Фромм Эрих

Миссия Зигмунда Фрейда. Анализ его личности и влияния.

I. СТРАСТНАЯ ЛЮБОВЬ ФРЕЙДА К ИСТИНЕ И ЕГО МУЖЕСТВО

Психоанализ, как любил подчеркивать сам Фрейд, был его творением. И величайшие достижения, и недостатки этой теории несут на себе отпечаток личности ее основателя. Уже поэтому истоки психоанализа следует искать в личности Фрейд?

Каким человеком он был? Каковы были движущие силы, заставлявшие его действовать, мыслить и чувствовать так, как это было ему свойственно? Был он венским декадентом, пропитанным чувств венной и безалаберной атмосферой, часто считающейся типичной для Вены (как то предполагают его враги), или же великим мастером своего дела, человеком без малейшего личного недостатка, бесстрашным и бескомпромиссным в поиске истины, любящим свою семью, добрым к ученикам, справедливым к противникам, лишенным тщеславия и эгоизма (как настаивают его верные последователи)? Очевидно, что шельмование или воспевание не смогут помочь нам ни в постижении сложной натуры Фрейда, ни в понимании воздействия его личности на структуру психоанализа. Та же объективность, которую Фрейд считал необходимым условием анализа при работе со своими пациентами, требуется и при наших попытках нарисовать образ Фрейда, выяснить, кем он был и что им двигало.

Самая поразительная и, наверное, самая могущественная эмоциональная сила Фрейда — страстная любовь к истине, бескомпромиссная вера в разум, разум был для него той единственной способностью, которая может помочь в решении проблемы существования человека или по крайней мере смягчить страдания, неизбежные в человеческой жизни.

Разум, как чувствовал Фрейд, является нашим единственным орудием — или оружием, — с по мощью которого мы можем избавиться от иллюзий (религиозные путы, по Фрейду, суть лишь од на из них) и придать жизни смысл, обрести независимость от оков внешней власти, а тем самым и установить над ними собственную власть. Эта вера в разум была основой его непрестанного стремления к истине — с тех пор как в сложности и многообразии наблюдаемых явлений ему открылась теоретическая истина. Даже если результаты с точки зрения здравого смысла казались абсурдными, это не смущало Фрейда. Напротив, смех толпы, помышляющей лишь о выгоде и спокойном сне, только подчеркивал для него различие между убеждением и мнением, разумом и здравым смыслом, истиной и рационализацией.

Эта вера в могущество разума говорит о том, что Фрейд был сыном века Просвещения, девиз которого — «Sapere aude» («Дерзай знать») — всецело определил как личность Фрейд, так и его труды. Это была вера, первоначально возникшая при освобождении среднего класса западных стран от уз и предрассудков феодального общества. Спиноза и Кант, Руссо и Вольтер, сколь бы различными ни были их философские взгляды, разделяли эту страстную веру в разум. Всех их объединяло одно стремление — борьба за новый, поистине просвещенный, свободный и человечный мир. Этот дух сохранился у среднего класса XIX в. в Западной и Центральной Европе, в особенности у тех людей, кто посвятил себя прогрессу естествознания. Если еврейское происхождение Фрейда вообще чему либо способствовало, то в первую очередь — принятию духа Просвещения. Сама еврейская традиция была традицией разума и интеллектуальной дисциплины, кроме того, презираемое меньшинство страстно заинтересовано в победе над силами тьмы, иррациональностью и предрассудками, стоящими на пути его эмансипации и прогресса.

Помимо этого настроя, общего для европейской интеллигенции конца XIX в., в жизни Фрей да были и специфические обстоятельства, которые могли усилить его стремление следовать разуму, а не общественному мнению.

В отличие от всех других великих держав того времени. Австро — Венгерская монархия при жизни Фрейда представляла собой разлагающийся труп. У нее не было будущего, и лишь сила инерции — более, чем что либо иное — скрепляла различные части этой монархии вопреки неистовому стремлению ее национальных меньшинств к независимости. Вероятно, это состояние политического упадка и распада пробудило в интеллигентном юноше дух сомнения и пытливый ум. Несоответствия между официальной идеологий и фактами политической реальности, скорее всего, ослабили доверие к словам, лозунгам, авторитетным утверждениям, что способствовало развитию критичности ума. Что касается личной судьбы Фрейда, та кому развитию должна была содействовать и материальная необеспеченность. Его отец, процветающий мелкий фабрикант из Фрейберга (Богемия), был вынужден оставить свое дело из‑за перемен в австрийской экономике, которые разорили его и довели до нищеты Фрейберг. Жестокий опыт научил Фрейда еще в детстве: социальной стабильности можно доверять не больше, чем экономической; ни одна традиция, ни один обычай не гарантируют безопасность и не заслуживают доверия. Для исключительно одаренного ребенка та кой опыт мог иметь лишь одно следствие: кому еще доверять, как не самому себе, своему разуму — единственному из орудий, заслуживающему веры?

Однако в тех же самых обстоятельствах росло множество детей, и они не стали фрейдами; не возникло у них и особой страстной жажды истины. Должно быть, в личности Фрейда имелись какие‑то специфические черты, определившие уникальную силу этой жажды. Что же это за черты? Без сомнения, мы должны в первую очередь вспомнить о незаурядной интеллектуальной одаренности и о жизненной силе, которые были присущи Фрейду по природе. Редкая интеллектуальная одаренность, соединенная с духом просветительской философии, крах традиционного доверия к словам и идеологиям — уже одного этого могло бы хватить для объяснения стремлению Фрейда полагаться на разум. Могли действовать и иные, чисто личностные факторы, скажем стремление Фрейда к известности. Оно могло привести его к ставке на разум — ведь никакой другой опоры, будь то деньги, социальный престиж или физическая сила, не было в его распоряжении. Его страстную любовь к истине могли бы объяснить и иные личностные мотивы, например отрицательные черты его хаактера — отсутствие у него эмоциональной теплоты, чувства близости, любви, да и радости жизни. Такое суждение о первооткрывателе «принципа удовольствия», слывущем главным апологетом сексуального наслаждения, может вызвать удивление, но факты говорят об этом довольно ясно и не оставляют места для сомнений. Я еще вернусь к этим утверждениям и при веду свидетельства, пока же достаточно сказать следующее: учитывая одаренность Фрейда, культурную атмосферу, специфические общеевропейские, австрийские и еврейские влияния, его стремление к славе и отсутствие у него чувства радости жизни, можно представить себе, что он должен был пуститься в авантюру познания, если хотел реализовать свои жизненные устремления. Могли существовать и иные личностные черты, объясняющие эту особенность Фрейда. Он постоянно ощущал, что его жизнь подвергается опасности, чувствовал себя преследуемым, преданным, а потому вовсе не удивительно его стремление к надежности. Для Фрейда — если рассматривать его личность в целом — в любви не было надежности; он признавал лишь ту надежность, которую давало познание, и потому ему было необходимо завоевывать мир интеллектуально, дабы избавиться от сомнений и чувства неполноценности.

Джоне, рассматривающий страстную любовь Фрейда к истине как «глубочайшую и сильнейшую движущую силу его натуры», как «единственную силу, приведшую его к новаторским открытиям», пытается объяснить эту любовь в русле ортодоксальной психоаналитической теории. В соответствии с нею он указывает, что стремление к познанию «питается могущественными мотива ми, возникающими в раннем детстве из любопытства к первичным фактам жизни» (смысл рождения и то, что к нему привело). Я полагаю, что здесь совершенно неудачно смешиваются любопытство и вера в разум. У личностей, отмеченных любопытством, можно обнаружить ранний и особо сильный сексуальный интерес, но между этим фактором и страстной жаждой истины связь не велика. Не более убедителен и другой довод, при водимый Джойсом. Сводный брат Фрейда Филипп был шутником, «который казался Фрейду мужем его матери и которого он умолял не делать мамочку снова беременной. Можно ли доверять такому человеку, слишком хорошо знавшему все тайны, чтобы о них рассказывать? Это было удивительной шуткой судьбы: такой мелкий человечишка — говорят, он кончил свои дни разносчиком — одним своим существованием случайно высек искру, которая воспламенила будущую решимость Фрейда доверять одному себе, сопротивляться порывам верить другим более, чем себе самому, и тем самым сделал непреходящим имя Фрейд» ". Конечно, это было бы "удивительной шуткой судьбы" — будь Джоне прав. Но разве это не предельное упрощенчество — объяснять искру Фрейдовой экзистенции каким то сомни тельным братцем с его сексуальными шутками?

Говоря о страстной любви Фрейда к истине и разуму, следует упомянуть еще один момент (на нем более подробно остановимся в дальнейшем, когда нам станет ясна целостная картина характера Фрейда): разум для него сводился к мышлению. чувства и эмоции сами по себе считались иррациональными, а потому низшими по сравнению с мышлением. Философы — просветители в целом разделяли такое презрение к чувствам и аффектам. Они не видели того, что заметил еще Спиноза: аффекты, подобно мыслям, могут быть рациональными и иррациональными, полное развитие человека требует рациональной эволюции обеих стирании мысли, и аффекта. Они не замечали того, что с обособлением мышления от чувств искажаются и мышление, и чувства, и сам образ человека, в основе которого лежит признание такого раскола, также является искаженным.

Мыслители — рационалисты верили, что, если человек поймет причину своих бедствий, интеллектуальное познание даст ему силу изменить обстоятельства, порождающие страдания. Именно эта вера оказала значительное влияние на Фрейда, и ему потребовались долгие годы, чтобы отказаться от надежды на возможность излечения невротических симптомов простым интеллектуальным познанием их причин.

Говоря о страстной любви Фрейда к истине, мы оставили бы картину незавершенной, не упомянув еще об одном удивительном качестве — его мужестве. Потенциально многие люди наделены страстной жаждой познания. Реализацию этой потенции затрудняет то, что она требует мужества, а мужество встречается редко. Это не то мужество, что позволяет человеку ставить на карту жизнь, свободу или достаток, хотя и оно тоже редкость. Мужественное доверие своему разуму предполагает риск изоляции и одиночества, а это для многих пострашнее, чем угроза для жизни. Следование истине как раз и подвергает ученого опасности такой изоляции. Истина и разум противопоставляются здравому смыслу и общественному мнению. Большинство цепляется за удобные рационализации и воззрения, скользящие по поверхности вещей. Функция разума — проникновение за эту поверхность, достижение сущности, сокрытой за видимым. Объективное видение уже не детерминировано желаниями и страхами, сила ми, которые движут вещами и людьми. Тут требуется мужественное претерпевание изоляции, если не хулы и насмешек от тех, чей покой нарушает истина — и кто ненавидит нарушителя.

Этой способностью Фрейд был наделен в немалой степени. Он негодовал по поводу своей изоляции, он страдал от нее, но никогда не склонялся даже к самым малым компромиссам, которые могли бы облегчить его одиночество. Такое мужество было и величайшей гордыней. Он не считал себя гением, но расценивал мужество как самое замечательное качество своей личности. Эта гордыня иной раз оказывала отрицательное воздействие на его теоретические формулировки. Он относился с подозрением к любым теориям, которые могли бы выглядеть как примирительные, и, подобно Марксу, находил какое то удовлетворение в эпатаже, pour 6pater 1е bourgeois. Установить источник такого мужества нелегко. В какой мере оно было прирожденным даром Фрейда? В какой мере результатом осознания своей исторической миссии, а в какой — ощущением внутренней силы, которым он обязан своему положению безусловно любимого сына своей матери? Вероятнее всего, все эти три источника способствовали раз витию удивительного мужества Фрейда. Но дальнейшая оценка этой и других черт личности Фрей да требуют более глубокого понимания его характера.

II. ВЗАИМООТНОШЕНИЯ С МАТЕРЬЮ. УВЕРЕННОСТЬ В СЕБЕ И НЕЗАЩИЩЕННОСТЬ

Постижение тех факторов, которые определяют развитие человеческого характера (за исключением физической конституции), должно начинаться с рассмотрения взаимоотношений с матерью. Что касается Фрейда, мы знаем об их отношениях сравнительно мало. Этот факт, однако, значим сам по себе, поскольку Фрейд явно избегал рассказывать о матери в автобиографических заметках. Из примерно тридцати его собственных сновидений, приводимых в работе "Толкование сновидений", лишь два касаются матери (плодовитый сновидец Фрейд наверняка имел куда больше снов о матери, но о них он не сообщает). Оба приведенных сновидения выражают сильную привязанность к ней. Одно из них, "сновидение о трех судьбах", таково:

"В поисках пудинга я зашел на кухню. Там стояли три женщины, одна из них была хозяйкой заведения и что то мяла рукой, словно де лала кнедлик. Она ответила, что мне следует подождать, пока она приготовит еду (эти слова не произносились вслух). В нетерпении я вышел, чувствуя себя оскорбленным. Я надел пальто, но оно оказалось слишком длинным. Я снял его, с удивлением обнаружив, что оно отделано мехом.

