чтобы останавливаться, развернули знамена и 16 ноября 1569 года пошли на Дурэм, центр важного епископата севера. В соборе города они публично разорвали Библию на английском языке – согласно католическому обряду, Библия должна была быть на латыни.

20 ноября в соборе Рипона была торжественно отслужена месса – впервые за многие годы в Англии в присутствии множества людей открыто прошло католическое богослужение. Войско графов уже составляло 1700 кавалеристов, и около 4000 довольно дезорганизованной пехоты. Восставшие ожидали помощи из Нидерландов – утверждалось, что герцог Альба уже грузит пушки на свои корабли и что его бесстрашные ветераны вскоре прибудут в Англию и «…обнажат свои мечи в защиту старой веры…». Был организован рейд к замку Татбери (Tutbury), где содержалась Мария Стюарт – но ее загодя перевели подальше на юг, в Ковентри, никакой испанской высадки не было и в помине, и восстание начало угасать, даже еще и не встретившись с королевским войском. В середине декабря бегство стало повальным. Граф Уэстморленд сумел бежать морем и добрался до ставки Альбы в Брюсселе. Его имения были конфискованы. Граф Нортумберленд бежал сушей в Шотландию. Его выдали в Англию в порядке любезности, но все-таки за деньги. Взнос в 2000 фунтов стерлингов был уплачен из казны.

Графу отрубили голову на рыночной площади в центре города Йорка.

По северу прошла волна репрессий. Все, кто был уличен в участии в восстании, делились на две категории: на людей с собственностью и на тех, с кого взять было нечего. Неимущих вешали сразу – их набралось около семисот, – а остальных было велено судить. Дело было не в милосердии, конечно, а в том, что по закону обвинение в государственной измене влекло за собой конфискацию имущества. Королева Елизавета была скуповата, в вопросы ведения бухгалтерии вникала самолично и совершенно не желала разоряться даже на такой вещи, как подавление восстания. Поэтому войска были распущены почти сразу, и проведение облав было возложено на «…лояльных подданных Короны…», которые получали некую долю конфискованного.

Она, собственно, и сэру Уильяму Сесилу говорила, что в деле морского противоборства с Испанией лучше полагаться на усилия частных лиц вроде Хокинса – они снаряжают свои эскпедиции за свой счет, кровно заинтересованы в успехе и ничего не стоят королевскому казначейству.

Королева твердо стояла за самоокупаемость и деловой подход – даже на войне.

IV

Герцога Норфолка арестовали сразу по приезде в Лондон – не зря все-таки графиня Уэстморленд находила его простоватым. По-видимому, он чувствовал себя не особенно виноватым, но графиня понимала государственные дела получше и считала, что нельзя оказаться замешанным в заговор только слегка. Интересно, что мудрый сэр Уильям Сесил с ней не согласился и подготовил специальный меморандум[38] для королевы по делу Норфолка, в котором он доказывал, что герцога надо отпустить.

Дело в том, что уже 8 октября 1569 года он оказался в Тауэре, где его разместили в тех же камерах, где когда-то, еще при Генрихе VIII, сидел его дед, – и Совет под руководством сэра Уильяма считал, что длить заключение Норфолка совершенно ни к чему.

Королева Елизавета совет сэра Уильяма отвергла. У нее уже были на руках кое-какие документы, связанные с делом, и она полагала, что речь идет о глубоком заговоре с целью посадить на трон Англии Марию Стюарт. Так что она устроила своему первому министру сцену: и герцог Норфолк был предатель и изменник, и «…эта женщина…», Мария Стюарт, несомненно, злоумышляла вместе с ним с целью лишить ее, королеву Елизавету, и ее трона, и самой ее жизни – а теперь еще и Совет заступается за них обоих! Наверное, советники не хотят ссориться с будущими наследниками престола Англии? «Хорошо же! – кричала королева. – Я казню Норфолка своей властью, не спрашивая мнения моих советников!»

После чего она упала в обморок.

Ну, что сказать? Поведение Елизаветы было очень необычным для нее, но, в общем, довольно понятным. Мария Стюарт в отсутствие детей у самой королевы Елизаветы была ее законной наследницей, поскольку относилась к числу потомков Маргариты Тюдор, старшей сестры отца Езлизаветы, короля Генриха. Она к тому же была рождена в законном браке, успела побывать на троне Франции, и хотя и отреклась от шотландского престола, в случае смерти Елизаветы права Марии Стюарт на ее трон были бы неоспоримы. А то, что она в данный момент находилась как бы в заключении, опасности не снимало. В конце концов, сама Елизавета жила под подозрением в покушении на престол своей сестры, Марии Тюдор, – и сумела пережить ее.

А поскольку в письмах к Норфолку Мария Стюарт писала, что будет жить вместе с ним и умрет вместе с ним, а к подписи добавила «…верна вам до самой смерти…»[39] – то сильные чувства королевы Елизаветы I довольно понятны. И тем не менее, несмотря ни на что, она не казнила герцога Норфолка.

Ему отрубили голову только в 1572 году, после того как он оказался замешан в заговоре Ридольфи.

V

Роберто Ридольфи был банкир, родом из Флоренции, и по делам частенько бывал в Англии. Следить за ним начали довольно давно – секретной службе сэра Уильяма Сесила он попался на глаза, по-видимому, не позднее 1566 года. Дело тут в том, что по долгу службы сэр Уильям был обязан знать очень многое, к тому же он и сам был человеком любопытным и имел, в частности, некий список. Входили туда люди, посещающие послов Испании и Франции, – и, как оказалось, Ридольфи посещал их обоих. В Италии были наведены справки – и выяснилось, что в папской канцелярии он тоже показывался. Конечно, коммерция – поле широкое, мало ли кому с кем приходится встречаться по делам чисто коммерческим, но на всякий случай сэр Уильям велел за Ридольфи последить. И не напрасно – выяснилось, что через него английским католикам переводятся кое-какие деньги.

Выяснилось, что в число знакомых флорентийского банкира входят и епископ Росс, посол королевы шотландской, Марии Стюарт, в Англии (в ту пору она все еще пребывала в Шотландии), и герцог Норфолк.

7 октября 1568 года Ридольфи был тайно арестован и доставлен для допросов в дом Фрэнсиса Уолсингема – его как раз и назначили, говоря современным языком, курировать это дело. Сэр Фрэнсис был человек примечательный – он в молодые годы успел поучиться и в Кембридже, и в университете в Падуе, многое знал и умел, был хорошо знаком с сэром Николасом Трокмортоном и через него и попал на государственную службу – тот рекомендовал его Уильяму Сесилу.

Фрэнсис Уолсингем оказался превосходным дознавателем – Ридольфи начал «…сотрудничать со следствием…» буквально через несколько дней. Протоколы допросов шли лично Елизавете и доставлялись ей прямо в оригинале, на том языке, на котором они велись, – то есть на итальянском. Королева, надо сказать, не всему поверила – к некоторым показаниям Ридольфи она отнеслась со здоровым скептицизмом.

Однако, как бы то ни было, арестованного флорентийца в ноябре 1568 года освободили – сначала под залог в тысячу фунтов стерлингов, а потом и вовсе без всяких залогов.

Скорее всего его, что называется, перевербовали.

Во всяком случае, после освобождения он не попытался бежать из Англии, а, напротив, остался в Лондоне. Уолсингем получил повышение – его заслуги были оценены, он получил дипломатический пост в Париже, Норфолка в августе 1570 года из Тауэра выпустили и поместили под домашний арест – а буквально через пару дней к нему в гости пожаловал его старый знакомый, Роберто Ридольфи. Он сообщил герцогу, что королева Мария пылает к нему любовью и что Норфолку нужно только написать герцогу Альбе письмо с просьбой о помощи – и все будет прекрасно.

Надо сказать, что герцог Норфолк выставил Ридольфи из дома и никаких писем писать не стал – видимо, пребывание в Тауэре положительно повлияло на его способность к суждению.

Ридольфи в марте уехал в Нидерланды, в Брюссель.

Никаких препятствий английские власти ему не чинили – зато в начале апреля 1571 года в Дувре изловили некоего Чарльза Бейли, который был на службе у Марии Стюарт еще с 1564 года. При нем был целый пакет с письмами, в том числе имелось и два письма от Ридольфи. Чарльза Бейли пытали излюбленным в то время в Англии способом – растяжкой на дыбе, – и он рассказал все, что ведал. Из его показаний вытекало, что существует обширный заговор, имеющий целью убийство королевы Елизаветы и замену ее на троне ее наследницей, Марией Стюарт, которая немедленно вступит в брак с герцогом Норфолком для того, чтобы привязать к себе английскую знать и сделать свое правление более приемлемым для Англии.

Сам Норфолк должен был возглавить восстание английских католиков, а в помощь ему герцог Альба должен был высадить несколько тысяч человек из состава своей армии в Нидерландах. Информация об этих планах поступила и из Парижа, от сэра Фрэнсиса Уолсингема, причем очень детальная, с точным указанием денежных поручений, отправленных через Ридольфи герцогу Альбе из Мадрида и Рима. Просто напрашивается мысль, что сведения Уолсингем получил из первых рук.

Ну, например, от самого Ридольфи?

Интересно, что герцог Альба, действительно получивший «…письма Норфолка…» из Англии, отнесся ко всему этому делу с недоверием, а Ридольфи посчитал попугаем, который «…твердит то, чему его научили…». Ему и письма-то показались фальшивкой. Скорее всего он не ошибался – секретная служба сэра Уильяма Сесила превосходно изготовляла весьма достоверные подделки…

В общем, 7 сентября 1571 года Норфолк снова оказался в Тауэре. Он писал оттуда Елизавете самые покаянные письма и уверял ее, что никогда не хотел ничего, кроме спокойной жизни. Это не помогло – суд приговорил его к смертной казни за измену. Королева довольно долго колебалась, что вошло у нее в обыкновение и приводило в отчаяние всех ее советников, но в конце концов все же отдала приказ о приведении приговора в исполнение. И в 1572 году Томас Говард, 4-й герцог Норфолк, потерял на эшафоте голову. Он был единственным человеком в Англии, который все еще носил герцогский титул.

В царстование Елизаветы I герцоги перевелись и высшим титулом стал графский – исключения она не сделала даже для лорда Роберта Дадли. Он так и остался графом Лестером.

A Ридольфи в Англию уже не вернулся. Он в полном благополучии прожил еще сорок лет и мирно скончался в своей постели.

Глава 24

Хроника царствования Карла IX

I

18 августа 1572 года королева Елизавета приняла у себя в своей резиденции в Уорвике французского посла Фенелона – у них был долгий разговор. И предмет переговоров был таков, что чувствительнее и не придумаешь – речь шла о возможном заключении брака между королевой и герцогом Эркюлем-Франсуа де Алансоном, младшим братом короля Франции, Карла IX. Тут надо было учесть множество факторов. Например, существовал план французского вторжения в Нидерланды – в поддержку гёзов и Вильгельма Оранского. Идея заключалась в том, что новым государем Нидерландов станет герцог де Алансон – считалось, что он расположен к протестантам и поэтому станет для своих новых подданных приемлемой кандидатурой в правители. А для того, чтобы такого рода союз между Францией и новым режимом в Нидерландах не тревожил Англию, предлагалось поженить герцога де Алансона и Елизавету Английскую, создав таким образом трехсторонний союз против Испании.

План пользовался полной поддержкой сэра Уильяма Сесила. Собственно, теперь его следовало называть уже не сэром Уильямом, а лордом Берли – благодарная королева Елизавета дала ему титул барона Берли, по имени его поместья, и тем самым сделала своего первого министра пэром Англии. Так вот, лорд Берли всей душой стоял за брак своей государыни с герцогом де Алансоном, и не столько даже из внешнеполитических соображений, сколько из-за того, что тем самым мог бы решиться наконец проклятый вопрос о престонаследии. В конце концов, королева была еще не так стара, чтобы не иметь возможности родить детей: ей было 39 лет.

А то, что ее предполагаемому супругу недавно исполнилось 18 и лицо его было попорчено оспой, – это все было не столь важно. Интересно, что и королева не отказывалась рассмотреть вопрос о браке с таким вроде бы неподходящим женихом. Правда, послу Фенелону она сказала, что ей все-таки хотелось бы посмотреть на своего будущего мужа, прежде чем согласиться отдать ему свою руку. И даже снизошла до обьяснений, добавив, что «…хотя браки между государями и заключаются из политических соображений, но не следует все-таки считать таким уж неблагоразумным ее желание поглядеть на самого жениха, а не на посылаемые ей его портреты…».

Лорд Берли был очень разочарован – он хорошо знал свою августейшую повелительницу и считал, что она опять, как и всегда, уклоняется от определенного ответа и норовит только потянуть время. В письме, датированным 22 августа 1572 года и адресованном адмиралу Колиньи, главе французских протестантов, лорд Берли написал следующее:

«…брак королевы [Елизаветы] очень важен и для блага нашего государства, и даже для блага всего христианства и истинной религии, но я опасаюсь, что грехи наши слишком велики для того, чтобы это все-таки случилось…».

Лорд Берли был очень умным и проницательным человеком.

Но, конечно, даже он не мог предположить, что к тому времени, когда его письмо достигнет Парижа, его адресат будет уже мертв. Во Франции произошло событие, которое войдет в историю.

Его будут называть так: «…величайшее злодейство времен царстования короля Карла IX…»

II

И примерно так же – «Хроника царствования Карла IX» (фр. Chronique du règne de Charles IX) – называется небольшая повесть, написанная в 1829 году. Проспером Мериме, хотя название, выбранное автором, звучит подчеркнуто нейтрально.

Не «злодейство», а всего-навсего «хроника»…

Замечательная вещь – право же, ее можно расценить даже выше его знаменитой «Кармен», – но это, конечно, вопрос вкуса. А говорим мы об этой «Хронике» потому, что действие ее автор поместил во Франции XVI века, причем события, им описываемые, пришлись на 1572 год.

Фабула повести такая – молодой французский дворянин-протестант, Бернар де Мержи, едет в Париж на свадьбу Генриха де Бурбона, короля Наваррского, с Маргаритой, сестрой короля Франции Карла IX. Наварру, ясное дело, с Францией не сравнить, королевский титул Генриха де Бурбона относится всего лишь к маленькой области в горах, на границе с Испанией, а должный для брака с королевской сестрой статус ему придают два обстоятельства: во-первых, он один из так называемых «принцев крови»{6}, во-вторых, он, несмотря на молодость, один из вождей партии протестантов.

А во Франции в это время идет бесконечная, затяжная гражданская война между католиками и протестантами, причем война эта была еще и трехсторонней: в ней участвовали не одна, а две католические партии, одну из которых, партию ультракатоликов, возглавляли Гизы. Королевский двор держался позиции умеренных католиков, но, к сожалению, из всех трех партий он был слабейшей стороной, и королевской власти приходилось опасаться не только мятежных простетантов, но и своих слишком сильных «сторонников» – семейство Гизов.

И вот герой повести Мериме попадает в Париж, ко двору, проходит через целую цепочку приключений, достойных пера Дюма-отца, – со звоном шпаг и с пылкими объятьями, которые дарят герою таинственные красавицы, – и вдруг оказывается в центре чудовищной резни, которая навеки вошла в историю под названием Варфоломеевской ночи.

Париж восстал, и население его при самой активной помощи королевской армии режет беззащитных протестантов, всех без разбора, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков.

Герой повести Мериме, славный малый Бернар де Мержи, чудом уцелев – его спасла его возлюбленная, прекрасная графиня Диана, – вступает в бой за справедливое дело защиты своих единоверцев и нечаянно убивает при этом своего родного брата, Жоржа[40].

Во Франции начинается новый всплеск религиозной гражданской войны, длиться он будет долго, и брат действительно пойдет на брата – о чем, собственно, и написана повесть Проспера Мериме.

А началось все 24 августа 1572 года, в канун дня святого Варфоломея.

Как это все получилось? Ведь всего несколько дней тому назад посол Франции, месье Фенелон, вел переговоры о браке брата короля Карла IX с королевой Англии Елизаветой, несмотря на то что в Риме ее кляли как «…дочь блудницы лютеранской, Анны Болейн…» и называли еретичкой и «…орудием Сатаны…»? А сестра короля, прекрасная принцесса Марго, и вовсе обвенчалась с Генрихом Наваррским, вождем и надеждой протестантов Франции? Для того чтобы понять все это, нам придется познакомиться с Екатериной Медичи, матерью Карла IX.

Францией в это время правила именно она.

III

Проспер Мериме был автором лукавым и склонным ко всякого рода мистификациям. Свою деятельность писателя он начал с публикации сборника пьес для театра, написанных якобы не им, а испанской актрисой по имени Клара Гасуль, причем в качестве модели для портрета доньи Клары выступил сам Мериме в женском платье, в парике с локонами и накидке в кружевах.

Вполне сошло – Мериме был еще очень молод, и «смена прически» изменила его лицо так, что оно и впрямь выглядело женским.

Не успокоившись на достигнутом, он издал сборник переводов на французский язык якобы собранных им народных баллад – «Гузла, или Песни западных славян». Это было сделано так ловко, что он ввел в заблуждение даже Пушкина, и знаменитое стихотворение, которое все мы учили наизусть в школе, – «Что ты ржешь, мой конь ретивый, что ты шею опустил…» – это перевод на русский с текста, взятого из «Гузлы».

Понятное дело, Мериме не упустил случая развлечься и в своей «Хронике царствования Карла IX». Для начала он назвал ее именем короля Карла IX, в то время как издавалась книга в царствование короля Карла X. Надо сказать, что король Карл IX, французский государь XVI века, выведен в очень непригожем виде – он и неумен, и жесток, и склонен к внезапным припадкам ярости. А если учесть, что короля Карла Х, современника Мериме, во Франции очень не любили, то аллюзии у первых читателей «Хроники» от этой цепочки «королей Карлов» прямо-таки напрашивались.

Но Просперу Мериме было мало лягнуть правительство – он посмеялся и над читателем.

Книга его, конечно же, адресовалась французам, и они прекрасно знали, что Варфоломеевская ночь случилась при Карле IX и что в этой резне едва не погиб Генрих де Бурбон, король Наваррский, ставший впоследствии великим Генрихом Четвертым, и что спастись ему помогла его жена, прекрасная Маргарита Наваррская, сестра короля, и что мозгом «королевской партии» был вовсе не король Карл, а его матушка, вдовствующая королева Екатерина Медичи, и читатель, естественно, ожидает увидеть всех этих лиц на страницах повести.

И, разумеется, Мериме натягивает ему нос. В его повести есть отдельная глава[41], в которой он сообщает читателям, о ком из известных лиц он говорить НЕ будет:

«…Господин автор! Сейчас вам самое время взяться за писание портретов! И каких портретов! Сейчас вы поведете нас в Мадридский замок, в самую гущу королевского двора. И какого двора! Сейчас вы нам покажете этот франко-итальянский двор. Познакомьте нас с несколькими яркими характерами. Чего-чего мы только сейчас не узнаем! Как должен быть интересен день, проведенный среди стольких великих людей!

– Помилуйте, господин читатель, о чем вы меня просите? Я был бы очень рад обладать такого рода талантом, который позволил бы мне написать историю Франции, тогда бы я не стал сочинять. Скажите, однако ж, почему вы хотите, чтобы я познакомил вас с лицами, которые в моем романе не должны играть никакой роли?..»

Он отказывается говорить и о будущем Генрихе IV, и о Маргарите Наваррской и роняет разве что несколько слов о короле Карле IX, а на предложение описать Екатерину Медичи говорит следующее:

«…– Екатерина Медичи? А, черт, вот о ней-то я и позабыл! Думаю, что больше я ни разу не напишу ее имени. Это толстая женщина, еще свежая и, по имеющимся у меня сведениям, хорошо сохранившаяся для своих лет, с большим носом и плотно сжатыми губами, как у человека, испытывающего первые приступы морской болезни. Глаза у нее полузакрыты; она ежеминутно зевает; голос у нее монотонный, она совершенно одинаково произносит: «Как бы мне избавиться от ненавистной беарнезки?» и «Мадлен! Дайте сладкого молока моей неаполитанской собачке».

– Так! И все же вложите ей в уста какие-нибудь значительные слова. Она только что отравила Жанну д’Альбре, – по крайней мере, был такой слух, – должно же это на ней как-то отразиться.

– Нисколько. Если бы отразилось, то чего бы тогда стоила ее пресловутая выдержка? Да и потом, мне точно известно, что в тот день она говорила только о погоде…»

Под «…ненавистной беарнезкой…» имеется в виду Жанна д’Альбре, о которой мы поговорим позже, а пока обратим внимание на слова автора: «…мне точно известно, что в тот день она говорила только о погоде…» Ну, после такого издевательского ответа нам должно стать понятным – если мы хотим что-то узнать о Екатерине Медичи, на Мериме рассчитывать не следует.

Придется положиться на себя и заняться сбором информации самостоятельно.

IV

Медичи были знаменитым банкирским родом, своего рода Ротшильдами XV века – но, в отличие от Ротшильдов, они сумели конвертировать деньги во власть и достигли достоинства владетельных князей, герцогов Тосканы.

Екатерина Медичи[42] была сиротой – ее родители умерли, когда ей не было еще и года. Тем не менее сиротка была племянницей Папы Римского, Климента VII, и в 14 лет ее просватали за французского принца Генриха, второго сына Франциска I.

В королевы ее никто, конечно, не предназначал. К тому же после смерти ее дяди, Климента VII, его преемник отказался передать приданое Екатерины Медичи королю Франции, и Франциск I жаловался, что «…девочку ему отдали совершенно голой…». В общем, ей пришлось несладко – французский не был ее родным языком, над ее акцентом смеялись, веса при дворе она не имела. Но в 1536 году наследник престола, дофин Франциск, внезапно умер, и в силу этого его титул перешел к его младшему брату Генриху, мужу Екатерины. По-видимому, с этого-то дня и пошла ее слава «…коварной отравительницы…» – смерть дофина молва приписала ей, «итальянке» и «купчихе».

У нее долго не было детей – первого сына, Франциска, она родила только в 1544 году. После этого дети пошли чередой. Не все из них выживали, но в конце концов Екатерина обеспечила Франции рождение должного количества принцев и принцесс. Увы, это не улучшило ее положения – даже когда Франциск I умер и муж Екатерины стал королем Генрихом II.

Несмотря на то что она стала теперь королевой Франции, Екатерина Медичи продолжала оставаться на вторых ролях.

Настоящей королевой стала возлюбленная ее супруга, Диана де Пуатье. Она была старше его на добрых двадцать лет, но он любил ее неистово и безоглядно, советовался решительно по всем вопросам, осыпал бесценными подарками, и, как говорили злые языки, навещал свою законную супругу только тогда, когда «…повелительница его сердца…», Диана де Пуатье, приводила его за руку в спальню и говорила, что пришла ему пора исполнить и супружеский долг…

Королева Екатерина переносила все это стоически и никогда ни в чем мужа не упрекала. Есть, правда, сплетня, описанная в мемуарах Брантома, что однажды ее раздражение все-таки прорвалось наружу: когда однажды фаворитка короля застала Екатерину Медичи с книгой в руках и спросила ее, что же она читает, та ответила:

«Я читаю историю Франции и нахожу неоспоримые свидетельства того, что в этой стране блудницы всегда управляли делами королей».

Правление «…прекрасной Дианы…» закончилось в 1559 году, когда Генрих II был случайно убит на турнире графом де Монтгомери[43]. После его смерти новый король, Франциск II, оказался полностью под влиянием своей юной жены, Марии Стюарт, и ее дядюшек из дома Гизов. И только в 1560-м, когда он в неполные 17 лет неожиданно умер и трон перешел к его 10-летнему тогда брату Карлу Девятому, Екатерина Медичи стала править в качестве королевы-регентши.

В 1572 году, то есть через 12 лет после восхождения к вершинам власти, королева Екатерина продолжала быть верховной правительницей Франции – король Карл IX не мог равняться с ней ни умом, ни характером, ни чутьем политика и во всем всецело полагался на свою мать. Репутацию к этому времени она приобрела такую, что ее боялись даже Гизы. Она была хитра, изворотлива, коварна, способна на совершенно неожиданные поступки и к тому же считалась отравительницей. Ей приписывали всякую внезапную смерть, если можно было подумать, что эта смерть может поспособствовать интересам «…мадам Екатерины…».

Когда в письме Екатерина изъявила желание увидеть ее детей, обещая при этом не вредить им, Жанна д’Альбре, мать короля Генриха Наваррского, ответила ей довольно странной любезностью:

«…Простите мне, если, читая это, я хочу смеяться, потому что Вы хотите освободить меня от опасения, которого я никогда не имела. Я никогда и не думала о том, что, как говорят, Вы едите маленьких детей…»

Жанна д’Альбре, как мы видим, была женщиной откровенной. И когда она по приезде в Париж, на свадьбу своего сына Генриха с принцессой Маргаритой Валуа, вдруг скоропостижно умерла, то виновницей ее смерти посчитали королеву Екатерину – утверждалось, что она отравила будущую родственницу, подарив ей отравленные перчатки.

Так вот, у мадам Екатерины были широкие династические интересы. Ее старшая дочь была замужем за доном Филиппом, королем Испании, ее старший сын, король Карл, был женат на принцессе из австрийской ветви рода Габсбургов, и она была совсем не прочь женить своего самого младшего сына на английской королеве, еретичка она там или не еретичка. Помимо династических, имелись и государственные интересы Франции – и в этом смысле брак ее сына с королевой Елизаветой мог сделать его государем отнятых у Испании Нидерландов. В том, чтобы отнять у зятя богатые владения с тем, чтобы передать их сыну, она не видела ничего плохого – такова жизнь. Но, помимо династических и государственных интересов, имелись и чисто личные – например, сохранение власти.

Так что примирение с протестантами входило в ее цели, и потому-то она и отдала свою дочь Маргариту за Генриха Наваррского, одного из их лидеров. На их свадьбу в Париже собралась чуть ли не вся верхушка партии протестантов. 22 августа 1572 года из дома, принадлежавшего Гизам, из окна в вождя французских протестантов, адмирала Колиньи, выстрелил наемный убийца.

У Гизов с Колиньи были свои счеты, но мадам Екатерина испугалась, что собравшиеся в Париже протестанты начнут мстить не Гизам, а ей.

И она решила ударить первой.

V

Сейчас более или менее твердо установлено, что Варфоломеевская ночь не была намеренно устроенной ловушкой, в которую коварная Екатерина Медичи завлекла своих врагов, ничего не подозревавших дворян-протестантов. Мериме, кстати, в такой версии очень сомневался и полагал, что «заговор, в который вовлечен чуть ли не весь город Париж…», удержать в секрете было бы невозможно. События, по-видимому, развивались довольно спонтанно. Но то, что конечный приказ о резне был отдан королем Карлом по настоянию его матери, – это вполне установленный факт. Король, говорят, даже терзался угрызениями совести, но воля мадам Екатерины превозмогла, и тогда он, по своему обыкновению, впал в исступление и начал кричать, чтобы убили всех – тогда некому будет его упрекнуть за коварство и нарушение слова.

Католики Варфоломеевскую ночь – дикую резню, вошедшую потом в пословицу символом беспощадного истребления, встретили с ликованием.

В Риме, в церкви Св. Людовика, была отслужена по этому поводу благодарственная служба, и к Престолу Божьему вознеслась специальная молитва, сочиненная как раз по этому случаю:

«…Бог Всемогущий, низводящий сильных и милостивый к смиренным, мы возносим Тебе самые пылкие наши хвалы за то, что, благосклонный к вере Твоих слуг, Ты даровал им блистательное торжество над вероломными противниками католического люда, и смиренно молим Тебя продолжить в Твоем милосердии то, что Ты начал, ради верности Тебе, ради славы Твоего имени, которое прославляем.

Во имя Христа, услышь нас!..»

Протестанты, напротив, клеймили Екатерину, «…коварную итальянку, которая следовала совету Макиавелли – убить всех врагов одним ударом…».

Английское посольство в то время размещалось не собственно в Париже, а за рекой, в предместье Сен-Жермен-де-Пре. И здание посольства, и сам посол, сэр Фрэнсис Уолсингем, были взяты под защиту специально посланным отрядом королевских стрелков – мадам Екатерина совершенно не хотела ссоры с Англией и как раз в этот момент диктовала письма королеве Елизавете, в которых утверждалось, что вера тут ни при чем и что протестантов карали не как еретиков, а как мятежников.

Сэр Фрэнсис, разумеется, тоже написал свой отчет о происходившем. Он не мог сделать ничего – разве что укрыл в посольстве нескольких английских дворян, волею случая оказавшихся в это время в Париже[44]. Курьер, срочно отправленный им в Англию, был задержан плохой погодой, так что к моменту его прибытия ко двору Елизаветы Первой все основные новости были ей уже известны. Посол Франции, месье Фенелон, был в большой тревоге. Что же касается его коллеги, посла королевы Англии при французском дворе, сэра Фрэнсиса Уолсингема, то у него насчет всего того, что он увидел воочию, были свои идеи – он был глубоко убежденным протестантом.

К мадам Екатерине, к ее приспешникам и к благодарственным молитвам, возносимым в церквях католической Европы, он испытывал самую настоящую неподдельную ненависть и в этом смысле был вполне солидарен с протестантскими проповедниками. Вот только их нелюбви к Макиавелли он не разделял. Сэр Фрэнсис Уолсингем учился в Падуе и превосходно знал итальянский.

«Государь», написанный Никколо Макиавелли в 1513 году, был его настольной книгой.

Глава 25

О том, как трудно достичь политического равновесия…

I

После получения вестей из Франции о Варфоломеевской ночи епископ Лондонский, Эдвин Сэндис, предложил лорду Берли найти какой-нибудь путь к тому, чтобы «…отрубить голову королеве Шотландии…». Он считал это разумной предосторожностью – как-никак Мария Стюарт была католичкой. С ним, кстати, соглашался архиепископ Паркер – он слышал, что английские католики выражали радость по поводу событий во Франции, и думал, что было бы неплохо «…лишить их надежды на католическое наследование престола…».

Но английские епископы были воплощением умеренности по сравнению с шотландскими пресвитерианами: Джон Нокс, пребывая уже чуть ли не на смертном одре, в своей последней проповеди проклял папистов, а Церковь Шотландии и вовсе направила регенту, правящему за малолетнего короля Джеймса, «…смиренную петицию…» с просьбой истребить без суда всех католиков Шотландии, которые не захотят сменить веру.

Посол Франции, Фенелон, тоже не ожидал ничего хорошего. Он тщетно стремился получить аудиенцию у королевы Елизаветы добрых две недели, вплоть до 8 сентября 1572 года. Наконец, Фенелон сумел все-таки с ней встретиться и даже удостоился приватной беседы.

Королева дала ему понять, что находит официальные версии о подготовленном французскими протестантами мятеже полной чушью, но, к облегчению месье Фенелона, говорила с ним без особого раздражения. Ее интересовало в основном только одно – существует ли по-прежнему англо-французское взаимопонимание?

Фенелон заверил королеву, что его государь, Карл IX, «…ничего не желает так сильно, как продолжения дружбы с Англией…». Елизавета приняла заверения посла к сведению и предложила ему побеседовать с членами ее Тайного Совета.

Вот они его встретили очень неласково, и посол наслушался много неприятного, выраженного в совершенно недипломатической форме.

Надо сказать, что правительство, которое посол Фенелон представлял в Англии, его задачу не облегчало. Колиньи был посмертно судим за государстванную измену, его труп был подвешен за ноги на виселице в Монфоконе, и полюбоваться на это зрелище явился сам король. Он даже заявил, что ему нравится запах тлеющей плоти адмирала Колиньи, потому что «…труп врага всегда хорошо пахнет…». Ну, что сказать? Карл IX был импульсивен, склонен к истерикам и в наличии государственной мудрости не подозревался никем, включая даже и его собственную матушку.

А вот королева-матушка, Екатерина Медичи, очень быстро поняла, что поступила импульсивно. Все влияние королевского двора состояло в том, что он представлял собой некую «…нейтральную площадку…», вокруг которой балансировали католическая и протестантская партии, и теперь, после резни, вышло так, что королева утратила эту способность балансировать и использовать их друг против друга. Поэтому захваченных «принцев крови», Конде и Генриха Наваррского, она не казнила, а удовольствовалась их «…обращением в католичество…».

Английское посольство, прибывшее в январе 1573 года, было встречено в Париже с величайшим почетом.

II

1572 год от Рождества Христова оказался очень неудачным для сторонников Реформации. Еще до резни в Париже дела повстанцев-гёзов в Нидерландах повернулись так плохо, что они удерживались только на узкой полоске суши вдоль побережья провинции Голландия да еще на островах. Они держались только силой духа – помощь, которая шла из Англии, оказывалась им только в частном порядке. Сэр Хамфри Гилберт сумел организовать и отправить в Нидерланды отряд из тысячи с чем-то добровольцев, но снаряжались они за свой счет. Королева Елизавета и пальцем не шевельнула для того, чтобы им помочь. Более того, вскоре у нее образовались трения с вождями протестантов в Нидерландах. При отсутствии хоть сколько-нибудь значительной территориальной базы они жили только за счет доходов от пиратской деятельности морских гёзов. Их маленькие суденышки могли вертеться среди отмелей у побережья и время от времени делать вылазки в Северное море или в Ла-Манш. Торговые суда, которые им попадались, должны были предъявлять купленные у гёзов лицензии на свободный проход, а иначе их беспощадно грабили.

Среди ограбленных попадались и английские купеческие корабли.

Поскольку протесты правительства королевы Елизаветы никакого эффекта не дали, она распорядилась захватить купеческие суда голландского города Додрехта – это был порт, в котором власть принадлежала Вильгельму Оранскому. Переговоры ничего не дали – и Вильгельм Оранский обратился к Франции. Предлагаемый им план был все тот же – в обмен на помощь и поддержку протестантские Нидерланды признают своим государем французского принца, герцога Алансона. Про его предполагаемый брак с Елизаветой в этот раз и не поминалось.

Королева ответила угрозой заключить союз с Испанией. Она даже посулила Вильгельму Оранскому, что натравит на него германских государей, чьи интересы будут задеты его решением помочь Франции захватить Нидерланды.

Неизвестно, как далеко зашла бы ссора, если бы не сэр Фрэнсис Уолсингем. Он показал такие впечатляющие результаты на трудном дипломатическом посту в Париже, что его отозвали в Лондон, и вскоре королева сделала его государственным секретарем. Теперь он был ближайшим сотрудником лорда Берли, сменив в этой роли сэра Николаса Трокмортона. Елизавета к нему благоволила и слушала его советы без раздражения, хотя он разговаривал с ней иногда довольно резко. Чем-то, однако, он пришелся ей по душе. Она окрестила его своим «мавром» – вероятно, за смуглую кожу, – и ему позволялось говорить с ней более откровенно, чем прочим. Вообще говоря, ничего удивительного в этом нет, потому что сэр Фрэнсис стал заведовать ее секретной службой и пользовался правом личного доклада, с глазу на глаз. В результате Уолсингем занимался многими делами – и Шотландией, и Испанией, и Францией, и расследованием всякого рода внутренних неприятных конфликтов, связанных с крайними протестантскими сектами.

Самой большой заботой из всех, доставшихся на долю начальника секретной службы, была слежка за подпольной деятельностью английских католиков.

III

Надо сказать, что для этого были серьезные основания: в Испанских Нидерландах, в Маастрихте, вблизи берегов Англии, на содержании испанских властей жили многие видные участники восстания «северных графов». И хотя королева Елизавета всячески старалась избегать любого втягивания в религиозные распри на континенте и по отношению и к Франции, и к Испании вела себя исключительно как бы только из государственных соображений, так, как если бы религия не имела ни малейшего значения, – «…вопросы идеологии…» так или иначе вылезали на поверхность. Скажем, король Филипп II вполне соглашался с тем, что конфликт хорошо бы несколько притушить. Он даже делал что-то в этом направлении – например, отозвал герцога Альбу в Испанию и на какое-то время увел из Нидерландов чисто испанские войска, что было главным требованием нидерландских католиков.

Причины такой государственной мудрости, надо сказать, были чисто финансовыми.

Испания в 1571 году одержала блестящую, огромную победу над турками в Средиземноморье – в сражении при Лепанто объединенный флот так называемой Священной Лиги нанес полное поражение турецкой эскадре. Командовал «…флотом всего Христианства…» дон Хуан Австрийский, незаконный сын императора Карла V и, следовательно, сводный брат дона Филиппа.

Победа покрыла славой стяги Испании, но не окончила войны. А между тем долги испанской Короны к началу 70-х годов возросли с 20 миллионов дукатов до 50 миллионов[45]. Дефицит государственного бюджета теперь достигал 50 %, и никакие увеличения налогов уже не помогали.

И тем не менее, несмотря на все самые искренние усилия и королевы Англии, и короля Испании, направленные к сохранению мира, постепенное сползание к конфликту между ними продолжалось. Елизавета полностью разделяла точку зрения дона Филиппа на то, что он как суверен имеет право определять религию своих подданных. Она сама настаивала на том, что Церковь Англии есть англиканская церковь, – но одновременно с этом королева проводила политику некой религиозной терпимости. Она, так сказать, признавала реальности современного ей мира и от своих подданных требовала только повиновения, не слишком стремясь влезать им в души.

Именно это она и советовала – «…от всей души, как добрая и верная сестра…» – делать и дону Филиппу в отношении его бунтующих провинций в Нидерландах, где протестантские верования пустили глубокие корни.

И именно это он и отказывался делать – причем настолько твердо, что сказал однажды, что предпочел бы совсем не иметь подданных, чем иметь их еретиками.

Точка зрения дона Филиппа полностью разделялась на всех уровнях испанской государственной системы и испанского общества в целом. Английский посол в Мадриде, сэр Генри Кобхэм, в ответ на его просьбы разрешить ему устраивать в своем доме службы по англиканскому обряду должен был выслушивать от герцога Альбы советы, суть которых сводилась к тому, что уж лучше бы королева Елизавета прислала в Мадрид другого посла, и на этот раз – католика.

Испанская инквизиция в этом смысле шла куда дальше и «…советами…» себя не ограничивала.

IV

В частности, инквизиция утверждала, что ее юрисдикция распространяется и на иностранцев, и на иностранные суда в испанских водах и в испанских портах. Найденный на английском торговом корабле протестантский молитвенник вел к аресту всего экипажа, потому что по испанским законам владение еретической литературой было тяжким преступлением. Были даже случаи ареста английских экипажей и без нахождения подрывной литературы – на этот раз «…по подозрению в том, что в Англии они принимали участие в протестантских богослужениях…».

Интересно, что суд инквизиции рассматривал тот факт, что моряки прибыли из страны, где такого рода еретические богослужения были нормой, в качестве смягчающего обстоятельства и приговаривал обвиняемых не к костру, а к каторге на галерах. Захваченное имущество еретиков – включая корабли, на которых они плавали, – конфисковывалось в пользу Церкви.

В марте 1575 года королева Елизавета переговорила на эту тему с испанским послом. Собственно, сеньор Гуарас был не совсем послом – его предшественник, сеньор д’Эспе, был выслан из Англии. Что же касается Антонио Гуараса, то он был испанским купцом, который долго жил в Лондоне, прекрасно говорил по-английски и бывал в гостях у лорда Берли.

Королева пригласила его в свой дворец в Ричмонде, отправилась, по своему обыкновению, на долгую прогулку, придворным велела отстать и обратилась к сеньору Гуарасу с любезными словами. Она сказала ему, что хотела бы вести беседу на кастильском наречии, но, к сожалению, она недостаточно с ним знакома – разве что понимает немного.

Посол возразил и сказал, что, как всем хорошо известно, королева Англии говорит одинаково свободно и на французском, и на итальянском, и на латыни, и «…ее испанский более чем достаточен для разговора на любую тему, которую Ее Величеству будет благоугодно затронуть…».

Королева Елизавета сказала, что есть темы, на которые она предпочитает говорить на английском. И на очень ясном английском добавила:

«…Если действия инквизиции в отношении английских подданных не будут остановлены, я отвечу такими же действиями в отношении испанских подданных на моей территории…»

После чего снова приняла очень дружественный тон и сказала Гуарасу, что «…старое вино и старых друзей следует ценить…» и что конфликт лучше бы уладить побыстрее, хотя бы для того, чтобы показать французам, что «…англо-испанская дружба крепка как никогда…».

Посол заверил Ее Величество, что сделает все возможное.

И кое-что действительно было сделано. В частности, инквизиция согласилась с тем, что расследование еретической деятельности иностранцев в период, предшествовавший их прибытию в Испанию, так уж и быть, можно оставить в стороне. Это был, бесспорно, шаг в правильном направлении, но он был все-таки сделан с колебаниями и, надо сказать, с недостаточной убежденностью. Английских моряков, случалось, хватали в портовых кабаках на том основании, что они божились в совершенно неприемлемой форме, как истинные еретики.

Когда английский посол в Мадриде с очень подходящим для англичанина именем – сэр Джон Смит – пожаловался на инквизицию королю Филиппу, тот направил его прямо к Генеральному инквизитору, архиепископу Толедо.

15 мая 1577 года у них состоялся знаменательный разговор.

V

Сэр Джон Смит сказал архиепископу, что не понимает, почему правила, установленные в испанских владениях, должны распространяться на иностранцев.

Архиепископ сказал сэру Джону, что, если бы не некоторые обстоятельства, он велел бы арестовать и наказать его самого, дабы показать всем его соотечественникам на наглядном примере, как в Испании поступают с еретиками. Посол ответил, что будет жаловаться королю Филиппу, – на что архиепископ предложил ему жаловаться кому угодно, лишь бы только он сейчас же, немедленно, покинул дом архиепископа – а иначе он велит своим слугам указать послу дорогу.

Ну, пока суть да дело, пока оскорбленный сэр Джон Смит писал свою жалобу, пока он отправил рапорт о происшедшем домой, в Лондон, пока бумаги дошли до Англии и были рассмотрены как Ее Величеством, так и Тайным Советом – прошло несколько месяцев. Однако бумаги дошли, были рассмотрены – и на основании всей суммы имеющейся информации было принято определенное решение. 20 октября, в полночь, люди на службе у сэра Фрэнсиса Уолсингема вошли в дом Антонио Гуараса, арестовали его и препроводили в Тауэр. Дом обыскали самым тщательным образом, самому сеньору Гуарасу было предъявлено обвинение в тайных сношениях с королевой Шотландии, Марией Стюарт, и в установлении связи между ней и бежавшим из Англии после разгрома восстания графом Уэстморлендом. Было известно, что он поселился в испанских владениях и пытается организовать оттуда новый заговор, к вящему вреду для Английского королевства и самой королевы Елизаветы.

Гуарас возражал и говорил, что как посол он английскому правосудию неподсуден. На что ему было указано, что дипломатического статуса у него нет, что никаких верительных грамот он не предъявлял и что, следовательно, является просто иностранцем, проживающим в Англии и отвечающим за свои действия перед английским правосудием.

Посланный выручать его дон Бернардино де Мендода был уже оснащен всеми необходимыми документами. Он был военным с большим опытом в Нидерландах и полагал, что «…наглецам надо сразу указывать их место…».

Нельзя сказать, что такой подход к делу оказался таким уж полезным. Королева Елизавета была очень умна и сумела обернуть его доблестную решимость против него самого. Она чередовала вполне трезвые и холодные рассуждения с неожиданными переходами на тон, подобающий знатной даме в разговоре с безупречным идальго. Дону Бернардино было трудно поворачиваться с такой же скоростью, и он терял нить беседы. У него были твердые инструкции – добиваться освобождения всех испанских подданных, угодивших в лапы английского правосудия, и начинать следовало с Антонио Гуараса.

Проблемы касались даже не столько дел, непосредственно связанных с английскими и испанскими кораблями в европейских водах, сколько столкновений в Новом Свете. Там столкновения происходили непрестанно, и «…законы писались мечом…».

И дон Бернардино, признавая, что испанские власти в испанских портах иной раз ведут себя несколько некорректно, требовал унять английских пиратов вроде Хокинса или Дрейка, ведущих себя в колониях Испании и вовсе совершенно беспардонно.

Он, конечно, не знал, что 15 ноября 1577 года, то есть за три месяца до его прибытия в Англию, из Плимута отплыли 5 маленьких судов с общим экипажем в 164 человека. Двигались они через Атлантику в общем направлении к испанским владениям в Новом Свете.

Командовал экспедицией Фрэнсис Дрейк.

Глава 26

«Золотая Лань»

I

Экспедиция планировалась трудная, но Дрейк к этому времени уже делал подобные дела, и при этом за свой счет, без высоких покровителей и крупных инвесторов. В 1565 году он командовал суденышком «Юдифь» водоизмещением всего в 50 тонн и на нем-то и ходил вместе с Хокинсом в тот роковой поход, когда они оба едва не погибли. В 1572 году на похожей скорлупке он добрался до Панамского перешейка с идеей перехватить караваны, везущие через перешеек ценности с тихоокеанского побережья Перу. Его отряд высадился на сушу, награбил все, до чего смог дотянуться, в городе Номбре-де-Диос, хлебнул немало горя на обратном пути, уходя от погони, – но в Англию Дрейк вернулся уже богатым человеком.

Сейчас, в 1577-м, у него были средства посильнее тех, которыми он располагал раньше. Флагманский корабль «Пеликан» был вдвое крупнее «Юдифи», длиной в 22 метра, с водозмещением в сотню тонн – и даже с артиллерией. И «Пеликан» шел в поход не один – у Дрейка было еще четыре судна. В отличие от предыдущих предприятий такого рода на борту флагмана имелись не только простые моряки, но и джентльмены – например, Томас Даути, один из сотрудников Кристофера Хаттона. Он свел Дрейка с высокими людьми при дворе, вроде собственного патрона, Хаттона, и сэра Фрэнсиса Уолсингема. С Уолтером Деверё, 1-м графом Эссексом, Дрейк был знаком и сам – он помогал графу по морской части в ходе его военной кампании в Ирландии, где год за годом тянулась бесконечная малая война против католических повстанцев. Мятеж подпитывался из Испании – и высокие господа были совсем не прочь пощипать испанские перья где-нибудь в Южных морях, ссылаясь при этом на «…частную инициативу…» и «…мелкие стычки в далеких колониях…», за которые «…государственные мужи Англии…» ответственности не несли…Один из таких «мужей», лорд Берли, был против – но граф Лестер отнесся к проекту благосклонно, и это решило дело.

План был утвержден и предполагал попытку прорваться в Тихий океан. Дрейк, будучи на Панамском перешейке, видел его самолично и ничего так не желал, как оказаться в этих водах – на корабле и с пушками…

Подготовка велась самая тщательная и делалась в полном секрете – экипажам было сказано, что идут они в Средиземное море, в Александрию. Почему на борт грузят припасы в количествах, вроде бы излишних для сравнительно короткого маршрута, знали только офицеры, да и то не все, а уж матросам и подавно ничего не объясняли.

Если на борту кораблей и было какое-то недовольство, когда открылась истинная цель, то Дрейк его быстро пресек – с дисциплиной у него было строго.

Поход начался по уже ставшей обычной схеме, изобретенной еще Хокинсом, – сначала корабли пошли во владения португальцев – на юг, следуя линии берега Африки. Там предполагалось пополнить запасы пресной воды перед рывком через Атлантику. Неподалеку от Островов Зеленого Мыса Дрейк увеличил свою эскадру, захватив португальское судно. Самой ценной добычей оказался лоцман Нуньес да Сильва, который знал воды бразильского побережья. Атлантику корабли пересекли без особых проблем, а затем Дрейк направил корабль на юг вдоль восточного побережья Южной Америки, к Сан-Хулиану, к бухте, где когда-то стояли на якоре корабли искавшего проход в Тихий океан Магеллана.

Здесь Дрейк убил Томаса Даути.

II

Почему он это сделал, можно только гадать. Ссора началась с того, что на захваченном португальском судне, капитаном которого Дрейк назначил Томаса Даути, возникли некие трения. Дрейк вроде бы решил проблему, и при этом самым уважительным по отношению к Даути образом – он передал ему командование флагманом, «Пеликаном», а сам взял на себя его обязанности капитана захваченного трофейного судна. Во второй половине июля 1578 года английские корабли подошли к пустынному берегу у бухты Сан-Хулиан, где когда-то Магелланом был подавлен бунт и казнены ослушники. На берегу все еще оставался поставленный там Магелланом знак, и даже не один только знак, а и кое-что куда более многозначительное – груда человеческих костей, все, что осталось от казненных.

И вот тут-то Дрейк и заявил, что он тоже раскрыл заговор. Он обвинил Томаса Даути в мятеже, неподчинении, а уж заодно, чтобы не показалось мало, еще и в колдовстве. Сейчас, конечно, это обвинение может показаться странным, но в те времена Фрэнсис Дрейк, отважный моряк, не боявшийся ни бога и ни черта, действительно мог верить и в колдовство, и в силу сглаза. Во всяком случае, он учредил суд – и не какой-нибудь военный трибунал, а суд присяжных.

У него не было на это ни малейших прав, на что отважно защищавшийся Даути ему и указал. Как-никак Томас Даути был джентльменом и уже в силу этого был просто обязан иметь некоторую юридическую подготовку. Он потребовал от Дрейка предъявления королевской грамоты, дающей ему право на суд, – возражение, которое Дрейк отмел как несущественное. Сила его личности была такова, что он добился осуждения Томаса Даути и даже его казни. Альтернативные предложения – запереть осужденного в трюме и держать там вплоть до возвращения в Англию или оставить на берегу и предоставить его собственной судьбе – он отмел точно так же, как и возражения по поводу его прав судьи.

Он сказал своим людям, что не может оставить на борту осужденного мятежника, потому что это опасно, что он не может отправить его домой, потому что у него нет для этого лишнего корабля, и что он не может оставить Томаса Даути на берегу, потому что его могут найти испанцы, и он тогда выдаст им планы похода.

Доводы Дрейка шиты белыми нитками. Запертый в трюме мятежник никакой особой опасности не представлял бы. Да и отправить его обратно было очень возможно – Дрейк решил, что не все его корабли годны для рискованного похода в Тихий океан. Собрать из бросаемых кораблей «fly boat» – маленькое суденышко, используемое в основном для разведки, – было вполне возможно, а как раз на таком судне сам Дрейк и ходил через Атлантику, и в обоих направлениях. Наконец, то, что бухта Сан-Хулиан испанцами не посещается, было видно хотя бы из того, что кости казненных Магелланом заговорщиков так и остались лежать непогребенными.

Но, как бы то ни было, Дрейк настоял на своем – Томасу Даути отрубили голову.

Количество версий, объясняющих действия Дрейка, так велико, что их затруднительно даже перечислить, и среди них есть просто невероятно фантастические. Утверждалось, например, что «…Даути был шпионом лорда Берли…», отправленным в экспедицию с целью сорвать ее. Автор гипотезы не объясняет, зачем Даути было срывать поход, в снаряжение которого он вложил немалые собственные деньги. Есть версия, согласно которой Дрейк спасал своего младшего брата, которого Даути якобы накрыл с поличным, когда тот припрятал золото, найденное на захваченном трофейном судне, – по закону за такие вещи полагалась суровая кара. Абсолютным рекордом, по-моему, является такой вариант – Фрэнсис Дрейк действовал по поручению Роберта Дадли, графа Лестера. Его задачей было во что бы то ни стало убить Томаса Даути, чтобы тот не разоблачил лорда Дадли, отравившего наместника Ирландии, графа Эссекса, для того, чтобы жениться на его вдове.

Граф Эссекс действительно внезапно умер, и Роберт Дадли действительно женился на его вдове – но при чем тут поход Дрейка и сам несчастный Томас Даути, гипотеза не объясняет никак. Надо полагать, не узнаем этого и мы. Что случилось, то случилось – в силу неведомых нам причин Фрэнсис Дрейк пошел на безумный риск, без всяких на то прав казнив доверенное лицо своего главного патрона, лорда-канцлера Кристофера Хаттона.

Он сжег лишние корабли, на которые уже не мог полагаться, оставил труп своего врага на безлюдном берегу и двинулся дальше, на юг, к Магелланову проливу.

III

В воды Тихого океана вместо «Пеликана» вошла уже «Золотая Лань». Это был все тот же корабль, вот только Дрейк изменил его имя. Золотая лань была изображена на гербе Кристофера Хаттона, так что изменение имени судна могло быть своего рода запоздалой попыткой извиниться перед Хаттоном за смерть его секретаря. Корабль двигался на север вдоль теперешнего чилийского побережья в полном одиночестве – всех своих спутников Дрейк растерял во время страшной бури, отбросившей его было далеко на юг. Если бы она продолжалась еще пару дней, он открыл бы Антарктику – а так просто убедился, что Южноамериканский континент не тянется бесконечно в южном направлении и за ним, южнее, есть и открытое море. Однако такого рода географические находки интересовали его во вторую, если не в третью очередь – он растерял все суда, кроме флагмана, и не встретил их опять в намеченной для встречи точке, у чилийского побережья в районе 30-го градуса южной широты. Ему оставалось только предположить, что они погибли в той же буре, что гнала его чуть ли не до льдов Антарктики, которую он, впрочем, так и не увидел. Один из кораблей, однако, уцелел и даже сумел добраться до Англии.

Поскольку о судьбе «Пеликана» он ничего сообщить не смог, погибшим сочли самого Дрейка.

Он, однако, был живехонек и повел себя как лис в курятнике. В мирных водах тихоокеанского побережья испанских владений в теперешних Чили и Перу отродясь не было никаких неприятельских кораблей – Дрейк был в этом смысле первооткрывателем.

«Золотая Лань» двигалась все дальше на север, грабя и поселения, и встречающиеся ей корабли и опережая слухи и сведения о своем прибытии. Пиком успеха стал захват судна «Касафуего», перевозившего огромные богатства – собранное на рудниках Перу серебро. Груз предполагалось доставить к Панамскому перешейку, перегрузить на мулов, перевезти по суше до порта на Атлантическом океане и уже оттуда морем доставить в Испанию на борту галеонов, составлявших знаменитый «серебряный флот». Именно это серебро Дрейк и пытался в свое время, еще в 1572 году, перехватить на перешейке, и он действительно сумел тогда урвать порядочный кус – но ему и в голову не могло прийти, что однажды он поймает такую жирную рыбину, как «Касафуего».

На нем было найдено 26 тонн серебра, не считая прочей добычи.

Теперь главной заботой Дрейка стал уже не захват добычи, а то, как бы унести ноги с тем, что уже захвачено. Ему, конечно, следовало ожидать, что его попытаются перехватить на обратном пути, у Магелланова пролива – и он пошел не на юг, а на север. Как далеко он сумел пройти, неизвестно. Есть предположения, что он искал так называемый «северно-западный проход» – своего рода экивалент Магелланову проливу, только не на юге континента Америки, а на севере. Но плохая погода принудила его повернуть обратно, и где-то он пристал к берегу. Возможно, что это случилось в теперешней Калифорнии. Там, недалеко от Сан-Франциско, в 1937 году нашли медную пластинку, которую попытались связать с Дрейком, но ничего не доказали. Даже неясно – а не подделка ли она? Во всяком случае, Дрейк назвал эти безлюдные места «Новым Альбионом».

Альбион – название, которое употреблялось в античные времена как эквивалент Британии, так что Дрейк тем самым как бы объявлял берег, к которому он пристал, владениями Англии.

После этого «Золотая Лань» повернула на запад и пошла через Тихий океан к далекой, очень далекой Европе.

IV

И дошла до цели. Дрейк пересек Тихий океан, достиг Молуккских островов, где загрузил на корабль шесть тонн тамошних пряностей, – правда, большая часть груза была выброшена за борт, когда во время одной из бурь «Золотая Лань» наскочила на риф, – а заодно посадил в кандалах под замок своего капеллана, Флетчера, который вел судовой журнал.

Кара пала на него за то, что тот в посадке на рифы обнаружил Божью волю и наказание за неправую казнь Томаса Даути. Не знаю почему, но Флетчера Дрейк не казнил, ограничившись тем, что «…отлучил его от Церкви…», присвоив себе таким образом власть не только земную, но духовную…

26 сентября 1580 года Дрейк на борту «Золотой Лани» вернулся в Плимут. Первый вопрос, который он задал людям на берегу, был простым: «Жива ли королева?»

Королева оказалась жива. Она даже пожелала лично встретиться с Фрэнсисом Дрейком и расспросить его о далеких морях, которые он повидал. Они провели в беседе чуть ли не шесть часов. Дрейк преподнес своей повелительнице подарки огромной ценности. Не забыл он и членов Тайного Совета – помимо дивидендов в размере 47 фунтов на каждый фунт, вложенный ими в снаряжение экспедиции, они получили крупные подарки, так сказать, сверх коммерческих обязательств. Отказался от даров только лорд Берли, сварливо заметивший, что «…у Фрэнсиса Дрейка нет ничего, что не было бы им предварительно украдено…».

Странная реакция человека, ведавшего королевской казной, – Дрейк, по разным оценкам, доставил в Англию ценностей на 600 тысяч фунтов стерлингов, что втрое превышало непосредственные доходы с коронных земель. Однако лорд Берли предпочел бы вернуть все захваченное испанцам, лишь бы избежать втягивания Англии в войну.

Сэр Фрэнсис Уолсингем с ним не согласился – он считал, что война уже так или иначе идет и полученные средства не дойдут до испанских войск на континенте и позволят поддержать там протестантов, друзей Англии.

Вопрос был решен королевой – она возвела Дрейка в рыцарское звание, и теперь он именовался сэр Фрэнсис. Спор тем самым был окончен – Елизавета сказала свое слово.

Оно было окончательным.

Судебный иск, направленный против Дрейка родственниками Томаса Даути, был отклонен на основе формальной придирки, расследования не производилось. Дрейк теперь был особой неприкасаемой – любимец королевы и национальный герой, да еще самого что ни на есть правильного рода: простолюдин, бесконечно преданный своей повелительнице, милостью которой он и был вознесен столь высоко.

Большая часть привезенной им добычи пошла на «…хранение в казну, вплоть до окончательного выяснения размеров взаимных претензий с Испанией…». Конечно, это была официальная версия. Согласно версии менее официальной, но зато более правдивой, серебро сразу перечеканили в монету и пустили в оборот. Дрейк, помимо серебра и золота, привез еще и вина из Чили, и драгоценные камни, и уцелевшие после вынужденной разгрузки на рифах пряности.

Но самую ценную часть его груза, возможно, составило не золото и серебро, а некое растение. Собственно, то, что в Европу завез его именно он, довольно спорно – называлось имя сэра Уолтера Рэли, например. Кое-кто вообще говорит, что англичане тут ни при чем, а растение завезли испанцы. Но, как бы то ни было, молва приписывает привоз растения именно Дрейку.

По крайней мере в Германии, в городе Оффенбург стоит памятник Дрейку, изваянный в камне.

Великий пират держит в руке цветок картофеля, a на постаменте выбиты следующие слова:

«Сэру Фрэнсису Дрейку, распространившему картофель в Европе. Миллионы земледельцев мира благословляют его бессмертную память. Это помощь беднякам, драгоценный дар Божий, облегчающий горькую нужду».

Глава 27

Королева-девственница и ее «лягушонок»

I

Еще со времен самой Елизаветы I шли споры по поводу того, почему она так упорно оставалась девственницей – по крайней мере, официально. Оговорка «официально» добавлена неспроста – королеве Елизавете приписывался внебрачный ребенок, мальчик по имени Артур, отцом которого считали Роберта Дадли. Этот Артур Дадли поминается в письмах англичанина на службе Испании, Фрэнсиса Энгелфилда. Согласно его донесениям, в которых он ссылался на слова самого Артура, мальчик родился у Елизаветы Тюдор и ее фаворита, Роберта Дадли, где-то в 1561 или 1562 году и был отдан Кэтрин Эшли – нянькой королевы, которая была рядом с нею на протяжении всей жизни, – на воспитание в семью некоего Саузерна{7}.

Сведения, однако, было сочтены ненадежными, а сам Артур Дадли – обычным самозванцем. В конце концов, венецианский посол в докладе своему правительству писал, что королеве Елизавете приписывают побольше дюжины незаконных детей и что это настолько нелепо, что не заслуживает и комментариев.

В общем, с потомством все было более или менее ясно. Оставался вопрос о том, почему королева так упорно настаивала на том, что питает «…отвращение к браку…». Пожалуй, можно даже добавить – и к сексуальным отношениям вообще, в той мере, в которой это затрагивало ее лично.

Она делала это с большой серьезностью.

Когда Елизавета I в конце 1562 года была больна оспой и лежала при смерти, то в своих инструкциях не поколебалась назначить Роберта Дадли лордом-протектором – но и при этом настаивала на том, что ее связывает с ним лишь платоническая дружба, в которой нет ровно ничего телесного.

И при всем этом королева Елизавета питала истинную страсть к весьма рискованному флирту, окружала себя красивыми и молодыми мужчинами и женщинами, очень интересовалась модой, украшениями, развлечениями – и приходила в неистовую ярость, когда та или иная из ее фрейлин оказывалась беременной или даже просто выходила замуж, не испросив предварительно королевского разрешения.

В котором ей, кстати, с высокой вероятностью отказывали.

Есть целая теория, состоящая в том, что на 9-летнюю Елизавету так страшно повлияла казнь ее юной мачехи, Катерины Говард, что с тех пор брак и даже просто секс оказались ассоциированы в ее сознании со смертью.

Это, конечно, очень странно и вряд ли может быть как-то рационально объяснено.

У королевы были фавориты и помимо лорда Дадли – мы поговорим об этом попозже. К ней поначалу непрерывно сватались иностранные принцы: Филипп II, некогда женатый на Марии I, эрцгерцоги Габсбурги, Фредерик и Карл, шведский кронпринц Эрик, который, по слухам, даже пытался найти кого-нибудь, кто убил бы Роберта Дадли – принц видел в нем соперника.

Наконец, брака королевы требовал Парламент – стране был нужен законный наследник.

Но нет – упорно и неизменно королева Елизавета отказывала в своей руке всем и каждому, а Парламенту было сказано, что вопрос о своем браке королева решит сама. К чему был добавлен риторический вопрос – неужто члены Парламента думают, что у последней молочницы в королевстве больше свободы в выборе супруга, чем у Елизаветы I, их коронованной монархини?

И все же однажды в длинном «…списке женихов королевы…» возник некий персонаж, шансы которого на успех показались реальными.

Во всяком случае, королеве с ним было так весело, что она наградила его прозвищем. Она делала так со всеми людьми, к которым питала расположение. Лорда Роберта, скажем, Елизавета сначала звала своими «глазами». Фрэнсис Уолсингем был ее «мавром», Эдвард де Вер, 17-й граф Оксфорд, – ее «турком», Кристофер Хаттон, лорд-канцлер, обычно именовался ее «барашком». A в имени Уолтера Рэли она пропускала букву «л», и «Уолтер» становился «уотер»-«water», то есть «водой».

Нового любимца Елизавета стала называть своим «лягушонком».

II

Идея брака Елизаветы с французским принцем первый раз была озвучена еще в 1571 году. Сперва имелся в виду Генрих, герцог Анжуйский, – но проект так и не сдвинулся с места, Генрих уехал в Польшу – вольная шляхта избрала его там на королевский престол, – и на роль жениха выдвинулся его младший брат, Эркюль-Франсуа, 18-летний герцог Алансонский.

К 1579 году в королевском семействе дома Валуа произошли изменения: Карл IX умер, его младший брат спешно бежал из Польши для того, чтобы стать королем Франции, Генрихом Третьим, а герцог Алансонский, самый младший из сыновей Екатерины Медичи, как бы «повысился в чине» и стал герцогом Анжуйским.

Так вот, в 1579 году по призыву Вильгельма Оранского Эркюль-Франсуа согласился стать «…знаменем восставших Нидерландов…». Он получал титул «Протектора свободы Нидерландов», становился их сувереном, да еще в придачу и герцогом Брабантским и графом Фландрским. Он, католик, поклялся соблюдать свободу веры в Нидерландах и самим фактом согласия на принятие присваиваемых ему титулов обеспечивал Нидерландам союз с Францией.

Вот тут-то вопрос его английского брака всплыл на поверхность еще раз. Имелись очень основательные политические, да, пожалуй, и личные доводы в пользу этой идеи. Ему было 26 лет, а Елизавете 47. Во всяком случае, герцога пригласили посетить Англию – и он действительно приехал и 14 августа 1579 года был принят Елизаветой Первой в ее резиденции в Гринвиче.

В течение 13 дней они были неразлучны.

Герцог был мал ростом, подпорчен оспой – но тем не менее очень понравился своей немолодой невесте. Может быть, у нее было чувство, что это ее последний шанс на замужество? Сказать трудно – однако герцог Анжуйский был обласкан, осыпан подарками и милостями.

Вот тут-то как раз и возник «лягушонок» – так Елизавета окрестила своего нового любимца.

Неслыханное дело – королева сама, лично, приносила ему по утрам крепкий бульон и подарила расшитый драгоценностями берет. Это было обставлено намеками, что дар носит предварительный характер и что он будет носить этот берет только до тех пор, пока не сможет надеть корону.

Ну, нельзя сказать, что в данном случае подданные королевы разделяли ее чувства. Лорд Дадли выражал свое недовольство даже и вслух – хотя скорее всего королева Елизавета именно этого от него и ожидала и, наверное, обиделась бы, если бы он поддержал ее идею. Но нашлись и другие люди, которые открыто высказались против французского жениха своей государыни.

Одним из них был сэр Фрэнсис Уолсингем. Он так рассердил королеву, что она накричала на него и сообщила своему верному слуге, что он «…хорош только для того, чтобы защищать фанатиков-пуритан…». И вообще, сэр Фрэнсис ведет себя как мавр или даже как эфиоп. Оба этих прозвища были присвоены ему королевой в более счастливые времена, когда она к нему благоволила, – и он немедленно использовал свой шанс. Он поклонился своей повелительнице и сказал ей, что «…на его родине, в Эфиопии, есть строгие законы, предписывающие говорить государям правду, даже если она им не нравится…».

В общем, Елизавета провожала своего милого «лягушонка», как она всем говорила, с разбитым сердцем и обещала ему помощь, поддержку и привязанность.

И даже пошла так далеко, что запросила на этот счет мнение своего Тайного Совета.

III

Мнение Тайного Совета оказалось отрицательным. Это поразительный факт – после долгого обсуждения Совет значительным большинством высказался против мнения, поддержанного и первым министром, лордом Берли, и даже самой королевой, – в рекомендации было сказано, что брак Ее Величества «…будет непопулярен и не встретит поддержки народа…».

В аудитории пошире – скажем, на папертях церквей в Лондоне – говорились слова куда покрепче обтекаемых формулировок Тайного Совета. «Лягушонку» ставили в вину и то, что он католик, и то, что он француз, и то, что он сын Екатерины Медичи. После Варфоломеевской ночи протестантские проповедники именовали ее Иезавелью, да и самого герцога Анжуйского они тоже не жаловали: «…каждый знает, что этот человек – сын Иезавели наших дней…»

A протестантам полагалось знать Ветхий Завет, и кто такая Иезавель, знали решительно все. Согласно Библии, Иезавель была «…иностранкой и язычницей…», плохо влияла на своего мужа, царя Ахава, и «…употребила власть во вред стране и народу…». И царь Ахав под ее влиянием стал снова поклоняться Ваалу и построил в своей столице «…жертвенник и капище…». Она «…истребляла пророков…» и вообще вела себя так, что ее обвинили в проституции, убийствах, идолопоклонничестве и колдовстве. И ждал ее печальный конец – во время мятежа она была выброшена из своего дворца, «…растоптана конями и скормлена собакам…». И вот за сына такой женщины собирается выйти замуж наша обожаемая королева Елизавета?

Это – «…дьявольское наущение…» или, в крайнем случае, «…влияние дурных советников…». Проповедники твердили, что «…сердце английского народа будет уязвлено таким браком…».

В итоге, взвесив все «за» и «против», королева молчаливо приняла «…мнение народа…» за основу и замуж выходить раздумала. О чем, разумеется, герцогу Анжуйскому она сообщать не стала. Дело тут в том, что 9 сентября 1580 года Генеральные штаты Нидерландов подписали с ним Конвенцию в Плесси-ле-Тур, по которой он признавался сувереном Нидерландов.

Таким образом, у Англии появлялся шанс защищать восставшие Нидерланды и при этом – силами Франции. Так что «брачные игры» продолжались. Королева, известная по всей Европе как особа скупая и прижимистая, послала своему «лягушонку» подарок ценой в 8000 крон.

Кроной в то время называлась монета достоинством в 1/4 фунта стерлингов, то есть была примерным эквивалентом флорина или дуката – за фунт стерлингов давали 5 дукатов. Дукаты же были стандартной золотой монетой того времени, весом в 3 с половиной грамма. Если считать, что 8000 крон были равны 10 000 дукатов, то подарок Елизаветы ее «лягушонку» составлял 3 с половиной килограмма золота в отчеканенной монете.

Что уж думали по этому поводу в окружении герцога Анжуйского, сказать трудно, но один человек – король Филипп II – в это совершенно не поверил. Он очень хорошо знал королеву Елизавету и написал своему послу в Англии, дону Бернардино де Мендоза, что он может не трудиться собирать сплетни, слухи о замужестве – этого никогда не случится. И король Филипп оказался прав. Да, герцог Анжуйский съездил в Англию еще разок – теперь уже тайно. И королева всячески поддерживала его планы в Нидерландах и писала на этот счет самые дружеские письма – и ему, и Вильгельму Оранскому.