Второе пальто было украшено вышивкой с турецким рисунком. Вышел незнакомец с продолговатым лицом и короткой торчащей бородкой и стал мне мешать, говоря, что это его пальто. Я указал ему на вышивку с турецким рисунком. Он спросил меня: "А вы то какое отношение имеете к турецкому (рисунку, вышивке…)? Но затем мы подружились".

В этом сновидении легко узнается желание быть накормленным матерью (то, что "хозяйка" или даже все три женщины представляют мать, становится совершенно ясным из ассоциаций Фрейда к этому сновидению). Специфическим элементом данного сновидения является нетерпение. Его просят подождать, он выходит, "чувствуя себя оскорбленным". Что он затем делает? Надевает сначала пальто с мехом, слишком для него длинное, а затем пальто, принадлежащее другому… В этом сновидении ясно прослеживается типичная реакция мальчика — любимца матери: он настаивает на том, чтобы мать его кормила ("кор мление" следует понимать символически как "за боту, любовь, защиту, восхищение" и т. п.). Он не терпелив, приходит в ярость, так как его не "на кормили" незамедлительно — ведь он считает себя вправе требовать немедленного и полного внимания. Он выходит в гневе и узурпирует роль большого мужчины — отца (это символизирует паль то — либо слишком длинное, либо принадлежащее незнакомцу).

Другое сновидение, относящееся к матери, восходит ко временам детства Фрейда, где то к седьмому — восьмому году жизни, но он его запомнил и интерпретировал тридцатью годами позже.

"Я увидел мою любимую мать с каким то особенно мирным, сонливым выражением лица, ее вносили в комнату два — три человека с птичьими клювами. Они положили ее на кровать".

Фрейд вспоминает, что проснулся со слезами и с криком: страх понятен, если учесть, что это сон о смерти матери. Тот факт, что он так живо запомнил этот сон, приснившийся тридцать лет назад, говорит о его значимости. Если совместить эти два сновидения, то перед нами предстанет мальчик, ожидающий от матери исполнения всех своих желаний и испуганный одной мыслью о том, что она может умереть. С точки зрения психоанализа, важно и то, что Фрейд приводит лишь два сновидения о матери, что подтверждает предположение Джойса: "…в ранние годы у Фрейд" имелись сильнейшие мотивы для сокрытия какой то важной фазы собственного развития — возможно, даже от самого себя. Решусь предположить, что это глубокая любовь к своей матери". Другие известные нам факты жизни Фрейд указывают на то же: он был весьма ревнив к своему брату Юлиусу, который был младше его на одиннадцать месяцев, никогда не любил свою сестру Анну (моложе его на два с половиной года). Эти данные сами по себе недостаточны для подкрепления данной гипотезы, но имеются другие, более удивительны. факты. Прежде всего, это положение сына — любимчика, резко бросающееся в глаза в связи с событием, произошедшим, когда сестре Фрейда было восемь лет. Их мать "была очень музыкальна и начала заниматься с его сестрой игрой на пианино. Но, несмотря на то что до "кабинета" Фрейда расстояние было довольно таки значительным, звуки выводили из себя юного ученика. Он настоял на том, чтобы пианино убрали, что и было сделано. Так в семье никто и не получил музыкального образования, как не получали его и дети Фрейда". Нетрудно понять, какими были положение десятилетнего мальчика и его отношения с матерью, если он мог воспрепятствовать музыкальным занятиям членов семьи из‑за того, что ему не нравился "шум".

Глубокая привязанность к матери ярко проявлялась и позже. Фрейд, не находивший свободного времени ни для кого (за исключением партнеров по игре в терок и коллег), даже для жены, каждое воскресное утро навещал мать, всякий раз приглашал ее к воскресному обеду, и так вплоть до глубокой старости.

Эта привязанность к матери и роль любимого, предпочитаемого другим детям сына имели важные последствия для развития характера Фрейда. Он сам это видел и писал, исходя, наверное, из собственного опыта: "Мужчина, который был не характерным примером идолопоклонства и неоспоримым любимцем своей матери, на всю жизнь получает победное чувство, уверенность в успехе, а это нередко ведет к реальным успехам". Любовь матери безусловна по определению. Она любит своего ребенка не так, как отец — поскольку ребенок заслуживает любви в соду того, что он сделал, — но уже просто потому, что он — ее ребенок. Материнское восхищение сыном тоже безусловно. Она преклоняется перед ним, восхищается им не потому, что он сделал то или другое, но потому, что он есть, потому что это ее сын. А если он к тому же ее любимец, эта установка может развиться в крайность, особенно если мать более жизненна, наделена большим воображением, чем отец, а потому правит в семье, — так, видимо, и было в семье Фрейда. Материнское восхищение в ранние годы даёт то чувство победы и успеха, о котором пишет Фрейд. Его нет нужды приобретать, оно не вызывает сом нений. Эта уверенность в себе принимается как нечто само собой разумеющееся, она создает впечатление того, что ты выше других, что ты не вся кому ровня — от других ожидаются почтение и восхищение. Конечно, эта сверхуверенность, обусловленная материнской любовью, встречается и у безмерно одаренных, и у малоодаренных людей. В последнем случае мы часто сталкиваемся с трагикомическим разрывом между претензиями и способностями, в первом же случае — это мощная поддержка развития таланта и одаренности. Джоне также придерживается мнения, что Фрейд был наделен подобной уверенностью в себе и что основывалась она на его привязанности к матери. Он пишет: "Та уверенность в себе, что была одной из выдающихся характеристик Фрейда, лишь в редчайших случаях давала сбой, и он был, конечно, прав, видя ее истоки в том чувстве безопасности, которое давала материнская любовь".

Глубокая привязанность Фрейда к матери, по большей части скрываемая от других и, вероятно, даже от самого себя, имеет огромное значение не только для понимания характера Фрейда, но и для оценки одного из самых фундаментальных его открытий — Эдипова комплекса. Фрейд вполне рационалистически объяснял привязанность к матери сексуальным притяжением мальчика к самой близкой ему женщине. Но если принять во внимание силу его собственной привязанности к матери, а также склонность ее подавлять, становится понятным, что он интерпретировал одно из сильнейших человеческих стремлений — страстное желание заботы, защиты, всеобъемлющей любви и поддержки со стороны Матери — как значительно более ограниченное желание маленького мальчика удовлетворять свои инстинктивные потребности с помощью Матери. Он обнаружил одно из фундаментальных человеческих стремлений — желание сохранять привязанность к матери, то есть к лону, к природе, к доиндивидуальному, досознательному существованию, — и сам же отрицал это открытие, сводя его к узкому подразделу инстинктивных влечений. Собственная привязанность к матери лежала в основе его открытия, а сопротивление признанию этой привязанности было причиной ограниченности этого открытия, искажения его.

Но привязанность к матери, даже взаимная, предполагающая несомненную уверенность в материнской любви, имеет не только положительную сторону — не только придает человеку абсолютную уверенность в себе. Есть и отрицательная сторона, ответственная за формирование чувства зависимости и возникновение депрессии в том случае, если эйфория безусловной любви и восхищения рушится. Кажется, эта зависимость, чувство незащищенности представляют собой центральные элементы и структуры характера, и невроза Фрейда.

Столь характерное для орально — рецептивной личности чувство незащищенности у Фрейда нашло свое выражение в страхе голода, голодной смерти. Так как безопасность рецептивной личности покоится на убежденности в том, что ее кормят, что за ней ухаживают, что от матери можно ждать лишь любви и восхищения, то и страх относится прежде всего к возможной утрате любви.

В письме Флиссу (21 декабря 1899 г.) Фрейд пишет: "Моя фобия, если угодно, — это страх нищеты или, скорее, фобия голода, произрастающая из, моей инфантильной пресыщенности, а также вызванная тем обстоятельством, что у моей жены не было приданого (чем я горжусь)". Тот же предмет затрагивается в другом письме Флиссу (8 мая 1900 г.). Здесь Фрейд говорит; "В целом, если исключить один слабый пункт, мой страх нищеты, мне не на что жаловаться…"

Этот страх перед бедностью нашел сильнейшее проявление в одном из самых драматических моментов карьеры Фрейда, когда он убеждал своих коллег, по большей части венских евреев, подчиниться главенству Цюриха, где преобладали неевреи. Когда они не пожелали принять его предложение, Фрейд заявил: "Мои враги хотели бы видеть меня умирающим с голоду; они готовы снять с меня последнюю рубашку". Это заявление, даже с учетом того, что высказано оно было для оказания воздействия на колеблющихся, было, конечно, совершенно нереалистичным — это симптом того же страха голодной смерти, которым упоминается в письмах к Флиссу.

Чувство незащищенности находило свое выражение не только в этом. Самым очевидным примером может служить его страх перед путешествиями на поезде: он приходил на станцию за час до отхода поезда, чтобы наверняка не опоздать. Как и всегда, при анализе подобного симптома следует иметь в виду его символическое значение. Путешествие — это часто встречающийся символ утраты безопасности материнского дома, угроза независимости, нечто обрубающее корни. Поэтому люди с сильной привязанностью к матери часто воспринимают путешествие как опасность, как предприятие, к коему следует специально готовиться со всевозможными предосторожностями. По той же самой причине Фрейд из бегал путешествовать в одиночестве. Во время длительных поездок в летние вакации его всегда сопровождал кто‑нибудь из заслуживающих доверия лиц, обычно из его учеников, иногда сестра его жены. Страхом отрыва от корней объясняется и то, что Фрейд жил в одной и той же квартире на Берггассе со времен женитьбы и вплоть до дня вынужденной эмиграции из Австрии. Позже мы увидим, как эта зависимость от матери проявлялась в его взаимоотношениях с женой, с другими людьми — со старшим поколением, со сверстниками, с учениками, от которых он требовал столь же безусловной любви, поддержки, восхищения и защиты.

III. ОТНОШЕНИЕ ФРЕЙДА К ЖЕНЩИНАМ. ЛЮБОВЬ

Неудивительно, что зависимость Фрейда от матери проявлялась и в его отношениях с женой. Самым поразительным является контраст этих отношениях до женитьбы и после нее. В годы помолвки Фрейд был пылким, страстным и предельно ревнивым влюбленным. Характерным примером его пылкой любви может служить следующее место из его письма Марте (2 июня 1884 г.): "О горе тебе, принцесса, когда я приду. Я зацелую тебя до красноты, накормлю до полноты. И ты увидишь, кто сильнее — маленькая милая девочка, которая недоедает, или большой дикий мужчина с кокаином во плоти".

Сказанные в шутку слова "кто сильнее" имеют достаточно серьезный подтекст. В годы помолвки Фрейдом владело страстное желание полностью контролировать Марту такое желание, естественно, предполагало сильную ревность ко всякому, кто мог бы вызвать у нее интерес, кроме него, например к ее кузену Максу Майору, к которому она была когда то равнодушна. "Настало время, когда Марте было запрещено упоминать его как Макса, только как господина Майора". По поводу другого молодого человека, влюбленного в Марту, Фрейд пи сал: "Когда я вспоминаю о твоем письме Фрицу и дне, проведенном нами на горе Кален, я теряю над собой всякий контроль, готов уничтожить весь мир, включая нас обоих, чтобы начать все сначала — даже с тем риском, что в нем уже не будет Марты и меня, — я сделал бы это без всяких колебаний".

Но ревность Фрейда не ограничивалась другими молодыми людьми, она равным образом затрагивала и чувства Марты к ее собственной семье. Он требовал от нее, "чтобы она не просто обрела способность подвергать мать и брата объективной критике и оставить их "дурацкие предрассудки" (что она и сделала — Э. Ф.), но чтобы она лишила их вообще всех своих чувств — на том основании, что они были его врагами, а она должна разделять его ненависть к ним".

Тот же дух обнаруживается в отношении Фрейда к брату Марты, Эли. Марта доверила последнему свои деньги, которые она и ее жених хотели потратить на покупку мебели для квартиры. Кажется, Эли вложил деньги в дело и колебался — отдать ли их все сразу. Поэтому он предложил им купить мебель в рассрочку. В ответ на это Фрейд послал Марте ультиматум, первым пунктом которого было требование написать брату гневное письмо, в коем его следовало назвать "подлецом". Даже после того как Эли вернул деньги, Фрейд требовал, чтобы "она более ему не писала, пока не пообещает порвать всякие отношения с Эли".

Взгляды Фрейд" на мужское превосходство включали признание естественного права мужа контролировать жизнь своей жены. Типичным примером может служить его критика Джона Стюарта Милля. Фрейд хвалил Милля, как "того человека, которому, вероятно, лучше всех в наш век удалось освободиться от господства обычных предрассудков. Но, с другой стороны… во многих вещах он утрачивает здравый смысл вплоть до абсурд?".

Что же он полагал "абсурдным" в идеях Милля? Для Фрейд? это были взгляды на "жен скую эмансипацию и на… женский вопрос во обще". Тот факт, что Милль считал замужнюю женщину способной зарабатывать столько же, сколько и ее муж, вызывает у Фрейда следующие слова:

"Вот пункт, где Милля не сочтешь человечным… Поистине это мертворожденная идея — погрузить женщину в борьбу за существование так же, как мужчину. Если б я, например, пред ставил мою нежную милую девушку борцом- конкурентом, это лишь заставило бы меня по вторить сказанное ей семнадцать месяцев тому назад, когда я признался, что влюблен в нее, и прошу ее оставить эту борьбу ради тихой деятельности в моем доме, где нет конкуренции… Я думаю, что все реформы законов и системы образования потерпят поражение перед лицом факта, что задолго до того времени, как муж чина должен был начать борьбу за достижение положения в обществе, природе уже предопределила судьбу женщины, наделив ее красотой, очарованием и нежностью. Закон и обычай должны вернуть женщине многое из того, что они у нее отняли, роль ее наверняка останется неизменной: очаровательная возлюбленная в юности, любимая жена в зрелые годы".

Воззрения Фрейде на эмансипацию женщин, конечно, не отличались от взглядов среднестатистического мужчины — европейца 90–х годов прошлого века. Но Фрейд ведь не был средне статистическим индивидом, он сам восставал против некоторых закоренелых предрассудков своего времени, однако в этом вопросе держался самой традиционной линии и называл "абсурдным" и "бесчеловечным" Милля за взгляды, которые через пятьдесят лет стали общеприняты ми. Эта установка показывает, сколь сильна была необходимость ставить женщин в подчиненное положение и сколь значительную принудительную силу имела она для Фрейда. Очевидно, что его теоретические взгляды были зеркальным отражением этой установки. Смотреть на женщин как на кастрированных мужчин, лишенных собственной сексуальности, исполненных ревности к мужчинам, обладающих слаборазвитым Сверх — Я, пустых и ненадежных — все это лишь слегка рационализированная версия традиционны. предрассудков всех времен. Человек, подобный Фрейду, то есть наделенный способностью критического восприятия обыденных предрассудков, должен был испытывать воздействие сильных внутренних побуждений, чтобы не видеть рационализации в этих считающихся научны. и утверждениях.

Фрейд придерживался таких взглядов и полвека спустя. Когда он критиковал американскую культуру за ее "матриархальный" характер, один из его посетителей, доктор Уортис, спросил: "Разве вы не думаете, что равенство партнеров было бы наилучшим вариантом?" На что Фрейд отвечал: "Это практически невозможно. Неравенство должно существовать, а верховенство мужчины — это меньшее из двух зол".

Если годы помолвки Фрейда были полны яростного ухаживания и ревнивой лести, то в его супружеской жизни активная любовь и страсть почти отсутствовали. Как и в столь многих традиционных браках, завоевание восхитительно, но потом могущественный источник страстного чувства засыхает. В ухаживании присутствует мужская гордыня, после женитьбы для нее нет места, остается лишь одна функция, которую жена должна исполнять в браках такого рода — функция матери. Она должна быть безусловно предана мужу, заботиться о его материальном преуспеянии, всегда подчиняться его нуждам и прихотям, вечно быть женщиной, которая для себя уже ничего не желает, женщиной, которая ждет — то есть матерью. Фрейд был пылким влюбленным до женитьбы, поскольку он должен был доказать свои мужские качества, завоевывая свою избранницу. Стоило этому завоеванию обрести печать супружества, и "очаровательная возлюбленная" сделалась любящей матерью, на заботу и любовь которой можно полагаться без активной, страстной любви.

Отсутствие эротической страсти, рецептивность фрейдовской любви к своей жене легко продемонстрировать множеством важных деталей. Самыми впечатляющими являются письма Флиссу. Жена в них практически не упоминается, если не считать чисто бытовых поводов. Понятно, Фрейд пишет в них подробнейшим образом о своих идеях, о пациентах, профессиональных успехах и разочарованиях. Но куда важнее то, что он часто описывает свои депрессивные состояния, пустоту своей жизни, которая для него полна смысла и приносит удовлетворение лишь при успешности работы. Отношения с женой вообще не упоминаются как важный источник счастья. Ту же картину мы пол учим, взглянув на то, как проводил Фрейд время дома или во время отпусков. На протяжении недели Фрейд принимал пациентов с восьми утра до часу дня, затем полдничал, немного гулял в одиночестве, работал в своей приемной с трех до девяти или десяти вечера. Затем он выходил на прогулку с женой, ее сестрой или со своей дочерью, а потом до часу ночи писал письма, если вечером не было гостей. Обеды не были временем дружеского общения. Хорошим примером может служить привычка Фрейда "при носить на обеденный стол последнюю из своих антикварных покупок, как правило небольшую статуэтку, и ставить ее перед собой — как своего рода собеседника. Затем статуэтка возвращалась на рабочий стол, а через пару дней оказывалась на обеденном". По воскресеньям Фрейд утром навещал мать, днем приходили друзья и коллеги — аналитики, а к обеду — мать и его сестры. Затем он работал над рукописями. Его жену воскресным утром посещали друзья, и неплохим комментарием к тому, сколь активным был интерес Фрейда к жизни собственной жены, могут служить слова Джойса о том, что если среди посетителей его жены был "кто либо, кто вызывал у Фрейда интерес, то он спускался в гостиную на несколько минут.

Летом Фрейд немало путешествовал. Отпускной период был поводом для того, чтобы компенсировать время тяжелой и продолжительной работы на протяжении года. Фрейд любил путешествовать, но не в одиночестве. Однако каникулы лишь в незначительной части предназначались для того, чтобы возместить нехватку времени на общение с женой дома. Как указывалось выше, он путешествовал за границу с друзьями — психоаналитиками или даже с сестрой жены, но только не с женой. Этому факту даются различные объяснения, одно из них было предложено им самим, другое — Джойсом. Последний пишет: "Его жена, занятая другими делами, редко могла позволить себе путешествия, да она и не могла соревноваться с Фрейдом в неустанной гонке и всепожирающей страсти к осмотру достопримечательностей… Но чуть ли не каждый день он посылал открытки или телеграммы жене, а раз в несколько днем писал ей длинны. письма". Опять таки примечательно, на сколько традиционным и неаналитичным делается мышление Джойса, как только речь заходит о его герое. Любой муж, которому доставляет удовольствие времяпрепровождение в обществе жены, просто обуздал бы свою страсть к туризму — ровно настолько, чтобы она могла принять в нем участие. То, что эти объяснения имеют характер рационализаций, становится еще яснее, если учесть, что Фрейд дет иное толкование своим путешествиям без жены. В письме из Палермо, где он был с Ференчи, Фрейд писал своей жене: "Ужасно жаль, что ты не можешь увидеть все эти здешние красоты. Чтобы наслаждаться ими в компании семи или девяти, или хотя бы трех человек, я должен был бы быть не психиатром и предполагаемым основателем нового направления в психологии, а производителем чего‑нибудь полезного, вроде туалетной бумаги, спичек или пуговиц. Этим вещам мне учиться уже поздно, так что я продолжаю наслаждаться эгоистически, но с глубоким чувством сожаления".

Нет нужды говорить, что Фрейд занят тут типичными рационализациями, практически неотличимыми от тех, к коим прибегают другие мужья, наслаждающиеся отдыхом более в компании своих приятелей, нежели жены. Примечательно только то, насколько слеп был Фрейд, несмотря на весь свой самоанализ, в вопросе собственного брака, какие рационализации им выдвигаются без малейшего их осознания. Он говорит о семи, девяти или даже трех лицах, которых ему пришлось бы взять с собой, хотя речь идет об одной жене, то есть о двоих. Затем он выставляет себя бедным, хоть и известным ученым, а не богатым промышленником, производящим туалетную бумагу — и все это лишь для того, чтобы объяснить, почему он не берет свою жену в поездки за границу.

Наверное, самое ясное выражение проблема тичности фрейдовской любви содержится в сновидении, вошедшем в "Толкование сновидений". Оно таково: Я написал монографию о каком то растении. Книга лежит передо мною, и я переворачиваю цветную вклейку. На каждой из них находятся засушенные образцы дерева, слов но взятые из гербария". Из сопутствующих ассо циаций Фрейда я выделю следующую: "Этим ут ром я бросил взгляд на новую книгу через витри ну книжного магазина. Книга была озаглавлена "Виды цикламен"; видимо, монография об этом растении. Цикламены, отметил я, — любимые цветы моей жены, и я упрекнул себя за то, что так редко проношу ей цветы, которые она так любит".

Другая цепь ассоциаций ведет Фрейда от цветка к совершенно иному предмету, к своим амбициям. "Однажды, вспоминаю я, мною действительно была написана монография о растении, а именно трактат о растении кока, который привлек внимание Карла Кеплера к анестетическим свойствам кокаина". Фрейд размышляет затем о Festschrift, издднном в честь Камера, одного из издателей которого он видел накануне. Эту ассоциацию с кокаином можно отнести к честолюбию Фрейд. В иной связи он говорил о том, как он был расстроен из‑за того, что оставил исследование проблемы кокаина и тем самым утратил шанс совершить великое открытие. Это воспоминание также увязывалось с тем, что чистую науку он должен был оставить из‑за женитьбы.

Смысл сновидения вполне понятен (хотя Фрейду с предложенной им интерпретацией он не виден). Засушенные образцы деревьев — вот центральный пункт, в нем выражается внутренний конфликт Фрейда. Цветок — это символ любви и радости, в особенности же потому, что это любимый цветок его жены, который он так редко ей дарит. Растение кока выражает его научные интересы и амбиции. Что делает он с цветами, с любовью? Он кладет их под пресс и помещает в гербарий. Иначе говоря, любовь засыхает, она делается предметом научного изучения. А именно этим и занимался Фрейд, он сделал любовь объектом науки, но в его собственной жизни она оставалась засушенной, стерильной. Научно — интеллектуальные интересы были сильнее Эроса, они задушили любовь и сделались для него замещением опылю любви.

Оскудение любви, нашедшее выражение в этом сновидении, явным образом относится к его эротически — сексуальным желаниям и способностям. Сколь бы парадоксальным это ни показа лось, Фрейд был наделен относительно слабым интересом к женщинам, его сексуальное влечение было незначительным. Констатация Джойса тут совершенно верна: "Его жена была наверняка единственной женщиной в любовной жизни Фрейда" и "она была для него первой из всех смертных" R. Джоне замечает также, что "более страстная сторона жизни, видимо, отошла у него на второй план раньше, чем у многих других муж чин". Правильность этого утверждения подкрепляется рядом фактов. В сорок один год Фрейд писал Флиссу, жалуясь на свои настроения и добавляя при этом: "Сексуальное возбуждение для лиц, вроде меня, более не нужно" R. Понятно, что в этом возрасте сексуальная жизнь у него более или менее завершилась. Другой инцидент говорит о том же. Фрейд сообщает в "Толковании сновидений", что однажды, когда ему было за со рок, он почувствовал физическое влечение к молодой женщине и непроизвольно коснулся ее. В комментарии он пишет, что был удивлен тем, что "все еще" способен на такое притяжение. В возрасте пятьдесят шесть лет он писал Бинсвангеру: "Естественно, нынешнее либидо старика исчерпывается тратой денег". Даже в этом возрасте лишь тот мужчина, сексуальная жизнь которого не была интенсивной, мог считать чем то само собой разумеющимся, что его либидо давно оставило сексуальные цели.

Если предаться умозрению, то я готов был бы предположить, что иные теории Фрейда также представляют собой доказательства его подавленной сексуальности. Он постоянно подчеркивал, что сексуальный акт доставляет лишь ограниченное наслаждение цивилизованному человеку, что "сексуальная жизнь цивилизованного человека серьезным образом искалечена", что "было бы правильно предположить, что важность сексуальности как источника наслаждения, т. е. как средства для исполнения жизненных целей, заметно уменьшилась" R. В связи с этим фактом он выдвигает гипотезу полное удовлетворение возможно только в том случае, если прегенитальные, обонятельные и прочие "извращенные" влечения не подавляются, и даже приходит к мысли о возможности того, "что не только культурное подавление, но нечто в природе самой сексуальной функции лишает нас полноты удовлетворения и настоятельно толкает нас в ином направлении".

Более того, Фрейд был убежден, что "три, четыре или пять лет супружества перестают приносить обещанное им удовлетворение сексуальных потребностей, ибо все имеющиеся в наличии контрацептивы уменьшают радости сексуальной жизни, препятствуют восприимчивости обоих партнеров или даже служат прямой причиной заболевания".