10 февраля 1582 года Вильгельм встретил его во Флиссингене и приветствовал как своего государя. Елизавета написала грустную поэму «На отъезд моего господина», уверявшую его в ее неизменной нежности. Но замуж за него она все-таки так и не вышла.

Правителем он оказался никудышным. Власть ему дали ограниченную, что его не устроило, и он решил «…поправить дело силой…» – взять Антверпен, Брюгге, Дюнкерк и Остенде.

Взятием Антверпена он решил командовать лично и 18 января 1583 года от большого ума решил обманом войти в город. Вместо этого он нарвался на засаду, его отряд был истреблен чуть ли не до последнего человека, и только нескольким людям, включая его самого, удалось бежать.

Это был конец его военной и политической карьеры.

Мать, Екатерина Медичи, написала ему: «…лучше…тебе было умереть в юности. Тогда ты бы не стал причиной смерти стольких отважных благородных людей…» Помолвка с королевой Елизаветой была расторгнута, из Нидерландов его изгнали. Эркюль-Франсуа де Валуа, сын короля Генриха II, герцог Алансонский, впоследствии – герцог Анжуйский, брат короля Карла IX, брат короля Генриха III, жених королевы Елизаветы I Английской, умер в Париже, в середине 1584 года.

Скорее всего, о его смерти никто особенно не сожалел.

Глава 28

Королевство величиной c половину острова

I

9 января 1584 года дон Бернардино де Мендоза, посол Его Величества Филиппа II, короля Испании, был приглашен на встречу с членами английского Тайного Совета. Присутствовали лорд-канцлер Бромли, лорд Роберт Дадли (граф Лестер), лорд Эффингем, а также сэр Фрэнсис Уолсингем. Тема обсуждения была настолько секретной, что переводчиков не пригласили.

A поскольку английский язык дона Бернардино оставлял желать лучшего, а большинство членов Совета не владели кастильским, то разговор пришлось вести по-итальянски. Этот язык понимали все присутствующие.

Но только двое – сэр Фрэнсис и дон Бернардино – знали его в совершенстве, так что и разговор пришлось вести им двоим.

Беседу начал Уолсингем. От имени Тайного Совета он обвинил посла короля Филиппа Второго в том, что тот завел тайную переписку с Марией Стюарт и что в заговоре с Гизами он строит планы ее побега. В связи с этим, согласно приказу королевы Елизаветы, дон Бернардино должен в течение 15 дней покинуть пределы Англии.

С большой гордостью посол ответил, что обвинения ничем не обоснованы и что жаловаться скорее следовало бы не королеве Елизавете, а его августейшему повелителю, дону Филиппу – и обвинил Англию в поддержке мятежных подданных испанской Короны как в Нидерландах, так и в Португалии. Беседа пошла в таких повышенных тонах, что дон Бернардино в донесении своему королю написал, что он не решается повторить все, что ему наговорили члены Совета. В частности, послу пригрозили Тауэром и сказали, что он должен быть благодарен королеве Елизавете за то, что она все-таки посчиталась с его дипломатическим иммунитетом и ограничилась только высылкой.

Дон Бернардино де Мендоза ответил как истинный испанский гранд.

Он сказал, что королева Елизавета – знатная дама, и поэтому нет ничего удивительного в том, что она неблагодарна по отношению к тому, кто всей душой желал ей самого лучшего и был готов служить ей так преданно, как делал это он, дон Бернардино, – но если он не смог заслужить ее расположения как посланец мира, то он постарается доказать, что на пути войны он все-таки чего-то стоит.

Посол Испании покинул Англию, как ему и было предписано, но уехал он не в Испанию, а в Париж. Дон Филипп назначил его на пост своего посланника во Франции – там начинали завариваться крутые дела. У короля Генриха III не было законных детей, а его брат, любимый «лягушонок» королевы Елизаветы I, был уже очень плох. И силою вещей наследником престола Франции становился первый принц крови, Генрих де Бурбон, король Наваррский.

А он в это время уже успел снова стать протестантом.

II

«Лягушонок» умер 10 июня 1584 года в замке Шато-Тьерри. Ему было около 30 лет, и ходили слухи о том, что он был отравлен Гизами – но те, кто знал «лягушонка» лично, в его скорой кончине не сомневались еще до того, как она фактически произошла.

Последний оставшийся в живых сын короля Франции Генриха II, Генрих III, настолько утратил всякую надежду на обзаведение потомством, что перестал и стараться, и теперь его окружали только фавориты мужского пола. На дворцовых маскарадах теперь он появлялся в дамском наряде, в длинных юбках и с веером в руках. Вопрос о престолонаследии во Франции становился, право же, делом насущным.

К Генриху де Бурбону, своему законному наследнику, Генрих III относился вполне дружески, но не хотел оставлять престол протестанту и в надежде помочь делу написал королеве Елизавете.

Странный, казалось бы, выбор – писать заведомой еретичке письмо с просьбой о помощи в том, чтобы убедить Генриха Наваррского принять католицизм?

Но в данном случае письмо писалось не католиком, а государем и обращено оно было не к протестантке, а к другому государю, заинтересованному в спокойствии и стабильности в союзном государстве.

Елизавета действительно была заинтересована в стабильности во Франции – ей был нужен французский союз и очень не хотелось оставаться с Испанией один на один. Но она полагала, что очередная перемена веры Генрихом Наваррским оттолкнет от него его последователей-протестантов, и дело кончится тем, что контроль над Францией перейдет к Гизам. Поэтому королева ответила Генриху III дипломатично – она сказала, что не пожалеет никаких усилий на то, чтобы убедить Генриха Наваррского и дальше «…оставаться лояльным подданным своего государя…».

А вопросы, связанные с переменой веры, она тщательно обошла стороной.

Через месяц после смерти герцога Анжуйского в Нидерландах случилась беда.

К принцу Вильгельму Оранскому на прием явился молодой человек, известный ему как Франсуа Гуйон, протестант из французского города Безансона. Он принес с собой самые последние новости из Франции и в ходе беседы попросил немного денег, потому что совершенно поиздержался и не знал, на что ему прожить. Вильгельм Оранский велел своему казначею отсчитать молодому человеку некую сумму, равную 4 или 5 дукатам. На следующий день посетитель пришел опять – как он сказал, с целью выразить благодарность. Его допустили к принцу, и тогда он вытащил из-за пазухи заряженный пистолет и выстрелил в него с расстояния всего в несколько шагов.

Молодого человека звали не Франсуа Гуйон, а Бальтазар Жерар, он был не протестантом, а пламенно верующим католиком, уже несколько лет ищущим возможность убить пособника Сатаны, Вильгельма Оранского, и во время их предыдущего разговора он не убил его только потому, что не сумел подойти достаточно близко, чтобы пустить в дело кинжал. Но тех денег, что дал ему принц, оказалось достаточно для того, чтобы купить пистолет, так что дело несколько упростилось.

Протестанты в Нидерландах остались без вождя. Испанцы немедленно перешли в наступление – новый наместник дона Филиппа, Александр Фарнезе, был прекрасным генералом и хорошим политиком. В январе 1585 года Генеральные штаты – что-то вроде Парламента Обьединенных Провинций Нидерландов, восставших против испанских властей, – обратились с просьбой к Генриху III с просьбой стать их правителем. Дон Бернардино де Мендоза, новый посол Испании в Париже, что называется, «…двигал небо и землю…» для того, чтобы этого не допустить.

И он добился своего.

В марте 1585 года герцог Генрих де Гиз захватил город Шалон и во главе так называемой Католической Лиги провозгласил, что «…поднимает оружие против еретиков…». На практике это означало, что он не признает протестантского наследования престола. Это полностью снимало вопрос о французской помощи восставшим Нидерландам – у Генриха III появлялось слишком много хлопот – и не в Нидерландах, а поближе к дому.

Английский посол во Франции, сэр Эдвард Стаффорд, сообщил Уолсингему, что Католическая Лига выпустила так называемый «manifesto» – это новое итальянское словцо обозначало выраженную письменно программу, которой будет следовать то или иное политическое движение.

Лига провозглашала беспощадную войну «…протестантской заразе…».

В итоге Англия оказалась в чрезвычайно опасном положении. Если испанцы сумеют сокрушить восстание в Нидерландах, все побережье Англии окажется открытым для вторжения.

Даже самые умеренные и консервативные советники Елизаветы – вроде лорда Берли – теперь стояли за войну, ибо полагали, что раз уж война неизбежна, то ее лучше вести за морем и с союзником, чем в Англии и в одиночку.

Сама королева все еще колебалась, но в Нидерланды были направлены английские войска – немного, всего 4 тысячи «волонтеров», – и голландцам были даны субсидии. Англия тем самым становилась уже не качающимся из стороны в сторону «…союзником Испании…», а ее открытым врагом. Папа Римский Сикст Пятый называл Англию «…королевством размером с половину острова…».

Теперь это королевство бросало вызов дону Филиппу, главе мировой монархии.

III

Вообще-то это выглядело полным безумием. У Елизаветы Первой имелось чуть больше 1000 оплачиваемых служащих на всю Англию, и добрая половина из них была занята в личных владениях королевы, а не на государственной службе. Если принять во внимание, что население ее королевства составляло около трех миллионов душ, то слабость государственного аппарата просто поражает. По стандартам того времени считалось, что для установления действенного правления необходимо иметь не одного администратора на 30 тысяч человек, а раз так в 7–8 побольше, и их авторитет должен быть поддержан солдатами на службе Короны. В плане числа «…солдат на службе Короны…» Англия уступала своим соседям на континенте уже не в 7–8 раз, а куда больше. Все постоянное войско королевы Елизаветы сводилось к паре сотен вооруженных людей, составлявших ее личную охрану, и гарнизонам нескольких замков на южном побережье общим числом меньше тысячи стрелков-аркебузиров. Для сравнения – герцог Альба содержал в Нидерландах постоянное войско в 13–15 тысяч человек, которое он временами, в моменты кризиса, усиливал до 80 тысяч.

Положение с деньгами тоже выглядело далеко не блестящим.

Королева Елизавета унаследовала от своей сестры государственный долг в 300 тысяч фунтов стерлингов и испорченную фальсификациями монету. Доходы Короны, растранжиренные еще Генрихом VIII, составляли 200 тысяч фунтов, включая сюда и портовые таможенные сборы.

Военные действия в Шотландии и во Франции в начале правления королевы Елизаветы стоили ей миллион фунтов, а Парламент после долгой торговли и уговоров вотировал специальный налог, покрывающий только 750 тысяч, да еще половину этих средств съели административные расходы и недоплаты. Сбор налогов ввиду слабости государственного аппарата так или иначе возлагался на местные власти, а они совершенно не собирались «…платить лишнее…».

Так что нет ничего удивительного в том, что Елизавета Первая заслужила репутацию скряги – она сумела восстановить ценность английских денег, изъяв из обращения старые монеты и отчеканив новые, она сумела погасить большую часть государственного долга, но сделано это было ценой жестокой экономии решительно на всем. В полную противоложность своему отцу, она ничего не строила, резко урезала расходы по поддержанию блеска своего двора и пуще всего опасалась любых шагов, которые были бы чреваты ведением военных действий.

Ее правление держалось не на силе, а на «…согласии джентльменов Англии…», на том слое, который в Англии называли «джентри».

Об этом есть смысл поговорить подробней. Что это, собственно, такое – джентльмен?

Некое определение этому понятию дал однажды в письме, адресованном Уолсингему, его друг, сэр Томас Смит:

«…Джентльменом сейчас зовет себя всякий, кто поучился в университете, кто знаком с юриспруденцией, кто думает, что понимает что-то в свободных искусствах, а если коротко – всяк, кто может жить, не работая на земле или приказчиком в лавке…»

И сурово добавляет, что «…джентльменов, увы, развелось столько, что стоят они недорого…».

IV

Нам необязательно принимать критерии сэра Томаса за «золотой эталон» – в конце концов, себя самого он тоже причислял к тому самому сословию, которое так ему не нравилось. Существовал более объективный показатель – налоговый ценз. Нужно было иметь землю, приносящую доход не менее 10 фунтов в год, или движимое имущество, оцениваемое не менее чем в 300 фунтов стерлингов, – и тогда при наличии хоть какого-нибудь герба или другого знака принадлежности к благородному роду можно было попасть в нужные списки. Герб, кстати, могли сочинить и герольды, занимавшиеся регистрацией – разумеется, за деньги.

Имущественный ценз не выглядел таким уж непреодолимым препятствием – наемный работник на ферме зарабатывал порядка 5 фунтов год, корова стоила 1 фунт. Важно было только доказать наличие достаточной суммы дохода, все равно откуда – от земельных владений, или от деятельности в торговле, или в сфере какой-то профессиональной деятельности. Хороший врач или толковый юрист вполне подходили к категории джентльменов – иные зарабатывали и по тысяче фунтов в год. К деньгам вообще относились с уважением. Как с отвращением писал на родину испанский дипломат:

«…Прибыль действует на англичан как запах кормежки на обитателей зверинца…»

В Испании понятие благородства связывалось только с дворянством, а единственным занятием, подобающим дворянину, была военная или государственная служба. В Англии это было совершенно не так. Томас Кромвель, сын кузнеца, стал джентльменом потому, что много зарабатывал – случай в Кастилии совершенно непредставимый.

Кромвель, конечно, был человек уникальных дарований, но способы заработать деньги он использовал вполне традиционные: на торговле шерстью или на ведении судебных процессов зарабатывались состояния, которые потом вкладывались в землю. Генрих Восьмой разорил монастыри, отняв у них их владения – но он их продал в частные руки и тем резко умножил число землевладельцев. На всю Англию имелось только 57 человек, имевших титулы от барона и выше. Эти люди имели статус пэров Англии, и их было совсем немного.

Но под ними были тысячи джентльменов, верхним слоем которых служили три или четыре сотни рыцарей – людей, имевших право на обращение «сэр». Они-то и были самой деятельной и дееспособной частью английского общества.

Это можно показать на наглядном примере – почти все члены Тайного Совета времен Елизаветы Первой были либо джентльмены верхнего, рыцарского слоя, либо пэры Англии, ставшие таковыми при ней и пожалованные в пэры за какие-то заслуги. Лорд Роберт Дадли, например, стал графом Лестером, а сэр Уильям Сесил – бароном Берли. Он, кстати, мог бы стать и графом, но не захотел – уж очень это было разорительно. Королева, как правило, весной и летом путешествовала со всем своим двором от одной своей резиденции к другой – это кочевье даже имело специальное название, «progress». Она любила при этом навещать своих титулованных лордов. Принимать государыню было делом дорогим, и чем выше титул хозяина имения, почтенного ее визитом, тем дороже обходился прием. Для графов он мог стоить и три, и четыре тысячи фунтов – и лорд Берли благоразумно решил, что, пожалуй, он все-таки лучше побудет просто бароном.

V

Система, сложившаяся в Англии, имела множество недостатков. Нехватка фондов заставляла Корону опираться не на профессиональных, хорошо подготовленных администраторов, а на местных джентльменов, которые часто подходили к своим обязанностям по-дилетантски. Похожая картина была и в военных делах – на регулярную наемную армию не было средств, и приходилось полагаться на дворян-волонтеров да на местное ополчение. Королеве было трудно оплачивать даже услуги своих дипломатов – Уолсингем в Париже тратил 200 фунтов в месяц, а получал только 40 и чуть было не разорился на своем посольском посту – его выручил только лорд Берли.

Но довольно парадоксальным образом отсутствие должного государственного контроля давало Англии крупное преимущество – способные люди пользовались значительной свободой действий и пускались в самые неожиданные и рискованные предприятия. Конечно, сэр Фрэнсис Дрейк со своим ошеломляющим успехом в создании прибыли в 4700 % был уникальной звездой бизнеса своего времени, но в рыцари, случалось, выбивались и мыловары.

Все они – и моряки, и купцы, и пресловутые «мыловары» – метили высоко.

Сэр Уолтер Рэли, о котором у нас еще будет случай поговорить, в одной из своих экспедиций удвоил вложенные им средства – и считал, что провалил дело, «…незачем было и плавать…».

И он, и люди вроде него чувствовали в себе большие силы, и они вовсе не были напуганы перспективой столкновения с Испанией – Фрэнсис Дрейк, например, ходивший в пиратские рейды через Атантику на скорлупках водоизмещением в 25 тонн, не побоялся бы и черта.

Наконец, в Англии существовало и в высшей степени толковое руководство.

Папа Римский Сикст Пятый, в миру Феличе Перетти (Felice Peretti), жизнь свою начинал свинопасом. Церковь давала возможность выдвижения толковых людей – и он эту возможность использовал до конца. Он окончил семинарию, принял постриг в ордене францисканцев, некоторое время был инквизитором и с ересью боролся как только мог: поддержал Католическую Лигу во Франции, отлучил Генриха Наваррского от Церкви, помогал дону Филиппу в его денежных затруднениях. Но, начав с самых низов, он ничего не мог поделать с собой – он высоко ценил таланты.

Так вот, про Елизавету Английскую он однажды сказал следующее:

«…Вы только поглядите на нее – как она умеет править! Она всего лишь женщина, повелевает только на половине одного острова – а ее боятся и Испания, и Франция, и Империя… Нам с ней следовало бы пожениться – наши дети правили бы миром…»

Святой отец славился парадоксальным умом – мысль об имеющем потомство браке главы Католической Церкви с еретичкой, отлученной им от Церкви, была очень неординарной.

Она могла прийти в голову только ему.

Глава 29

Заговор Бабингтона

I

Как-то не складывалось у Тюдоров с престолонаследием. Причем с самого начала. Права первого из них, Генриха VII, были в высшей степени сомнительными – но он, изощренный политик и человек методичный, все-таки справился и передал трон Англии своему потомству вроде бы на надежной основе – у его сына, Генриха VIII, никаких соперников не было. И если бы не неудача Катерины Арагонской с рождением мальчика, и не увлечение Генриха VIII Анной Болейн, и не его неистовое, всесокрушающее желание во что бы то ни стало обзавестись законным сыном – глядишь, и история Англии пошла бы по-другому.

Но история пошла так, как пошла – и к 1585 году перед страной опять встала проблема престолонаследия – у Елизаветы I не было детей, наследника она не назначала, все предложения Тайного Совета, связанные с этим чувствительнейшим политическим вопросом, отвергала с негодованием, – а между тем законной наследницей престола Англии являлась внучка королевы шотландской, Маргариты, дочери Генриха VII и сестры Генриха VIII.

И звали ее Марией Стюарт, и находилась она в Англии, и содержалась, в общем, на положении пленницы, и вступление ее в свои права означало бы полный крах всех людей, связавших свою судьбу с делом Реформации…

Секретная служба под руководством сэра Фрэнсиса Уолсингема весной 1585 года раскрыла заговор с целью убийства королевы Елизаветы. Один из видных заговорщиков, доктор богословия Уильям Пэрри, был захвачен в Англии и казнен – но корни заговора вели за границу, во Францию и в Испанию, где действовали английские католические семинарии. Там готовились кадры для подполья, там разрабатывались планы устранения Елизаветы Первой – и успех всех этих планов самым существенным, буквально решающим образом зависел только от одного – успеют заговорщики вовремя освободить из ее заточения Марию Стюарт, «…католическую наследницу престола…», – или нет?

Это обстоятельство – наличие католической наследницы – очень тревожило членов Тайного Совета, и поведение их августейшей повелительницы, королевы Елизаветы, их настроения тоже не улучшало. Она, например, категорически отказалась исключить Марию Стюарт из линии своих наследников, она отклонила предложение лорда Берли – позволить Тайному Совету и Парламенту в случае ее внезапной кончины совместно избрать ей наследника.

Она даже не пожелала объяснить мотивов отказа.

Если бы она решила иначе, история, возможно, пошла бы по другому руслу – у ее советников было бы меньше причин для беспокойства, и они, может быть, не взялись бы за дело обеспечения «…правильного выбора наследника престола…» самостоятельно.

В числе ее верных слуг были талантливые люди, не желавшие «…подчиняться сложившимся обстоятельствам…».

Они предпочитали формировать обстоятельства сами.

II

Посол Франции при дворе королевы Елизаветы, Гийом Клод дел’Обепин (Aubespine), барон де Шатонеф, испытывал серьезные затруднения. Среди его прочих инструкций ему было поручено поддерживать связь с Марией Стюарт – как-никак она была когда-то королевой Франции.

С другой стороны, еще в 1582 году его предшественник, месье Мовисьер, получил предупреждение со стороны английского Тайного Совета, что вся корреспонденция между Францией и Марией Стюарт в обязательном порядке должна идти через английское посольство в Париже. Мовисьер протестовал и ссылался на дипломатический иммунитет. Его не выслали, как дона Бернардино – разрыв с Францией был нежелателен, – но за ним, конечно же, следили. После раскрытия заговора доктора Уильяма Пэрри всякая связь Марии Стюарт с окружающим миром была пресечена, и французское посольство больше не могло посылать ей никаких писем. Так что когда в кабинете барона де Шатонефа появился некий Джилберт Джиффорд (Gilbert Gifford) и сообщил, что у него есть «…верный и честный человек…», с помощью которого узнице можно будет передать письмо, у барона возникли самые серьезные сомнения в искренности его собеседника.

Он навел о нем справки.

Выяснилось, что Джиффорд был родом из старой католической семьи, что его отец попал под волну «…мер по подавлению папистов…» и посидел в тюрьме из-за своей веры, что сам Джилберт Джиффорд уехал из Англии, совершил путешествие в Рим, где оставался довольно долго – он учился в семинарии, готовившей священников для Англии. Курса, правда, не окончил – его выставили из-за его невыносимого поведения. Он перебрался в Реймс и поступил в такую же семинарию под управлением доктора богословия Аллена – который вскоре выгнал его и оттуда.

Как ни странно, это очень пошло ему на пользу в Париже.

Как обычно в среде всякой политической эмиграции, различные группы, вроде бы принадлежащие к одному и тому же движению, отчаянно ссорятся друг с другом. Не избежали этой беды и английские католики, оказавшиеся за границей. Глава парижского общества католиков-англичан, Томас Морган, просто на дух не переносил доктора Аллена, главу такого же общества в Реймсе.

Так что в его глазах для Джиффорда не могло быть рекомендации лучше, чем исключение из реймской семинарии.

В общем, из Парижа Джиффорд вернулся в Англию с самыми лучшими рекомендациями от Томаса Моргана, в которых было сказано, что он достойнейший человек и заслуживает всяческого доверия. У него было даже письмо к Марии Стюарт, написанное тем же Морганом, – и там тоже говорилось, что на Джиффорда можно положиться.

Тем не менее барон де Шатонеф был все еще полон подозрений – и он напрямую спросил своего гостя: каким же образом он сможет передавать пленной шотландской королеве какие бы то ни было бумаги, если в праве общаться с ней отказано даже ему, послу Франции? Джиффорд с ответом совершенно не затруднился и пояснил, что письма будут помещать во флягу, спрятанную под вторым дном бочонка с пивом. А чтобы фляга там не каталась и не создавала лишнего шума, остаток пространства будет наполнен соломой. Так что все будет в полном порядке.

Посол подумал и решил попробовать.

Марии Стюарт было отправлено послание объемом в полстраницы, содержащее ничего не значащие любезности. К большой радости барона де Шатонефа, вскоре был получен ответ, собственноручно написанный Марией Стюарт. Она была вне себя от восторга – весточка от посла дошла до адресата.

Связь была установлена.

III

Когда именно Джиффорд начал тесное сотрудничество с ведомством сэра Фрэнсиса Уолсингема, точно неизвестно, но начиная с декабря 1585 года тесное сотрудничество было уже полностью налажено. К этому времени Марию Стюарт перевели из замка Татбери в другую резиденцию, Чартли. Она со своим штатом слуг в количестве 38 человек там жила в отдельном доме, а ее стража и ее тюремщик, Эмиас Паулет, располагались в доме неподалеку. Обмен письмами шел через посредство пивовара из городка Бартон-на-Тренте, снабжавшего своим товаром обитателей Чартли. Имени его история не сохранила – в служебной переписке агентов сэра Фрэнсиса пивовар значился просто как «…честный человек…». Что он делал, он точно не знал, но, поскольку ему платили и при отправке писем, и при их доставке, он сообразил, что происходит нечто важное, и потребовал прибавки – к большому возмущению коменданта Чартли, который его, можно сказать, рекомендовал.

Но сэр Фрэнсис не стал торговаться – «…услуга пивовара…» в его глазах стоила любых денег.

Французское посольство получало письма для Марии Стюарт из Парижа, пользуясь дипломатической почтой, и регулярно передавало их ей по открывшемуся вдруг столь удобному каналу. Конечно, письма были зашифрованы – но для службы Уолсингема это не было серьезным затруднением. У сэра Фрэнсиса имелся превосходный специалист по дешифровке, некто Фелиппес – и он так замечательно научился читать переписку Марии Стюарт, будь она зашифрованной или нет, что мог легко подделывать и ее стиль, и ее почерк.

Успех с «…делом пивных бочонков…» стал основой для следующего шага – поскольку теперь репутация Джиффорда была твердо установлена, он был отправлен в Париж. Теперь уже – в качестве верного и преданного сторонника дела «…восстановления католической веры в Королевстве Англия…». В Париже он заявил, что было бы чрезвычайно опасно повторять попытки похищения Марии Стюарт. Комендант Чартли, Эмиас Паулет, получил строгий приказ при малейшей угрозе такого рода предать смерти свою пленницу. Поэтому следует скоординировать две вещи – убийство королевы Елизаветы и уже только после этого – освобождение королевы Марии.

Поскольку Паулет известен как строгий законник, он не решится убить законную наследницу престола, и ее можно будет освободить без особых усилий.

Английские католики в Париже расценили замысел как чрезвычайно важный и даже уведомили о нем своих покровителей в Испании и в Риме. О заговоре был подробно информирован Филипп II, который внес свои предложения по улучшению замысла. Он рекомендовал начать с убийства Уолсингема и других главных советников Елизаветы. Да и имя лорда Берли значилось в списке на очень видном месте. Джиффорд пообещал найти подходящих людей на месте, которые и сделают все, что нужно. У него, собственно, уже был на примете подходящий человек. Это был Энтони Бабингтон, молодой человек из богатой католической семьи. В свое время, во время своего заграничного путешествия, он познакомился в Париже с Томасом Морганом и стал пылким приверженцем Марии Стюарт.

На его кандидатуре и остановились.

IV

В хорошо документированной биографии сэра Фрэнсиса[46] при описании дела Бабингтона обращается внимание на важный момент: барон де Шатонеф питал поначалу глубокие сомнения насчет искренности Джиффорда, Паулет и Фелиппес сильно сомневались, не играет ли пивовар – их «…честный человек…» – какую-то сложную двойную или даже тройную игру, и только одно лицо, вовлеченное в интригу, не ведало никаких сомнений – к своему несчастью, это была Мария Стюарт.

Она подарила пивовару 20 фунтов стерлингов, потом добавила еще 10. Припомним, что в круглых числах для получения эквивалента в теперешних фунтах эти суммы надо умножить на 500, а поскольку фунт сейчас стоит процентов на 30 дороже доллара, то общая ценность подарка в долларах составила бы эдак тысяч двадцать. Заодно она передала какие-то деньги Джиффорду – который, кстати, попросил денег и в Париже, у Томаса Моргана. Тот сидел в это время в Бастилии, куда был посажен по требованию английского двора, но имел право принимать посетителей и располагал довольно значительными средствами.

Деньги Джиффорду особо не были нужны – он просил о них главным образом для придания правдоподобия своей многогранной деятельности. А она становилась все более и более разнообразной, потому что теперь завязалась переписка и между Бабингтоном и королевой-узницей – и шла она все по тому же проверенному каналу связи.

Заговор обретал все более и более зримые черты. В Англию был послан католический священник по имени Баллард – он должен был убедить Бабингтона, что убийство королевы Елизаветы есть истинно богоугодное дело. До отъезда из Франции он повидался с нашим старым знакомым – доном Бернардино де Мендоза, теперь служившим своему государю на посту посла Испании в Париже. Обсуждались важные вопросы: восстание католиков в Англии, тесно скоординированное с высадкой испанских войск. Баллард проникся таким восторгом, что впоследствии, уже будучи в Англии, обещал Бабингтону помощь в виде 60 тысяч солдат. Это преувеличивало цифры, названные ему доном Бернардино, приблизительно раз в десять.

Все, что ими обсуждалось, доводилось и до сведения Марии Стюарт, и она, как правило, отвечала Бабингтону подробными письмами. В числе прочего в переписке мелькала и идея о «…шести джентльменах, которые должны будут сделать великое дело…» – убить королеву Елизавету.

В одном из писем она написала, что действовать следует только тогда, когда и предводители, и оружие будут запасены и полностью готовы и когда «…шесть джентльменов уже сделают свое дело…» – а иначе королеву Марию могут заслать в такую темную дыру, откуда ей уже не выйти, если только с ней не поступят еще и похуже.

Письмо, разумеется, было доставлено по адресу, и, разумеется, только после того, как оно было расшифровано и с него были сняты копии.

В копии, предназначенной для Уолсингема, на полях рядом с фразой о «…шести джентльменах…» рукой Фелиппеса, дешифровщика сэра Фрэнсиса, была нарисована виселица.

V

Ловушка захлопнулась в августе 1586 года. Заговорщиков взяли всех и сразу, хотя Джиффорду было организовано удачное бегство. Уолсингем полагал, что он еще может пригодиться, Джиффорд же, по-видимому, тоже был рад унести ноги, потому что не был уверен в том, как обернется процесс Бабингтона для него лично. В конце концов, то, что он работал на английскую секретную службу, было известно только английской секретной службе, и его вполне могли подвести под топор.

Что до Энтони Бабингтона и его друзей, то они сыграли роль невинных ягнят в игре, суть которой не понимали. Бабингтон, например, был настолько наивен, что даже заказал коллективный портрет себя и своих друзей-заговорщиков, под которым была помещена подпись на латыни:

«Hi mihi sunt Comites, quos ipsa Pericula ducunt» – «Эти мужи мои товарищи, которых сама Опасность избрала»[47].

О том, что с ними делать, никакого вопроса не было – всех осудили как изменников. Если что отличало Елизавету Первую от ее сестры и предшественницы, Марии Тюдор, так это отношение к заговорам. Мария не слишком обращала внимание на покушения и не карала за них с какой-то особой жестокостью – ее волновали только вопросы веры, и вот за ересь она отправляла людей на костер без всякой пощады.

Елизавета в этом смысле была ее полной противоложностью. Ересь или не ересь – ей было все равно, в сердце человека она заглядывать не стремилась. Католицизм был придушен, но за веру не казнили. Крайние протестантские секты доставляли ей немало хлопот, но она и их стремилась не трогать, и за все время ее царствования был только один случай, когда двух человек – пресвитериан, норовивших отменить епископальную функцию англиканской церкви, – действительно казнили. Но по делу проходило три дюжины людей, женщин помиловали прямо сразу, а мужчинам было предоставлено множество случаев «…покаяться и отречься…» – что почти все и сделали. Скорее всего Елизавета помиловала бы и их – но епископы настояли на показательном примере.

Однако в отношении покушений на ее жизнь королева Елизавета Первая вела себя совершенно иначе. По закону изменников в Англии казнили ужасной смертью – их вешали, снимали с виселицы еще живыми, кастрировали, потрошили заживо, сжигали их внутренности у них на глазах, а потом четвертовали, отрубая руки и ноги и только потом – голову.

Так вот, Елизавета написала лорду Берли специальное письмо, в котором потребовала, чтобы Бабингтон и его товарищи были казнены как-нибудь иначе – помедленнее и еще более мучительно. Лорд заверил свою повелительницу, что хотя закон и не позволяет изменить форму казни, ее все-таки можно затянуть и сделать крайне тяжелой и что в этом смысле палачи получат нужные инструкции.

20 сентября 1586 года Бабингтон и еще трое были казнены. Их резали на части буквально часами – да так, что, слушая вопли казнимых, притихла ко всему привычная лондонская толпа.

Королева не присутствовал при казни, но одного только ее описания ей хватило – и всех остальных, захваченных по делу Бабингтона, казнили уже иначе. Палачи получили инструкции подержать осужденных на веревке подольше, до самой смерти – а уж кастрацией и потрошением заняться потом…

Вопрос о казни Марии Стюарт был покуда оставлен открытым.

VI

Затруднения, собственно, начались еще во время ее процесса. Согласно английским законам, пэра Англии могли судить только другие пэры, то есть существовал принцип «…суда равных…». Но где найти равных суверену, хотя и бывшему? Мария Стюарт на это обстоятельство и указала – какое право имеют английские лорды, заседающие в суде над ней, ее судить? Она иностранка, попавшая в Англию в качестве гостьи, незаконно задержанная и лишенная свободы, а теперь еще и поставленная перед судом, не имеющим над ней никакой юрисдикции, ибо в делах своих монархи ответственны только перед Господом.

Лорд Берли ответил ей ссылкой на давнишние договоры между Англией и Шотландией, согласно которым Шотландия признавалась вассалом английской Короны. Аргумент был, конечно, крайне спорный – в Шотландии правил сын Марии Стюарт, король Джеймс, и никто его права на престол не оспаривал и ни о каком вассалитете речи с ним не заводил.

Ну, судьи за юридической точностью формулировок особенно не гнались, и процесс пошел себе своим чередом и дальше.

Марии Стюарт были предъявлены обвинения в покушении на жизнь королевы Елизаветы, а в качестве улик суду были предъявлены копии ее писем. Она все отрицала и говорила, что уличающие ее слова могли быть включены в письма без ее ведома рукой шифровавших послания секретарей. Она требовала очной ставки с ними, в чем ей было отказано. Еще бы – их давно уже казнили.

В общем, приговор был предрешен – Марию Стюарт нашли виновной и приговорили к смерти.

Иностранные дворы протестовали, и довольно бурно. Генрих Третий Французский написал Елизавете, что в Англии не существует закона, по которому его родственница, вдова его умершего брата, Франциска Второго, может быть признана виновной. Королева Елизавета ответила очень резко – она сказала послу Франции, что такого рода разногласия «…ставят под угрозу англо-французскую дружбу…».

Примерно в том же духе было отвечено и на формальный протест Шотландии.

С собственным Парламентом, требовавшим казни, она разговаривала совершенно в другом духе – королева благодарила своих верных подданных за преданность, но настаивала на том, что следует держаться духа милосердия. Эта речь явно целилась не столько в членов Парламента, сколько в аудиторию за рубежом.

В общем, понятно, что в такой ситуации было бы лучше для всех, если бы Мария Стюарт внезапно умерла – ну, например, от угрызений совести. И ей можно было бы в этом даже и помочь…

Такого рода намеки делались тюремщику королевы Марии, Эмиасу Паулету, и исходили они с самого верха, от лорда Роберта Дадли, графа Лестера. Елизавета Первая тоже не возражала бы, если б проблема решилась как бы сама собой, да вот беда – Паулет убить свою узницу отказался наотрез. Он действительно был «старым законником» – французскому послу не соврали.