Эти замечания о сексуальной жизни свидетельствуют о том, что воззрения Фрейда на секс были рационализацией его собственной заторможенной сексуальности. Несомненно, было множество мужчин его социального класса, возраста и куль туры, которые в сорок лет вовсе не чувствовали, что время переживания счастья от сексуальных отношений подошло к концу, и которые не разделяли его взгляд", будто несколько лет супружества убивают наслаждение (даже с учетом использования противозачаточных средств).

Сделав еще один шаг, мы можем высказать догадку, что и другая теория Фрейда имела функцию рационализации: его тезис о том, что цивилизация и культура — результат подавления инстинктов. Все сказанное им по поводу этой теории можно выразить несколькими словами: поскольку я так сосредоточен на мышлении и истине, то меня по необходимости мало интересует секс. Как и во многих других случаях, Фрейд обобщает свой индивидуальный опыт. Он страдал от сексуальной заторможенности, но по совсем иным при чинам, не потому, что так углубился в творческое мышление. Может показаться, что тезис о сексуальной заторможенности Фрейда вступает в противоречие с тем фактом, что в теории он поставил сексуальное влечение в самый центр. Но это противоречие скорее видимое, нежели реальное. Многие мыслители писали о том, что у них отсутствовало, чего они стремились достичь для себя или для других. Более того, Фрейд, человек пуританского склада, едва ли смог бы писать о сексе столь откровенно, не будь он уверен, что сам в этом смысле "порядочен".

Отсутствие у Фрейда эмоциональной близости с женщинами выражается в том, что он их очень мало понимал. Его теории о женщинах представляли собой наивные рационализации мужских предрассудков — взглядов тех мужчин, которым требуется господство для сокрытия своего страха перед женщинами. Непонимание женщин не следует выводить из одних лишь теорий Фрейда. Однажды он с поразительной откровенностью заметил в разговоре: "Величайший вопрос, на который нет ответа и на который сам я не в силах ответить, несмотря на 30 лет исследования женской души, таков; чего хочет баба? (Was wm das Wen)?)".

Говоря о способности Фрейде к любви, мы не должны ограничиваться проблемой любви эротической. Он вообще мало любил людей, даже в том случае, когда никаких эротических компонентов не было. Его отношение к жене (после того как остыл пыл завоевания) — это, по — видимому, отношение верного, но несколько дистанциированного мужа. Его отношение к друзьям мужского пола — к Брейеру, Флссу, Юнгу, к верным ученикам — также было дистанциированным. Вопреки идолопоклонническим писаниям Джойса и Закса, по письмам к Флиссу, по его реакции на Юнга и даже на Ференчи можно убедиться в том, что сильного опыта любви Фрейду просто не было дано. Его теоретические взгляды лишь подтверждают это. По поводу возможности братской любви он говорит:

"Мы можем найти разгадку в одном из так называемых идеальных требований культурного общества. Оно гласит: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Это требование имеет всемирную известность, оно безусловно старше христианства, горделиво его предъявляющего как собственную максиму… Но оно все же не является по — настоящему древним: даже в исторические времена человек еще и не слыхивал о нем. Попробуем подойти к нему наивно, словно впервые о нем слышим. Тогда нам не совладать с чувством недоумения. Почему, собственно говоря, мы должны ему следовать? Чем оно нам помажет? И главное — как его осуществить? Способны ли мы на это? Моя любовь есть для меня нечто безусловно ценное, я не могу безответственно ею разбрасываться. Она налагает на меня обязательства, я дол жен идти на жертвы, чтобы выполнить их. Если я люблю кого то другого, он должен хоть как то за служивать моей любви. (Я отвлекаюсь здесь от пользы, которую он может мне принести, от его возможной ценности как сексуального объекта — в предписание любви к ближнему оба эти типа отношений не входят.) Он заслуживает любви, если в чем то важном настолько на меня похож, что я могу в нем любить самого себя; он того заслуживает, если он совершеннее меня и я могу любить в нем идеал моей собственной личности. Я должен его любить, если это сын моего друга, и боль моего друга, если с ним случится несчастье, будет и моей болью — я должен буду раз делить ее с ним. Но если он мне чужд, если он не привлекает меня никакими собственными достоинствами и не имеет никакого значения для моих чувств, то любить его мне трудно. Это было бы и несправедливо, поскольку моими близкими моя любовь расценивается как предпочтение, и приравнивание к ним чужака было бы несправедливо по отношению к ним. Если же я должен его любить, причем этакой всемирной любовью, просто потому, что он населяет землю — подобно насекомому, дождевому червю или ужу, — то я боюсь, что мобаи на его долю выпадет немного. Во всяком случае, меньше, чем я, по здравом размышлении, имею право сохранить для самого себя. Зачем же тогда торжественно выступать с подобным требованием, коли его исполнение невозможно считать разумным?"

Фрейд, великий защитник секса, был все же типичным пуританином. Для него цель жизни цивилизованной личности — подавить эмоциональны. и сексуальные импульсы и этой ценой до биться цивилизованной жизни. Нецивилизованная чернь не способна на такую жертву. интеллектуальная элита, в противоположность черни, способна отложить удовлетворение своих влечений, сублимировать их ради высоких целей. Цивилизация в целом есть результат неудовлетворенности инстинктивных импульсов.

Примечательно, что эти идеи, изложенные в поздних теориях Фрейда, были у него уже в молодости, когда он еще не занимался проблемами истории и сублимации. В письме невесте он описывает поток мыслей, возникший у него во время представления "Кармен". Он пишет:

"Чернь живет как хочет (sich ausleben), мы сдерживаем себя. Мы делаем это для того, чтобы сохранить нашу целостность. Мы экономим на нашем здоровье, на нашей способности радоваться, на нашей силе: мы сберегаем их для чего то, сами не зная, для чего именно. И это привычка постоянного подавления природных инстинктов придает утонченность нашему характеру. Мы чувствуем глубже, а потому на многое не осмеливаемся. Почему мы не напиваемся? Поскольку неудобство и стыд похмелья (Katzenjammer) доставляют нам куда больше "неудовольствия", чем наслаждение, получаемое от пьянства. Почему мы дружим не со всяким? Поскольку утрата друга или всякое с ним несчастье жесточайшим образом на нас воздействует. Гак наши устремления направлены более на то, чтобы избежать страдания, чем "а достижение радости. Если это удается, те, что подвергают себя лишениям, становятся такими, как мы, — те ми, кто связывает себя на всю жизнь и о самой смерти, кто претерпевает нужду и тоскует друг по другу, храня единожды данную клятву, кто не переживет тяжкого удара судьбы, отнимающего у нас любимое существо, — то есть людьми, которые, подобно Эзре, могут любить лишь один раз. Весь наш образ жизни предполагает, что мы должны спастись от страшной бедности, что нам присуще желание полностью отгородиться от зол на шей социальной структуры. Бедные, обычные люди — они не могли бы существовать без своей толстой кожи и легкомыслия. Зачем им интенсино переживать, когда все беды природы и общества направлены против тех, кого они любят? Ста нут ли они презирать мгновенное наслаждение, если иное их не ждет? Бедняки слишком бессильны. беззащитны, чтобы действовать так, как мы. И когда я вижу, что они делают все, что хотят, оставив всякую серьезность, я думаю: это компенсация за то, что они так беспомощны перед всеми этими податями, эпидемиями, болезнями, пороками нашей социальной организации. Не ста ну развивать эти мысли, но можно было бы показать, что das Volk судит, верит, надеется совсем иначе, нежели мы. Существует психология обычного человека, отличная от нашей. Эти люди НадеНарод (иен.). — Прим — ред.

Лены большим, чем мы, чувством общности, они жизнелюбивы, ибо одна жизнь оказывается продолжением другой, тогда как для каждого из нас мир кончается вместе с его смертью".

Это письмо молодого, двадцатисемилетнего Фрейда интересно во многих отношениях. Предваряя свои будущие теории, он выражает в письме те самые пуританско — аристократические наклонности, о которых мы уже говорили: самоограничение, экономия на собственной способности радоваться жизни как условие сублимации — вот тот базис, на котором формируется элита. Кроме того, Фрейд высказывает здесь воззрение, которое станет основой одной из важнейших его поздних теорий. Он пишет о своем страхе перед эмоциональной болью. Мы любим не всякого, ибо прощание с ним было бы столь болезненно; мы дружим не с каждым, так как утрата друга приносит печаль. Жизнь ориентирована скорее на то, чтобы избежать печали и боли, чем на опыт радости. Как говорил об этом сам Фрейд, "наши стремления направлены более к тому, чтобы избежать боли, чем к поиску наслаждения". Здесь мы обнаруживаем формулировку того, что Фрейд назвал позже "принципом удовольствия" — удовольствие в большей мере связано с облегчением страданий, с освобождением от болезненной напряженности, чем с положительной радостью. Эта идея в дальнейшем сделалась для Фрейда обще значимой, стала даже наиболее общим и основополагающим принципом мотивации человеческого поведения. Но мы видим, что она присутствовала задолго до того, как Фрейд стал задаваться этими теоретическими проблемами. Это было следствием его собственной — викторианской — личности, страшащейся утратить собственность (в дан ном случае — объект любви и чувство любви), а тем самым и жизнь. Подобная установка была характерна для среднего класса XIX в., которого более занимала проблема "иметь", чем "быть". Психология Фрейда была до самых глубин пропитана этой ориентацией на "иметь", и так как глубочайшие страхи для него всегда были связаны с поте рей какого то "имущества", будь то объект любви, чувство или половой орган, то в этом отношении он ничуть не разделял того протеста против собственничества среднего класса, который мы можем найти, скажем, у Гете.

Достоин внимания и другой абзац этого письма, где Фрейд говорит об обычных людях, что они наделены "большим, чем мы", чувством общности. "Они жизнелюбивы, ибо одна жизнь оказывается продолжением другой, тогда как для каждого из нас мир кончается вместе с его смертью". Наблюдение Фрейда по поводу слабого чувства солидарности у буржуазии в сравнении с рабочим классом совершенно верно, но не следует забывать, что имелось немало выходцев из среднего и высшего классов, которые обладали глубоким чувством человеческой солидарности, неважно, были ли они при этом социалистами, анархистами или истинно религиозными людьми. Фрейду это чувство было присуще в малой степени или же не присуще вообще. Его занимала его личность, его семья, его идеи — по образу и подобию среднего класса. В том же духе он писал и через семнадцать лет своему другу Флиссу по поводу наступлениюя нового — 1 900 — года: "Новый век — Зля нас самое интересное в нем то, что он, осмелюсь сказало, содержит ц дату нашей смерти, — не принес мне ничего, кроме грубой рецензии". Здесь мы вновь обнаруживаем ту же эгоцентричную озабоченность по поводу собственной смерти и ни малейшего следа чувств универсальности и солидарности, которые он считал характерными лишь для низших классов.

IV. ЕГО ЗАВИСИМОСТЬ ОТ МУЖЧИН

Зависимость Фрейда от Матери не ограничивалась его зависимостью от собственной жены или матери. Она переносилась и на мужчин: на тех, кто был старше него, таких, как Брейер, современников, как Флюс, учеников, как Юнг. Однако Фрейд был наделен неистовым чувством гордости за свою независимость и сильнейшим отвращением к положению протеже. Эта гордость заставляла его вытеснять сознание своей зависимости, полностью отрицать ее, рвать дружбу, как только друг более не соответствовал предназначенной ему роли "матери". Так, все его наиболее заметны. дружеские связи подчинялись одному и тому же ритму интенсивная дружба на протяжении не скольких лет, затем полный разрыв, часто — вплоть до ненависти. Такой была судьба его дружеских отношений с Брейером, Флиссом, Юнгам, Адлером, Ранкам и даже с Ференчи, лояльным учеником, который никогда и не помышлял об обособлении от Фрейд? и его движения.

Брейер, старший и преуспевающий коллега, дал Фрейду росток той идеи, из которого развился психоанализ. Брейер лечил пациентку, Анну О., и обнаружил, что всякий раз, как он погружает ее в гипноз и заставляет выговорить все, что ее тревожит, она освобождается от своих депрессивных симптомов. Брейер понял, что симптомы были вы званы эмоциональным переворотом, испытанным ею, когда она ухаживала за своим больным отцом. Более того, он понял, что в иррациональных симптомах можно найти смысл — стоит только понять их исток. Так Брейер дал Фрейду важнейшую под сказку, превосходящую по значимости все остальны., когда либо им полученные на протяжении всей жизни. Это предположение образует базис, центральную идею психоанализа. Кроме того, Брейер относился к Фрейду по — отечески, как старший друг (это включало и немалую материальную помощь). Чем кончилась эта дружба? Верно, были и углубляющиеся теоретические разногласия, так как Брейер не последовал за Фрейдом в разработке всех его теорий сексуальности. Но такие теоретические разногласия обычно не ведут к личному разрыву, не говоря уж о той ненависти, которую Фрейд питал к своему бывшему другу и благодетелю. Говоря словами Джойса, "одних научных расхождении недостаточно для тон ожесточенности, с которой Фрейд пишет Флиссу о Брей- ере в 90–е годы. Если вспомнить, что значил для него Брейер в 80–е годы, щедрость последнего по отношению к Фрейду, его понимание и симпатию, сочетание жизнерадостности и интеллектуальной поддержки, им излучаемое, то позднейшие пере мены кажутся странными".

Замечания Фрейда о Брейере приводятся Джойсом из неопубликованных писем Флиссу. 6 февраля 1896 г. Фрейд пишет, что "продолжать дела с Брейером более невозможно". Год спустя (29 марта 1897 г.) — что "самый вид его (Брейера. — Э. Ф.) мог бы склонить меня к эмиграции". Джоне комментирует: "Это крепкие выражения, а есть слова и покрепче, которые нет нужды воспроизводить". Сколь мало отвечал Брейер Фрейду в том же духе, видно уже по тому, что, когда Фрейд решил вернуть ему свои долги, он предложил не выплачивать ту сумму, которую Фрейд должен был получить от родственника Брейера за лечение.

Как объяснить перемену от любви к ненависти в отношениях с Брейером? Согласно самому Фрейду (а Джоне тут следует за ним, применяя характерный для ортодоксального психоанализа способ интерпретации), эта амбивалентность была продолжением и повторением его отношений в детские годы с племянником, который был чуть старше Фрейда. Но как это часто случается, когда интерпретации Фрейд? нацелены на то, чтобы истолковать позднейшее развитие как простое повторение инфантильных образцов, подлинное значение этой амбивалентности здесь игнорируется. Как было кратко сказано в начале этой главы, Фрейд был зависим от людей и в то же самое время стыдился этого и ненавидел свою зависимость. Приняв от другого помощь и сочувствие, он отрицал зависимость, порывая с этим лицом всякие отношения, выбрасывая его из своей жизни, ненавидя его. Яростное стремление Фрейд? к не зависимости видел и подчеркивал Джоне, но, частью из идолопоклонства, а частью из‑за недостатков ортодоксальных психоаналитических конструкций, он проглядел и зависимость как черту характера Фрейда, и конфликт между горделивым стремлением к независимости и рецептивной зависимостью.

Нечто весьма сходное случилось и в отношениях Фрейда с Флиссом. Самым поразительным в этой дружбе, начавшейся в 1887 г., была опять- таки зависимость Фрейда от Флисса. Когда их от ношения достигли пика, Фрейд изливал на Флисса свои размышления, надежды и печали, всегда ожидая найти в нем заботливого и заинтересованного слушателя.

Вот несколько характерных примеров этой зависимости Фрейда от Флисса. Фрейд пишет 3 января 1899 г.: "Я жил во тьме и мраке, пока не явился ты и я не излил все мое дурное настроение на тебя, пока я не зажег свою мерцающую свечу от твоего ровного пламени и не почувствовал себя вновь в порядке". В письме от 30 июня 1896 г. говорится:

"Я в довольно мрачном состоянии, и все, что я способен сказать, сводится к тому, что я жду нашего следующего конгресса (Фрейд так называл их встречи. — Э. Ф.1, как ждут утоления голода и жажды. Я не привезу с собой ничего, кроме пары открытых ушей и разинутого рта. Но для моих собственных целей я ожидаю многого — такой уж я эгоист. Я набрел на ряд сомнений по поводу моей теории вытеснения, которые могла бы раз решить твоя подсказка, вроде той, о мужской и женской менструации у одного и того же индивида. Тревога, химические факторы и т. д. — быть может, ты мог бы дать мне твердую почву, стоя на которой я смог бы оставить психологическое объяснение и найти прочное основание в физиологии".

Письмо особенно интересно в ддином контексте из‑за языка Фрейда. Флисс должен "утолить голод и жажду" — это характерное выражение бессознательной орально — рецептивной зависимости. Еще интереснее, что Фрейд надеется на то, что основой понимания неврозов станет физиология, а не психология. Эта надежда в известной мере является выражением его старой любви к физиологии, но слишком всерьез ее принимать не следует. Что касается новых идей, Фрейд не был в большой зависимости от Флисса, хотя старался подчеркнуть ее в письмах. Творчески он был на столько одарен, что высказанное в этом письме говорит об удовлетворении чисто эмоциональной зависимости. Фрейд нуждался в ком‑нибудь, кто мог бы его поддержать, ободрить, поощрить, прислушаться к нему и даже питать его, — долгие годы у Флюса была именно эта функция.

Пока речь идет о заинтересованности в другом, это дает картину явно одностороннего отношения. Трудно не заметить, что Фрейд на протяжении долгих лет переписки писал почти исключительно о самом себе и своих идеях, почти ни слова не было сказано о Флиссе. Встречаются вежливые проявления интереса к личной жизни Флисса, но они почти полностью поверхностны. Фрейд заме чает это сам в письме от 12 февраля 1900 г.: "Мне даже немного стыдно, что я пишу тебе толь ко о себе". Кажется, и Флисс жаловался на недостаток внимания со стороны Фрейда. По край ней мере, в письме Фрейда от 3 октября 1897 г. мы читаем: "Не жди от меня ответа на все, а многие мои отклики, я надеюсь, заслуживаютскидки на мою ограниченность в интересующих тебя предметах, которые лежат за пределами моей профессиональной сферы".

Как и в случае с Брейером, разрыв наступил после долгих лет самой тесной дружбы, и причины. его целиком вписываются в картину орально-рецептивной амбивалентности. Как пишет Джоне, "в точности мы не знаем", как это произошло. "Опубликованная позже версия Флисса, будто Фрейд неожиданно и яростно напал на него, звучит очень неправдоподобно" R. (Если иметь в виду амбивалентность Фрейда в его дружеских отношениях, которую признавал сам Фрейд и признает даже Джоне, то тут нет ничего неправдоподобного.) Но каким бы ни было это "нападение", по переписке прослеживаются две совершенно очевидные причины столкновения. Одна из них заключается в критике Флиссом фрейдовского метода — мол, Фрейд вычитывает у пациентов свои собственные мысли. Фрейд никогда не терпел критики, и уж менее всего от своего друга, чьей главной функцией было поддерживать, воодушевлять и восхищаться.

Другая причина разрыва лежит в реакции Фрейд? которая опять показывает нам его рецептивные стремления. Основным открытием Флисса была универсальная бисексуальность, обнаруживаемая и у мужчин и у женщин.

"На последней встрече в Ахензее, летом 1900 г., Фрейд провозгласил ее (идею бисексуальной конституции всех людей. — Э. Ф.) перед своим другом как нечто совершенно новое, на что изумленный Флисс отвечал: "Но я же говорил те бе то же самое во время наших вечерних прогулок в Бреслау (1897 г. — Э. Ф.), и тогда ты отказался принять эту идею". Фрейд полностью забыл тогдашний разговор и отрицал самое его наличие: лишь неделей позже к нему вернулась память".

Джоне комментирует это в примечании: "Тяж кий случай амнезии! Лишь годом раньше он писал: "Ты, конечно, прав по поводу бисексуальности. Я тоже начинаю смотреть на сексуальный акт как на взаимодействие четырех индивидов" (1 августа 1899 г.). А годом ранее он с энтузиазмом пи сал: "Я подчеркиваю значимость понятия "бисексуальность" и считаю твою идею самой важной — со времен идеи "защиты" — для моей работы" (4 января 1898 г.).

Джоне и не пытается объяснить эту "амнезию" психоаналитически. А ответ тут прозрачен. V Фрейда была склонность принимать и проглатывать, а потому, особенно в отношениях с ближайшими друзьями, он считал своей всякую идею, которая, как это было ему прекрасно известно, принадлежала им. Этот механизм становится еще яс нее, когда мы читаем письмо Фрейда Флиссу через год после злополучной встречи в Ахензее. В письме от 7 августа 1901 г. он утверждает: "Не скрыть того факта, что мы несколько отдалились друг от друга… Тут ты дошел до предела, ты нападаешь на меня и говоришь, что "читатель чужих мыслей на самом деле просто вкладывает свои идеи в головы других", а это лишает мою работу всякого значения". Излив свое негодование по по воду критического замечания Флисса, Фрейд де лает удивительное заявление:

"А теперь к самому важному. Моя следующая книга, как мне думается, будет называться "Би сексуальность человека". В ней проблема будет схвачена вплоть до самых корней, будет произнесено последнее слово — насколько мне это толь ко доступно по данному предмету — слово последнее и глубочайшее… Идея сама по себе твоя. Ты помнишь, как годы тому назад, когда ты был еще хирургом и отоларингологом, я сказал тебе, что решение проблемы лежит в сексуальности. Через несколько лет ты поправил меня и сказал: в бисексуальности, и теперь я вижу, что ты был прав. Возможно, я позаимствую у тебя еще кое что и даже, быть может, буду принужден честно попросить тебя внести свою лепту в мою книгу. Речь идет о расширении ее анатоме — биологической части, которая в одних лишь моих руках окажется слишком тощей. Я бы сосредоточился на ментальной стороне бисексуальности и изложении невротического аспекта. Таков следующий проект, в котором, как я надеюсь, мы могли бы вновь с удовольствием соединиться в делах научны.".

Это письмо заслуживает детального анализа. Почему Фрейд делает заявку на книгу с таким титулом, которая явно выползет из контекста его исследований неврозов, но является как раз цен тральным пунктом теории Флисса? Почему Фрейд, всегда скромный, хвастается новой книгой как "последним и глубочайшим словом"? Очевидно, ответ тут тот же самый, что и на вопросы, почему в 1 896 г. он хотел найти "твердое физиологическое основание" и почему в 1990 г. забыл, что Флисс был первооткрывателем бисексуальности. Бессознательно он хотел обладать открытием своего друга, и не потому, что Фрейд в нем так уж нуждался, но потому, что в нем глубоко сидело рецептивное желание — быть питаемым другим. Конечно, при написании этого письма Флиссу он осознавал свой конфликт с ним по поводу авторства. Но он рационализирует свои притязания довольно тонко: признав, что "сама по себе идея твоя", он напоминает Флиссу, что в те времена, когда тот был "еще" отоларингологом и хирургом, он, Фрейд, уже открыл, что "решение проблемы лежит в сексуальности", а тем самым открытие Флисса было лишь какой то "коррекцией". Но да же такая рационализация не убеждает самого Фрейд", и он пишет о принуждении "честно просить" Флисса о прибавке к тому, что делает сам Фрейд. И в заключение говорится не в вопроси тельной, а в утвердительной форме: "Таков следующий проект, в котором, как я надеюсь, мы могли бы вновь соединиться с удовольствием в делах научных". Конечно, Фрейд никогда бы не написал этой книги, она целиком лежала за пределами основного направления его мыслей. Идея книги бы лапоследней попыткой вернуть Флисса на роль "кормящей матери", а равно и подготовкой полного разрыва, если Флисс откажется принять такую роль.

За этим последовало лишь несколько писем. Флисс критикует Фрейда за план написания "Бисексуальности человека". Фрейд отвечает

(19 сентября 1901 г.): "Я не понимаю твоего ответа относительно бисексуальности. Очевидно, нам трудно понимать друг друга… У меня и в мыс лях не было иного, чем привнести в теорию би сексуальности тезис о подавлении и неврозе, и тем самым показать, что независимость бессознательного предполагает бисексуальность". Заявка на книгу "Бисексуальность человека" оставляет совсем иное впечатление, чем трактовка, предложенная в данном письме.

Затем было несколько довольно безликих пи сем, в которых речь шла по большей части о пациентах, которых Флисс посылал к Фрейду. В последних двух письмах подробно описывается про цедура избрания Фрейда профессором Венского университета. Это сообщение кладет конец восьмилетней и самой близкой дружбе.

Третья дружба, пусть значительно менее интимная и личностная, чем с Брейером и Флиссом, — дружба с Юнгам. Тут мы обнаруживаем то же развитие: великие надежды, огромный энтузиазм и разрыв. Следует отметить, что в отношениях Фрейда с Брейером, Флиссом и Юнгам были существенные различия: Брейер был ментором Фрейда, он дал ему новую идею, имеющую решающее значение; Флисс был с ним на равных; Юнг был учеником. При поверхностном рассмотрении эти различия могут показаться чем то противоположным предположению, что во всех трех случаях взаимоотношений у Фрейда обнаруживается зависимость. Если это предположение легко принять в случае Брейера и даже Флисса, то о какой зависимости от учеников может идти речь?