Конечно, при желании можно было найти человека посговорчивее – но и лорд Берли, и сэр Фрэнсис Уолсингем стояли за «…законный суд и законный приговор…». Королева Елизавета, по своему обыкновению, колебалась, тянула время, выискивала всяческие предлоги для того, чтобы отложить решение, и всяческими отговорками довела своих советников до полного изнеможения.

Но в феврале 1587 года она подписала наконец смертный приговор, вынесенный ее судом.

Глава 30

Английское Предприятие дона Филиппа

I

Вести о казни Марии Стюарт достигли европейских столиц очень быстро, но, пожалуй, самыми первыми их получили испанцы. Помимо многочисленных донесений, поступавших к ним от торговцев-нейтралов вроде венецианцев, помимо донесений агентов на службе у Александра Фарнезе, наместника дона Филиппа в Нидерландах, были еще и так называемые «…специальные источники…».

Так что о событии, происшедшем в Англии 18 февраля 1587 года, в Мадриде узнали – и сведения были не откуда-нибудь, а прямо из английского посольства в Париже.

Посол Англии сэр Эдвард Стаффорд однажды в разговоре с испанским послом, уже хорошо нам известным – доном Бернардино де Мендоза, – выразил желание быть полезным королю Испании, дону Филиппу, «…во всем, что не будет противоречить интересам его государыни, королевы Елизаветы…». Дон Бернардино проявил полное понимание деликатного положения собеседника – которое действительно было деликатным, потому что король Филипп II Кастильский и королева Елизавета I Английская по отношению друг к другу пребывали в состоянии необъявленной войны.

C тех пор жалованье Стаффорду шло не только из Лондона.

Сам же дон Бернардино получил возможность знакомиться с дипломатической почтой, приходящей из Англии в ее посольство в столице Франции, без каких бы то ни было помех и задержек. Так что известия о казни Марии Стюарт испанцы получили раньше всех. Сама по себе эта 43-летняя женщина с плохими зубами, облысевшей головой и отвратительной репутацией мужеубийцы мало интересовала короля Испании. Однако она была наследницей английского престола, перед смертью завещала свои династические права дону Филиппу и с юридической точки зрения, принятой в католической Европе, была совершенно права.

После смерти Марии Стюарт династические права переходили к ее сыну, Джеймсу, королю Шотландии. Он, однако, был воспитан как протестант и по законам католической Европы из престолонаследия исключался.

А следующим в ряду наследников стоял дон Филипп, не только как бывший муж Марии Тюдор, старшей сводной сестры Елизаветы, и не только как племянник первой и – согласно мнению Папы Римского – единственной законной жены Генриха VIII, отца Елизаветы, но и как старший среди потомков Эдуарда III по Ланкастерской линии.

Собственно, Елизавету I католики вообще считали не только еретичкой – и уже в силу этого недостойной престола, – но еще и незаконнорожденной и ссылались при этом на весомое мнение ее собственного отца, короля Генриха VIII.

Однако вопрос этот носил чисто академический характер. K 1587 году она была на престоле уже 29 лет, пребывала на нем совершенно прочно и располагала настолько неоспоримой властью и авторитетом, что даже позволяла своим советникам некую легкую форму несогласия с ее официальной линией.

Это даже шло на пользу делам – понять, что такое «…официальная линия Елизаветы Первой…», было нелегко даже людям, которые хорошо знали английскую королеву. Елизавета I, королева Англии, была уже не той молодой женщиной, которая когда-то вступила на престол «…божьим соизволением…», чудом избежав расставленных ей силков и ловушек. В 1587 году она была знатной дамой, на шестом десятке, капризной и взбалмошной, способной менять свои решения по десять раз на дню и не останавливавшейся перед тем, чтобы в минуту раздражения надавать оплеух своим фрейлинам или (в самом прямом смысле этого слова) надрать уши кому-то из своих приближенных.

А кроме того, королева Елизавета была и изощренным политиком, что она охотно прятала за маской взбалмошной старой дамы.

II

Уж казалось бы, свершившаяся смерть – дело неотменяемое и непреложное. Но Елизавета попробовала поиграть в свои игры даже тут и представить себя «…жертвой роковых обстоятельств…». После казни Марии Стюарт она доверительно сказала венецианскому послу, что «…приказ о казни был отдан только для того, чтобы успокоить общественное мнение, но дурак-секретарь дал делу ход, и вот, случилось непоправимое…».

Беседа шла на итальянском – королева хотела выказать послу внимание. Не знаю, поверил ли ей посол. Скорее всего, что нет, не поверил. Венецианские послы, как правило, были далеки от наивности…Но, разумеется, он остался верен дипломатическому протоколу и беседовал с королевой вежливо и предупредительно.

Но посол, конечно же, понимал суть дела не хуже своей лукавой собеседницы – Елизавета пришла к выводу, что надо устранить саму возможность перехода престола в руки католической партии.

Лорд Берли и сэр Фрэнсис Уолсингем ее убедили – казнь «католической наследницы» после дела Бабингтона стала государственной необходимостью. Постоянным заговорам с целью освобождения Марии Стюарт – с невысказанной идеей, что наградой рыцарю будет ее рука, – надо было положить конец.

Однако впечатление от сделанного уже дела надо было как-то смягчить.

Например, королеве Елизавете надо было подумать о Шотландии и о том, как отзовется казнь Марии Стюарт на ее сыне, короле Джеймсе. Хотя сам Джеймс Стюарт вряд ли был переполнен сыновними чувствами по отношению к матери, которой он не знал и в ненависти к которой он был воспитан, – но вот шотландские лорды вполне могли использовать прискорбный факт казни как предлог к началу свары на северной границе, а это было бы очень некстати.

Поэтому Джеймсу была обещана субсидия – ничего лишнего, королева была скуповата – и предложено благовидное объяснение, что, в сущности, «…просто случилось недоразумение…».

Вот для этого очень пригодился «дурак-секретарь» с его излишним, не по разуму, рвением.

И она немедленно начала принимать «…корректирующие меры…». Потолковала, как мы видим, с венецианским послом, пообещала субсидию шотландцам…

A секретарь по имени Уильям Дэвисон был отдан под суд лордов, приговорен к заключению в Тауэр, к гигантскому штрафу в 10 тысяч фунтов стерлингов – сумме, вдвое большей, чем все частные инвестиции в экспедицию «Золотой Лани», вместе взятые.

Правда, потом Дэвисон был выпущен на свободу с сильно урезанным штрафом, на выплате которого особенно не настаивали, и продолжал служить королеве все в той же должности секретаря – но все это было уже потом.

А пока он послужил своей повелительнице, исполнив роль «…тупого служаки, не понявшего ее истинных намерений…». Что сказать? Даже и очень проницательные люди приходили в тупик, пытаясь понять истинные намерения королевы Елизаветы…

Но в данном случае секретарь их, пожалуй, угадал…

III

Отношения Англии с Испанией катились под откос еще с 1580 года. Дело в том, что именно в 1580 году дон Филипп унаследовал трон Португалии, когда скончался Энрике, португальский король-кардинал[48]. Королем он, собственно, стал случайно – он был регентом при племяннике, доне Себастьяне, погибшем в ходе военной экспедиции против Марокко. Энрике умер, не назначив Регентский Совет – преемник ему не был избран. Дон Филипп, один из наиболее предпочтительных претендентов на португальский престол, решил вопрос наследия силой – в ноябре 1580 года он направил в Португалию герцога Альбу.

Лиссабон был захвачен, и дон Филипп был «…избран королем Португалии…» – при условии, что Королевство Португалия и его заграничные территории не станут испанскими областями. С точки зрения Англии, это было неприемлемо – слишком уж большое могущество сосредоточивалось теперь в его руках. Враждебный дону Филиппу претендент был немедленно поддержан, и испанцам пришлось в 1582–1583 годах вести отдельную военную кампанию для того, чтобы задушить сопротивление на Азорских островах, португальском владении в Атлантике.

Дон Филипп отыгрался – в Ирландии были высажены итальянские и испанские наемники, которые официально числились «…войсками Папы Римского…». В вечно бунтующей Ирландии это произвело эффект масла, вылитого в костер.

Что, конечно же, вызвало ответные меры – сейчас, по-видимому, весь процесс был бы назван «эскалацией» – протестантские советники все-таки уговорили Елизавету вмешаться в войну в Нидерландах. Ссылались они, ясное дело, только и исключительно на государственные интересы.

Война стоила дорого – английские деньги в Нидерландах текли как вода, за короткий срок туда была вложена огромная сумма в 140 тысяч фунтов стерлингов, казна трещала по всем швам – и королева сильно нервничала. Она то посылала графа Лестера с войсками на континент, то требовала его немедленного возвращения.

Генрих Наваррский во главе протестантов вел во Франции свою войну – и просил о помощи «…великую английскую королеву, опору истинной веры…». Елизавета отвечала ему очень сварливыми письмами, в которых требовала уплаты прежних субсидий, оформленных как займы. Генриху, право же, было не до выплаты прежних долгов, на оплату наемной немецкой кавалерии требовались живые деньги – а их-то ему и не давали…

В общем, дела королевы Елизаветы в Нидерландах шли все хуже и хуже – и если что и радовало ее сердце, так это успехи Фрэнсиса Дрейка. Раз за разом он выходил в море и раз за разом одерживал победы, и хотя он тоже требовал денег на снаряжение своих кораблей, но зато дело поставил на истинно коммерческую основу и приносил не долги, а прибыль – не то что Генрих Наваррский. Это было, конечно, очень хорошо – но начинало уже серьезно, по-настоящему, раздражать короля Филиппа Испанского.

Англия не только непрерывно нападала на испанские владения в далеких морях, которые были так велики, что их адекватная защита не представлялась возможной. До рейда Дрейка в Тихий океан никому в Испании не приходило в голову, что надо бы укрепить Магелланов пролив. Постройка форта началась немедленно, но было понятно, что закрыть все уязвимые точки невозможно.

С точки зрения дона Филиппа картина стала выглядеть уже совершенно неприемлемой. К тому же, помимо пиратских наскоков, существовала и проблема Нидерландов – сопротивление протестантов там держалось в значительной степени на английской помощи. Так не следует ли обратить наконец внимание на «…гнездо пиратов и источник зла…»?

Нельзя ли все-таки напасть на саму Англию?

IV

По-видимому, в 1586 году у обычно осторожного дона Филиппа появилась первая мысль об «…английском предприятии…». Король задал совершенно конкретный вопрос своему лучшему эксперту в военно-морских делах, прославленному адмиралу, дону Альваро де Базану, маркизу де Санта-Круз, – можно ли это сделать?

Что для этого нужно? Сколько все это будет стоить?

Маркиз предложил следующую диспозицию – 150 галеонов, плюс транспортные, посыльные и дозорные корабли, галеры и галеасы (странный гибрид – парусные корабли, но с веслами) – всего 550 вымпелов, 30 тысяч моряков, 64 тысячи солдат, плюс припасы на 8 месяцев.

Смета, явно недостаточная, была примерно на 4 миллиона дукатов, или в английской валюте – 1 миллион фунтов стерлингов, – и заведомо превышала все финансовые и военно-морские возможности Кастилии, ее ресурсы были и так перенапряжены. Дон Филипп решил, что 4 миллиона – это слишком дорого.

Его долги и так достигли уже астрономических пропорций.

Второй план был предложен Александром Фарнезе, герцогом Пармским. Это он командовал испанскими войсками в Нидерландах, пользовался славой лучшего генерала своего времени и действительно сумел переломить ход войны – отвоевал Фландрию и Брабант.

Теперешняя Бельгия обязана ему своим существованием – она возникла на месте так называемых Испанских Нидерландов, а испанскими они остались в основном благодаря ему.

Александр Фарнезе полагал достаточным иметь 30–35 тысяч солдат, но настаивал на полной внезапности. Король остался скептичен в отношении этого условия и наложил на проект резолюцию – «…невозможно…».

Но в 1587 году ситуация изменилась.

Испанцы добились больших успехов в Нидерландах – 10 из 17 восставших провинций были захвачены обратно. Остальные провинции – главной из которых была Голландия – провозгласили себя независимым государством под названием «Республика Объединенных Провинций Нидерландов» и специальным постановлением лишили дона Филиппа его династических прав на территории Республики. Между тем Фарнезе после взятия Антверпена готовился к дальнейшему наступлению, теперь уже на Амстердам.

Англичане пообещали оказать Республике всю возможную помощь. Эти их меры резко усилили решимость голландцев сражаться до конца. В итоге дон Филипп решил, что «…корень зла…» и в самом деле должен быть вырван, как бы трудно ни было это сделать и как бы дорого ни стоило такое предприятие.

Оба плана вторжения в Англию было решено объединить. Флот будет собран в Лиссабоне, но армию – которую все равно было невозможно сформировать, обучить и держать в готовности до дня атаки на Англию – флот заберет в Нидерландах. Александр Фарнезе между тем должен будет собрать баржи в достаточном количестве, чтобы погрузить на них своих ветеранов, и под охраной флота дона Альваро пересечь Ла-Манш. Координацию обеих частей проекта и, так сказать, его политическое обеспечение король взял на себя.

«…Английское Предприятие…» дона Филиппа стало приобретать практические черты.

V

29 апреля 1587 года на главный атлантический порт Кастилии, Кадис, был совершен налет. Назвать это нападение другим словом довольно трудно – ничего равного по дерзости современники не припоминали. Английские корабли под командованием сэра Фрэнсиса Дрейка ворвались в порт Кадис и сожгли, предварительно ограбив, добрых два десятка судов – включая галеон, принадлежащий самому маркизу де Санта-Круз. Размеры нанесенного ущерба можно себе представить хотя бы из наглядного примера: захваченный корабль вообще-то планировалось использовать в качестве флагмана формируемой Армады.

Ситуация могла бы стать еще хуже, если бы англичане высадились и напали на сам город, но выручил находившийся неподалеку герцог Медина Сидония – он собрал всех солдат, которые были под рукой, и успел привести к Кадису 3000 пехоты.

С берега его артиллеристам удалось задействовать две дальнобойные пушки – били из них по ближайшим английским кораблям, «Дредноут»[49] и «Ройял Мерчант». Так что Дрейк счел за благо уйти в море – но почти немедленно он напал на побережье Португалии, невдалеке от Лиссабона, резиденции испанского адмирала. Вот тут Дрейк даже решился на высадку и спалил все испанские припасы, до каких только смог добраться.

В числе прочего были сожжены склады мелко напиленного выдержанного дерева, которое шло на изготовление бочек, чему сперва никто – ни нападавшие, ни обороняющиеся – не придали большого значения.

Дрейк довершил свои действия захватом португальского корабля, шедшего в Лиссабон из Гоа с грузом пряностей. Цена груза оказалась 114 тысяч фунтов стерлингов, и 40 тысяч из них пошли королеве.

Теперь война между Испанией и Англией была решена бесповоротно.

Военные приготовления были ускорены. Король Филипп торопил своего адмирала. Они как будто поменялись ролями – обычно отважный дон Альваро все время писал в Мадрид, что флот не готов и что ему надо больше времени, а обычно осторожный дон Филипп слал в Лиссабон письмо за письмом, требуя немедленного отплытия. Он был страшно разгневан, и, может быть, еще больше самого нападения его раздражали попытки Елизаветы представить все дело как очередное «…недоразумение…».

Королева Англии, по-видимому, не оставила надежды на мир. После отплытия Дрейка ему был послан приказ – «…ни в коем случае не нарушать доброго мира между королевой Елизаветой и королем Филиппом…» – о чем и было сообщено послам всех нейтральных государств. Приказ, кстати, действительно был послан – но с таким расчетом, чтобы он запоздал.

A узнав, что флот уже отплыл, королева прямо-таки загоревала – и послала этот же приказ еще раз, со специальным посыльным судном.

Но капитан этого судна по непонятной причине пошел не к берегам Испании, а в Ла-Манш, и Дрейка там, конечно, не нашел. Видимо, у него, помимо письменных распоряжений – «…найти Дрейка во что бы то ни стало…» – были и устные инструкции: сделать так, чтобы он ни в коем случае не нашелся. Еще более интересно то, что копии инструкций – конечно, именно письменных, вместе с копией приказа Дрейку о «…ненарушении доброго мира…» – были отправлены в английское посольство в Париже – причем посылкой их озаботился даже не первый министр, лорд Берли, а Уолсингем, начальник секретной службы.

Симпатии сэра Эдварда Стаффорда к испанскому королю не остались секретом для службы, которой Уолсингем заведовал. Так что Уолсингем не только известил сэра Эдварда Стаффрода о попытке королевы Елизаветы удержать мир, но еще и добавил сугубо конфиденциально, как коллега коллеге – Дрейк ушел в море с намерением ударить по Кадису, а не по испанским колониям в Америке. Он, правда, позаботился о том, чтобы его конфиденциальное сообщение пришло к сэру Эдварду через день после того, как нападение состоялось. Так что дон Бернардино получил свои вести из «…особого, не подлежащего оглашению…» источника – и они оказались совершенно точными, жаль только, что по стечению обстоятельств они не пригодились. Зато посол Испании в очередной раз убедился в «…искренности, осведомленности и полезности…» сэра Эдварда…

Про Уолсингема говорили, что он превосходно играет в шахматы – и это похоже на правду.

Комбинация была красивая.

VI

Александр Фарнезе собрал свои войска, готовые к вторжению, к декабрю 1587 года. Отправляться в путь в бурное зимнее время было делом опасным, но и фактор внезапности значил много – англичане не ожидали бы атаки. У герцога Пармского было собрано около 28 тысяч человек, солдат он нанимал на деньги, взятые взаймы у банкиров в той части Нидерландов, которая находилась под его контролем. Готовы были и транспортные баржи, оставалось только дождаться подхода испанского флота для их охраны и прикрытия.

Но флот задерживался – к большому огорчению дона Филиппа. Он приказал маркизу де Санта-Круз быть готовым отплыть – и не позднее 15 февраля 1588 года. Армада была не готова – в наличии, включая транспортные суда, было только 70 кораблей, но король не желал слушать никаких возражений.

Однако дело тем не менее пришлось отложить.

Дон Альваро де Базан, маркиз де Санта-Круз, герой бесчисленных морских сражений, включая славную победу под Лепанто, на этот раз не смог выполнить приказ своего сюзерена.

8 февраля 1588 года он умер.

Король немедленно назначил нового командира Армады – им стал герцог Медина Сидония.

Дон Алонзо Перес де Гузман, 7-й герцог де Медина Сидония, один из знатнейших грандов Кастилии, начал свою службу несколько необычно – он написал королю, что он «…не годен для такой ответственной должности…».

Надо сказать, отказ от командования – поступок для испанского гранда просто неслыханный.

Медина Сидония ссылался на «…недостаток своего военного и морского опыта…» и утверждал – совершенно справедливо, – что он «…ничего не знает о приготовлениях, сделанных до него покойным адмиралом де Санта-Круз…», и что «…в кругу соратников адмирала есть куда более опытные и способные люди, готовые занять его пост…».

Король, однако, не согласился. Одним из факторов его решения был именно тот факт, что в кругу соратников адмирала было много способных людей. И все они, во-первых, терпеть друг друга не могли, а во-вторых, сами хотели бы занять его место.

Назначение же дона Алонзо решало все проблемы с субординацией – никому в голову бы не пришло оспаривать команду у главы столь знатного рода. К тому же герцог был известен как чрезвычайно дельный администратор и отличился в деле обороны Кадиса от недавнего нападения англичан. В сущности, он спас тогда город.

С тяжелым сердцем герцог Медина Сидония принял командование Армадой.

Положение, в котором он нашел флот, привело его в ужас. Слово «хаос», пожалуй, лучше всего описывало положение дел. Не хватало решительно всего – людей, кораблей, припасов, артиллерии, пороха. Не хватало порядка – возможно, это и было самое главное.

Суда были загружены и вооружены без всякого толка и смысла – на одних, самых дырявых, стояли лучшие пушки – к которым, однако, не было ядер. На других кораблях именно пушек и не хватало, зато на них поместили все запасы солонины.

Невероятными усилиями герцогу удалось создать некое подобие организации. Суда были проинспектированы комиссией, состоящей из знающих дело капитанов. Медина Сидония не зря считался хорошим администратором – он установил систему, при которой ссоры были прекращены или сведены к минимуму, а экспертное мнение толковых людей доводилось до его сведения без задержек. Арсеналы Мадрида стали присылать новые пушки, суда стали срочно чиниться и приводиться в порядок, грузы – перераспределяться более рациональным образом.

Понемногу подтягивались резервы – он сумел убедить короля, что, как это ни прискорбно, с отплытием следует подождать.

28 мая 1588 года флот, собранный в Лиссабоне, вышел в море.

Герцог совершил истинное чудо. Сведенные в несколько эскадр военные галеоны и торговые транспортные суда – всего 131 вымпел. Корабли несли на себе побольше 30 тысяч человек –19 000 испанских и португальских солдат, 8000 моряков и канониров, – а еще немалое число слуг, клерков и прочих людей из вспомогательных служб. В наличии имелось 2430 пушек[50].

Со знаменами, освященными в соборе Лиссабона, суда двинулись на север.

Флот был настолько готов к войне, насколько это было возможно. Запас пороха и ядер, например, был доведен до 50 выстрелов на орудие – вместо запаса в 30 выстрелов, которые маркиз Санта-Круз полагал достаточным.

Для борьбы против более быстроходных и лучше вооруженных английских кораблей была разработана тактика «тесной формации» – испанские корабли должны были держаться все вместе, единой стеной, не позволяя англичанам отрывать отдельные суда от строя. Это было похоже на оборону стада против волков – лучшие галеоны с лучшей артиллерией занимали место на уязвимых флангах, принимая атаку на себя.

Два проблемы, однако, герцог Медина Сидония решить не смог. Одна была фундаментальной – у англичан были самые лучшие пушки в Европе, лучше испанских.

Новые кулеврины, которые прицельно били на километр, мало кто умел делать, и из этого малого числа людей большинство жило в Англии.

Вторая проблема носила скорее прозаический характер – бочки для хранения воды и прочих припасов пришлось делать из невыдержанного зеленого дерева – Дрейк под Лиссабоном постарался на совесть, другого дерева просто не было. Это обстоятельство беспокоило адмирала весьма серьезно – вода в «сырых» бочках имела обыкновение портиться, а кто знает, где повезет залить свежую? Но делать что бы то ни было, увы, было уже поздно.

Надо было идти к Дюнкерку, на соединение с испанской армией в Нидерландах.

Глава 31

Дунул Господь, и они рассеялись…

I

Поражение Непобедимой Армады занимает в английском национальном сознании особое место. Трудно даже подобрать хоть какую-нибудь аналогию в российской истории – ну, разве что Куликовская битва…

Каждый английский школьник знает и про сэра Фрэнсиса Дрейка, беспечно катавшего мячи по траве, который при получении известий об испанской эскадре сказал: «У нас есть еще время доиграть партию…», и про королеву Елизавету, сказавшую своим верным подданным:

«…я полна решимости в разгар сражения жить и умереть среди вас и положить за моего Господа, и мое королевство, и мой народ мою честь и кровь, обратившись [если потребуется] в прах. Я всего лишь женщина, но в этом слабом теле живет дух и сердце монарха Англии, презирающего страх…»

В общем, есть искушение посмотреть на все происшедшее тогда, далеким летом 1588 года, более трезвым взглядом, а не через линзы национального мифа.

Испанскую эскадру обнаружили 19 июля 1588 года – ее увидели с наблюдательной башни маяка на мысе Лизард (Ящерица) в Корнуолле. По цепочке маяков огнями сигнал был передан в глубь страны и за несколько часов достиг даже самой северной части Англии, у линии шотландской границы. Командование в Плимуте уже давно ожидало приближения испанского флота, так что новости не особенно всполошили капитанов. Однако легенда об отважном Дрейке, не пожелавшем прервать свою игру в мяч из-за такой мелкой новости, как приближение Армады, – это именно легенда. Дело в том, что «свидетельства» этого высказывания обнаружились только в мемуарных документах, датированных 1736 годом, то есть полтора столетия спустя.

Скорее всего эта красивая история попросту поздняя вставка.

Однако, как бы то ни было, английский флот двинулся навстречу испанцам. Командовал им Чарльз Говард, лорд Эффингем, сэр Фрэнсис Дрейк был назначен вице-адмиралом. В XVI веке отдать верховное командование не пэру Англии, а просто наиболее компетентному лицу – нет, это оказалось невозможным даже в прогрессивной Англии. Третьим адмиралом был назначен казначей Королевского флота, Джон Хокинс, кузен Дрейка. Высоким чином он был обязан не родству и не прежним своим подвигам, а высокой репутации кораблестроителя. Английские военные корабли строились именно по его планам.

Вопреки патриотической версии английской истории, перевес в числе кораблей был на стороне англичан: у них было около 200 судов, 34 из которых принадлежали королевскому военному флоту. Все остальные корабли были вооруженными торговыми судами, оснащенными и снаряженными за счет частных лиц. Лорд Эффингем, например, вооружил 12 кораблей. Понятное дело, большинство из них были маленькими: из 163 вымпелов только три десятка имели водоизмещение выше 200 тонн, и ни один из них не превышал 400 тонн.

Королевский флот был оснащен получше – в эту категорию попадало 21 судно из 34, и все они были довольно новой постройки. У испанцев было на 50 % больше пушек, чем у англичан – но вопрос оказался не в количестве орудий, а в их качестве. На всю Армаду имелось всего лишь 20 тяжелых орудий и 173 средних – все остальные пушки были мелкокалиберными. Самый большой проблемой оказался даже не калибр, а дальнобойные пушки, так называемые кулеврины: испанский флот располагал 21 такой пушкой против 153 английских, у испанцев было 151 полукулеврина, а у англичан – 344[51].

Вот это преимущество англичан в дальности огня и оказалось решающим.

II

Вышедшая в море Армада представляла собой впечатляющее зрелище – это был буквально плавучий город. Над крупными военными кораблями, высокими, как замки, реяли флаги – иные из них в длину достигали до сорока метров. Герцог Медина Сидония держал свой адмиральский флаг на «Сан-Мартине», огромном галеоне водоизмещением в тысячу тонн.

Для сравнения – «Золотая Лань», на которой Фрэнсис Дрейк обогнул земной шар, была примерно в 10 раз меньше.

Продвижение огромной эскадры было делом очень трудным. Необходимость держать тесный строй необходимо влекла за собой то следствие, что весь флот шел со скоростью самого медленного судна. Ветер тоже не помогал – за две недели удалось пройти не больше пары сотен миль. Военные корабли, галеоны, сведенные в эскадры Кастилии, Бискайи, Неаполя и Леванта, были в относительно хорошем состоянии, но транспортные суда текли все до единого. Хуже всего положение было с едой.

Вода в бочках позеленела, свежие припасы истощились, а все старые, запасенные опять-таки в бочках, оказались попорчены.

После тяжелого шторма поломки на кораблях и количество больных достигли такого количества, что герцог решил собрать военный совет. Единодушное мнение его капитанов состояло в том, что надо идти в ближайший порт. В воскресенье 9 июня 1588 года флот вошел в испанский атлантический порт Корунну.

Начались срочные ремонтные работы. Воду в более или менее подлатанных бочках сменили, припасы – сколько могли – подсушили, раздобыли все, что можно было собрать на месте. Герцог устроил на берегу госпиталь, что помогло вернуть в строй многих людей. Наконец, посреди всех своих забот, он нашел время написать королю. Он настойчиво советовал отменить или – по меньшей мере – отложить поход. Его «La Felissima Armada» была потрепана еще до столкновения с английским флотом, дальнейшее продвижение было слишком рискованным.

Дон Филипп не захотел слушать никаких резонов – герцог должен был идти вперед, возложив надежды на то, что «…его дело – правое и что Господь не оставит своей помощью столь святое начинание…».

В конце июля 1588 года Армада вышла из порта Корунна, а уже 30 июля встретилась с первыми дозорными кораблями англичан. То, что стороны увидели, не понравилось им обоим. Испанцам не понравилась скорость английских кораблей – они легко обгоняли Армаду. А англичанам не понравился испанский строй – они не могли найти в нем брешь для атаки.

Военные действия начались с не слишком координированных наскоков на фланги Армады.

Это было самое первое в истории столкновение «артиллерийских» линейных флотов. Тактика перечеркнутого «t» еще не была изобретена – по ней сторона, имеющая перевес в скорости и в артиллерии, строится в колонну, обгоняет своего более медленного противника, перерезает его путь и обрушивает подавляющий концентрированный огонь на головные корабли врага.

Процесс этот повторяется столько раз, сколько нужно, и приводит – с математической неизбежностью – к полной победе. Именно таким образом будет выиграно – через 317 лет – огромное морское сражение при Цусиме. Но никакой теории в 1588 году еще не существовало. Стороны импровизировали, и испанские «домашние заготовки» оказались – до поры – вполне адекватными. После целого дня непрерывных атак Армада потеряла только один галеон.

На нем взорвался порох.

III

На следующий день Дрейк доказал, что его легендарная репутация вполне им заслужена – он умудрился улучить момент, когда отбившийся было от строя «Сан Розарио» попытался вернуться к Армаде. Молниеносной атакой корабль был захвачен со всем экипажем.

На испанцев это произвело сильное впечатление, началось колебание дисциплины. Испанские корабли терпели урон от огня английских пушек и даже не могли ответить на него – их ядра не долетали до цели. Однако герцог Медина Сидония отдал приказ, по которому всякий капитан, отбившийся от строя, подлежал повешению.

Порядок восстановился.

Медленное движение испанского флота продолжалось. Суда несли потери в людях, получали пробоины, но тем не менее шли вперед. Наконец им удалось достигнуть Кале, в котором стоял французский гарнизон. В порт испанцев не впустили, и оба враждебных флота, испанский и английский, бросили якорь в заливе, в полумиле друг от друга. Сражение прекратилось, но утром испанцы были разбужены криками ликования, которые доносились с английских кораблей, – к ним подошла подмога.

Эскадра лорда Генри Сеймура подошла из-под Дюнкерка и соединилась с главными силами.

Ночью на стоящий на якоре испанский флот было совершено очередное нападение, на этот раз брандерами – судами, набитыми горючими материалами. Это был распространенный прием, примененный недавно в Антверпене. При взрывах тогда погибло больше 1000 испанских солдат и моряков – так что этих «плывущих костров» боялись буквально как огня, который они, собственно, из себя и представляли. Возникла паника, многие корабли попытались уйти в море, несмотря на категорический приказ оставаться на якорях.

Огромными усилиями Медина Сидония удержал порядок. Английскую атаку удалось отбить – заблаговременно принятые меры оказались вполне действенными, галеры перехватили брандеры и оттолкнули их на отмели. Дисциплину удалось восстановить, повесив одного из самовольно бежавших капитанов – герцог не посчитался даже с тем, что это был его сосед по имению.

С целью спасти бежавшие из Кале суда весь флот снялся с якоря и вышел в море по направлению к Дюнкерку. Англичане последовали за ним. Под Гравелином произошло новое столкновение – артиллерийская дуэль шла целый день, и испанцам опять удалось избежать разгрома – их «тесная формация» опять устояла. И тут Медина Сидония получил ужасную, совершенно смертельную новость: армия Александра Фарнезе не сможет соединиться с Армадой.

Собственно, об этом гигантском промахе в планировании операции он знал уже несколько дней. В Мадриде каким-то образом забыли, что баржи с солдатами герцога Пармского не смогут выйти в открытое море прямо сразу, а должны идти довольно широкой полосой мелководья, на которой безраздельно господствовал «летучий флот» морских гёзов, восставших голландцев.

Неуклюжие корыта, набитые солдатами, как бочки сельдью, голландцы попросту потопили бы, это был самый простой и надежный способ погубить испанскую армию. Герцог Пармский настаивал на необходимости сперва захватить глубоководный порт, в котором Армада могла бы встать на ремонт и принять на борт армию, но все его призывы не были услышаны – в Мадриде настаивали на скорейшей операции и не хотели слушать никаких резонов.

Король ровно ничего не сообщил командующему своим флотом, до самого Кале герцог Медина Сидония был уверен, что как-то он все-таки сможет встретиться с войсками Фарнезе. В Кале он понял, что вторжение в Англию уже ни при каких условиях состояться не сможет, но у него была надежда, что герцог Пармский сумеет доставить Армаде припасы, в первую очередь – порох.

После Гравелина эта его надежда бесповоротно рухнула – герцог Пармский не смог наскрести даже десяток-другой легких кораблей, которые смогли бы прорваться сквозь мели и блокирующие мелководные районы побережья корабли голландцев и добраться до Армады.

Пороху оставалось по 2–3 выстрела на орудие.

IV

Положение выглядело безвыходным. Продолжать сражение было невозможно – нечем было стрелять. Встать на якорь и подремонтировать корабли было негде – на всем побережье не было ни одного порта, который принял бы Армаду. Идти обратно было нельзя – английский флот загораживал дорогу, и припасы к нему поступали из Англии без задержек.

На военном совете было принято совершенно отчаянное решение – идти на север, обогнуть Шотландию и, сделав глубокий крюк в Атлантике, пытаться добраться до Испании. На кораблях не хватало еды и воды – все те же бочки так и не были заменены. Корабли имели множество повреждений и пробоин, идти предстояло на штормовой север, карт этих мест на флоте не было, бой с преследователями они вести не могли – но герцог решил, что даже малый шанс на спасение должен быть использован до конца.

Армада двинулась на север – и, о чудо, англичане не стали ее преследовать.

Лорд Эффингем, следуя инструкциям королевы, повернул в Плимут. И ему, и ей потом сильно досталось от негодующих историков. Трудно сказать, кто был прав. Королева абсолютно не желала рисковать своими драгоценными судами.

Это была совершенно последовательная политика – она, например, не позволила Дрейку повторить его знаменитый рейд на Кадис весной 1588 года – до выхода Армады в море, – а держала флот в портах в состоянии полумобилизации.

И Дрейк, и Хокинс умоляли ее дать им возможность напасть на испанский флот у Лиссабона – на что им было дано категорическое повеление – оставаться в английских портах. Историки хвалят Елизавету за эту меру – мобилизованная Армада потеряла до трети людей больными из-за скученности, примерно такие же потери нес бы английский флот, находясь месяцами в море при блокаде Лиссабона. А стоя в порту, экипажи кораблей оставались здоровы – к тому же королева не должна была им платить, экономя 2–3 тысячи фунтов ежемесячно.

Как уже было сказано, и неоднократно, – королева была скуповата. Про нее говорили, что расстаться с деньгами ей так же трудно, как дереву – с корой. Как бы то ни было – английский флот повернул к дому. Армада сумела обогнуть Британские острова, – потеряв половину судов и несколько тысяч людей.

Но она добралась до Испании.

Англия праздновала победу. Елизавета I приказала вычеканить памятную медаль. Латинская надпись на ней гласила: «Afflavit Deus et dissipati sunt» – «Дунул Господь, и они рассеялись».

В Испании поражение приписывали глупости и некомпетентности герцога Медина Сидония. Утверждалось, что, если бы не умер герой, маркиз де Санта-Круз, – все было бы по-другому, и «…испанская доблесть превозмогла бы все препятствия…».

Это очень сомнительно.

Перевес в качестве пушек был неслучайным – Англия уже давно была убежищем для очень многих людей, бежавших из Нидерландов от преследований, а среди них было много искусных мастеров. Считалось, что из каждого десятка литейщиков, умеющих делать кулеврины, семеро жили в Англии, самой религиозно терпимой из всех стран тогдашней Европы.

Королева Англии полагала, что «…не следует заглядывать человеку в душу и совесть…».

На фоне дикой религиозной вражды в Европе Англия была воистину островом – островом относительной умеренности. После 1575 года единственной жертвой религиозного фанатизма был пуританин в Сассексе, который срубил Майский Столб как «…символ греха…» – за что был побит соседями. Соседи перестарались, и он умер.

При всех идущих непрерывной чередой заговорах английских католиков, при всех столь же непрерывных поношениях установившегося порядка со стороны крайних сект протестантов, которые непременно норовили повернуть англиканскую церковь на свой лад, – Елизавета и правда не любила заглядывать людям в душу.

В трудную минуту это ей помогло.

Глава 32

Любимцы Елизаветы

I

Евангелие в XVI веке в Англии было настольной книгой для всякого грамотного человека, и евангельские притчи были общеизвестны. Скажем, притча о рыбаке Симоне-Петре, не поверившем Иисусу, что можно не в нужную пору поймать хоть что-то в свои сети. Но все же послушался он слов Иисуса и забросил сеть, и улов был такой, что лодка его чуть не утонула. И сказал Иисус недоумевающему Петру, своему будущему апостолу: «Не бойся, отныне будешь ловить человеков…», и имел он в виду души людей.

Королева Елизавета на Христа походила очень мало, но ее лорд-канцлер, сэр Кристофер Хаттон, сказал про нее однажды:

«…королева ловила души людей и столь искусно, что никто не мог избежать ее сетей…».

В 1588 году ей исполнилось 55 лет, и время, прошедшее с тех пор, как 25-летней девушкой она взошла на престол, ее не украсило – но при дворе существовал подлинный культ «королевы-девственницы» – ее придворным прямо-таки полагалось восхищаться своей повелительницей и даже как бы домогаться ее внимания. Это принимало довольно смешные формы – скажем, считалось необходимым носить ее медальон или камею с ее силуэтом, и все это – в драгоценной оправе. Даже лорд Берли – человек чрезвычайно трезвый, одетый всегда в черное – и тот носил медальон с портретом королевы у себя на шляпе.

И вместе с тем это не было сплошным театром и притворством.

Елизавета постарела и в надежде скрыть морщины мазалась белилами и румянами так обильно, что лицо ее казалось неподвижной маской. Услуги дантиста в те времена не были доступны даже королям, и во рту у нее были только черные корешки, оставшиеся от зубов, – и поэтому улыбалась она крайне редко. С годами в ней накапливалась склонность к истерии, и ее вошедшие в поговорку осторожность и бережливость потихоньку перерастали разумные границы. И тем не менее – она и в самом деле оставалась истинным центром своего двора, и не только потому, что была королевой Англии.

В литературе не раз отмечалось, что все Тюдоры, носившие корону, были умными людьми – но, конечно, Елизавета отличалась даже на их фоне. Говорили, что Елизавета Английская, когда хотела успокоить нервы, переводила какой-нибудь текст с греческого (или с латыни) на английский – это помогало ей сосредоточиться.

Тридцать лет на троне дали ей такой опыт в делах правления, что ни один из ее советников не мог доминировать в Тайном Совете – и не только потому, что она искусно балансировала его состав. Нет, и помимо обычной в таких случаях «…игры фракций…», она попросту была компетентным политиком, не хуже своих министров – даже таких, как Берли или Уолсингем.

Ну, и наконец, очень многие вещи, связанные с карьерой и благосостоянием, зависели от ее милости. В этом плане хорошим примером мог бы послужить лорд Роберт Дадли, граф Лестер, ее неизменный фаворит. Но у него появлялись и соперники.

Одним из них как раз и был человек, чьи слова о «…ловле душ…» мы уже цитировали: лорд-канцлер, Кристофер Хаттон.

II

Он был сыном джентльмена, ведущего свой род еще с 1066-го, то есть со времен Вильгельма Завоевателя. Он получил обычное для молодых людей его круга воспитание – поучился в Оксфорде, потом поступил в Темпл, ассоциацию юристов в Лондоне, – но у него не было ни ученой степени, ни лицензии на ведение юридической практики. Вместо этого он постарался попасть ко двору и, в общем, прижился там. Он был хорош собой, высок ростом, прекрасно танцевал – и в конце концов попался на глаза королеве. Случилось это не так уж скоро, а жизнь при дворе была дорога, и он успел накопить долгов на 10 тысяч фунтов.

Но дальше карьера Кристофера Хаттона пошла вверх – и поистине стремительно.

Сначала он получил пост «джентльмена частных покоев [королевы]» – Gentleman of the Privy Chamber» – ближайшей аналогией более поздних времен, наверное, был бы придворный чин камергера.

Потом Елизавета сделала его капитаном своей личной гвардии. В свой черед, он стал и гофмейстером королевы, и даже почему-то членом Парламента в Палате общин – причем было известно, что он «…выражает взгляды Ее Величества…». В конце концов в 1587 году Елизавета Первая сделала своего дорогого Кристофера лордом-канцлером, то есть главой судебной палаты. Юрист он был, конечно, очень посредственный, и над ним посмеивались – но Кристофер Хаттон обнаружил большой здравый смысл и оставил за собой вопросы в основном политические, передав техническую сторону ведения дел своим сотрудникам.

В итоге с должностью он справился прекрасно и расположения королевы не утратил. На него сыпались всякого рода милости – пожалования земель, выгодные должности-синекуры и всякого рода «…особые предпочтения…».

Примером могла бы послужить его усадьба, которая вообще-то принадлежала епископу округа Эли, но была сдана им в аренду сэру Кристоферу за годовую плату в «…10 фунтов стерлингов, 10 возов сена и одну розу, сорванную в саду усадьбы в середине лета…». Нельзя сказать, что епископ был счастлив заключить такую убыточную сделку, но королева намекнула ему, что она как «Верховный Распорядитель Церкви Англии»[52] может сместить его с епископской кафедры.

Это был серьезный довод – и епископ покорился.

Кристофер Хаттон писал своей повелительнице самые нежные письма и говорил, что служить ей – небесное блаженство. Иногда он писал и посмелее – например, при возникновении в Лондоне эпидемии послал Елизавете кольцо, которое, по его словам, служило амулетом и которое следовало носить не на пальце, а на цепочке вокруг шеи, с тем чтобы кольцо висело меж двух ее грудей, которые в сумме сравнивались с «…целомудренным гнездом истинного постоянства…»[53]. Елизавета относилась к нему, право же, с нежностью и называла своим «барашком» и «заводилой»[54]. Тем не менее он ее ревновал к другим ее приближенным.

Например, к Эдварду де Веру, 17-мy графу Оксфорду.

III

Титул был старым, учрежденным еще в XII веке, и принадлежал семье де Веров с 1141 года. Семейство процветало при Плантагенетах, но осталось в милости и при Тюдорах – случай редчайший. Джон де Вер, 13-й граф Оксфорд, отчаянно рубился в сражении при Босворте, заслужил благодарность Генриха VII, и дальше де Веры так и оставались на виду, сохраняя в семье и графский титул, и наследственную должность лорда – великого камергера – главного распорядителя королевского дворца. Эдвард де Вер, 17-й граф Оксфорд, в 12 лет осиротел и унаследовал и титул, и должность, и значительное богатство, но, поскольку сам он управлять своей собственностью еще не мог, его отдали на попечение Уильяму Сесилу, лорду Берли. Опекунство было прекрасным способом изрядно пощипать собственность опекаемого, так что королева наградила таким образом своего министра, и юный Эдвард подрастал в доме Уильяма Сесила, что, надо сказать, любви между ними не прибавило.

Питомец лорда Берли рос очень уж буйным и, несмотря на блестящие дарования, доставил своему опекуну огромное количество хлопот.

Например, он убил одного из его слуг, пырнув его шпагой. Убийство, по всей вероятности, было ненамеренным – удар был нанесен в ногу, хотя у графа была полная возможность ударить свою жертву куда угодно, благо слуга не был вооружен. Однако раненый очень быстро истек кровью – видимо, на его беду, шпага задела важную артерию. Дело замяли – жюри, которое должно было расследовать дело, удовлетворилось объяснением, что слуга как бы напал на графа и сам напоролся на шпагу, так что случай его смерти следовало объяснять как своего рода комбинацию самозащиты со стороны графа Оксфорда и самоубийства со стороны слуги.

Понятное дело, такое объяснение было шито белыми нитками. Люди осведомленные полагали, что несчастный слуга подслушивал разговоры Эдварда де Вера и делал это по поручению лорда Берли. Очень может быть – Уильям Сесил как политик любил «…быть в курсе всех дел…» и содержал множество шпионов. Надо полагать, он и у себя дома тоже хотел знать все и для сбора информации пользовался теми же методами, что и в своей профессиональной деятельности…

Как бы то ни было – дело об убийстве было замято, а потом Эдвард де Вер и вовсе женился на старшей дочери своего опекуна, Анне Сесил. Брак получился неудачным – супруг сперва отправился в долгое путешествие, уехав в Италию, а потом, после возвращения, жил при дворе. Жену свою он туда не взял – к большому негодованию тещи. Однако лорд Берли, тесть графа Оксфорда, полагал, что не следует вмешиваться в жизнь нового фаворита королевы Елизаветы – а Эдвард де Вер определенно мог считаться любимцем Ее Величества. Деньги граф тратил без счета и умудрился промотаться настолько, что королева решила его как-то выручить – она назначила ему некую «пенсию» размером в 1000 фунтов стерлингов. Случай поистине уникальный – Елизавета ненавидела расставаться с «…живыми деньгами…» и предпочитала награждать своих любимцев как-то иначе – скажем, налоговыми скидками на экспорт или на импорт или выгодными назначениями. В случае с Эдвардом де Вером она отошла от своих правил – граф был настолько беспутен, что поручать ему что бы то ни было, безусловно, не следовало.

Как всякий честолюбивый аристократ в царствование Елизаветы Первой, он успел повоевать и на суше, и на море – но без особых успехов. Однако в деле развлечения королевы с ним мало кто мог бы поспорить – он обладал живым умом, интересовался искусством, устраивал придворные театральные представления и даже содержал труппу актеров.

И королева благоволила к нему, за невероятно яркие одежды звала своим «турком», охотно смеялась его дерзким шуткам и вообще многое ему позволяла. В общем, у Кристофера Хаттона были основания для некоторой ревности.

Но куда больше, чем к Эдварду де Веру, он ревновал свою повелительницу к другому ее любимцу, удальцу и красавцу.

IV

Звали его Уолтер Рэли, и он был вовсе не графом, а обычным джентльменом родом из Девоншира, что на западе Англии. Где он учился, неизвестно – скорее всего, толком нигде. Жизнь поносила его по самым разным дорогам – скажем, он повоевал во Франции на стороне протестантов, командовал отрядом в ходе бесконечной, нескончаемой войны в Ирландии и отличился там и удалью, и жестокостью – повесил сотен шесть пленных, за что его порицали. Ну, королева действия «…мастера Рэли…» одобрила, так что никакого наказания он не понес. Ему было что-то лет 25–26, когда он повел в пиратский рейд свой корабль «Фэлкон» – «Сокол», а в 1581-м, в возрасте 29 лет, попал ко двору. Королеве он сразу понравился и постарался извлечь из этого обстоятельства как можно больше пользы.

В мемуарах того времени есть история – возможно, и достоверная, – что однажды Елизавета спросила Уолтера Рэли: «Когда же вам, сэр Уолтер, надоест попрошайничать?»

Он ответил: «Тогда, когда Ваше Величество перестанет мне подавать!»

Ну, что сказать? Подавать «…милостыню…» ему она не перестала, очень скоро он разбогател так, что нарочно нашивал на плащ жемчужины так, чтобы они отрывались. Ему нравилось смотреть, как люди при дворе кидаются поднимать их с пола…

Сплетники, впрочем, говорили, что так небрежно пришивался только мелкий жемчуг, а крупный оставался на том месте, которое ему и было положено, – но про сэра Уолтера много чего рассказывали. Правда, делалось это с должной осторожностью – у него была слава умелого фехтовальщика и отчаянного задиры.

Королева любила его общество. Подобно ей, он был превосходный лингвист и свободно знал несколько языков – «…кроме разве что английского…», как говорили у него за спиной недоброжелатели, намекая на его неистребимый тяжелый акцент уроженца английского запада. Но сэр Уолтер не обращал внимания на такого рода речи – он считал их неотьемлемой частью своего успеха, да и вообще был способен на широкий жест.

Легенда о том, что однажды сэр Уолтер Рэли бросил королеве под ноги свой драгоценный плащ, чтобы она не замочила ноги, скорее всего легенда и есть, но вот курить трубку он ее действительно научил. Сэр Уолтер привез и табак, и пристрастие к курению из Нового Света – и показал эту новую причуду своей государыне. Однажды он предложил ей пари – сказал, что знает, как взвесить дым. Королева не поверила, но он выиграл пари: взвесил табак, набил им трубку, выкурил ее, а потом взвесил пепел.

Елизавета страшно не любила проигрывать – это было известно всем, кто садился играть с ней в карты, – но в данном случае уплатила проигрыш и не расстроилась. Согласно легенде, она даже сделала ему комплимент – сказала, что знает многих, кто обратил золото в дым, но вот сэр Уолтер единственный, кому удалось проделать обратную процедуру: превратить дым в золото.

В тем большую ярость она пришла, когда выяснилось, что ее фрейлина, Элизабет Трокмортон, дочь покойного сэра Николаса Трокмортона, оказалась беременной от сэра Уолтера. И даже хуже того – оказывается, влюбленная пара поженилась, сохранив это в полном секрете…

Если и была у королевы Елизаветы блажь, то состояла она в «…стремлении остановить время…».

Она не хотела стареть, ее фрейлины не смели вести себя как взрослые женщины, а любимцы королевы ни в коем случае не должны были даже намеком показывать, что чисто платонического флирта с их пожилой королевой им как-то недостаточно…

Если нечто в этом роде обнаруживалось, негодование королевы не знало границ, и когда оказалось, что ее любимый лорд Роберт Дадли секретно женат на вдове 1-го графа Эссекса, она отправила в Тауэр даже его. Потом, правда, простила – но его жена не смела показываться при дворе.

К чему, надо сказать, новая леди Дадли отнеслась вполне равнодушно…

История с женитьбой лорда Дадли случилась в 1578-м, королеве было тогда 45 лет, и некая ревность с ее стороны, пожалуй, была даже естественна. Она и правда любила «…своего Робина…», и когда он умер в 1580 году, очень по нему горевала.

История с сэром Уолтером пришлась на 1591-й, королеве было уже недалеко до шестидесяти. Почему она впала в такой приступ тиранства на этот раз, сказать трудно – возможно, сказались и годы, и привычка к верховной власти, и импульсивное желание «…наказать неблагодарного…». Во всяком случае, сэр Уолтер оставался в Тауэре довольно долго.

Он писал ей оттуда письма в стихах – ко всему прочему сэр Уолтер был еще и превосходный поэт. В конце концов Елизавета его простила и с течением времени даже вернула должность капитана ее телохранителей. Но свою бывшую любимицу, Элизабет Трокмортон, ко двору больше не приглашала.

Королева видеть ее больше не захотела…

Глава 33

Роберт Деверё, 2-й граф Эссекс

I

4 сентября 1588 года, почти сразу после величайшего триумфа Англии – разгрома испанской Непобедимой Армады, – скончался от лихорадки Роберт Дадли, 1-й граф Лестер. За четыре дня до смерти он написал Елизавете письмо, справляясь о ее здоровье, – и она сохранила это письмо в своем ларце. Предсмертное послание лорда Дадли было помечено – рукой королевы на нем было выведено: «Его последнее письмо». Человека ближе его у нее в жизни не было, они знали друг друга с юности, он был Елизавете и другом, и, по всей вероятности, любовником. Его смерть стала для нее огромной потерей. В придачу ко всему прочему они были еще и ровесниками. Надо полагать, похороны лорда Дадли напомнили королеве и о ее бренности.

Елизавета была безутешна.

Граф Лестер оставил после себя расстроенное состояние и семейство, отягощенное огромными долгами. И вот о его семействе есть смысл поговорить подробнее. У нас, собственно, уже был случай поговорить о женитьбе Роберта Дадли, и о том, какой дикий гнев это событие вызвало у его царственной подруги, и о том, что она запретила леди Дадли, новой графине Лестер, бывать у нее при дворе – но мы ничего не сказали о самой леди Дадли. А совершенно напрасно, ибо она была личностью в высшей степени примечательной. Начать с того, что леди Дадли, урожденная Летиция Ноллис, была довольно близкой родственницей королевы Елизаветы по материнской линии: она была внучкой Марии Болейн, старшей сестры Анны Болейн, так что доводилась королеве двюродной племянницей.

Такова была, так сказать, официальная версия.

Но существовала и другая версия, неофициальная. Генрих VIII – до того, как женился на Анне Болейн – был в связи с Марией Болейн. И утверждалось, что он-то и был отцом ее дочери, леди Катерины Кэри. Это обстоятельство, хотя и не подтвержденное никаким актом признания со стороны короля Генриха, делало Катерину Кэри сводной сестрой Елизаветы Первой. Или – скажем так – подозреваемой сводной сестрой. А леди Катерина была матерью Летиции Ноллис, и, таким образом, Летиция королеве Елизавете приходилась – или могла приходиться – не только двоюродной племянницей по матери, но и родной племянницей по отцу.

Все это было как бы и ничего – Летиция Ноллис подросла, ее отец, сэр Фрэнсис Ноллис, был в милости у Елизаветы, а его дочь, как бесспорная родственница Тюдоров, стала фрейлиной королевы. В 1560 году Летиция сделала прекрасную партию и вышла замуж за Уолтера Деверё, виконта Харфорда. Ее муж даже получил титул 1-го графа Эссекса{8}. Пара жила в родовом имении Деверё в Стаффордшире, и все было хорошо. До тех пор, пока графиня Эссекс не завела романа с Робертом Дадли.

Дело получило огласку.

Граф Эссекс собирался было драться с фаворитом на дуэли, однако скандал как-то замяли. Леди Летиция по категорическому приказу королевы удалилась от двора в свое поместье, где 10 ноября 1565 года и родила сына, Роберта Деверё. То есть официально-то он был Деверё – но неофициально вполне мог быть сыном лорда Дадли, любимца королевы Елизаветы.

В 1573 году граф Эссекс отправился в Ирландию, где у него были полномочия наместника королевы. Роман его супруги с Робертом Дадли возобновился просто немедленно. Эссекс вернулся в Англию в 1575-м, устроил жене чуть ли не публичную выволочку и в августе 1576 года снова отбыл в Ирландию. И вот там-то, в Ирландии, он внезапно умер – согласно официальной версии, от дизентерии. Была, разумеется, и неофициальная версия, и состояла она в том, что Роберт Дадли, граф Лестер, отравил графа Эссекса, но это были всего лишь домыслы, не подкрепленные никакими доказательствами.

Разве что имелось одно косвенное, но совершенно бесспорное обстоятельство – безутешная вдова, графиня Летиция, 21 сентября 1578 года тайно вышла замуж как раз за того человека, которого и подозревали в устранении ее супруга.

Она стала законной женой лорда Роберта Дадли, графа Лестера.

II

Ну, что сказать? Удержать свершившийся факт брака лорда Дадли в полном секрете, конечно же, не удалось. Королева Елизавета пришла в неописуемый гнев. Ее соперница была не только красива, но и напоминала внешностью саму Елизавету, только в молодости. Видимо, сказалось родство – то ли бесспорное, по линии Болейнов, то ли возможное, по линии Тюдоров.

На большое счастье и лорда Дадли, и его свежеиспеченной супруги, леди Летиции, ставшей из графини Эссекс графиней Лестер, Елизавета Тюдор все-таки не пошла совсем уж в своего отца, короля Генриха, – иначе пришлось бы им обоим окончить свои дни на плахе.

А так дело обошлось не слишком долгим заключением в Тауэр, слезами, оплеухами фрейлинам, симуляцией болезни, ловко проделанной Робертом Дадли, ее визитом к нему, его уверениями в неизменной преданности, мягким упреком во флирте с французским принцем, «лягушонком королевы», – и все окончилось благополучно. Только вот леди Летицию снова отлучили от двора, на этот раз окончательно. Королева окрестила ее «волчицей», слышать о ней больше не хотела и помогать ей в выкупе заложенных и перезаложенных имений покойного графа Лестера не пожелала.

Однако после графа Лестера осталась не только его вдова, леди Летиция, которая, впрочем, очень скоро снова вышла замуж за своего любовника[55] – но и его пасынок, Роберт Деверё, 2-й граф Эссекс.

Королева Елизавета познакомилась с ним в Рождество 1577 года – ему шел тогда 12-й год. Их первая встреча прошла не так уж удачно – он позабыл снять свой берет, что было ужасным нарушением этикета, она наклонилась поцеловать красивого мальчика, а он от нее отшатнулся – но это все быстро позабылось. Он рос на ее глазах – после смерти отца, 1-го графа Эссекса, ему в опекуны был назначен лорд Берли. По рождению юный Роберт Деверё принадлежал к самой высшей знати Англии, одним из его учителей был архиепископ Кентерберийский – в общем, он был все время на глазах у королевы, и вскоре она не могла уже без него обойтись.

Когда ему исполнилось 20 лет – а ей 53, – они были настолько неразлучны, что королева не садилась играть в карты, если он не составлял ей партию, и случалось, она болтала с ним ночи напролет, «…пока к рассвету не запоют птички…»[56].

Роберт Деверё при этом страшно ревновал королеву решительно ко всем, кому она оказывала хоть какое-то предпочтение. Первым объектом такой ревности, конечно же, был сэр Уолтер Рэли, но доставалось и прочим. Королева, например, очень неплохо играла в шахматы. И однажды она в знак благоволения подарила золотую фигуру – и не какую-нибудь, а именно фигуру королевы – одному из своих партнеров, показавшему хороший класс игры. В истории о «золотой королеве», которую ее удачливый партнер стал носить на рукаве, упоминается Чарльз Блоунт[57], красивый юноша с кудрявыми волосами, – и Роберт Деверё устроил по этому поводу сцену, воскликнув, что всякий дурак теперь может претендовать на милость Ее Величества, лишь бы он умел двигать фигурки по доске.

Прибавим к этому и то, что отчим юного графа Роберта, лорд Дадли, делал все возможное для его продвижения. Скажем, в возрасте всего 18 лет назначил его командующим всей английской конницей в Нидерландах. Пост мало что значил в военном смысле – лорд командовал армией сам, пасынок просто находился при нем, – но в чисто организационном смысле это назначение ставило графа Эссекса на второе место после самого лорда Дадли. Но, как мы знаем, в 1588 году Роберт Дадли умер.

И королева и ее новый любимец, граф Эссекс, остались вдвоем.

III

В самом начале 1589 года, то есть почти сразу же после разгрома Непобедимой Армады, в Англии начали планировать контрудар – хотелось по возможности вообще лишить испанцев возможности вести войну на море. Идея сводилась к тому, чтобы ударить по испанским портам на Бискайском побережье, уничтожить там все суда, которые еще уцелели, а потом отступить в Атлантику и захватить один из Азорских островов, установив там постоянную базу для ударов по испанскому «серебряному флоту». Для этой миссии был привлечен и некий дон Антонио, претендовавший на португальский престол. Считалось, что он сможет привлечь к себе португальцев, недовольных правлением дона Филиппа.

Командовать морской частью экспедиции должен был сэр Фрэнсис Дрейк, фигура уже легендарная, военное же командование поручалось Джону Норрису.

Задумано все было замечательно, но вот дальше начались серьезные проблемы. У Англии не было достаточных ресурсов для такой серьезной военно-морской кампании. Снаряжение Непобедимой Армады стоило испанской казне приблизительно 10 миллионов дукатов – и миссия ее не удалась. Снаряжение подобного по размаху предприятия для английской казны, уступавшей испанской чуть ли не вдесятеро, было делом и вовсе неподъемным. Оставалось надеяться на частные фонды – но частные лица интересовались главным образом получением прибыли на вложенные средства. Пиратские рейды Дрейка они поддерживали всей душой, ведение долгой и вязкой стратегической кампании никакого энтузиазма у них не вызывало. В общем, Дрейк строил свои планы в основном исходя из интересов своих «инвесторов», тем более что в их число входили и влиятельнейшие члены Тайного Совета, и сама королева.

Юный граф Эссекс рвался в экспедицию – он грезил военной славой, ничто другое не казалось ему целью, достойной его дарований. Королева его не отпускала. Она даже формально запретила ему участие в «…предприятии Дрейка…». Эссекс сильно зависел от нее, и не только с точки зрения общего, так сказать, благоволения, но и чисто материально. Его отец мало что оставил ему, а отчим оставил одни долги – граф Лестер был честолюбив, пытался, по-видимому, выкроить себе в Нидерландах что-то вроде княжества, а поскольку королева на это не соглашалась, то он вел на континенте войну в значительной степени за свой счет. На такого рода действия, однако, нужны все-таки государственные доходы, и в итоге граф Лестер оставил свое состояние в таком расстройстве, что его наследник был вынужден жить на то, что ему жаловала королева.

А она, как мы уже знаем, была скуповата…

В общем, граф Эссекс взвесил все обстоятельства и решился на крайне рискованный курс действий. Во-первых, он вложил серьезные деньги в экспедицию – которых у него не было и которые он занял. Во-вторых, он ослушался приказа королевы и отплыл вслед за Дрейком, и не как офицер, назначенный в поход, а, так сказать, частным образом.

Ну, что сказать? Экспедиция не удалась.

IV

Первый удар по побережью почему-то пришелся мимо порта Сен-Себастьян, где собирались корабли испанского флота, а пал на Корунну и не принес никакого весомого успеха. Дальше английский флот, вместо того чтобы идти к Азорам, напал на Лиссабон. Единственной целью, по всей вероятности, было желание пограбить. Из этого тоже ничего не вышло – гарнизон успел подготовиться к обороне, осадной артиллерии у англичан не было, да и вести долгую осаду было невозможно по чисто техническим соображениям, испанские сухопутные силы имели бы время подтянуться к нужному месту, а они были куда сильнее английских. В общем, английский флот отплыл от Лиссабона, не стяжав себе никаких лавров. От болезней из-за скученности погибло больше половины участников экспедиции, стоила она побольше 100 тысяч фунтов, успеха не принесла, и королева была в ужасном раздражении против всех, кто затеял это дело.

В принципе, больше всех должно было достаться графу Эссексу, потому что он проявил неповиновение прямым приказам Елизаветы. Однако его она не наказала – за Эссекса заступился его дед, доблестный сэр Фрэнсис Ноллис, который указал королеве на то, что его внук повел себя в высшей степени достойно, как и следовало носителю столь славного имени. Под Лиссабоном он лично повел солдат сквозь линию прибоя, бросившись со шлюпки на берег, а когда атака не удалась, метнул в городские ворота копье, которое там и засело. Жест был бесполезный, но сильный, обнаруживающий полное презрение к опасности – в конце концов, мушкеты били подальше, чем копья, и графа вполне могли подстрелить. Но Эссекс не посчитался с опасностью, подошел к стенам чуть ли не вплотную, да еще и вызвал коменданта крепости на дуэль, которую тот, правда, благоразумно отклонил. В придачу ко всему этому граф бросил свою личную поклажу для того, чтобы освободить место в повозках для раненых – и в итоге имя его солдаты повторяли с восхищением.

В общем, королева его простила – безудержная удаль ее любимца, пожалуй, даже внушила ей некоторое восхищение. Она не только не наказала его и не только позволила вернуться ко двору, но и помогла деньгами – Эссекс получил монополию на импорт сладких вин, которая прежде принадлежала его отчиму, лорду Дадли. Но уже в 1590 году у них случилась большая ссора – граф Эссекс женился, не поставив королеву в известность о таком своем намерении. Она совершенно взбесилась, хотя цепляться, собственно, было не к чему – графу Эссексу было как-никак уже 25 лет, и супругу он себе избрал достойней некуда: она была дочерью сэра Фрэнсиса Уолсингема и вдовой национального героя Англии, сэра Филиппа Сидни, истинного образца рыцаря и поэта. Он в цвете лет погиб в ходе военной кампании на континенте, в Нидерландах, и его кончину оплакивала вся страна. Сэр Филипп оставил свою шпагу другу, графу Эссексу, и, можно сказать, умер у него на руках – что могло быть благороднее того, что юный граф взял на себя и заботу о вдове покойного?

Однако, когда задеты чувства, здравый смысл всем нам не указ, о монархах уж и не говоря, – и королева Елизавета не стала тут исключением. Она устроила своему любимцу скандал и категорически потребовала, чтобы его супруга жила не при дворе, а в имении своей матери и при этом – весьма уединенно[58]. Какое-то время королева сильно дулась на графа Эссекса.

Но в итоге они все-таки опять помирились.

V

В 1590 году Елизавете пришлось отправить на континент некую собранную с бору по сосенке сухопутную армию. Она страшно не хотела этого делать, но обстоятельства вынуждали – умер последний из сыновей Екатерины Медичи, и корона Франции должна была перейти к протестанту, принцу Генриху Наваррскому. Испанцы собирались вмешаться, и оставить этот их ход без ответа было никак нельзя – против испано-французского союза Англии было бы не устоять. Джон Норрис был послан в Бретань. Эссекс молил о дозволении отправиться вместе с ним, но получил от королевы твердый отказ. Ему помогли обстоятельства – лорд Уиллогби, командующий английским отрядом в Нормандии, попросился в отставку, и его надо было кем-то срочно заменить. Эссекс уговорил ее дать пост ему. Генералом он оказался храбрым, но довольно безрассудным и порывистым. В столкновении с войсками Католической Лиги под Руаном, в которое он зачем-то ввязался, был убит его брат, Уолтер. Нельзя сказать, что вся вина за неудачную кампанию была только на нем – королева не давала ему ни войск, ни денег, а опереться на собственные средства, так, как делал его отчим, он никак не мог. К тому же Елизавета непрерывно дергала своего генерала, посылая ему инструкции и указания, которые, скажем мягко, были далеки от окружающей реальности. Но тем не менее в общем и целом он проиграл. Его брак оказался счастливым, но не принес никаких политических или материальных выгод – сэр Фрэнсис Уолсингем умер, оставив в основном долги. Умер и бывший опекун графа Эссекса, лорд Берли, который ему иной раз помогал. Теперь при дворе действовал его младший сын, Роберт Сесил, горбатый и непригожий, но человек на редкость умный. Королева, в принципе любившая окружать себя удалыми красавцами, не больно-то его жаловала, но к мнениям Сесила-младшего начинала прислушиваться все больше и больше. Старый соперник графа Эссекса, сэр Уолтер Рэли, как раз впал в немилость из-за своей тайной женитьбы и был отправлен в Тауэр, его место при королеве освободилось, но Роберт Деверё, 2-й граф Эссекс, упорно искал не могущества, и не влияния, и не политической роли, а только и исключительно военной славы. И она, эта вожделенная слава, раз за разом от него ускользала. Он вернулся в Англию, вошел в Тайный Совет, занялся политикой. В 1596 году наметилось очередное нападение на Кадис.

Ему предоставлялся новый шанс.

VI

Нападение обернулось огромным успехом. Защитников города удалось застигнуть врасплох, добрых три дюжины испанских кораблей оказались захвачены или сожжены – и в это число входило несколько самых мощных галеонов Кастилии, оснащенных для океанских походов. Сам город Кадис, к огромному унижению испанской Короны, оказался взят и ограблен. Англия превозносила имена своих героев – командующего флотом, лорда-адмирала Эффингема, вице-адмирала, сэра Уолтера Рэли, отличившегося в бою Эдварда де Вера, графа Оксфорда, – но всех громче звучало одно и только одно имя – Роберта Деверё, 2-го графа Эссекса. Именно он командовал наземными войсками, именно он проявил доблесть и честь, лично возглавляя идущие в атаку английские отряды – как, впрочем, он делал и всегда.

Он показал себя истинным рыцарем, щедрым и великодушным. Он многих наградил, кое-кого возвел в рыцарское звание – на что, вообще говоря, не имел права – и даже примирился с соперником, сэром Уолтером Рэли, согласившись стать крестным отцом его новорожденного сына. Планы у него были самые широкие – он собирался укрепить Кадис и сделать из него базу для операций в глубине испанской территории – но военный совет решил иначе. Было признано, что удержать Кадис нельзя.

Город запалили со всех концов, английский флот ушел в море.

Лордов, командовавших экспедицией, дома ожидали шумные приветствия толпы и серьезная выволочка, сделанная им королевой. Она негодовала на то, что по своей беззаботности и беспечности они позволили испанцам уничтожить свои корабли и все те ценности, что можно было на них захватить. Воинская слава сама по себе, в отрыве от пополнения пустой казны, обремененной все большими и большими долгами, королеву только раздражала. Она смотрела на своих пышно разряженных дворян, как на детей, играющих в бирюльки и оставляющих ее с неоплаченными счетами поставщиков и непокрытыми векселями банкиров. Граф Эссекс чувствовал себя горько обиженным. В его отсутствие Роберт Сесил стал членом Тайного Совета – и получалось, что в то время, когда Эссекс рисковал жизнью за благо Англии и королевы, всякие там счетоводы и клерки по дипломатическому ведомству получали повышения. Командовавший под Кадисом лорд-адмирал Эффингем стал графом Ноттингемским – но где же достойная награда для графа Эссекса, великого воина и героя? Но все еще можно поправить. Король Филипп Второй, вне себя от ярости после падения Кадиса, уже осенью 1596-го отправил против Англии свой военный флот, который был развеян бурей и загнан обратно в порты – почему бы не нанести по нему еще один удар, более удачный, чем первый?

Удар предполагалось сделать двойным – сперва напасть на порт Феррол, где стоял испанский флот, а потом перехватить корабли с сокровищами, возвращающиеся из колоний, на их пути к промежуточной базе, Азорским островам.

Эссекс настоял на том, чтобы командование операцией 1597 года было передано ему.

VII

Он провалил операцию. Сперва не повезло с погодой, и шторм растрепал его вышедший в море флот. Когда суда удалось наконец собрать и привести в какой-то порядок, оказалось, что нападение на Феррол уже невозможно, время было упущено. В надежде поправить дело Эссекс повернул свой флот к Азорам, несмотря на яростные протесты своего вице-адмирала, сэра Уолтера Рэли. Тот доказывал, что следовало или сразу идти на Азоры, или оставаться у Феррола и блокировать готовый к выходу в море испанский флот. Граф Эссекс не послушал совета и в итоге получил наихудшую из возможных комбинаций – испанские корабли, идущие из колоний, успели укрыться под защитой пушек укрепленных портов на Азорских островах, а испанский флот с войсками на борту вышел из Феррола и двинулся на Фалмут, и остановить его было некому.