Но если посмотреть динамически, то реального противоречия тут нет. Существует очевидная и осознаваемая зависимость, где личность зависит от отцовской фигуры, от "магического помощника", от старшего и т. д. Но существует и бессознательная зависимость, где доминирующая личность зависит от тех, кто от нее зависим. В такого рода симбиотических отношениях оба человека зависимы друг от друга, с тем единственным отличием, что у одного зависимость осознаваемая, тог да как у другого бессознательная.

Такую зависимость можно увидеть, если бросить взгляд на начало взаимоотношений Фрейда с Юнгам. Фрейд был чрезвычайно польщен тем, что группа швейцарских психиатров, в том числе Блейлер, директор клиники Бургхельци, и его ассистент К. Г. Юнг активно заинтересовалась психоанализом. "Со своей стороны, — сообщает Джоне, — Фрейд был не только благодарен за пришедшую из такого далека поддержку. Его сильно притягивала и личность Юнга. Вскоре он решил, что Юнг должен стать его преемником, и порой называл его "своим сыном и наследником". Он говорил, что Юнг и Гросс были единственными оригинальными умами из всех его последователей. Юнг был уподоблен Иисусу Навину, призван ному войти в те земли психиатрии, которые Фрейду, как Моисею, было дано видеть лишь издалека". Но существовал еще один важный аспект в отношении Фрейда к Юнгу. До того времени большинство сторонников Фрейда были венцами и евреями. Фрейд чувствовал, что для окончательной победы психоанализа в мире необходимо лидерство "арийцев". Эта идея недвусмысленно вы сказывается им в письме Карлу Абрахаму в 1908 г. Он упрекает Абрахама за ненужные склоки с Юнгам и заканчивает письмо словами: "В конечном счете наши собратья — арийцы нам совершенно необходимы, иначе психоанализ падет жертвой антисемитизма".

Это мнение укреплялось у Фрейда на протяжении двух последующих лет. Во время психоаналитического конгресса в Нюрнберге в 1910 г. (эта сцена уже нами упоминалась) Фрейд "понял все преимущества создания психоанализу более широкого базиса, чем то, что могло ему дать венское еврейство, а также необходимость убедить в этом своих венских коллег. Услышав, что некоторые из них собрались для выражения протеста в номере Штекеля, он отправился к ним и бесстрастно призвал их к подчинению. Он сделал акцент на той патологической враждебности, которая его окружает, и на необходимости внешней поддержки, дабы противостоять ей. Затем, драматическим жестом сбросив пальто с плеч, Фрейд заявил: "Мои враги хотели бы видеть меня умирающим с голоду, они готовы снять с меня последнюю рубашку".

Ход мысли Фрейда совершенно очевиден. Боялся он не столько умереть с голоду — "голодная смерть" грозила его психоаналитическому "движению", и это побуждало видеть в Юнге спасителя от бед.

Фрейд хотел полностью завладеть Юнгам, сделать его своим наследником и лидером движения.

Это желание хорошо характеризует небольшой эпизод того времени, когда Фрейд вместе с Юн гам и Ференчи отправлялся в Соединенные Штаты. Они обедали втроем, и Ференчи с Фрейдом убеждали Юнга отказаться от принципа "сухого закона", выпить с ними стакан вина. Принцип этот был символом связи Юнга с его учителем Блейлером и другими швейцарскими коллегами. Стакан вина означал отказ от верности Блейлеру и перенос ее на Фрейда. Действительно, такое действие имело серьезные последствия для отношений Юнга с Блейлером. Насколько сильно сам Фрейд ощущал символическое значение этого питейного ритуала, говорит уже тот факт, что сразу после него он упал в обморок. Всякие сомнения по поводу психических причин этого обморока развеиваются из‑за того, что в весьма похожих об стоятельствах Фрейд опять поддет в обморокR. На протяжении 1 9 1 2 г. отношения между Фрей дом и Юнгам ухудшились. Дошли вести о лекциях Юнга в Нью — Йорке, показавшие антагонистическое отношение Юнга и к теориям Фрейд? и к нему самому. Более того. Юнг уже успел высказать Фрейду, что инцестуальные влечения следует толковать не буквально, но как символы других тенденций. Они встретились в Мюнхене в ноябре 1912 г. Фрейд упрекал Юнга за нелояльность, Юнг "покаялся", принял всю критику и обещал исправиться. За следующим завтраком Фрейд "начал упрекать двух швейцарцев. Юнга и Риклина, за то, что они пишут статьи о психоанализе для швейцарских изданий, не упоминая его имени. Юнг отвечал, что они не видели в том нужды, поскольку это и так прекрасно известно". Фрейд на стаивал, и, пишет Джоне, "я помню, что он воспринимал все это очень личностно. Неожиданно для нас он упал на пол в смертельном обмороке. Могучий Юнг быстро перенес его на кушетку, где тот скоро пришел в себя". Фрейд сам дал анализ этой реакции — обморока, он высказал мнение, что историю всех подобных приступов можно проследить вплоть до воздействия на него смерти младшего брата, когда Фрейду было год и семь месяцев. Джоне добавляет к этому "Из сего следует, что Фрейд — в мягкой форме — представлял собой тип личности, который он сам описывал как "того, кто терпит крах из‑за успеха", в данном случае — от поражения оппонента. Наиболее ранним примером было исполнение желания — смерть его младшего брата Юлиуса". Эта интерпретация, быть может, и верна, однако следовало бы принять во внимание, что эти обмороки можно истолковать и как символ детской беспомощности и зависимости от Матери. В пользу такой интерпретации говорит то, что многими годами раньше, когда Фрейд вместе со своим другом Флис- сом был в том же самом отеле того же города, он также падал в обморок. Фрейд описывает этот случай в письме Джоне)? "Тут есть что то от не покоренного гомосексуального чувства" R. Куда более правдоподобна версия, что причина обмороков в историях с Юнгам и Флиссом одна и та же — глубокая бессознательная зависимость, получившая сильное психосоматическое проявление.

Следует добавить, что Фрейд сознавал свою тенденцию к зависимости, называя ее нищенскими фантазиями. Однажды он упоминает, что в Париже Ришетти, хорошо к нему относившийся и не имевший детей, вызвал у него фантазию о наследовании им части его богатства. О другой фантазии такого рода он упоминает многими годами позже. В этой фантазии он останавливает несущуюся, закусив удила, лошадь, из коляски выходит очень значительное лицо со словами: "Вы мой спаситель, вам я обязан своей жизнью! Что я могу для вас сделать?" Характерна реакция Фрейд на эту его фантазию: "Он тут же вытеснил эти мысли, но много лет спустя вернулся к ним кружным путем, обнаружив, что приписывает их по ошибке какому‑то рассказу Альфонса Доле. Это было досадное воспоминание, поскольку в нем отразилась его ранняя нужда в попечительстве, а ее он яростно отвергал. "Но самое провоцирующее во всем этом, — писал Фрейд, — это тот факт, что нет, пожалуй, ничего другого, по отношению к чему бы я был настроен так враждебно, как мысль о том, что я могу быть чьим‑нибудь протеже. В этой стране примеров тому немало, и их достаточно для того, чтобы отбить всякое желание чего‑нибудь подобного; да и мой характер мало пригоден для роли опекаемого ребенка. Во мне всегда жило сильное стремление самому быть сильным человеком".

Это одно из тех до странности наивных утверждений Фрейда, где хорошо видны признаки сопротивления и где он тем не менее говорит все это всерьез. Таков был его конфликт: он хотел независимости, он ненавидел роль протеже — и в то же самое время желал опеки, заботы, восхищения других, и этот конфликт навсегда остался неразрешенным.

Дружба с Юнгам прошла тот же путь, что отношения с Брейером и Флиссом. Несмотря на повторные заверения Юнга в лояльности, как личные отношения, так и научные взгляды становились все более отчужденными, пока в 1 9 1 4 г. не произошел окончательный и непоправимый раз рыв. Это был тяжелый удар для Фрейда, который и в этом случае находился в зависимости от другого, от того, кому он открыл свое сердце, с кем делился заботами и надеждами, с кем связывал гарантию будущности своего движения, — и снова был вынужден прервать с ним отношения. Однако разрыв с Юнгам отличается от разрывов с Брейером, Флиссом, Адлером, Штекелем, Ранкам и Ференчи хотя бы потому, что научные расхождения с Юнгам были куда весомее, чем с другими. Фрейд был рационалистом, его интерес к бессознательному подчинялся стремлению рационально его контролировать. Юнг же принадлежал к романтической, антирационалистическо традиции. Он не доверял разуму, интеллекту, а бессознательное воплощало для него нерациональное как глубочайший источник мудрости. Аналитическая терапия должна была помочь пациенту соприкоснуться с этим первоистоком нерациональной мудрости и воспользоваться плодами такого соприкосновения. Интерес Юнга к бессознательному был интересом восхищенного романтика, тогда как Фрейду был свойствен критический интерес рационалиста. Они могли встретиться на пути, но шли они в разные стороны, разрыв был неизбежен.

Взаимоотношения Фрейда с некоторыми Слугами близкими ему людьми, в особенности с Адлером, Ранкам и Ференчи, развивались по тому же образцу пылкая дружба, доверие, зависимость, превращающиеся затем в подозрительность и в ненависть. О некоторых из этих отношений речь пойдет ниже.

V. ЕГО ОТНОШЕНИЕ К ОТЦУ

Отношение Фрейда к своему отцу было пря мой противоположностью его отношения к матери. Она восхищалась им и баловала его, позволяла царствовать среди братьев и сестер — отец же был более беспристрастным, хотя совсем не агрессивным. Отличие видно уже потому, что, когда в возрасте двух лет он все еще мочился в кроватку, замечания ему делал отец, а не мать. Что отвечал на замечания маленький мальчик? "Не бес покойся, папа, я куплю тебе в Нойтитшайне прекрасную новую красную кровать". Здесь уже видны те черты, которые будут характерны для Фрейда на протяжении всей его жизни: неприятие критики, вера в себя, бунт против отца или, скажем так, отцовского авторитета. В возрасте двух лет попреки отца уже не производят на него впечатления, он уже примеряет отцовские башмаки и обещает тому кровать в подарок (ср. с ранее приводившимся сновидением с турецким пальто).

Еще выразительнее проступает его бунт против отца, когда в возрасте семи — восьми лет он нарочно помочился в спальне родителей. Это символический акт — завладение спальней родителей с явно проступающей агрессивном тенденцией, направленной против отца. Понятное дело, отец раз гневался и заявил: "Из этого парня никогда ничего путного не выйдет". Комментируя этот инцидент, Фрейд писал: "Это был, должно быть, сильнейший удар по моим амбициям, поскольку намеки на эту сцену вновь и вновь встречаются в моих сновидениях, часто перемежаясь с перечислением моих достижений и успехов, словно я хочу этим сказать: "Вот видишь, из меня кое что вышло".

Данное Фрейдом объяснение, согласно которому замечание отца было причиной его амбиций, — это ошибка, обычная для ортодоксальных психоаналитических интерпретаций. Конечно, верно то, что опыт раннего детства является одной из важнейших причин позднейшего развития, но приобретенные или унаследованные склонности ребенка могут провоцировала, реакцию роди теля, а она часто и ошибочно принимается за причину развития самой этой склонности в дальнейшей жизни ребенка.

В данном случае очевидно, что маленький Фрейд в возрасте двух лет уже чувствовал свою значимость, свое верховенство по отношению к отцу. Имеем ли мы тут дело с конституцией или с тем, что мать была сильнее в семье, провоцирующее действие в возрасте семи лет было лишь еще одним проявлением самоуверенности мальчика. Она сохранялась у него всю жизнь, тогда как замечание отца было мягкой реакцией совсем не агрессивного человека, который, как замечает Джоне, обычно очень гордился своим сыном и не имел привычки им помыкать. Такое замечание, да еще само по себе, никак не могло быть причиной амбициозности Фрейда.