Если бы не случайность – внезапно разразившийся шторм, – Англии пришлось бы худо.

Океанская «…экспедиция к Азорам…» окончилась полной неудачей, королева винила в этом своих адмиралов – Эссекса в первую очередь. Новости с континента ее тоже не веселили – король Франции Генрих IV, решивший, что «…Париж стоит мессы…», и сменивший веру в очередной раз, завел переговоры о мире с доном Филиппом. Призрак антианглийского союза католических держав Европы возник снова – и королева Елизавета решила отправить во Францию срочное посольство.

Возглавил его не граф Эссекс, а Роберт Сесил.

Выбор его кандидатуры в столь важном деле показал, что королева крайне недовольна своим фаворитом. В конце концов, в отличие от Сесила-младшего, Эссекс знал Генриха IV лично и считался его другом. Однако важнейшая миссия была поручена не ему, а «…жалкому клерку…».

Что-то вроде понимания ситуации, по-видимому, возникло в сознании самолюбивого графа, и он не только не стал спорить, но даже и взял на себя обязанности государственного секретаря на все время отсутствия Роберта Сесила. И, надо сказать, все те два месяца, что Сесил-младший провел во Франции, при дворе Генриха IV, вел дела королевы самым старательным и образцовым образом.

Посольство не достигло цели, Сесил вернулся с пустыми руками.

Мир между Францией и Испанией был заключен, дон Филипп признал своего бывшего врага, Генриха, законным французским королем. Самого худшего – заключения франко-испанского союза – удалось пока что избежать, но у испанцев все-таки освобождались ресурсы, которые они могли использовать для усиления войны против Англии. Нападения следовало ожидать в самой уязвимой точке – и таковой, вне всяких сомнений, была Ирландия. Там уже девятый год шло восстание Хью О’Нейла, графа Тайрона, с которым безуспешно пытался справиться еще 1-й граф Эссекс, отец Роберта Деверё. На заседании Тайного Совета было решено, что наилучшей обороной Ирландии было бы превентивное нападение на повстанцев.

В 1599 году во главе 16 000 пехотинцев и 1300 всадников – самой большой армии, когда-либо посылаемой в Ирландию, – граф Эссекс отправился туда с целью наведения «…должного конституционного порядка…».

VIII

Уж как его отговаривали от этого дела – не передать. Его добрые друзья, Энтони и Фрэнсис, сыновья сэра Николаса Бэкона, уверяли графа, что ничего ему в Ирландии не добиться, что дело это безнадежное и что ему куда лучше сосредоточиться на делах поближе к дому. В конце концов, королева, хоть и злилась на своего любимца, но рано или поздно сдавалась под напором его обаяния и делала ему подарок за подарком. Например, назначила его на пост «Earl Marshal», что в очень приблизительной передаче на русский звучало бы как «главный маршал» и давало ему преимущество перед его соперником, лордом-адмиралом, графом Ноттингемским. Но даже слова Фрэнсиса Бэкона, чье мнение граф Эссекс безмерно уважал и для которого он тщетно пытался выхлопотать у королевы назначение на должность лорда-канцлера, не смогло поколебать его решения.

Он непременно хотел быть военным героем, кумиром толпы и объектом ее обожания и поклонения…

Напрасно Фрэнсис Бэкон уверял его, что в отношении любого правящего монарха для придворного нет более опасного положения, чем положение признанного героя, потому что в нем будут видеть соперника монарха – и что это положение вдвойне опасно, если монархом является женщина…

Нет, на его друга и покровителя не действовали никакие доводы. На графа Эссекса не подействовал не только совет друга, но и пример врага. Сэр Уолтер Рэли, у которого в Ирландии были земельные владения в 12 тысяч акров и который уже имел опыт ведения войны в тех краях, отклонил сделанное ему предложение возглавить вторжение. Казалось бы, очевидное нежелание сэра Уолтера брать на себя ответственность за ирландские дела – важное обстоятельство. И его следовало бы принять как предостережение, но на Эссекса не подействовало даже это, и он повел себя все более вызывающе.

Когда на заседании Тайного Совета пост главнокомандующего в Ирландии был предложен родному дяде графа Эссекса, брату его матери, сэру Уильяму Ноллису, граф возразил, сказав, что его дядя не подходит для командования.

Королева вспылила и сказала, что в Ирландию отправится сэр Уильям, вне зависимости от того, нравится это графу Эссексу или нет. Теперь уже вспылил граф и, повернувшись к ней спиной, пошел к выходу. Это было настолько неслыханным нарушением этикета, что королева отпустила ему затрещину и велела «…уйти и повеситься…». Граф взялся за шпагу, и неизвестно, что случилось бы, если бы лорд Ноттингем не повис у него на руке[59].

Ссора на этот раз вышла настолько серьезной, что королева и ее фаворит перестали разговаривать друг с другом. Но, как ни невероятно это звучит, – они примирились и на балу, приуроченном к началу нового, 1599 года, уже танцевали вместе. В Лондоне прошла постановка героической хроники Шекспира «Генрих Пятый». Правда, с великим завоевателем, грозой врагов и кумиром своих солдат, на этот раз ассоциировался не правящий монарх, каким был Генрих Пятый, а граф Эссекс, идущий в славный поход, к верной победе.

Он получил командование в Ирландии, столь им вожделенное.

IX

То, что граф Эссекс проделал во время ирландской кампании, трудно назвать иначе как сумасшедствием. Для начала граф изменил утвержденный в Лондоне план и вместо Олстера пошел на Мюнстер, куда идти ему вовсе не следовало. Пленных он вешал, что мало способствовало умиротворению страны, – зато направо и налево возводил в рыцарское достоинство своих офицеров, что справедливо вызвало нарекания. Своего приятеля, графа Саутгемптона, поехавшего в Ирландию просто в качестве волонтера, он сперва поместил у себя в палатке, а потом назначил начальником всей кавалерии, через головы очень многих заслуженных людей. Граф Саутгемптон вел себя со своим командиром весьма вольно, а поскольку он слыл гомосексуалистом, авторитета командованию это не прибавило.

Ведение военной кампании стоило казне 1000 фунтов в день, прогресса не наблюдалось, из Лондона на графа сыпались яростные письма королевы, неудачи следовали за неудачами – и осенью 1599 года, заключив с ирландцами перемирие, Эссекс самовольно вернулся в Англию и, как написано в энциклопедии:

«…не смыв пота и грязи после долгого путешествия, предстал перед Елизаветой в ее опочивальне…»

Уж о чем они в этой опочивальне поговорили, так и осталось тайной, но на следующий день ему было предъявлено обвинение в неповиновении. В ответ граф обвинил в клевете чуть ли не весь состав Тайного Совета, а заодно – и сэра Уолтера Рэли, который в Совет никогда не входил. Рассмотрение дела отложили до лета 1600 года – граф Эссекс объявил себя больным. По приказу Елизаветы его обследовали доктора и решили, что он и в самом деле не вполне здоров. 5 июня 1600 года прошла сессия суда, и одним из обвинителей Эссекса стал его друг, Фрэнсис Бэкон.

Суд рекомендовал тюремное заключение – но королева решила иначе и попросту лишила графа его главного источника дохода, монополии на импорт сладких вин. Удар был нанесен в самое больное место – Эссекс лишился возможности не только жить так, как он привык, но и содержать своих приспешников. Его письма королеве, в которых он умолял о прощении и «…покрывал поцелуями ее прекрасные руки…», оставались без ответа.

Графа кинуло в противоположном направлении – всем и каждому, кто приходил в Эссекс-Хауз, как называлась его резиденция, он говорил о неблагодарности Елизаветы и о том, чего она заслуживает за свои действия. Когда один из его приверженцев сказал, что надо бы узнать, каковы же условия, которые предлагает ему королева, он воскликнул: «…Her conditions are as crooked as her carcase…», что нелегко перевести на русский. Разве что – «…ее условия так же перекошены, как ее остов…»? Он говорил о своей королеве, как о скелете старой павшей клячи, – о чем ей, конечно же, доложили…

7 февраля 1601 года сторонники опального графа в ожидании мятежа заказали в театре «Глобус» представление пьесы Шекспира «Ричард II». Пьеса, надо сказать, была старая, ставить ее не хотели – но увесистый кошелек разрешил все сомнения труппы.

Речь в данной вещи Шекспира шла об одном интересном эпизоде из английской истории, когда славный Боллинброк взял да и отстранил от власти недостойного монарха, Ричарда II, и сам стал на его место, венчавшись как король Генрих IV[60].

X

Секретная служба королевы Елизаветы, конечно, уже никогда не достигала той высоты, на которую она была поставлена во времена сэра Фрэнсиса Уолсингема, но все-таки должный уровень профессионализма она сохранила. О том, что в окружении графа Эссекса готовится заговор, было известно, и состав заговорщиков был тоже определен довольно точно.

7 февраля 1601 года граф был вызван в Тайный Совет для дачи показаний. Он отказался прийти, сославшись на недомогание. 8 февраля к дому Эссекса пришли лорд-хранитель печати, главный судья, граф Вустерский, сэр Уильям Ноллис и потребовали принять их.

Они были приняты – и заперты в библиотеке. Вместе с отрядом в пару сотен человек, включавшим наемников-валлийцев, граф Эссекс отправился в сторону Сити с криками, что главный секретарь королевы Елизаветы «…продал ее корону проклятым испанцам…».

Как написал потом Фрэнсис Бэкон – ни один человек в городе, еще столь недавно превозносившем Эссекса до небес, не двинул и пальцем в его пользу.

Глашатай объявил его изменником.

Мятеж развалился, даже толком не начавшись. Эссекс заперся было в своем доме – но ему пригрозили, что дом взорвут. Тогда он сдался.

19 февраля 1601 года граф предстал перед судом, в который вошел и Фрэнсис Бэкон. Обвинительную речь произнес сэр Уолтер Рэли, но это была пустая формальность, факт мятежа и измены был налицо, и свидетельствовать против графа Эссекса был готов хоть весь Лондон.

Утверждалось, что граф Эссекс сознался во всем и просил только об одном – он хотел, чтобы его казнили тайно. По закону изменника полагалось повесить, срезать с виселицы живым, выпотрошить и четвертовать – но как-никак виновный был пэром Англии.

25 февраля во дворе Тауэра ему отрубили голову. Как часто случалось, палач оказался неловким, рубить пришлось трижды – но, согласно показаниям очевидцев, Эссекс был убит первым же ударом.

Он пришелся ему в затылок.

Глава 34

Конец династии Тюдоров

LXXIII

То время года видишь ты во мне,

Когда из листьев редко где какой,

Дрожа, желтеет в веток голизне,

А птичий свист везде сменил покой.

Во мне ты видишь бледный край небес,

Где от заката памятка одна,

И, постепенно взявши перевес,

Их опечатывает темнота.

Во мне ты видишь то сгоранье пня,

Когда зола, что пламенем была,

Становится могилою огня,

А то, что грело, изошло дотла.

И, это видя, помни: нет цены

Свиданьям, дни которых сочтены.

73-й сонет Шекспира, приведенный выше (в русском переводе, сделанном Б. Л. Пастернаком), описывает умирание любви. Этот истинный шедевр стоит рассмотреть поподробней – мы видим три идущие подряд картины медленного, неостановимого ухода: лес, теряющий листья, небо, на котором гаснет закат, золу, становящуюся «…могилой огня…». В общем, тут есть о чем поговорить, особенно если учесть, что даже и удивительный по совершенству перевод Пастернака не передает всей красоты и глубины подлинника – достаточно просто сказать, что в третьем четверостишии огонь не просто становится могилой огня, но и погибает, будучи пожран тем, что его вскормило:

«…Consumed with that which it was nourished by…»

Кто возьмется сказать, кем был для Елизаветы Первой граф Эссекс? Новым воплощением молодого лорда Дадли, которого она любила когда-то? Сыном ненавистной Летиции Ноллис, отнявшей у нее возлюбленного? Какой-то странной заменой сына Роберта Дадли, которого сама королева так ему и не родила? И которого она своей поистине болезненной привязанностью сначала подняла до неслыханных высот – а потом казнила?

Убив тем, чем и вознесла?

Сказать тут ничего нельзя – нам остается только догадываться. Но ведь недаром же выражение «…шекспировские страсти…» так прижилось в современном языке – и не только в английском…

Королева Елизавета Первая умерла 24 марта 1603 года, примерно через два года после казни Эссекса. Ее смерть, конечно, стала определенным рубежом, но эпоха умирает не вдруг – она угасает, и процесс этот, описанный Шекспиром, идет хоть и неуклонно, но постепенно.

Наверное, первым из знаменитых «елизаветинцев» после Роберта Дадли, графа Лестера, умер сэр Фрэнсис Уолсингем. Он скончался 6 апреля 1590 года и так и не узнал, что королева Елизавета казнила мужа его дочери и отца его внуков.

B начале 1596 года умер на своем корабле сэр Фрэнсис Дрейк – и был похоронен в море.

Так Дрейку и подобало…

Как говорит о нем энциклопедия:

«…В испанских колониях Дрейк был известен как Эль Драк, «Дракон» (El Draque, «Drac», «Drak»). Его имя на латыни было Franciscus Draco (Франциско Дракон)…»

В английском языке слово «Drake» означало всего лишь «селезень» – но не будем заблуждаться – согласно словарю, это устаревшая форма слова «дракон»

Испанцы были правы…

4 августа 1598 года умер Уильям Сесил, лорд Берли. Накопленное им состояние и баронский титул унаследовал его старший сын Томас, но истинным наследником отца стал его младший сын, горбатый Роберт Сесил. Он так послужил новому королю, Джеймсу, первому Стюарту на престоле Англии, что стал 1-м графом Солсбери, лордом-хранителем малой печати, лордом-казначеем, кавалером ордена Подвязки – в общем, долго перечислять.

Но история его жизни и возвышения в основном принадлежит уже другой эпохе, эпохе Стюартов, ибо по странной прихоти судьбы умершая на эшафоте Мария Стюарт стала родоначальницей следующей английской династии, сменившей Тюдоров.

Впрочем, какие-то отблески ушедшей поры Тюдоров надолго пережили их век. Одной из таких «искр» оказалась Летиция Ноллис, вдова Роберта Дадли и мать графа Эссекса. Согласно версии, безоговорочно принятой авторами всех дамских романов, посвященных Тюдорам, она валялась в ногах у королевы Елизаветы, умоляя ее пощадить сына. Подтверждений этому я лично не обнаружил. Если леди Летиция и пыталась пробиться на прием к королеве, то та ее не приняла. А заодно с графом Эссексом был казнен и его новый отчим, Кристофер Блаунт, третий муж Летиции Ноллис.

Однако она взяла реванш при новом царствовании – в 1603 году, с приходом к власти нового короля, ее внук, сын Роберта Деверё, 2-го графа Эссекса, был восстановлен в правах и вернул себе титул. Леди Летиция умерла 25 декабря 1634 года в возрасте 91 года и, согласно завещанию, была похоронена рядом со своим вторым мужем, Робертом Дадли. Возможно, она это тоже рассматривала как месть Елизавете Тюдор – кто знает?

Во всяком случае, Елизавета потомства не оставила, а вот Летиция – процитируем энциклопедию – «…оказалась предком многих знаменитостей, включая Чарльза Дарвина, Уинстона Черчилля, Дианы, принцессы Уэльской, и Сары, герцогини Йоркской…».

К концу 1634 года, когда умерла леди Летиция Ноллис, до конца жизни именовавшая себя графиней Лестер, по титулу своего второго мужа, она, по-видимому, была последним человеком на свете, кто еще лично помнил королеву Елизавету. Был, конечно, еще сэр Уолтер Рэли, но новый король, Джеймс Первый, засадил его в Тауэр, держал там много лет, а потом, ненадолго выпустив, 29 октября 1618 года и вовсе казнил. Но его история, как бы печально она ни кончилась, тоже принадлежит уже более позднему времени.

A «…время Тюдоров…» минуло – вместе с Елизаветой.

* * *

История этой семьи – семьи Тюдоров – неразрывно сплелась с историей Англии – ибо Тюдоры были ее королями. Права на престол первого из них – Генриха Тюдора, графа Ричмонда, внука валлийского сквайра и французской принцессы, ставшей королевой Англии, – носили столь шаткий характер, что в нормальных обстоятельствах он не мог бы и помышлять о короне. Но обстоятельства сложились так, что в 1485 году он все-таки получил английский трон – захватом, благодаря силе оружия и собственной дерзости.

Между 1485-м, годом захвата власти Генрихом Тюдором, и 1603-м, годом смерти его внучки, великой королевы Елизаветы Тюдор, прошло 117 лет.

За эти долгие годы английскую корону носили двое мужчин – Генрих VII и Генрих VIII, – один мальчик, Эдуард VI, и две женщины, сводные сестры – Мария I и Елизавета I.

В истории осталось двое – Генрих VIII, которого время и неограниченная власть превратили из юного золотого принца в больное чудовище, и Елизавета I – Глориана, Королева-Девственница, победительница Непобедимой Армады.

B жизни все обстояло несколько сложней – но такова устоявшаяся легенда, не склонная смотреть на вещи слишком пристально. Если припомнить высказывание Шекспира – о мире, который театр, и о людях, которые актеры, – то члены семьи Тюдоров в течение больше сотни лет играли на этих подмостках первые, самые видные роли.

Не одни, конечно – как известно, «…королей играет свита…». И Тюдорам в этом смысле повезло – их «свита» включала в себя таких людей, как Томас Мор и Томас Кромвель, как Фрэнсис Дрейк и Уолтер Рэли, таких поэтов, как Эдмунд Спенсер, таких ученых, как Фрэнсис Бэкон. Был, наконец, Шекспир, величайший литературный гений Англии за все время ее долгой истории.

Все они как бы играли свои роли в великой пьесе, поставленной Историей и написанной двумя соавторами, Реформацией и Ренессансом. Эти «соавторы» буквально перевернули Европу в XVI веке – как раз и пришедшемся на времена Тюдоров.

Люди смертны, и время Тюдоров прошло.

Однако кое-что все-таки осталось. Осталась национальная Церковь, известная сейчас как англиканская. Остался Парламент – родоначальник и образец для законодательных собраний всего мира. Осталась могучая социальная сила – «…джентльмены Англии…», сделавшая в свое время Великобританию великой империей. B каком-то смысле «джентльмены» правят Англией и сейчас – в той мере, в которой им позволяют делать это лейбористы… Осталась великая английская литература, расцвет которой пришелся как раз на время царствования Елизаветы.

Ну, и заметим кстати, что эпоха Тюдоров наложила отпечаток не только на Англию. Английский язык сейчас, в двадцать первом веке, – стандартное средство межнационального общения.

Если индусу надо поговорить с китайцем – не сомневайтесь, они сделают это по-английски… Явление это проявилось вполне только в XX веке, когда английский сильно потеснил общепринятый до этого французский.

Начало, однако, было положено при Елизавете Тюдор…

Но, пожалуй, к общему достоянию человечества, помимо английского языка, время Тюдоров прибавило и еще кое-что, что можно назвать вечным и общечеловеческим достоянием.

Шутки ради, список таких вот «…вечных общечеловеческих ценностей…» можно начать с картофеля.

Но есть еще и Шекспир. Его пьесы через четыре века после его кончины ставят по всему свету, от Англии до Японии, где адаптации его «Короля Лира» или «Макбета» идут с огромным успехом – про гениальные русские постановки «Гамлета» я уж и не говорю. «Русский Шекспир» – это вообще отдельная история.

Кстати, а кем был Шекспир?

Глава 35

Кем был Шекспир?

Глава дополнительная и имеющая характер некоего расследования

I

Фрэнсис Бэкон был человеком поразительного интеллекта, и сфера его интересов была чрезвычайно широкой. По образованию он был юристом, с течением времени стал лордом-канцлером, то есть как бы верховным судьей Англии – но занимался и историей, и философией и даже основал новое философское направление, названное эмпиризмом. С этого самого эмпиризма, собственно, и началось осознанное построение платформы научно-технической революции, преобразившей Европу.

Если изложить учение Бэкона в самом кратком и упрощенном виде, то, возможно, оно свелось бы к тому, что все выводы, сделанные за счет игры ума, должны проверяться (и тем самым подтверждаться) практическим экпериментом.

Он полагал, что такого рода методология дает ключи не только к познанию, но и к могуществу, и знаменитый афоризм «Знание – сила» (лат. Scientia potentia est) сформулировал именно он.

Бэкон был человеком систематического склада ума и афоризмами не ограничился – он написал специальный трактат на эту тему, под названием «Новый Органон». Он, собственно, именно на методе и настаивал и говорил, что «…до сих пор открытия делались случайно, a не методически…». Узнать же новое гораздо легче, если исследователи вооружены методом. Это – путь, а знать правильный путь – самое главное.

Ибо «…даже хромой, идущий по дороге, обгонит здорового человека, изо всех сил бегущего по бездорожью…».

Бэкон был глубоко убежден в своей правоте и даже трактат свой назвал «Новым Органоном» не просто так, а с целью поправить Аристотеля, общее название логических сочинений которого называлось «Органон» – как бы «орудие, инструмент». А еще Фрэнсис Бэкон верил в индукцию. Наблюдение фактов и их проверка дают вам некое предположение, которое можно попытаться обобщить в виде закономерности. Но при этом критически важным является и поиск фактов, опровергающих ваше первоначальное заключение, ибо оно может оказаться совершенно неверным. Если в цепочке возможных «перечислений» вы сумеете выделить «исключения» – вы сможете прийти к важным выводам. Собственно, сама система такого рода так и называется – метод исключения. Вы наблюдаете некий феномен, последовательно перечисляете причины, которые могли бы вызвать наблюдаемое вами явление, и дальше последовательно и доказательно исключаете из рассмотрения вещи явно невозможные.

То, с чем вы останетесь в конце этого процесса, и будет решением – каким бы невероятным оно ни показалось вам с первого взгляда. К этому следует добавить и анализ причин, которые могли повести вас к ошибке. Со свойственной ему методичностью Бэкон раскладывает причины ошибок на классы, которые он называет «призраками» («идолами», лат. idola). Мы не будем сейчас вникать во все эти классы ошибок, а ограничимся тем, что выделим один из них, который сам Бэкон назвал «призраком театра», – это усваиваемые человеком от других людей ложные представления об устройстве действительности.

Фрэнсис Бэкон определял этот тип заблуждения следующим образом: «…аксиомы… которые получили силу вследствие предания, веры и беззаботности…»

Это – важный момент. Потому что именно на его основе некая Делия Бэкон (однофамилица великого философа) выдвинула в 1857 году смелое предположение: истинным автором произведений Шекспира был вовсе не Шекспир.

Согласно ее мнению, это Фрэнсис Бэкон.

II

Ссылалась она на разные вещи, но в основном упирала на то, что не мог актер Шекспир знать такую кучу вещей, которую он совершенно очевидно почему-то знал, и не мог он писать столь мощные философские произведения, не имея для этого никакой подготовки, – следовательно, их писал другой человек, философ, живший примерно в то же время, что и Шекспир, – а таковым являлся в первую очередь Фрэнсис Бэкон. Мысль эта некоторым людям показалась вполне здравой, и они начали, так сказать, «…вглядываться в проблему…». Оказалось, что в труде Бэкона под названием «The Promus of Formularies and Elegancies», наборе всевозможных коротких формул, афоризмов и прочего в том же духе, содержатся абсолютно, буквальноточные «кальки» со слов Шекспира[61].

A fool’s bolt is soon shot. (Bacon, Promus)

A fool’s bolt is soon shot. (Shakespeare, Henry V)

В приблизительном смысловом переводе – «…дурак стреляет быстро и не целясь…».

All is not gold that glisters. (Bacon, Promus)

All that glisters is not gold. (Shakespeare, The Merchant of Venice)

«…не все то золото, что блестит…».

И таковых совпадений там насчитали с дюжину.

Ну, что сказать? Шекспироведение к середине XIX века существовало уже пару веков, был накоплен значительный материал – и шекспироведы поглядели на «бэконианство» примерно так, как римская Церковь – на ересь Лютера. Сперва еретические построения игнорировали, потом носителей их попытались переубедить, а когда это не получилось – припечатали к позорному столбу всей силой Знания и Авторитета. «Бэконианцам» было сказано, что они дураки и ничего не понимают, что Бэкон не мог писать так, как писал Великий Бард, что философия тут ни при чем, а важна поэзия и мощь поэтического гения, что Шекспиру и не нужна была никакая книжная ученость, ибо он был как бы «…наивное дитя Природы…», и его лепет приходил к нему на уста самопроизвольно – а так-то он был вполне невежественным человеком, вполне на уровне своего века и социального положения. Добавлялось, что, по свидетельству знавшего его Бена Джонсона, латынью он владел не очень, а греческого и вовсе не знал и что все практические навыки, которые он вроде бы обнаруживает, он подхватил либо в таверне «Русалка», где собирались моряки, либо в кругу своих аристократических знакомых, вроде графа Саутгемптона, которому, по всей видимости, были посвящены знаменитые шекспировские сонеты.

А что до совпадений между строками Бэкона и Шекспира, то, во-первых, это была народная мудрость того времени, во-вторых, неизвестно, кто у кого их копировал. Почему непременно Шекспир брал эти слова у Бэкона, а не Бэкон – у Шекспира?

В общем, с дискуссии между «стратфордианцами» (названными так по названию города, в котором актер Шекспир родился и где он умер) и «бэконианцами», названными так по имени Бэкона, и началось то, что впоследствии приобрело название Великого Спора.

В столкновении вокруг книги Делии Бэкон ряды «бэконианцев» оказались потрясены и разбиты, они отступили в полном беспорядке – и разделились на два основных направления.

Первое сосредоточилось на том обстоятельстве, что Фрэнсис Бэкон в числе прочих своих занятий интересовался и криптографией и просто обожал создавать свои шифры – или, наоборот, раскалывать чужие. Начались поиски шифровок Бэкона, записанных в тексты Шекспира. Найти, честно говоря, ничего не нашли, но в процессе был сформирован аппарат, который впоследствии раскрыл японские военно-морские коды{9}.

Второе направление занялось тем, что стало пристально изучать биографию Шекспира и его окружение.

И в результате их усилий на поверхность стали вылезать кое-какие противоречия.

III

Собственно, проблема с биографией Шекспира стара, как само шекспироведение. От него самого осталось очень мало точных сведений и документов – и никаких рукописей. Известно, когда он родился, известно, что событие это произошло в городе Стратфорде, стоящем на берегу реки Эйвон, известно, что он там женился каким-то довольно нелепым образом – 18-летним юношей он был обручен чуть ли не под ружьем с девицей на 8 лет его старше, – и после этого он появился в Лондоне, где и оказался в итоге пайщиком театральной труппы. В Стратфорде в принципе была так называемая грамматическая школа, где преподавали начала латыни и где он, возможно, учился. Это словечко – «…возможно…» – следует за ним в его официальной биографии как припев в песенке. Возможно, учился – а возможно, и нет. Списка учеников школы не сохранилось, качество тамошннего преподавания неизвестно, никаких выдающихся выпускников эта школа вроде бы не произвела. Кроме Шекспира, конечно – при условии, что он в ней учился, что, возможно, и правда, но ничем не доказано…

Конечно, на это легко возразить, приведя в пример известного нам уже Томаса Кромвеля. Он начал свою взрослую жизнь 15-летним неграмотным подростком, записавшимся в солдаты-наемники, – и без всякой школы к 30 годам знал полдюжины языков, включая латынь, и вел успешную юридическую практику, не имея диплома.

Что сказать? Гений – он и есть гений…

Считается, что Шекспир приобрел свои обширные познания в кружке графа Саутгемптона. Вот маленький отрывок из книги М. М. Морозова[62] о Шекспире:

«…В кружке графа Саутгемптона появлялся иногда поэт и драматург Чепмэн, прославившийся своими переводами Гомера…«оком души», как называет воображение Гамлет, мы видим скромного уроженца Стрэтфорда [Шекспира]: сидя в своем углу, слушает он эти слова, и в глазах его блестит лукавый огонек…»

Насчет «…лукавого огонька…» – это очень поэтично… К сожалению, тут пропущено слово «возможно», потому что ни малейших указаний на то, что в кружке друзей графа Саутгемптона был хоть какой-то актер – Шекспир, например, – не имеется. Однако считается, что он там все-таки был, – ибо графу Саутгемптону оказались посвящены одна за другой две поэмы, подписанные «Шекспир».

Дальше, согласно традиционной версии, дело было так:

«…В следующем, 1594 году он [Шекспир] написал комедию «Тщетные усилия любви», в начале которой несколько знатных молодых людей отрекаются от жизни во имя чистого знания и чистого искусства, а в конце все поголовно оказываются влюбленными в молодых и прекрасных женщин. Ибо Шекспир знал ту старую истину, которую народ выразил в пословице: «Гони природу в дверь, она влетит в окно». Нет, не по пути было Шекспиру с графом Саутгемптоном и его друзьями!..»

То есть Уильям Шекспир решил, что ему не по пути с графом Саутгемптоном? Да, говорит нам М. М. Морозов и добавляет следующее:

«…Он, по-видимому, стал все реже бывать в этом доме, где много узнал и на многое насмотрелся. Затем совсем прекратил посещения. И граф Саутгемптон позабыл о Шекспире. В дошедших до нас письмах графа имя Шекспира не упоминается ни разу. И неудивительно: встреча со скромным начинающим поэтом и драматургом была для знатного вельможи лишь мимолетным впечатлением…»

Вообще говоря, все вышесказанное поистине поразительно.

IV

Картина получается предельно нелогичной. Шекспир-автор начал с того, что опубликовал поэму «Венера и Адонис», написанную по мотивам Овидия. Она была посвящена юному графу Саутгемптону, имела огромный успех, и, как нам говорит твердый «стратфордианец» M. M. Морозов, Шекспир якобы получил за нее от графа огромную сумму в 1000 фунтов. Это как раз в то время, когда он якобы скромно сидел в уголке в кругу удалых аристократов и записывал себе на коленке накопленные сведения и впечатления.

Морозов оговаривается, что сумма скорее всего была много меньше и что насчет «…сидения в уголке…» – это предположительно. Еще бы не предположительно, как мы видели выше, М. М. Морозов сам пишет, что никаких сведений о Шекспире в письмах графа не отыскалось. Но никакой актер в кругу друзей графа Саутгемптона не был замечен вообще – никем никогда.

А дальше актер-Шекспир решил, что его место с народом, и стал писать пьесы для народного театра? По тем временам оплата такого рода деятельности сильно разнилась в зависимости от того, ставилась ли пьеса при дворе (или у кого-то из знати для частного развлечения), или она ставилась в одном из публичных театров Лондона. За придворную «маску», как называлось представление, автору платили 40 фунтов. За городскую постановку – от 5 до 7 фунтов.

Откуда мы знаем про такие расценки? От M. M. Морозова. Более того, они подтверждаются и из английских источников. Так почему же автор/актер Шекспир ушел с таких богатых хлебов, как круг друзей-придворных, в театр вроде «Глобуса»? Может, его прогнали? Вроде бы нет – в 1609-м в свет вышли сонеты Шекспира, и их адресатом единодушно считается граф Саутгемптон. Значит, ссоры не было? Почему же связь оказалась как бы расторгнутой? M. M. Морозов твердо говорит – Шекспир хотел быть ближе к народу…

Странно, правда?

Глянем еще разок на поэму – первое опубликованное произведение Шекспира.

Она была подписана «Shake-Speare», «Потрясающий Копьем». M. M. Морозов говорит нам, что это все ерунда – Кристофер Марло, современник Шекспира, подписывался на дюжину разных ладов, правописание не устоялось. Он прав. Но вот о том, что псевдонимы того времени, как правило, писались через дефис, он нам не сообщает. Пойдем дальше? Первое полное Фолио сочинений Шекспира вышло в свет в 1623 году, лет через 7 после смерти актера-Шекспира, с потрясающей по силе эпитафией Бена Джонсона.

При этом при жизни Шекспира они не больно-то дружили, смерть поэта прошла не замеченной ровно никем – а вот Джонсону потом, после издания Фолио, заплатили очень даже хорошо, целую 1000 фунтов. Почему? Непонятно, неясно, загадочно и так далее…

Рукописей Шекспира нет. Вообще никаких. Есть пиратские издания, записанные стенографами, есть актерские копии с пометками режиссуры – и ни единого автографа. Почему?

Джонсон говорит что-то неясное о «…Высоких Покровителях…» – но не роняет ни единого словечка по поводу того, откуда он взял тексты, попавшие в Фолио, кто оплатил очень дорогое издание и так далее… Почему?

Ну, и так далее – таких недоуменных «почему» можно поставить добрую дюжину…

V

Самые большие сомнения вызывал единственный известный нам документ, если не написанный, так хоть подписанный Великим Бардом, – его завещание. Например, в завещании Шекспира расписано с подробностями, кому должна достаться его «…вторая по качеству кровать…». Друзьям отписана некая малая сумма на то, чтобы заказать себе кольца в память покойного.

Бен Джонсон в списке друзей не упомянут…

Завещание написано очень и очень хозяйственно – завещатель хочет и с того света контролировать свои деньги, и порядок наследования расписан чуть ли не до седьмого колена. При таком заботливом отношении к имуществу почему-то оказывается, что дочери Шекспира практически неграмотны – старшая с трудом, но попыталась расписаться, а младшая, Джуди, «…приложила знак…».

Подпись завещателя поставлена нетвердой, дрожащей рукой, к письму вроде бы непривычной. Каноническая теория объясняет это тем, что Шекспир был уже очень болен. Возможно…

О рукописях в завещании нет ни слова, хотя их издание принесло бы сумму, раз так в 5–6 большую, чем все движимое имущество завещателя. Почему они не упомянуты? Это утверждение легко проверить – изданное в 1623 году Фолио стоило по сотне фунтов за копию, а отпечатали их больше тысячи. Шекспир не подозревал, что его рукописи имеют коммерческую ценность?