Фрейд относился к своему отцу свысока, наверное, и под влиянием рассказа, которым отец поделился с мальчиком, когда тому было двенадцать лет. Когда его отец был молодым человеком, какой то прохожий — нееврей сбил шапку у него с головы с криком: "Жид, прочь с тротуара!" Когда возмущенный маленький мальчик спросил: "И что же ты сделал?" — его отец отвечал: "Я сошел на дорогу и подобрал шапку". Передав этот рассказ, Фрейд продолжаете "Меня поразило такое не геройское поведение со стороны большого и сильного мужчины, который вел за руку маленького мальчика. Я сопоставил эту сцену по контрасту с иной, более подходившей моим тогдашним чувствам: со сценой, где отец Ганнибала, Гамилькар Барка, заставил своего сына поклясться на семейном алтаре отомстить римлянам. С тех пор Ганни бал занял прочное место в моих фантазиях". история с далеко не геройской реакцией его отца не произвела бы такого чувства обиды, если бы Фрейд уже с самого детства не отождествлял себя с Ганнибалом; он хотел иметь отца, достойного себя. Не следует забывать, что амбициозность Фрейда была (как это вообще часто бывает с амбициозностью) неотъемлемой частью его выдающихся дарований — его неукротимого мужества и гордости. Это мужество даже в то время, когда он был мальчиком, формировало у Фрейда качества — и идеал — героя, а герой не мог не стыдиться своего лишенного геройства отца. Фрейд сам намекает на эту обиду из‑за того, что его отец не был великим человеком, интерпретируя собственное сновидение:

"Тот факт, что в данной сцене моего сна отец заслонял Мейнерта (профессор психиатрии Венского университета. — Э. Ф.1, объясняется не только обнаруженной аналогией между двумя лицами, но и тем, что тут имело место краткое, но совершенно адекватное выражение условного предложения сновидческой мысли, которая, если ее представить полностью, звучала бы так: "Конечно, принадлежи я ко второму поколению, будь я сыном профессора или тайного советника, то и рос бы я быстрее". В моем сновидении я сделал своего отца профессором и тайным советником".

Амбивалентное отношение Фрейда к отцу отразилось и на его теоретических трудах. В реконструкции первоначального периода человеческой истории в "Тотеме и табу" праотца убивают воз ревновавшие сыновья; в последней работе "Мои сей и монотеизм" он отрицает принадлежность Моисея к евреям, делает его сыном египетского аристократа, бессознательно как бы говоря: "Так же как Моисей не был рожден скромными евреями, так и я не еврей, а человек королевской крови". Конечно, самое значимое выражение амбивалентного отношения к отцу можно увидеть в од ном из центральных элементов его системы, в учении о Эдиповом комплексе, согласно которому сын ненавидит отца как своего соперника в любви к Матери. Но здесь, как и в случае привязанности к Матери, сексуальная трактовка этого соперничества затемняет реальные и фундаментальные его причины. Желание беспредельной любви и восхищения, сочетающееся со стремлением быть героем — победителем, ведет к притязанию на главенство как над отцом, так и над братьями сестрами (это сочетание яснее всего представлено в библейской истории об Иосифе и его братьях. Возникает даже искушение назвать этот комплекс "Иосифовым комплексом"). Такой установке часто способствует преклонение матери перед сыном при амбивалентной, принижающей установке по отношению к мужу.

Что же мы обнаружили? Фрейд был глубоко привязан к матери, убежден в ее любви, восхищении, чувствовал себя высшей, уникальной, достойной преклонения персоной, королем среди других сыновей и дочерей. Он оставался зависимым от материнской помощи и ее восхищения и чувствовал беспокойство, тревогу, подавленность, когда их не обнаруживалось. Мать оставалась для него центральной фигурой на протяжении всей его жизни, вплоть до ее смерти в возрасте более девяноста лет, и если его жена должна была исполнять функцию матери, взяв на себя за боту о его материальных нуждах, то свою потребность в восхищении, протекции он обратил теперь на новые объекты, и ими были скорее мужчины, чем женщины. Такие люди, как Брейер, Флисс, Юнг, затем его верные ученики — они давали ему то восхищение и поддержку, в которых Фрейд нуждался, чтобы чувствовать себя в безопасности. Как это часто бывает с сильно привязанными к матери мужчинами, отец был для него соперником: од, сын, сам желал стать отцом, стать героем. Будь его отец великим человеком, Фрейд мог бы подчиниться ему или меньше бунтовать. Но, отождествив себя с героем, Фрейд должен был восстать против отца, который для заурядного сына был бы просто хорошим отцом.

Бунт Фрейд против отца затрагивает одну из важных сторон его личности, по крайней мере пока речь идет о его творчестве. Фрейда обычно считают бунтарем. Он бросал вызов общественному мнению и медицинским авторитетам, и не будь у него этой способности, он никогда не провозглашал бы идей о бессознательном, детской сексуальности и т. п. И все же Фрейд был бунтарем, а не революционером. Бунтарь сражается с существующими авторитетами, но сам желает стать им, чтобы ему подчинялись другие; он не уничтожает зависимость и почитание власти как таковые. Бунтарство направлено в основном против тех властителей, которые его не признают. Отношение же к тем, которых Фрейд выбирает сам, в особенности если он становится одним из них, вполне дружественное. Этот тип "бунтаря" в психологическом смысле обнаруживается среди тех политиков — радикалов, которые бунтуют до тех пор, пока не пришли к власти: стоит им ее получить — и они превращаются в консерваторов. "Революционером" в психологическом смысле является тот, кто преодолевает свою амбивалентность по отношению к власти, поскольку освобождается от привязанности к ней, от желания господствовать над людьми. Он достигает истинной независимости и преодолевает стремление повелевать другими. В этом психологическом смысле Фрейд был бунта рем, а не революционером. Бросая вызов авторитетам и наслаждаясь этим, он в то же время испытывал сильное влияние существующего социального порядка и власть предержащих. Присвоение ему звания профессора, признание со стороны официальных авторитетов — все это чрезвычайно волновало его, хоть он это и отрицал, до странности не отдавая себе отчета в своих желаниях.

Во время первой мировой войны он стал ярым патриотом, гордившимся сначала австрийской, а затем германской агрессивностью — и на протяжении почти четырех лет был далек от критичности по отношению к воинственной идеологии и целям центральных держав.

VI. АВТОРИТАРНОСТЬ ФРЕЙДА

Проблема авторитарности Фрейда была предметом немалых споров. Часто говорилось о жест ком авторитаризме. Трудно игнорировать свидетельства, подтверждающие такой взгляд. Фрейд никогда не принимал сколько‑нибудь серьезных предложений о внесении изменений в его теорию. Ее либо следовало принимать целиком, а это означало принимать и его — в противном случае человек становился его противником. Даже Закс в своей откровенно идолопоклоннической биографии Фрейда признает это: "Я знал, что для него всегда было необычайно трудно усвоить мнение других, стоило ему долгим и трудным путем выработать собственное". По поводу своих отклонений от теории Фрейда Закс пишет: "Если мои воз зрения вступали в противоречие с его взглядами, я откровенно говорил об этом. Он всегда давал мне полную возможность развить мои взгляды, охотно слушая мои аргументы, но они его вряд ли когда затрагивали".

Самым поразительным примером фрейдовской нетерпимости и авторитарности является его отношение к Ференчи, который долгие годы был самым преданным другом и учеником, не имевшим собственных притязаний, и лишь к концу жизни предположил, что пациентам нужна любовь, та любовь, в которой они нуждались, но не получали в детстве. Это привело к определенным изменениям в технике, переходе от совершенно безличного, от фрейдовского "зеркального" положения аналитика к более человечному и любовному отношению к пациенту. (Нет нужды уточнять, что под "любовным отношением" Ференчи имел в виду материнскую или отцовско — материнскую любовь, а не эротическую, не сексуальную.)

"Когда я посетил профессора, — так сообщил Ференчи в беседе со своим другом и учеником, которому доверял, — я рассказал ему о моих последних технических идеях. Они основаны на эмпирических данных, полученных при моей работе с пациентами. В рассказанных ими историях, ассоциациях, в их поведении (беспристрастно прослеженном в деталях, особенно по отношению ко мне), во фрустрациях, вызывавших у них гнев или депрессию, в содержании — как сознательном, так и бессознательном — их желаний и стремлений я пытался обнаружить страдание, порожденное тем, что они были отвергнуты матерью, родителями или теми, кто их заменял. А равно я попытался с помощью эмпатии вообразить, в какого рода любовной заботе, вплоть до мельчайших поведенческих детален, действительно нуждался пациент в том раннем возрасте, — каковы те любовная забота и воспитание, которые способствовали бы его уверенности в себе, радостному принятию самого себя, целостному развитию. Каждому пациенту требовался свой опыт нежной, поддерживающей его заботы. Его нелегко определить, поскольку обычно это совсем не то, что он думает, а зачастую совсем иное. Когда я нападал на действительный след, это сразу чувствовалось, поскольку пациент немедленно отвечал, того не осознавая, подавал сигнал рядом легких изменений в настроении и поведении. Даже его сновидения показывали ответную реакцию на это новое и благотворное лечение. Во всем этом можно поло житься на пациента — в новом понимании аналитиком его нужд, в вытекающем отсюда изменении отношения к пациенту и в том, как это изменение выражается, а также в ответной реакции самого пациента. Стоит аналитику совершить ошибку, и пациент опять‑таки ползет сигнал гневом или унынием. Его сновидения проясняют ошибки аналитика. Все это можно "вытянуть" из пациента и объяснить ему. Аналитик же должен продолжать свой поиск благотворного лечения, в котором так сильно нуждается пациент. Это процесс проб и ошибок, где успех приходит постепенно, и аналитик должен к нему идти со всем своим умением, с тактом и любовной добротой, без страха. Он должен быть абсолютно честным и искренним.

Профессор слушал мое изложение с нарастающим нетерпением и наконец предупредил меня, что я вступаю на опасную почву и в самой основе расхожусь с традиционными обычаями и техникой психоанализа. Такое потакание желаниям и стремлениям пациента — сколь бы подлинными они ни были — увеличит зависимость пациента от аналитика. Подобную зависимость способна раз рушить лишь эмоциональная дистанцированность аналитика. В руках неумелого аналитика мой метод, заметил профессор, легко может привести скорее к сексуальному потворству, нежели быть выражением родительского попечения.

Этим предупреждением и закончилась беседа. Я протянул руку для теплого прощания. Профессор повернулся ко мне спиной и вышел из комнаты".

Другим примером нетерпимости Фрейда является его отношение к тем членам Международной психоаналитической ассоциации, которые не были полностью верны партийной линии. Характер но высказывание в письме Джойсу (18 февраля 1919 г.): "Ваше намерение вычистить лондонское общество от юнгианских членов превосходно".

Инакомыслия своим друзьям Фрейд не прощал, — это можно обнаружить и в его реакции на смерть Адлера. Отвечая Арнольду Цвейгу, который писал, как он потрясен смертью Адлера, Фрейд ответил: "Я не понимаю Вашей симпатии".

Нетерпимость Фрейда к новым идеям Ференчи нашла свое выражение и в том факте, что он потребовало от Ференчи обещания отказаться от публикации того доклада, который тот должен был сделать в Висбадене. Этот доклад был опубликован под названием "Смешение языков" в 3 томе сочинений Ференчи. Всякий, кто читал его, может сам убедиться, что это необычайно глубокий и блестящий текст — один из самых значимых во всей психоаналитической литературе. В нем содержатся, однако, некоторые важные, хотя и малозаметные отклонения от Фрейда..

к Адлеру. Для мальчишки — еврея из венского предместья смерть в Абердине — это уже само по себе неслыханная карьера, доказательство того, насколько далеко он зашел. Мир щедро вознаградил его за услугу — выступление против психоанализа".

Вопреки всем этим свидетельствам, верные поклонники Фрейда стремятся отрицать всякие авторитарные тенденции у Фрейда. Джоне пишет об этом вновь и вновь. Так, например, по его словам, "люди говорят о тиранической личности Фрейда и его догматическом требовании, чтобы все его последователи принимали те же воззрения, что бы ли у него. То, что эти обвинения смехотворно ложны, ясно из его переписки, а прежде всего из воспоминаний тех, кто с ним работал". Или: "Трудно вообразить себе кого‑нибудь, кто менее годился по своему темпераменту в диктаторы, каковым его иногда изображают".

Психологическая наивность Джойса тут вообще плохо совместима с его профессией психоаналитика. Он попросту пропускает тот факт, что Фрейд был нетерпим лишь к тем, кто ставил вопросы или тем более его критиковал. Для людей, которые боготворили его и всегда с ним соглашались, он был добрым и терпимым. Как я отмечал выше, уже потому, что Фрейд был столь зависим от безусловной поддержки и согласия других, он был любящим отцом для покорных ему сыновей и жестким, авторитарным для тех, кто решался возражать.