В опись имущества не внесена ни единая книга – почему? Актер целиком полагался на память, на библиотеки своих друзей-аристократов, на рассказы моряков в пабе, куда он ходил? Неясно, непонятно, таинственно и так далее…

Больше всего людей, читавших завещание, задевала какая-то неприятная хозяйственность документа. Перед глазами представал мелкий собственник, эдакий куркуль-мироед. Где тот гордый дух, который создал «Гамлета» и «Короля Лира»? Зигмунд Фрейд говорил, что автор завещания и автор творений Шекспира не мог быть одним и тем же человеком – такое вот у него сложилось впечатление. Ну, впечатление – не документ, к делу не пришьешь…

Величайший политический ум Ренессанса, Никколо Макиавелли, замышлял на подкопленные было деньги завести у себя на ферме курятник и даже пытался торговать дровами. Его бессовестно надули, и тем дело и кончилось…

Так что понятно, что и гению надо есть и пить, и хозяйственные заботы должны быть ему не чужды. Это все, конечно же, было известно давно, и А. Аникст, человек в шекспироведении известный, пишет в очень теплых тонах следующее:

«…Читатель может посетовать: зачем мы занялись столь скучными прозаическими подробностями; не унижает ли это Шекспира? Но Шекспир жил не в облаках, а на земле. За короткий срок ему удалось заработать достаточно, чтобы обеспечить свою семью и помочь отцу. Читателям, которых подобные факты могут шокировать, мы напомним, что и другие великие люди не были безразличны к вопросу о материальном достатке…»

Дальше А. Аникст добавляет, что Шекспир охотно одалживал деньги своим землякам:

«…Ричард Куини, приезжавший по делам стратфордской корпорации в Лондон и остановившийся в гостинице «Колокол», отправил 25 октября 1598 года письмо, адрес которого был начертан так: «Моему дорогому и доброму другу и земляку мистеру Уильяму Шекспиру доставить это». Повторив еще раз эти эпитеты, Куини прямо приступил к делу:

«Любезный земляк, смело обращаюсь к вам, как к другу, прося помочь тридцатью фунтами стерлингов под поручительство мистера Бушеля и мое или мистера Миттона и мое. Мистер Росуэл еще не прибыл в Лондон, и я попал в особое затруднение. Вы мне окажете дружескую услугу и поможете расплатиться с долгами, которые я наделал в Лондоне…» Дальше следовали всякие подробности относительно гарантий, которые давал Куини, и просьба поторопиться…»

В общем, все как бы хорошо и благолепно. Если, конечно, не знать подробностей.

VI

Атака «бэконианцев» на крепость под названием «Авторство Шекспира» не удалась – но она всколыхнула, так сказать, устоявшуюся среду. Начались интенсивные раскопки в архивах с целью подтвердить – или опровергнуть – их гипотезу. Никаких доказательств причастности Фрэнсиса Бэкона к произведениям Шекспира найдено не было. Но и никаких подтверждений авторства этих произведений самого Уильяма Шекспира, зажиточного и хозяйственного обитателя города Стратфорда, тоже не обнаружилось.

Зато обнаружились кое-какие подробности его «…обстоятельного подхода к денежным вопросам…».

Например, оказалось, что он, предвидя неурожай, скупил загодя зерно с намерением толкнуть его в нужный момент по хорошей цене. Оказалось, что деньги в долг он давал под значительный процент, а неисправных должников безжалостно преследовал по суду. И не только должников, но и их поручителей – мог, например, разорить кузнеца-соседа, который неосторожно подписался под заемным письмом какого-то другого соседа Шекспира, сбежавшего от уплаты. Шекспир подал в суд на должника за неуплату 41 шиллинга – и вдобавок к долгу требовал уплаты набежавших процентов, а еще убытков и проторей. Сумма в 41 шиллинг была чуть повыше двух фунтов, нужда Уильяма Шекспира не давила, он купил в Стратфорде дом за 60 фунтов, причем цена, указанная в документах, наверняка была заниженной – обычная практика в то время, с целью понизить налог часть уплаченной суммы в документы не вносилась, а шла из рук в руки наличными.

В общем, поверить в то, что один и тот же человек и «Короля Лира» написал, и соседям «…давал в долг под хорошие проценты…», становилось уже действительно трудно. Тем временем в процессе раскопок текстов и документов елизаветинской поры начали возникать некие гипотезы, не связанные напрямую с вопросом «…авторства произведений Шекспира…», но наводящие на определенные вопросы.

В «Гамлете» на лорда Берли, тогдашнего премьер-министра, нарисована злобноватая карикатура – сейчас считается доказанным, что в роли Полония в пьесе представлен именно он. Например, на вопрос Полония, знает ли он, кто перед ним, Гамлет отвечает «…fishmonger…» – «…толкач, торговец рыбой…». Лорд Берли завел два рыбных дня в неделю с целью поощрить рыболовный промысел – и в результате его именно так и звали, «fishmonger». Не столь достоверно, но предполагается, что Мальволио в «Двенадцатой ночи» – это Кристофер Хаттон, лорд-канцлер и любимец Елизаветы, и изображен он фатом и самовлюбленным дураком. Королева, говорят, очень смеялась, пьесу ставили при дворе. Знать про клички и привычки министров могли и на лондонском рынке, тут ничего особо секретного нет – кроме храбрости насмешника-автора.

Дальше, однако, пошли вещи менее понятные.

Инструкции, которые Полоний дает в письме к своему сыну, Лаэрту, как оказалось, чуть ли не слово в слово совпадают с такими же инструкциями, даваемыми лордом Берли своему сыну Томасу, который в то время жил в Париже. Положим, это тоже совпадение и, так сказать, элементы народной мудрости – никогда не бери в долг, никогда не давай в долг и так далее, подробности смотри по тексту «Гамлета».

Но вот Гамлет говорит о мертвом Полонии, что тот пошел на корм червям. В английском оригинале – «…worms…» сделали из трупа Полония свою «…diet…». Но, согласно Джеральду В. Филиппсу (Gerald W. Philipps) лорд Берли любил повторять – в домашнем кругу, естественно, – что он родился тогда, когда шел Вормский Собор, на котором Мартин Лютер был осужден, но покарать которого не сумели. По-русски – Вормский Собор (или Вормский Рейхстаг), по-английски – «Diet of Worms»[63]…

Опять само по себе это ничего не доказывает. Может быть – это совпадение. Но может быть – это мрачноватая шутка кого-то, кто был вхож в дом лорда Берли?

А Бэкон, между прочим, доводился ему племянником.

VII

Получается, что Фрэнсис Бэкон снова попадает в число подозреваемых? Пожалуй, что все-таки нет, не попадает. С вопросом «…авторства произведений Шекспира…» вообще имеется проблема. Очень нетрудно разделить негодование Делии Бэкон и признать (хотя бы внутренне, как бы без доказательств, про себя) – ну не может мелкий, жадный и отвратительно мелочный ростовщик из Стратфорда быть автором веселой комедии «Укрощение строптивой», глубокой и жуткой трагедии «Макбет» и фантастической «Бури»…

Согласившись с этим, надо бы ответить и на неизбежно логически следующий вопрос – а кто же это написал?

Поглядим в энциклопедии описание биографии Фрэнсиса Бэкона. Он был честолюбивым человеком, ориентированным на успех и карьеру:

«…В 1584 году в возрасте 23 лет был избран в парламент. С 1617 года лорд-хранитель печати, затем – лорд-канцлер; барон Веруламский и виконт Сент-Олбанский…»

То есть сумел подняться на самый верх – он стал пэром Англии. Но не удержался на вершине из-за чрезмерного корыстолюбия:

«…В 1621 году привлечен к суду по обвинению во взяточничестве, осужден и отстранен от всех должностей. В дальнейшем был помилован королем, но не вернулся на государственную службу и последние годы жизни посвятил научной и литературной работе…»

Прибавим, что в молодые годы он оставил и, можно сказать, предал своего друга и покровителя, графа Эссекса, участвовал в суде над ним – и суд отправил графа на плаху.

Такой человек не стал бы, наверное, цепляться к несчастному соседу, выжимая из него ничтожную сумму за чужой долг, так мелок Фрэнсис Бэкон, конечно же, не был – но он не стал бы озорства ради дразнить своего могущественного дядю, лорда Берли, обзывая его рыбником-толкачом…

В окружении лорда Берли нам надо поискать кого-то другого – и такой человек, представьте себе, находится.

Это Эдвард де Вер, 17-й граф Оксфорд, кутила, мот и щеголь – а еще отчаянная голова, один из любимцев королевы Елизаветы, прозвавшей его своим «турком». Граф Оксфорд был зятем лорда Берли, с которым очень не ладил. Граф к тому же отвечал за развлечения королевы, и в этом смысле его соперником был Кристофер Хаттон. А Хаттон бешено ревновал – и жаловался ей в письмах (доказано, есть документы), что его преследуют насмешками два шута: сэр Уолтер Рэли, прозванный ею «водой», «water», «Уотер», и вепрь-Оксфорд – по гербу Оксфорда, голубому вепрю.

Тогда Мальволио – нелепый мажордом, вообразивший, что его прелестная госпожа в него влюблена и готова выйти за него замуж, – начинает действительно сильно походить на злой шарж на Хаттона, который как раз такие идеи и лелеял. И тогда становится понятно, почему королева Елизавета находила «Двенадцатую ночь» такой забавной…

Множество проблем, связанных с несоответствием жизни «…Шекспира, пайщика актерской труппы…», и «…Шекспира, автора произведений Шекспира…», немедленно отпадают.

Эдвард де Вер, 17-й граф Оксфорд, тратил деньги не считая, разорился на путешествиях и всякого рода экстравагантных выходках, при возвращении в Англию с континента был ограблен пиратами и высажен на берег только что не нагим – в точности, как это случилось с Гамлетом. Более того – в «Гамлете» есть известнейшая сцена, в которой принц наносит удар сквозь занавес по некой крысе и убивает Полония, шпионящего за ним.

Так вот – в жизни графа Оксфорда произошел очень похожий случай. Он в возрасте 12 лет, после смерти своего отца был отдан под опеку лорда Берли, который, надо сказать, любил все знать. Эдвард де Вер подрос, стал уже юношей, был готов покинуть дом опекуна – и лорд Берли приставил одного из своих слуг следить за юным графом. Оксфорд обнаружил движение за занавеской – и пустил в ход оружие. Дело «…спустили на тормозах…» – было объявлено, что граф всего лишь защищался, так что все обошлось. Но любви между опекуном и его воспитанником это не прибавило…

В общем, по сумме косвенных доказательств, казалось бы, дело решено – настоящим Шекспиром был граф Оксфорд? В надежде найти не косвенные, а прямые доказательства возьмем довольно известную книгу, специально посвященную этому вопросу, – это «Шекспир под другим именем» некоего американца, Марка Андерсона[64]. Автор считает, что Шекспиром был Эдвард де Вер.

А сам он представляется нам как «…астрофизик, заинтересовавшийся вопросом авторства произведений Шекспира…».

VIII

Вообще говоря, когда начинаешь углубляться в такого рода литературу, иной раз натыкаешься на совершенно удивительные открытия, причем как раз у авторов почтенных и консервативных. Скажем, считается общепризнанным, что словарь Шекспира несравненно богат, превышает 20 тысяч слов[65] и что великий Милтон – наверное, следующий сразу за Шекспиром в иерархии английской поэзии – имел словарь примерно вдвое меньший, чем тот, что был у Великого Барда.

После этого вы открываете книгу М. М. Морозова «Шекспир» и читаете следующее:

«…Хотя словарь Шекспира значительно богаче словаря его предшественников и достигает внушительной цифры более двадцати тысяч слов, он, несомненно, намного уступает словарю некоторых реалистов нашего времени.

Даже незначительный по дарованию писатель, щедро детализирующий факты окружающей действительности, в особенности писатель, склонный к натурализму, легко может в этом отношении обогнать Шекспира…»

Безмятежный идиотизм этой фразы, право же, поражает.

Начать с того, что английский отличается от русского именно обилием синонимов. Русский, как и славянские языки вообще, очень богат и ловок всякого рода приставками и суффиксами. Попробуйте сказать на английском что-нибудь вроде «…финтифлюшка ты моя распрекрасная…» – у вас будут большие затруднения. Но в английском, лишенном всяких там хитрозаверченных частиц и приставок, чуть ли не на каждое слово имеется с дюжину синонимов, тонко отличающихся друг от друга в зависимости от контекста. И выходит, что грамматически простой и вроде бы немногословный английский гораздо разнообразнее или, если так можно выразиться, «многословнее», чем русский. То есть даже вне всякой связи с размерами таланта автора английский текст будет содержать больше разных слов, чем русский, – это системное условие.

Каким же образом «…незначительный по дарованию писатель, щедро детализирующий факты…» и так далее, может «…легко обогнать Шекспира…»? А никаким. Здесь следует принимать в расчет время, когда книга М. М. Морозова писалась и готовилась к печати, – 1951 год. B те времена за «…низкопоклонство перед Западом…» можно было схлопотать очень и очень, а что считать низкопоклонством, было вопросом, открытым для интерпретаций…Так что в удивительной формуле подсчета богатства словаря М. М. Морозова следует видеть все-таки не глупость, а спасительную осторожность, и винить автора книги за такой абзац мы не будем.

Но вот Марк Андерсон такого оправдания не имеет.

Ему бояться было нечего, кроме разве что собственной лихости, – и он соорудил огромный том, размером в 597 страниц весьма убористого шрифта, добрую треть которого составляют детальные примечания очень научного вида, с указанием источников и страниц в этих источниках, и весь этот том заполнен полной и абсолютно бездоказательной чушью. Метод он избрал абсолютно беспроигрышный – берется любой эпизод из жизни Эдварда де Вера и произвольно соотносится с каким-нибудь куском из любого, произвольно взятого произведения Шекспира. Ясное дело, что всякий раз он попадает прямо в десятку. Берется некий любовный эпизод из жизни пылкого графа – и к нему тут же прикручивается что-нибудь, позаимствованное из «Ромео и Джульетты», с замечанием, что вот тут-то автор и выразил свои личные чувства и пережитый им момент восторга.

Ну, таким методом можно доказать, что Шекспиром был Мао Цзэдун.

Честно говоря, я сильно усомнился в качествах американской астрофизики при таких кадрах, как Марк Андерсон, – но потом глянул в его биографическую справку и несколько успокоился. Астрофизик он липовый – у него всего-навсего степень бакалавра с 4-летним циклом обучения, и сразу после получения этой вожделенной «научной степени» он решил, что специальность не для него и он должен заняться «…расследовательским репортажем…». В общем-то – и слава богу, но мы остаемся все на той же точке. Да, по-видимому, «пайщик Шекспир» – маска, которой прикрылся кто-то другой. Кто же это был и почему он это сделал?

Что у нас есть в сухом остатке?

IX

Эдвард де Вер, 17-й граф Оксфорд, находится у нас под серьезнейшим подозрением. Собственно, я мог бы здесь сослаться на авторитет – так думал В. Набоков. Но тень великого Фрэнсиса Бэкона, чьему методу мы по мере сил следуем, не рекомендовал доверять авторитетам. Мы уже видели, какие глупости они способны писать, не так ли? Какие факты свидетельствуют в пользу предположения об истинном авторстве, принадлежащем де Веру?

1. Факты его жизни действительно тесно сплетены с эпизодами, попадающимися у Шекспира. Он знал языки – и латынь, и французский, и итальянский. Он, как истинный вельможа, понимал и в законах, и в придворных интригах, и в аристократических видах спорта вроде соколиной охоты – все это тесно коррелирует с Шекспиром-автором и совершенно не коррелирует с Шекспиром-актером.

2. Подпись Shake-Speare, «Потрясающий Копьем», в его случае имеет смысл. Во-первых, подпись двумя словами, разделенными дефисом, по тем временам была стандартной формулой псевдонима. Например – Mar-Prelate, etc. Во-вторых, у графа Оксфорда был еще один титул, виконта Балбека, гербом которого служил лев, потрясающий копьем.

3. Первые сонеты цикла Шекспира посвящены уговорам некоего юнца, которого человек постарше, любящий его, уговаривает жениться, дабы запечатлеть свою красоту в градущих поколениях. Юнца мы с большой долей вероятности знаем – это граф Саутгемптон, с этим не спорит даже М. М. Морозов. А как раз в это время Эдвард де Вер, сильно растрепавший по ветру свое достояние, изо всех сил пытается пристроить одну из своих дочерей, у которой, увы, нет серьезного приданого, за этого самого графа Саутгемптона – который, однако, жениться упорно не хочет.

Удалось ли нам доказать наш основной посыл – Шекспиром был граф Оксфорд? Нет, не удалось. Им мог быть человек, тесно пристегнутый к кругу Эдварда де Вера, беспутного графа Оксфорда, – почему бы и не актер Шекспир?

Эту гипотезу самым лучшим образом – даже в стихах – оформил мой друг, Е. М. Майбурд:

В пабе, которого имя и адрес для памяти

Мудрая Клио достойными не посчитала,

Там вечерами за кружкою темного эля

Сиживал граф, и беседа неспешно текла.

Слушал его со вниманьем актер-сочинитель.

Так говорил ему граф: расскажу я тебе,

Где побывал я, каких повидал я людей,

Образ их жизни тебе опишу без утайки,

Жизнь королей и о принцах легенды, что знаю…

Прямо так просятся эти персоны на сцену!

Только загвоздка одна, я скажу тебе честно:

Много пытался писать я – но нету таланта.

Ты же поэтом от Бога рожден, тебе Муза

Благотворит и подсказкой ведет к совершенству,

Драмы законы познал ты и сцены законы.

Переложить, претворить, что услышал, ты сможешь

В образы великолепные, сильные, чудные,

Словом уверенным, мощным, что дал тебе Бог,

Так, что столетьями будут смеяться и плакать,

И в восхищеньи падут пред тобой на колени

Все, кто услышал, узнал от тебя эти песни,

Ими прославится Англия наша в народах,

И не померкнет вовек, никогда это имя,

Славное имя Вильяма Шекспира! Амен!

X

Теория Е. М. Майбурда хороша как инструмент сомнения. Его «…быть может…» трудно опровергнуть – да, могло быть тесное сотрудничество между графом Оксфордом и кем-то из его окружения, обладавшим великим поэтическим даром. К тому же предложенная «…гипотеза о сотрудничестве…» содержит важный новый элемент возможного решения задачи: а кто, собственно, сказал, что «автор Шекспир» – это одно физическое лицо? Интересно, что подобное предположение делают и другие люди, не только Е. М. Майбурд. В качестве примера можно сослаться на Бертрама Филдса, у которого есть книга «Актеры»[66].

Так вот, Бертрам Филдс полагает, что наиболее вероятным сценарием было бы тесное сотрудничество графа Оксфорда, писавшего тексты, с актером Шекспиром, хорошо знавшим сцену, – и тогда становится понятным, почему в «Гамлете» после долгих разговоров, и все больше о высоком, в конце вдруг наступает суматоха с дуэлями, смертями, отравлениями – и появлением на сцене военного отряда Фортинбраса с речами и барабанами.

Но, кто бы ни входил в предполагаемый «творческий союз», по-видимому, можно считать доказанным некий важный тезис: Шекспир отнюдь не «…невинное дитя Природы…», которое поет себе вольные песни, не заботясь о деталях и о правдоподобии.

В этом смысле, надо сказать, сторонникам традиционной, «стратфордианской» версии наиболее сильные удары нанесли не их непосредственные противники, а люди сугубо нейтральные. Одним из них мог бы считаться итальянец, профессор Эрнесто Грилло.

Он совершенно не сомневался в Шекспире-актере, простолюдине из Стратфорда. Он просто формально доказал, что все слова о «…невежественном фантазере Шекспире…» в той части, в которой дело касается Италии, – полная чушь[67].

«Стратфордианцы» указывали, что в «Двух веронцах» простодушный Уильям Шекспир, нахватавшийся случайных сведений в таверне «Русалка», заставляет своих героев путешествовать водой между Миланом и Вероной, городами сугубо сухопутными. Нет – отвечает им итальянский профессор – это не так. В XVI веке знатные и богатые люди как раз и предпочитали передвигаться, где только возможно, по воде, используя каналы. Баржа везла их с любым мыслимым количестом груза и слуг и при этом – со всеми удобствами. Дороги в ту пору были такие, что ехать по ним надо было верхом, ибо кареты с мягкими рессорами изобретены еще не были. Шекспира бранили за невежество, потому что в «Укрощении строптивой» он поместил призводство парусов в очень сухопутном городе Бергамо. Однако он был прав – их там действительно делали. Более того – указание на ошибку Шекспира в «Ромео и Джульетте», когда он говорит о «вечерней мессе», в то время как месса служится по утрам, само оказалось ошибочным – в Вероне вплоть до XVI века мессу служили именно вечером. Получается, что Шекспир либо сам побывал в Италии, либо тесно сотрудничал с кем-то, кто разбирался в итальянских делах.

Но кем же был Шекспир? Увы, задачу мы так и не решили… Попробуем использовать путь, рекомендованный Фрэнсисом Бэконом, – перечислим все известные нам варианты решения вопроса.

Глядишь, методом исключения мы и дойдем до какого-нибудь разумного предположения?

XI

Насколько мы можем судить, самым сильным кандидатом на роль Шекспира-автора в настоящий момент является Эдвард де Вер, граф Оксфорд. Он знал лорда Берли и не любил его. Он был, разумеется, прекрасно знаком с его сыном, Томасом Сесилом, человеком не слишком мудреным, но сильно сердившимся на графа Оксфорда. У того плохо складывались отношения с его женой, Анной, – а она доводилась Томасу Сесилу сестрой, и он ее любил. Ситуация, как мы видим, сильно напоминающая треугольник между Гамлетом, Офелией и Лаэртом, – однако сама по себе аналогия ничего не доказывает. Если уж Марк Андерсон нас чему и научил, так это тому, что «…методом аналогий…» можно доказать что угодно.

Фрэнсис Бэкон в качестве претендента на роль Шекспира сейчас популярностью не пользуется, но все же мы его упомянем, потому что есть и еще парочка уж совершенно фантастических кандидатов на эту роль.

Во-первых, это Кристофер Марло, который, согласно выдвигаемой теории, вовсе не был убит в драке, а напротив, смерть его попросту имитировали, а самого Марло заботливо спрятали где-то в Италии, и тут уж он развернулся в качестве автора пьес, приписываемых Шекспиру. Отбросим ввиду явной нелепости?

Во-вторых, совершенно неожиданно в роли автора предлагается сама королева Елизавета. Ну, что сказать? При жизни ее считали женщиной умной, как бес, и способной решительно на все. По-видимому, некую часть этой репутации она сохранила и за гробом – но рассматривать это версию мы все-таки не будем.

Как вам понравится Уильям Стэнли, граф Дерби? Он был зятем Эдварда де Вера, мужем той его дочери, которую отверг граф Саутгемптон. Его кандидатуру отстаивают во Франции на том основании, что он вроде бы побывал при дворе Генриха Наваррского и насмотрелся там на всякие придворные игры и маскарады, из которых и получились потом «Напрасные усилия любви». Сомнительно в высшей степени – в конце концов, почему бы графу Дерби просто не рассказать о полученных им в Европе впечатлениях своему тестю или тому же актеру Шекспиру, который мог бывать в кругу знакомых графа Оксфорда? Так что отложим в сторону и его и обратимся к фигуре поинтересней.

Это Роджер Мэннерс, граф Рэтленд. Он как кандидат на роль Шекпсира, в принципе, имеет многие достоинства Эдварда де Вера – и языки знал, и по Италии попутешествовал, и в университете в Падуе поучился, и даже более того – у его брата и наследника, Фрэнсиса Мэннерса, оказались занятные знакомые.

Согласно сохранившимся документам, его дворецкий за создание некой «импрессы милорда» – то есть, по-видимому, картонной фигуры с гербом графа Рэтленда и каким-то текстом – уплатил двум ее создателям некие деньги.

Один из них – известный актер, игравший в труппе «…людей лорда-камергера…», Ричард Бёрбедж (англ. Richard Burbage). Первый исполнитель таких ролей, как: Гамлет, Ричард III, Лир, Генрих V, Отелло, Ромео, Макбет etc. Вообще говоря, это неудивительно – именно для труппы людей лорда-камергера Шекспир как раз и писал.

А второй человек, получивший от дворецкого деньги за «импрессу», – наш старый знакомый, Уильям Шекспир, актер[68].

Согласитесь, это волнующая находка?

Вдруг, совершенно неожиданно, обнаруживается документально подтвержденный след неуловимого Уильяма Шекспира, актера и пайщика труппы людей лорда-камергера, – и на этот раз не в мифическом, из пальца высосанном «…уголке в покоях графа Саутгемптона…», а в платежной ведомости дворецкого, служившего одному из людей того аристократического круга, с которым Шекспир был предположительно связан.

Ну, хотя бы своими поэмами или циклом сонетов… Связь эта, однако, весьма далекая, и мы с вами, отнюдь не специалисты по английской культуре эпохи Ренессанса, никаких сведений из факта этой связи выжать не сумеем.

XII

Однако интерес к ней все же проявить стоит, и вот по какой причине: не так давно, в 1997-м, была опубликована книга Ильи Гилилова «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна Великого Феникса», в которой трактуется вопрос об авторстве произведений Шекспира и в которой доказывается, что Роджер Мэннерс, граф Рэтленд, как, впрочем, и его жена, имели самое непосредственное отношение к загадочной шекспировской поэме «Феникс и Голубь».

В России книга стала сенсацией – как-никак ее написал отнюдь не любитель-энтузиаст, вроде Делии Бэкон, а специалист, ученый-шекспировед, близкий сотрудник А. Аникста[69].

Вот что о нем написано в энциклопедии:

«…В 1997 году опубликовал книгу «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна Великого Феникса», в которой подытожил результат своих многолетних исследований и привел доводы в пользу теории, что под псевдонимом «Уильям Шекспир» скрывался Роджер Мэннерс, граф Рэтленд, в соавторстве со своей женой, Елизаветой Сидни-Рэтленд. Книга была сравнена критикой с «разорвавшейся бомбой в шекспироведении».

Книга вызвала активную полемику в печати, найдя своих последователей и противников как со стороны стратфордианцев, так и антистратфордианцев, отстаивающих иные кандидатуры на авторство произведений Шекспира…»

Не хочется разбирать книгу, написанную на русском, неоднократно издававшуюся, вполне доступную в продаже и даже выставленную в Сети, – но все же пару слов сказать можно.

Читатель, ожидающий удара в литавры и ответа на заданные ему загадки, удовлетворен не будет. Великий Спор об авторстве произведений Шекспира не решен.

Да, И. М. Гилилов разносит версию о Шекспире-актере, якобы бывшем и Шекспиром-автором, с куда большей силой и убедительностью, чем смог бы сделать это я, – но в отношении ответа на вопрос – «А кто же?» – уязвимых пунктов остается много, хоть отбавляй.

Действительно, граф Рэтленд был, как и Оксфорд, связан с семейным кругом лорда Берли, дружил с графом Саутгемптоном, наконец, есть и такое обстоятельство – процитируем книгу И. М. Гилилова:

«…Почти все книги, послужившие источниками для Шекспира при создании его произведений, были в библиотеке Бельвуара (многие из них и сейчас там). Там же находится рукопись варианта песни из «Двенадцатой ночи», написанная, как установил П. Пороховщиков, рукой Рэтленда. Это единственная достоверная рукопись шекспировского текста!..»

Ну, сразу же придеремся к заявлению, сделанному выше, – самая старая из известных нам рукописей с текстом Шекспира совсем не обязательно означает, что Шекспир ее и писал, не правда ли?

Более существенный довод – обьяснение таинственной истории с изданием Фолио. Оно было, как известно, сделано под редактурой Бена Джонсона, очень щедро оплачено – и почему-то оказалось приурочено к 10-й годовщине смерти Рэтленда и его жены.

A второе издание вышло в 20-ю годовщину.

Платили Бену Джонсону родственники Рэтленда, Пембрук и Монтгомери. Что до назначения именно Бена Джонсона редакторм Фолио, то и это становится понятным – он входил в круг восторженных почитателей графини Рэтленд.

В книге И. М. Гилилова очень обращает на себя внимание такой факт – проделка с фальшивым авторством уже имела место в этом кружке:

«…Рэтленд был одним из вдохновителей и авторов многолетнего литературного фарса вокруг придворного шута Томаса Кориэта, которому приписали несколько книг и объявили величайшим в мире путешественником и писателем…»

То есть это была шуточка в том же духе, что проказа А. К. Толстого и его кузенов, сочинивших маску «Козьмы Пруткова». И таким образом, у нас есть как бы прецедент – да, Рэтленд и его окружение любили поиграть в прятки. Это хорошее дополнение к версии «Рэтленд как Шекспир», потому что уже давно обращалось внимание на то обстоятельство, что автор-Шекспир, по всей видимости, перестал создавать новые вещи, начиная с 1612 года – а граф Рэтленд как раз тогда и умер.

Вопросы, конечно же, остаются.

Не очень понятно, каким образом сонеты Шекспира, иные из которых дышат просто неистовой страстью (если читать их в подлиннике, а не в переводе С. Я. Маршака), могли быть написаны Рэтлендом, человеком вроде бы куда более скрытным и застенчивым.

Не знаю. Как и всегда, остается ломающая все зыбкие и неточные предположения версия «…a ведь возможно и иначе…». Но одну вещь все-таки хочется добавить уже от себя.

Из книги И. М. Гилилова видно, какую глубокую трансформацию проделало время с вопросом об авторстве Шекспира – особенно в русскоязычной среде. Оказывается, Луначарский был сторонником ранней «рэтлендовской» версии задолго до того, как И. Гилилов провел свой анализ авторства «Голубя и Феникса». Оказывается, еще в 1932 году отношение к текстам Шекспира было вполне разумным и даже довольно скептическим – отмечалось, например, что театральные тексты, как правило, правят все, кто имеет отношение к постановке, их дописывают, переписывают, сокращают и так далее – так что Фолио, изданное без всяких ссылок на авторские рукописи, не следует считать «…священной коровой…».

Все дискуссии на эту тему, однако, окончились после опубликования материала профессора А. А. Смирнова, в котором были такие строки:

«…Подводя итоги всем этим «теориям», мы должны решительно подчеркнуть то, что делает их не только неприемлемыми для нас, но и идеологически враждебными…»

На этом дискуссия и окончилась – Шекспир был твердо объявлен не графом, а пролетарием.

Так что наши предположения по поводу источника поразительных прозрений М. М. Морозова, объявившего среднего современного писателя обладателем более богатого словаря, чем шекспировский, оправдались. Книга действительно несла печать своего времени, и печать эта ее изуродовала.

К Шекспиру это не относится. Он прожил уже четыре века и будет жить вечно.

Кем бы он ни был…

Приложения

Псалом 118

Один из стихов этого псалма прочла Елизавета Тюдор, узнав, что ее сестра, Мария Первая, умерла, а сама Елизавета из полуопальной и буквально живущей под топором девушки становится королевой Англии. Какой именно стих, точно неизвестно – разные источники дают разные версии, поэтому псалом приводится целиком.

Псалом 118 состоит из 22 восьмистиший, соответствующих буквам древнееврейского алфавита, при этом в каждом отдельном восьмистишии все строки начинаются с одной и той же буквы, – сообщает Новая Женевская учебная Библия. И добавляет: «С точки зрения поэтической техники такая структура произведения, несомненно, является высочайшим искусством».

Общая мысль, выраженная в 176 стихах псалма, заключается в прославлении Божьей воли, явленной нам через Его законы, уставы, заповеди, слова, суды, повеления, откровения, пути, чудеса и определения.

Аллилуйя.

1 Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем.

2 Блаженны хранящие откровения Его, всем сердцем ищущие Его.

3 Они не делают беззакония, ходят путями Его.

4 Ты заповедал повеления Твои хранить твердо.

5 О, если бы направлялись пути мои к соблюдению уставов Твоих!

6 Тогда я не постыдился бы, взирая на все заповеди Твои:

7 Я славил бы Тебя в правоте сердца, поучаясь судам правды Твоей.

8 Буду хранить уставы Твои; не оставляй меня совсем.

9 Как юноше содержать в чистоте путь свой? – Хранением себя по слову Твоему.

10 Всем сердцем моим ищу Тебя; не дай мне уклониться от заповедей Твоих.

11 В сердце моем сокрыл я слово Твое, чтобы не грешить пред Тобою.

12 Благословен Ты, Господи! научи меня уставам Твоим.

13 Устами моими возвещал я все суды уст Твоих.

14 На пути откровений Твоих я радуюсь, как во всяком богатстве.

15 О заповедях Твоих размышляю и взираю на пути Твои.

16 Уставами Твоими утешаюсь, не забываю слова Твоего.

17 Яви милость рабу Твоему, и буду жить и хранить слово Твое.

18 Открой очи мои, и увижу чудеса закона Твоего.

19 Странник я на земле; не скрывай от меня заповедей Твоих.

20 Истомилась душа моя желанием судов Твоих во всякое время.

21 Ты укротил гордых, проклятых, уклоняющихся от заповедей Твоих.

22 Сними с меня поношение и посрамление, ибо я храню откровения Твои.

23 Князья сидят и сговариваются против меня, а раб Твой размышляет об уставах Твоих.

24 Откровения Твои – утешение мое, и уставы Твои – советники мои.

25 Душа моя повержена в прах; оживи меня по слову Твоему.

26 Объявил я пути мои, и Ты услышал меня; научи меня уставам Твоим.

27 Дай мне уразуметь путь повелений Твоих, и буду размышлять о чудесах Твоих.

28 Душа моя истаевает от скорби: укрепи меня по слову Твоему.

29 Удали от меня путь лжи и закон Твой даруй мне.

30 Я избрал путь истины, поставил пред собою суды Твои.

31 Я прилепился к откровениям Твоим, Господи; не постыди меня.

32 Потеку путем заповедей Твоих, когда Ты расширишь сердце мое.

33 Укажи мне, Господи, путь уставов Твоих, и я буду держаться его до конца.

34 Вразуми меня, и буду соблюдать закон Твой и хранить его всем сердцем.

35 Поставь меня на стезю заповедей Твоих, ибо я возжелал ее.

36 Приклони сердце мое к откровениям Твоим, а не к корысти.

37 Отврати очи мои, чтобы не видеть суеты; животвори меня на пути Твоем.

38 Утверди слово Твое рабу Твоему, ради благоговения пред Тобою.

39 Отврати поношение мое, которого я страшусь, ибо суды Твои благи.

40 Вот, я возжелал повелений Твоих; животвори меня правдою Твоею.

41 Да придут ко мне милости Твои, Господи, спасение Твое по слову Твоему,

42 И я дам ответ поносящему меня, ибо уповаю на слово Твое.

43 Не отнимай совсем от уст моих слова истины, ибо я уповаю на суды Твои

44 И буду хранить закон Твой всегда, во веки и веки;

45 Буду ходить свободно, ибо я взыскал повелений Твоих;

46 Буду говорить об откровениях Твоих пред царями и не постыжусь;

47 Буду утешаться заповедями Твоими, которые возлюбил;

48 Руки мои буду простирать к заповедям Твоим, которые возлюбил, и размышлять об уставах Твоих.

49 Вспомни слово Твое к рабу Твоему, на которое Ты повелел мне уповать:

50 Это – утешение в бедствии моем, что слово Твое оживляет меня.

51 Гордые крайне ругались надо мною, но я не уклонился от закона Твоего.

52 Вспоминал суды Твои, Господи, от века, и утешался.

53 Ужас овладевает мною при виде нечестивых, оставляющих закон Твой.

54 Уставы Твои были песнями моими на месте странствований моих.

55 Ночью вспоминал я имя Твое, Господи, и хранил закон Твой.

56 Он стал моим, ибо повеления Твои храню.

57 Удел мой, Господи, сказал я, соблюдать слова Твои.

58 Молился я Тебе всем сердцем: помилуй меня по слову Твоему.

59 Размышлял о путях моих и обращал стопы мои к откровениям Твоим.

60 Спешил и не медлил соблюдать заповеди Твои.

61 Сети нечестивых окружили меня, но я не забывал закона Твоего.

62 В полночь вставал славословить Тебя за праведные суды Твои.

63 Общник я всем боящимся Тебя и хранящим повеления Твои.

64 Милости Твоей, Господи, полна земля; научи меня уставам Твоим.

65 Благо сотворил Ты рабу Твоему, Господи, по слову Твоему.

66 Доброму разумению и ведению научи меня, ибо заповедям Твоим я верую.

67 Прежде страдания моего я заблуждался; а ныне слово Твое храню.

68 Благ и благодетелен Ты, Господи; научи меня уставам Твоим.

69 Гордые сплетают на меня ложь; я же всем сердцем буду хранить повеления Твои.

70 Ожирело сердце их, как тук; я же законом Твоим утешаюсь.

71 Благо мне, что я пострадал, дабы научиться уставам Твоим.

72 Закон уст Твоих для меня лучше тысяч золота и серебра.

73 Руки Твои сотворили меня и устроили меня; вразуми меня, и научусь заповедям Твоим.

74 Боящиеся Тебя увидят меня – и возрадуются, что я уповаю на слово Твое.

75 Знаю, Господи, что суды Твои праведны и по справедливости Ты наказал меня.

76 Да будет же милость Твоя утешением моим, по слову Твоему к рабу Твоему.

77 Да придет ко мне милосердие Твое, и я буду жить; ибо закон Твой – утешение мое.

78 Да будут постыжены гордые, ибо безвинно угнетают меня; я размышляю о повелениях Твоих.

79 Да обратятся ко мне боящиеся Тебя и знающие откровения Твои.

80 Да будет сердце мое непорочно в уставах Твоих, чтобы я не посрамился.

81 Истаевает душа моя о спасении Твоем; уповаю на слово Твое.

82 Истаевают очи мои о слове Твоем; я говорю: когда Ты утешишь меня?

83 Я стал, как мех в дыму, но уставов Твоих не забыл.

84 Сколько дней раба Твоего? Когда произведешь суд над гонителями моими?

85 Яму вырыли мне гордые, вопреки закону Твоему.

86 Все заповеди Твои – истина; несправедливо преследуют меня: помоги мне;

87 едва не погубили меня на земле, но я не оставил повелений Твоих.

88 По милости Твоей оживляй меня, и буду хранить откровения уст Твоих.

89 На веки, Господи, слово Твое утверждено на небесах;

90 истина Твоя в род и род. Ты поставил землю, и она стоит.

91 По определениям Твоим все стоит доныне, ибо все служит Тебе.

92 Если бы не закон Твой был утешением моим, погиб бы я в бедствии моем.

93 Вовек не забуду повелений Твоих, ибо ими Ты оживляешь меня.

94 Твой я, спаси меня; ибо я взыскал повелений Твоих.

95 Нечестивые подстерегают меня, чтобы погубить; а я углубляюсь в откровения Твои.

96 Я видел предел всякого совершенства, но Твоя заповедь безмерно обширна.

97 Как люблю я закон Твой! весь день размышляю о нем.

98 Заповедью Твоею Ты соделал меня мудрее врагов моих, ибо она всегда со мною.

99 Я стал разумнее всех учителей моих, ибо размышляю об откровениях Твоих.

100 Я сведущ более старцев, ибо повеления Твои храню.

101 От всякого злого пути удерживаю ноги мои, чтобы хранить слово Твое;

102 от судов Твоих не уклоняюсь, ибо Ты научаешь меня.

103 Как сладки гортани моей слова Твои! лучше меда устам моим.

104 Повелениями Твоими я вразумлен; потому ненавижу всякий путь лжи.

105 Слово Твое – светильник ноге моей и свет стезе моей.

106 Я клялся хранить праведные суды Твои и исполню.

107 Сильно угнетен я, Господи; оживи меня по слову Твоему.

108 Благоволи же, Господи, принять добровольную жертву уст моих и судам Твоим научи меня.

109 Душа моя непрестанно в руке моей, но закона Твоего не забываю.

110 Нечестивые поставили для меня сеть, но я не уклонился от повелений Твоих.

111 Откровения Твои я принял, как наследие на веки, ибо они веселие сердца моего.

112 Я приклонил сердце мое к исполнению уставов Твоих навек, до конца.

113 Вымыслы человеческие ненавижу, а закон Твой люблю.

114 Ты покров мой и щит мой; на слово Твое уповаю.

115 Удалитесь от меня, беззаконные, и буду хранить заповеди Бога моего.

116 Укрепи меня по слову Твоему, и буду жить; не посрами меня в надежде моей;

117 поддержи меня, и спасусь; и в уставы Твои буду вникать непрестанно.

118 Всех, отступающих от уставов Твоих, Ты низлагаешь, ибо ухищрения их – ложь.

119 Как изгарь, отметаешь Ты всех нечестивых земли; потому я возлюбил откровения Твои.

120 Трепещет от страха Твоего плоть моя, и судов Твоих я боюсь.

121 Я совершал суд и правду; не предай меня гонителям моим.

122 Заступи раба Твоего ко благу его, чтобы не угнетали меня гордые.

123 Истаевают очи мои, ожидая спасения Твоего и слова правды Твоей.

124 Сотвори с рабом Твоим по милости Твоей и уставам Твоим научи меня.

125 Я раб Твой: вразуми меня, и познаю откровения Твои.

126 Время Господу действовать: закон Твой разорили.

127 А я люблю заповеди Твои более золота, и золота чистого.

128 Все повеления Твои – все признаю справедливыми; всякий путь лжи ненавижу.

129 Дивны откровения Твои; потому хранит их душа моя.

130 Откровение слов Твоих просвещает, вразумляет простых.

131 Открываю уста мои и вздыхаю, ибо заповедей Твоих жажду.

132 Призри на меня и помилуй меня, как поступаешь с любящими имя Твое.

133 Утверди стопы мои в слове Твоем и не дай овладеть мною никакому беззаконию;

134 избавь меня от угнетения человеческого, и буду хранить повеления Твои;

135 осияй раба Твоего светом лица Твоего и научи меня уставам Твоим.

136 Из глаз моих текут потоки вод оттого, что не хранят закона Твоего.

137 Праведен Ты, Господи, и справедливы суды Твои.

138 Откровения Твои, которые Ты заповедал, – правда и совершенная истина.

139 Ревность моя снедает меня, потому что мои враги забыли слова Твои.

140 Слово Твое весьма чисто, и раб Твой возлюбил его.

141 Мал я и презрен, но повелений Твоих не забываю.

142 Правда Твоя – правда вечная, и закон Твой – истина.

143 Скорбь и горесть постигли меня; заповеди Твои – утешение мое.

144 Правда откровений Твоих вечна: вразуми меня, и буду жить.

145 Взываю всем сердцем моим: услышь меня, Господи, – и сохраню уставы Твои.

146 Призываю Тебя: спаси меня, и буду хранить откровения Твои.

147 Предваряю рассвет и взываю; на слово Твое уповаю.

148 Очи мои предваряют утреннюю стражу, чтобы мне углубляться в слово Твое.

149 Услышь голос мой по милости Твоей, Господи; по суду Твоему оживи меня.

150 Приблизились замышляющие лукавство; далеки они от закона Твоего.

151 Близок Ты, Господи, и все заповеди Твои – истина.

152 Издавна узнал я об откровениях Твоих, что Ты утвердил их на веки.

153 Воззри на бедствие мое и избавь меня, ибо я не забываю закона Твоего.

154 Вступись в дело мое и защити меня; по слову Твоему оживи меня.

155 Далеко от нечестивых спасение, ибо они уставов Твоих не ищут.

156 Много щедрот Твоих, Господи; по суду Твоему оживи меня.

157 Много у меня гонителей и врагов, но от откровений Твоих я не удаляюсь.

158 Вижу отступников, и сокрушаюсь, ибо они не хранят слова Твоего.

159 Зри, как я люблю повеления Твои; по милости Твоей, Господи, оживи меня.

160 Основание слова Твоего истинно, и вечен всякий суд правды Твоей.

161 Князья гонят меня безвинно, но сердце мое боится слова Твоего.

162 Радуюсь я слову Твоему, как получивший великую прибыль.

163 Ненавижу ложь и гнушаюсь ею; закон же Твой люблю.

164 Семикратно в день прославляю Тебя за суды правды Твоей.

165 Велик мир у любящих закон Твой, и нет им преткновения.

166 Уповаю на спасение Твое, Господи, и заповеди Твои исполняю.

167 Душа моя хранит откровения Твои, и я люблю их крепко.

168 Храню повеления Твои и откровения Твои, ибо все пути мои пред Тобою.

169 Да приблизится вопль мой пред лице Твое, Господи; по слову Твоему вразуми меня.

170 Да придет моление мое пред лице Твое; по слову Твоему избавь меня.

171 Уста мои произнесут хвалу, когда Ты научишь меня уставам Твоим.

172 Язык мой возгласит слово Твое, ибо все заповеди Твои праведны.

173 Да будет рука Твоя в помощь мне, ибо я повеления Твои избрал.

174 Жажду спасения Твоего, Господи, и закон Твой – утешение мое.

175 Да живет душа моя и славит Тебя, и суды Твои да помогут мне.

176 Я заблудился, как овца потерянная: взыщи раба Твоего, ибо я заповедей Твоих не забыл.

* * *

Сонет, написанный автором этой книги, когда в Брюсселе он неожиданно для себя наткнулся на памятник графу Эгмонту:

Где Фландрия, я в точности не знал.

Но был известен мне фольклор фламандский,

В котором Тиль – а также принц Оранский —

Испанцев неизменно побеждал.

(Хотя потом, значительно поздней,

В «Истории республики Голландской»

Нашел я сведенья, что с трусостью испанской

Все было в жизни несколько сложней.)

Но герцог Альба в памяти моей

Все ж оставался. Сказочный Кащей,

Злодей с бородкой острою – для понту.

С тем жил я – без особенных затей,

Пока в Брюсселе, в парке без людей,

Вдруг не увидел памятник Эгмонту…

Краткий список источников

Elizabeth I, by Jasper Ridley, Viking, New York, 1988.

Her Majesty’s Spymaster, by Stephen Budiansky, Viking, New York, 2005.

Mary Queen of Scots, by Antonia Fraser, Delacorte Press, New York, 1969.

From Dawn do Decadence, by Jacques Barzun, Harpers/Collins Publishers, New York, 2000.

Якоб Буркхардт. «Культура Возрождения в Италии». Москва: Юристъ, 1996.

Out of the storm, by Derek Wislon, 2007. The life and legacy of Martin Luther.

The House of Medici, by Christopher Hibbert, Morrow Quill Paperback, New York, 1980.

The Pursuit of Power, by William McNeal, The University of Chicago Press, 1984.

«История Флоренции», Никколо Макиавелли, издание Академии наук СССР, 1973.

The Man of The Renaissans, by Ralph Roeder, New York, Viking Press, 1933.

Modern Europe, by John Merriman, Yale University, London/New York, 1996.

Енё Гергей. «История папства». Москва: Республика, 1996.

The Virgin Queen, by Chrostopher Hibbert, Addison Wesley Publishing House, Reading, MA.

The Tudors, by G. J. Meyer, Delacorte Press, New York, 2010.

The Oxford History of Britain, edited by Kenneth О. Morgan, Oxford University Press,1993.

Politics and War, by David Kaiser, Harvard University Press, Cambridge, MA, 1990.

The Rise and Fall of Great Powers, by Paul Kennedy, Random Hause, New York, 1970.

Sex in Elizabethan England, by Alan Haynes, Sutton Publishing, 1997.

Alias Shakespeare, by Joseph Sobran, Free Press, London, 1997.

The Rise and Fall of British Naval Mastery, by Paul Kennedy, Humanity Books, New York, 1998.

Sir Francis Drake, by John Sugden, Henry Holt and Company, New York, 1990.

Shakespeare by another name, by Mark Anderson, Gotham Books, 1990.

Англия, Автобиография, Москва: ЭКСМО, 2008.

The Players, by Bertram Fields, Regan Books, New York, 2005.

Примечания

1

Битва при Азенкуре (фр. Bataille d’Azincourt, англ. Battle of Agincourt) – сражение, состоявшееся 25 октября 1415 года между французскими и английскими войсками близ местечка Азенкур в Северной Франции во время Столетней войны.

2

Герцогские и графские титулы в Англии того времени носили характер не родового имени, а как бы должности. Скажем, Ричард Йорк из рода Плантагенетов, герцог Глостер, был младшим братом короля Эдуарда Четвертого. А Хамфри, герцог Глостер, младший брат короля Генриха Пятого, провозглашенный «Поддержкой и Опорой королевства», был одним из двух регентов при несовершеннолетнем тогда Генрихе Шестом.

3

Леди Маргарет, ненадолго пережившая сына, не конфликтовала с ним по поводу претензий на престол, хотя иногда подписывалась «Margaret R» (то есть королева).

4

Филипп де Коммин – французский дипломат и историк, советник королей Людовика XI и Карла VIII. Считается одним из родоначальников современной историографии, автор первых мемуаров на французском языке в современном понимании этого слова.

5

Интересно, что эмблема уцелела и существует и поныне как традиционная национальная эмблема Англии, вроде шотландского чертополоха, трилистника, символизирующего Ирландию, или валлийского лука-порея. Леди Диану, погибшую в автомобильной катастрофе жену Чарльза, принца Уэльского, звали «Розой Англии».

6

The Tudors, by G. J. Meyer, Delacorte Press, New York, 2010.

7

Во избежание возможной путаницы следует обьяснить, что если брать русское произношение фамилии Томаса Уолси, то существует по крайней мере три употребимые версии, встречающиеся в разных источниках примерно с равной вероятностью: «Уолси», «Волси» и «Вулси».

8

Этот странный термин образовался вот почему – судьи в свое время заседали в круглой комнате, называвшейся «Колесо», и название комнаты перешло и на трибунал: The court is named Rota (Latin for: wheel) because the judges, called auditors, originally met in a round room to hear cases.

9

Все стихи Томаса Уайетта даны в переводах Г. Кружкова, взятых из его восхитительной книги «Лекарство от Фортуны», похвалить которую в достаточной мере у меня не хватит слов.

10

The offense under English law of appealing to or obeying a foreign court or authority, thus challenging the supremacy of the Crown.

11

Одна крона равнялась примерно половине фунта стерлингов и в теперешних ценах стоила бы ок. 400 долларов. Таким образом, король Генрих предлагал императору кругленькую сумму в 120 миллионов долларов наличными.

12

Справка из энциклопедии: за время канцлерства Томаса Мора на костре за ересь было сожжено шесть человек – и дальше следуют их имена: «In total there were six heretics burned at the stake during More’s Chancellorship: Thomas Hitton, Thomas Bilney, Richard Bayfield, John Tewkesbery, Thomas Dusgate, and James Bainham».

13

Sir Henry Norris (c. 1482 – May 17, 1536) was a groom of the stool in the privy chamber of King Henry VIII.

14

Текст на русском дан по переводу, помещенному в книге Г. Кружкова «Лекарство от Фортуны», из его эссе о Томасе Уайетте.

15

The Tudors, by G. J. Meyer, Delacorte Press, New York, 2010, page 279.

16

The Life and Times of Henry VIII, by Robert Lacey, Weidenfeld and Nicolson, London, 1972, page 176.

17

Шмалькальденский союз (нем. Schmalkaldischer Bund), также Шмалькальденская лига – оборонительный союз, заключенный 27 февраля 1531 года германскими протестантскими князьями и городами во главе с Саксонией и Гессеном в гессенском Шмалькальдене и направленный против религиозной политики императора Карла V.

18

1 стоун (stone, рус. камень) = 1/2 квартера большого = 1/8 хандредвейта большого = 14 фунтам = 6,350293 кг.

19

С правильным русским произношением титула графа имеется проблема. В энциклопедиях он именуется и графом Сурреем, и графом Сюрреем, а Г. Кружков, великолепный переводчик и знаток эпохи Тюдоров, называет его и вовсе графом Сарри. Примерно то же самое происходит с произношением фамилии кардинала Уолси – Волси, Вулси и даже Волсей. В общем, автор решил следовать той форме, которая кажется правильной ему самому, и заранее приносит извинения на тот случай, если знающие люди найдут его позицию неверной.

20

Хорошим примером могла бы послужить Женева с установленным в ней режимом «кальвинистской теократии» под руководством самого Жана Кальвина. Она стала чем-то вроде Рима, а его самого называли папой протестантов. С 1542 по 1546 год в Женеве было принято 58 смертных приговоров и 76 декретов об изгнании. В масштабах всего лишь одного города – немало.

21

Дадли не решился взять себе титул лорда-протектора – согласно традиции, это мог сделать только член королевской семьи, выполняющий обязанности регента при несовершеннолетнем монархе. Он ограничился постом лорда-президента – но, конечно, был регентом во всех отношениях, кроме титула.

22

Орден Бани именно как орден был учрежден много позднее, в 1725 году, но категория «рыцарь ордена Бани» существовала к этому времени уже по меньшей мере 300 лет.

23

Сын и тезка поэта Томаса Уайетта, который когда-то был так влюблен в Анну Болейн.

24

The Oxford History of Britain, edited by Kenneth O. Morgan, Oxford University Press, 1984, page 286.

25

Псалом включен в Приложения весь, целиком, и читателю предоставляется выбор того стиха, который он сам найдет наилучшим.

26

Джон Нокс (англ. John Knox; ок. 1510–24 ноября 1572 г.) – крупнейший шотландский религиозный реформатор XVI века, заложивший основы пресвитерианской церкви.

27

Маргарита Пармская – герцогиня Пармская и штатгальтер-регент Испанских Нидерландов с 1559 по 1567 год, внебрачная дочь Карла V.

28

Cujus regio, ejus religio – чья область, того и вера. Принцип, установленный в 1555 году (так называемый Аугсбургский мир) в результате войн между протестантскими князьями Германии и императором Карлом V.

29

Три леопарда на красном поле щита появились при Ричарде I, прозванном Ричардом Львиное Сердце. Гербовый щит с леопардами долгое время оставался единственным символом Англии.

30

Первым королем Шотландии династии Стюартов стал Роберт II в 1371 году (Robert II became King of Scots in 1371 as the first monarch of the House of Stewart). В принципе можно было бы и прибавить, что таким образом Стюарты оказывались на добрых 100 лет постарше Тюдоров, но этот щекотливый вопрос сэр Николас Трокмортон мудро обошел.

31

Генри Стюарт был сыном Мэтью Стюарта, 4-го графа Леннокса, и Маргариты Дуглас. По отцу Генрих вел свое происхождение от королей Шотландии из династии Стюартов, а по матери был правнуком английского короля Генриха VII Тюдора.

32

Джеймс Хепберн был сыном Патрика Хепберна, Зго графа Ботвелла, сподвижника и вероятного любовника королевы Марии де Гиз, матери Марии Стюарт.

33

Джеймс Стюарт, граф Морей (с 1562 г.), – крупный шотландский государственный деятель середины XVI века, регент Шотландии в 1567–1570 гг., был незаконнорожденным сыном шотландского короля Джеймса V и, таким образом, приходился единокровным братом королеве Шотландии Марии Стюарт.

34

Маргарита, герцогиня Пармская (Margaretha van Parma), наместница испанского короля Филиппа II в Нидерландах, внебрачная дочь императора Карла V, по матери уроженка Нидерландов, хорошо знавшая местные языки и обычаи.

35

Орден Золотого Руна – династический орден из самых древних и почетных наград Европы, учрежден Филиппом III Добрым, герцогом Бургундским, в 1430 году.

36

Один фунт стерлингов в то время соответствовал по цене 5 флорентийским золотым флоринам. Флорин содержал примерно 3 с половиной грамма золота, 5 флоринов соответственно 17 с половиной граммов. Умножим эти 17 с половиной граммов – цену в золоте одного фунта стерлингов – на 85 тысяч, и у нас получится 1487,5 кг, или что-то около полутора тонн золота.

37

Оценочно из 105 миллионов тогдашних европейцев 25 миллионов жили во владениях Габсбургов. После раздела династии на восточную ветвь – Священную Империю германской нации – и на западную, то есть на Испанию, Нидерланды и прочее – за Филиппом Вторым сохранились испанские колонии в Новом Свете. See The Rise and Fall of Great Powers, by Paul Kennedy, Random House, New York, 1987, page 47.

38

Документ сохранился в архивах под названием: «My Advice to the Queen’ Majesty in the Duke of Norfolk Case».

39

The Virgin Queen, by Christofer Hibbert, Addison Wesly Publishing House, Boston, Massachusetts, page 180.

40

Повесть в кратком пересказе помещена в Приложениях, хотя, конечно, куда лучше прочесть ее целиком.

41

«Хроника царствования Карла IX», глава восьмая, «Разговор между читателем и автором».

42

Екатерина Медичи (фр. Catherine de Médicis), или Екатерина Мария Ромола ди Лоренцо де Медичи (итал. Caterina Maria Romola di Lorenzo de’Medici).

43

Генрих II умер 10 июля 1559 года. С этого дня Екатерина выбрала своей эмблемой сломанное копье с надписью «Lacrymae hinc, hinc dolor» («от этого все мои слезы и боль моя») и до конца своих дней в знак траура носила черные одежды. Она первой стала носить траур черного цвета. До этого в средневековой Франции траур был белым.

44

Среди них были Уолтер Рэли и Филипп Сидни, о которых мы еще услышим.

45

Politics and War, by David Kaiser, Harvard University Press, Cambridge, Massachusetts, 1990, page 33.

46

Her Majesty’s Spymaster, by Stephen Budiansky, page 155.

47

Her Majesty’s Spymaster, by Stephen Budiansky, page 164.

48

Энрике Португальский (порт. Henrique I de Portugal; 31 января 1512 года, Лиссабон – 31 января 1580, Алмейрин) – кардинал-король, семнадцатый король Португалии – с 1578 года.

49

«Дредноут» – «Dreadnought» – на английском того времени означало «Бесстрашный». Название стало традиционным, и вот уже пятое столетие в английском флоте имеется боевой корабль с таким именем. Последний по времени «Дредноут» – атомная подводная лодка.

50

Числовые сведения о составе сил Армады почерпнуты из книги Elizabeth I, by Jasper Ridley, page 281, и для удобства слегка округлены. Например, в книге дана подробная разбивка солдат Армады: 16 973 испанца и 2000 португальцев. Вместо этого в нашем тексте поставлено просто 19 тысяч солдат.

51

Сведения о сравнительной силе артиллерии взяты из Oxford History of Britain, edited by Kenneth O. Morgan, Oxford University Press, 1985, page 308.

52

При вступлении Елизаветы на престол было решено, что она будет не «Главой Церкви Англии», как ее отец, король Генрих VIII, а всего лишь «Верховным Распорядителем». Считалось, что если уж волей Божьей женщина еще может быть монархом, то все-таки главой Церкви она быть не может.

53

«…betwixt two sweet dugs, the chaste nest of most pure constancy…» – «The Virgin Queen», by Christopher Hibbert, Addison-Wesly Publishing Company, Inc., Reading, MA, USA, 1991, page 125.

54

Елизавета использовала словцо «bellwether», которое, согласно словарю, обозначает лидера, кого-то, кто ведет за собой. Но Хаттон никогда ничем не командовал и разве что затевал всякого рода придворные развлечения.

55

Спустя 10 месяцев после смерти Дадли Летиция вышла замуж за сэра Кристофера Блаунта, конюшего при дворе графа Лестера. Он был на 13 лет моложе ее. После свадьбы Летиция продолжала именовать себя графиня Лестер.

56

«…till birds sing in the morning…» – из воспоминаний слуг Елизаветы. См. The Virgin Queen, by Cristopher Hibbert, Addison Publishing, Reading, MA, USA, 1991, page 228.

57

Чарльз Блоунт фигурирует в рассказе о «золотой королеве» в той же книге, The Virgin Queen, page 228, – но у Арсеньевой, в ее маленькой повести «Перстень Королевы», в качестве обьекта «шахматной ревности» назывался Чарльз Маунтджой. Кстати, согласно мемуарам той поры, действительно хороший шахматист.

58

«…very retired in her mother’s house…» – The Virgin Queen, page 228.

59

Весь этот эпизод в деталях описан в книге: The Virgin Queen, page 234.

60

«Ричард II» (англ. Richard II) – историческая хроника Уильяма Шекспира (1595), охватывает события 1399–1400 годов; в ее центре – низложение короля Ричарда II и захват власти его двоюродным братом Генрихом Боллингброком – основателем дома Ланкастеров Генрихом IV, а затем убийство пленного Ричарда.

61

Players, by Bertram Fields, Reagan Books, 2005, page 257.

62

Впервые книга М. М. Морозова «Шекспир» вышла в серии «Жизнь замечательных людей» в 1947 году. Книги и статьи М. М. Морозова широко используются литературоведами и работниками театра, занимающимися изучением Шекспира и постановкой его пьес.

63

Alias Shakespeare, by Joseph Sobran, The Free Press, New York, 1997, page 195.

64

Shakespeare by Other Name, by Mark Andersen, Gotham Books, 2006.

65

Мне попадались оценки, варьирующиеся между примерно 18 тысячами слов и 25 тысячами.

66

Players, by Bertram Fields, Reagan Books, New York, 2005

67

See Players, page 88.

68

See Players, page 268.

69

Илья Менделевич (также Михайлович) Гилилов (16 февраля 1924, Витебск, БССР – 29 марта 2007, Москва, Россия) – советский и российский литературовед, шекспировед, в 1989–1999 годах ученый секретарь Шекспировской комиссии при Российской академии наук. Автор ряда научных работ по истории английской культуры XVI–XVII веков.

Комментарии

1

Черчилль для названия своей речи в Фултоне взял цитату из «Генриха V» Шекспира, в которой молодой монарх перед битвой призывает своих солдат: «…stiffen the sinews, summon up the blood» – что означает в плохом дословном переводе: «Напрягите ваши сухожилия и соберите кровь», а в переводе получше, передающем смысл сказанного: «…Врастите в землю, стойте насмерть, соберите волю в кулак…». Отсюда, по-видимому, и пошла английская идиома «sinew of war» – «сухожилия войны», – которую Черчилль в своей излюбленной манере перевернул, сделав из нее название своей лекции: «sinews of peace» – «сухожилия мира». По-русски более естественно было бы сказать «мускулы мира».

2

Через четыре с половиной века после описываемых событий, весной 1953 года, Уинстона Черчилля стали именовать сэр Уинстон – он согласился на уговоры королевы принять в качестве награды рыцарский титул, став кавалером ордена Подвязки. В числе многих традиционных странностей Англии есть и этот орден, учрежденный в XIV веке, который, в сущности, полагается носить на ноге.

Приведем справку из энциклопедии:

«Благороднейший орден Подвя́зки (The Most Noble Order of the Garter) – высший рыцарский орден. Является старейшим на сегодняшний день орденом в мире. Всего по уставу рыцарей ордена Подвязки не может быть больше 25 человек, включая королеву.

По уставу королева лично выбирает 24 членов ордена, не консультируясь с министрами. Другие члены королевской семьи и иностранные монархи, как правило, становятся младшими членами ордена.

По мере ухода из жизни старых орденоносцев королева награждает новых. Обычно ее решение становится достоянием общественности в день святого Георгия».

3

Хуана I Безумная (исп. Juana I la Loca, 1479–1555, Иоанна Безумная) – дочь католических монархов – Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской, чей брак стал началом фактического объединения раздробленной Испании, в 1496 году была выдана замуж за эрцгерцога Филиппа Австрийского, сына императора Максимилиана. Волею судьбы унаследовала все владения испанской Короны. Была признана безумной, вместо нее правил ее сын, Карл Пятый, который таким образом унаследовал земли своего отца в Нидерландах и владения матери в Испании.

4

Согласно справочнику Рипли, отрубленная голова лорда Генри Грея была найдена в хранилищах церкви Троицы в Лондоне 297 лет спустя после казни. Ее хранили в дубовых опилках, сделанных из досок того самого эшафота, на котором его казнили.

(According to the archives of Ripley’s Believe It or Not! the severed head of the Duke was discovered in a vault in London’s Holy Trinity church perfectly preserved by oak sawdust from the scaffold on which he had been executed, 297 years earlier.)

5

Этот коктейль создал месье Пите Петьо в «Харриз-бар» в Париже в 1921 году. Свое название напиток унаследовал, по всей видимости, от дочери английского короля Генриха VIII, получившей прозвище Кровавая Мэри из-за своей жестокости.

Рецепт: 3/10 водки, 6/10 томатного сока, 1/10 лимонного сока, соусы Worcestershire и Tabasco, сок сельдерея, соль, перец по вкусу. В бокале highball со льдом перемешать все ингредиенты. Украсить ломтиком лимона и веточкой сельдерея.

6

Понятие «принц крови» (prince du sang) во Франции подразумевало принца королевской крови. В эту категорию входили законнорожденные потомки французских королей, и родство считали только по мужской линии, ибо принцы крови, согласно салическим законам, потенциально могли унаследовать престол, а имелось правило: «…негоже лилиям прясть…». Правило наследования престола во Франции исключало женщин из линии наследования. Лилии – символ королевской власти, прядение считалось занятием, приличествующим женщинам. Ближайшие родственники короля (его сыновья, внуки, правнуки) в XVII–XVIII веках считались не принцами крови, а членами королевской фамилии.

7

Эту версию в данный момент всячески поддерживает, доказывает и развивает английский ученый-историк Пол Дохерти. Косвенные доказательства данной теории действительно существуют. Среди них приводится, например, что во многих письмах иностранных послов, работавших при английском дворе, достаточно часто и регулярно встречаются упоминания о том, что приблизительно в 1561 году королева заболела «…скорей всего водянкой…», ибо ее «…невероятно раздуло, особенно в области живота…». В сохранившихся письменных молитвах Елизаветы после 1562 года начинают появляться слова, которых до того времени никогда не было и которые не поддаются объяснению. Так, например, она просит Бога простить ей ее грех (без какого бы то ни было указания на сам характер греха). Что именно имелось в виду королевой – неизвестно, однако время появления данных слов совпадает со временем предположительного рождения Артура Дадли. Что до него самого, то он оказался на борту судна, захваченного испанцами. О существовании Артура Дадли сообщили самому королю, дону Филиппу, который счел всю эту историю недостоверной, но на всякий случай велел поместить молодого человека в монастырь в Испании. После этого его следы теряются.

8

Как уже и было сказано, высокие титулы пэров Англии не обязательно оставались во владении одной семьи. В частности, графы Эссексы, титул которых был создан в 1140 году, в первой «креации» были членами норманнского дворянского рода де Мандевиль. После многих трансформаций титул закрепился в семье Буршье, а потом, в 1540 году, был дарован Генрихом VIII его главному министру, Томасу Кромвелю, который и стал 1-м графом Эссексом 6-й «креации». Король Генрих, однако, почти немедленно после возвышения Кромвеля до уровня пэра Англии казнил его, и титул был конфискован Короной. Так что Уолтер Деверё стал 1-м графом Эссексом 9-й «креации», на основании того, что был правнуком дочери Генри Бушера, 1-го графа Эссекса 5-й «креации». Все это очень запутано, правда?

9

Шифр был «расколот» благодаря усилиям Уильяма Фридмана, который возглавлял исследовательское отделение службы радиоперехвата американской армии. Работал он в частной компании в Чикаго и с течением времени стал заведовать там Отделом шифров и кодирования. Владелец фирмы попросил его поглядеть, нельзя ли выудить из текстов Шекспира какие-то указания на Бэкона. Фридман ничего не нашел, но в процессе работы раскрыл шифр телеграфной службы США. Впоследствии весь его отдел в полном составе перешел из частного сектора к работе на правительство США. Вот эти-то люди и раскрыли японские коды.

Content

Борис Тененбаум
Тюдоры. «Золотой век»

Глава 1 Хроники Шекспира с заметками на полях…

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава 2 «Король-подкидыш», 1485–1509

I

II

III

Глава 3 Весна Тюдоров

I

II

III

IV

V

Глава 4 Томас Уолси, лицо, ответственное за раздачу королевской милостыни

I

II

III

IV

Глава 5 Как следует правильно обращаться к шлюхе, милорд?

I

II

III

IV

Глава 6 Леди Анна

I

II

О своей госпоже, которую зовут Анной

III

IV

V

VI

VII

Глава 7 Новая свита короля

I

II

III

IV

Глава 8 Великая революция сверху, проводимая в жизнь юридическим путем

I

II

III

IV

V

Глава 9 Король Генрих VIII во всем своем великолепии

I

II

III

IV

Глава 10 Знамя восстания Благодатного Паломничества

I

II

III

IV

Глава 11 Ганс Гольбейн, придворный живописец

I

II

III

IV

V

Глава 12 Благодарность короля Генриха VIII

I

II

III

IV

Глава 13 Больное чудовище

I

II

III

Глава 14 Серьезный маленький мальчик и его опекуны

I

II

III

IV

V

VI

Глава 15 Королевский гамбит

I

II

III

Глава 16 Испанский брак Марии Тюдор, 1554

I

II

III

IV

V

Глава 17 Кровь мучеников, 1556–1558

I

II

III

Глава 18 Елизавета Тюдор и ее советники

I

II

III

IV

Глава 19 О трудных путях установления истинной веры…

I

II

III

Глава 20 Война с Гизами, 1559–1561

I

II

III

IV

Глава 21 Порывы страсти и их политические последствия

I

II

III

IV

V

Глава 22 О глубокой связи между смиренными петициями и пиратством

I

II

III

IV

V

VI

Глава 23 Мятежи и заговоры, 1569–1572

I

II

III

IV

V

Глава 24 Хроника царствования Карла IX

I

II

III

IV

V

Глава 25 О том, как трудно достичь политического равновесия…

I

II

III

IV

V

Глава 26 «Золотая Лань»

I

II

III

IV

Глава 27 Королева-девственница и ее «лягушонок»

I

II

III

Глава 28 Королевство величиной c половину острова

I

II

III

IV

V

Глава 29 Заговор Бабингтона

I

II

III

IV

V

VI

Глава 30 Английское Предприятие дона Филиппа

I

II

III

IV

V

VI

Глава 31 Дунул Господь, и они рассеялись…

I

II

III

IV

Глава 32 Любимцы Елизаветы

I

II

III

IV

Глава 33 Роберт Деверё, 2-й граф Эссекс

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Глава 34 Конец династии Тюдоров

LXXIII

Глава 35 Кем был Шекспир? Глава дополнительная и имеющая характер некоего расследования

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Приложения

Краткий список источников

Примечания