Закс несколько откровеннее Джойса. Если последний думает, что он, как положено биографу, дает объективную картину, то Закс честно признается: "Я полностью лишен объективности, о чем и заявляю свободно и радостно… Вообще, поклонение кумиру, если оно целиком петушиное, прибавит правдивости, а не помешает ей". Сколь далеко может зайти симбиотическая, квазирелигиозная привязанность к Фрейду, видно по замечанию Закса, что когда он закончил чтение "Толкования сновидений" Фрейда, то "обнаружил не что, стоящее того, чтобы я жил; много лет спустя я нашел, что это единственное, чем я живу". Лег ко вообразить себе кого‑нибудь, заявляющего, что он живет Библией, Бхагавадгитой, философией Спинозы или Канта — но жить книгой об истолковании сновидений имеет смысл лишь в том случае, если предположить, что ее автор стал чем то вроде Моисея, а наука сделалась новой религией. То, что Закс никогда не бунтовал и не критиковал Фрейда, становится трогательно очевидны из его описания единственного случая, когда Закс "своевольно и упрямо" сделал нечто, не пол учившее одобрения Фрейда. "Он сказал мне об этом позже, когда это было уже почти позади, сказал в трех — четырех словах, низким голосом, чуть ли не походя. Эти слова, единственные не дружелюбные слова, слышанные мною от него, глубоко запечатлены в моей памяти. Тем не менее, когда этот эпизод завершился, он был если не забыт, то прощен, и не оказал ни малейшего дурного влияния на его отношение ко мне. И если я не могу думать об этом без некоторого чувства стыда, то это чувство умеряется мыслью: это случилось один раз за всю жизнь, единожды за 35 лет. Это не такой уж скверный послужной список".

VII. ФРЕЙД ‑ РЕФОРМАТОР МИРА

В детстве Фрейд восхищался великими военными вождями. Великий карфагенец Ганнибал, наполеоновский генерал Массена (предположительно считавшийся евреем) — вот его самые первые герои. Он страстно интересовался войнами Наполеона, прилеплял имена наполеоновских маршалов на спины своих деревянных солдатиков. В возрасте четырнадцати лет его очень заинтересовала франко — прусская война. В кабинете у него были развешаны утыканные флажками карты, со своими сестрами он обсуждал проблемы стратегии. У этих интересов и этого энтузиазма два аспекта: одна сторона — интерес к истории и к политике; другая — восхищение великими вождями, воздействующими на историю и изменяющими судьбы человечества. Восторг перед Ганнибалом и Массена, интерес к франко — прусской войне были вызваны его вниманием к историческому и политическому прогрессу. Это не было просто мальчишеской страстью к военной форме и битвам, что подтверждается дальнейшим развитием интереса к политике. Когда Фрейду было семнадцать лет, он всерьез размышлял об изучении права; это было время "буржуазного министерства".

"Незадолго до того, — сообщает Фрейд, — мой отец принес домой портреты этих профессионалов, выходцев из среднего класса — Гербста, Гиски, Унтера, Гергера и других — и мы устроили дома иллюминацию в их честь. Среди них было даже несколько евреев; так что с тех пор каждый прилежный еврейский школьник носит портфель министра кабинета в своем ранце. События того периода, без сомнения, в какой то мере связаны с тем, что незадолго до того, как я поступил в университет, я собирался изучать право; лишь в последний момент мои намерения переменились".

Мечта семнадцатилетнего Фрейда сделаться политическим лидером находит подтверждение и в его школьной дружбе с Генрихом Брауном, одноклассником Фрейд, который позже стал од ним из ведущих немецких социалистов. Сам Фрейд много лет спустя в письме вдове Брауна так описывал их дружбу:

"В гимназии мы были неразлучными друзьями… Все то время, которое оставалось после школы, я проводил с ним… Ни цели, ни средства, ни притязания наши еще нам не были до конца ясны. Еще тогда я пришел к предположению, что его целью было отрицание. Но одно было для меня определенно: что я буду работать вместе с ним ц из его партии никогда не дезертирую. Под его влиянием я решил изучать право в университете". Учитывая возможный интерес к социализму в юности, не удивительно обнаружить у Фрейда бессознательное самоотождествление с Виктором Адлером, прославленным лидером австрийской социал — демократической партии. С. Бернфельд обратила внимание на этот факт, обсуждая обстоятельства, при которых Фрейд снял жилье на Берггассе. До 1891 г. Фрейд жил со своим семейством на Шоттенринг; близилось прибавление еще одного ребенка, и семья решила переехать.

"Переезд был тщательно спланирован профессором и его женой. Они составили список всего самого необходимого, провели немало времени, планируя свой новый дом… Однажды, закончив прием, Фрейд вышел на прогулку. Насладившись теми садами, мимо которых он проходил, он обнаружил, что стоит перед домом с надписью "Сдается". Неожиданно Фрейд ощутил притягательность этого дома. Он зашел в него, осмотрел комнаты, нашел, что они соответствуют его требованиям, и туг же подписал контракт. Это был дом на Берггассе, 1 9. Он пошел домой, сказал жене, что нашел для них идеальное место, и тем же вечером взял ее с собой для осмотра. Его жена видела все недостатки жилища, но с характерной для нее интуицией поняла, что Фрейд должен иметь именно этот, а не какой либо иной дом. Так что она сказала, что ей он нравится, что она сумеет с ним справиться. Справиться они сумели и жили в этом мрачном и непрактичном доме сорок семь лет".

С. Бернфельд спрашивает: "Что могло привести к тому, что столь рассудительный и осторожный человек, как Фрейд, мог совершить такой импульсивный и безрассудный поступок, и что столько лет привязывало его к этому дому?" Отвечая на этот вполне обоснованный вопрос, Бернфельа указывает на то, что в этом доме жил Виктор Ад лер, пламенный социалист, а в будущем неоспоримый лидер австрийского социализма, и на Фрейда, за несколько лет до этого случая побывавшего у Адлера, оказала большое впечатление домашняя обстановка этого человека. Некоторые ошибки в датах, связанные с этим жилищем, так же интерпретируются Бернфельд как указание на важность связи с Адлером. Полностью соглашаясь с предположением Бернфельд, я думаю, что она упустила один важный в данном контексте момент: гуманистические идеалы Фрейда и его собственные притязания на роль политического вождя.

Был еще один социалистический лидер, с которым Фрейд, скорее всего, отождествлял себя. На это указывает эпиграф, предпосланный им "Толкованию сновидений" ("Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo" — из "Энеиды" Вергилия, VII, 32), — его можно найти у великого вождя немецкого социализма, Лассаля, в книге "Итальянская война и задачи Пруссии" (1859). Фрейд использовал его под влиянием Лассаля, доказательством чему служит письмо Флиссу (17 июля 1899 г.), где он пишет: "Кроме рукописи я беру в Берхтесгаден "Лассаля" и несколько работ по бессознательному… Новая вводная цитата для книги о сновидениях возникла сама собой после того, как ты осудил первую, из Гете, за сентиментальность. Тут будет лишь намек на вытеснение. Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo". Учитывая тот факт, что Лассаль использовал этот эпиграф в одной из своих книг, было бы странно, если упомянутой в письме книгой была какая‑нибудь другая. А то, что Фрейд прямо не пишет, что он воспользовался эпиграфом Лассаля, указывает на бессознательный характер идентификации с социалистическим лидером.

Прежде чем детально обсуждать другие идентификации, я обращу внимание еще на некоторые факты, показывающие, насколько глубоко занимала Фрейда не медицина, а философия, политика, этика. Джоне замечает, что в 1910 г. Фрейд "со вздохом выразил сожаление, что не может оставить медицинскую практику и посвятить себя разгадке проблем культуры и истории — в Конечном счете, той великой проблемы, как человек стал тем, кем стал" R. Или, как это выразил сам Фрейд: "В юности я чувствовал непреодолимую потребность в постижении тайн мира, в котором мы живем, и даже в том, чтобы внести какой‑то вклад в их решение".

Следуя именно этому гуманистическому политическому интересу, Фрейд в 1910 г. думал примкнуть к основанному аптекарем Кнаппом Между народному братству за этику и культуру, президентом которого был Форель. Фрейд посоветовал Кизилу обсудить этот вопрос с Юнгам и спросить того о желательности присоединения. Фрейд пи сал: "Меня привлекли практические, как агрессивная, так и "оборонная", стороны программы: обязанность вести прямую борьбу с авторитетом государства и церкви там, где они совершают очевидную несправедливость" Из этого ничего не вышло, и, как говорит Джоне, "скоро место этих планов заняло формирование чисто психоаналитической ассоциации". Хотя идея присоединиться к Международному братству показывает, насколько живы были еще в 1 9 1 0 г. старые идеалы прогрессивного улучшения мира, но стоило ему организовать психоаналитическое движение, и его прямой интерес к этической культуре исчез и был трансформирован, как я постараюсь это показать, в цели собственного движения. Фрейд видел себя его вождем и бессознательно отождествлял себя и с прежним героем, Ганнибалом, — и с Моисеем, великим вождем его собственных предков.

"Ганнибал, — сообщает Фрейд, — был любимым героем моих последних школьных лет. Как и многие мальчишки в этом возрасте, в Пунических войнах я симпатизировал не римлянам, а карфагенянам. И когда в старших классах я впервые начал понимать, что это означало — принадлежать к чужой расе, когда антисемитские чувства моих одноклассников предупредили меня, что я должен занять определенное положение, фигура семитского генерала еще больше выросла в моих глазах… Желание отправиться в Рим стало в моей сновидческой жизни покрывалом и символом для других страстных желаний. Их реализация должна была осуществляться со всей суровостью и целеустремленностью карфагенян, хотя их осуществлению в тот момент, казалось, столь же мало способствовала судьба, как и желанию всей жизни Ганнибала овладеть Римом".

Идентификация с Ганнибалом продолжалась долгие годы. Будучи взрослым мужчиной, он все рвался в Рим и писал об иррациональной природе этого желания Флиссу (3 декабря 1897 г.): "Кстати, мое стремление в Рим глубоко невротично. Оно связано с моим преклонением в школьные годы перед семитом Ганнибалом, и я в этом году не больше достиг Рима, чем он, двигаясь от Тразименского озера". На самом деле Фрейд годами из бегал посещения Рима, когда был в Италии. Во время одного из путешествий по Италии он достиг Тразименского озера и, уже посмотрев на Тибр, печально отправился обратно, хотя был всего в пятидесяти милях от Рима. Он запланировал посетить Италию на следующий год, но лишь затем, чтобы вновь избежать посещения Рима. Только в 1901 г. он позволил себе отправиться в Рим.

В чем причина столь странных колебаний, ведь он годами мечтал увидеть этот город? Сам он объяснял это так: "Во время того сезона, когда я могу путешествовать, Рим мне следует избегать из‑за нездорового климата". И все же, как пишет Фрейд в 1909 г., ему потребовалось "лишь не много мужества", чтобы исполнить это желание, и потом он сделался постоянным пилигримом в Рим. Совершенно очевидно, что вредность для здоровья как "причина" представляет собой рационализацию. Что же тогда заставляло Фрейда избегать Рим? Единственную вероятную причину следует искать в его бессознательном.

Визит в Рим для Фрейдова бессознательного означал завоевание вражеского города, завоевание мира. Рим был целью Ганнибала и Наполеона, столицей католической церкви, к которой Фрейд питал глубочайшую неприязнь. В своем отождествлении с Ганнибалом он не мог следовать далее своего героя, пока годы спустя не сделал послед него шага и не вошел в Рим; очевидно, это была символическая победа и самоутверждение после появления его chef doeuvre, "Толкования сновидений".

Имелась и еще одна идентификация, препятствовавшая посещению Рима столь долгие годы, — идентификация с Моисеем. Ему снилось: "…некто провел меня на вершину холма и указал мне на Рим, наполовину затянутый туманом; было так далеко, что я был удивлен отчетливости увиденного; но ясно проступала "земля обетованная, увиденная издалека".

Эту идентификацию Фрейд ощущал частью осознанно, частью бессознательно. Его сознательная идея нашла выражение в письмах Юнгу (28 февраля 1908 г. и 17 января 1909 г.). Заявив, что только Юнг и Отто Гросс были единственными по — настоящему оригинальными умами среди его последователей, он писал, что Юнгу следует быть Иисусом Навином, коему суждено изучить землю обетованную психиатрии, которую Фрейду, подобно Моисею, было дано увидеть лишь издали". Джоне добавляет, что "эта ремарка интересна тем, что она указывает на самоотождествление Фрейд? с Моисеем, которая в более поздние годы стала совершенно очевидной".

Бессознательная самоидентификация с Моисеем нашла отражение в двух работах; в "Моисее у Микеланджело" (1914) и в последней книге "Моисей и монотеизм". Работа "Моисей у Микеланджело" уникальна среди всех прочих фрейдовских произведений хотя бы потому, что является единственным его трудом, опубликованным анонимно в "Imago" (Vol.3, 1914). Публикации предшествовала следующая заметка:

"Хотя эта статья, строго говоря, не вполне со ответствует тем требованиям, которые предъявляются к публикациям в этом журнале, издатели решили опубликовать ее, поскольку автор им знаком лично, принадлежит к психоаналитическим кругам и так как способ его мышления в ней имеет сходство с методологией психоанализа".

Почему Фрейд написал эту статью, в которой он не пользуется психоаналитическим методом, и почему он скрывается здесь за анонимностью, кегли можно было опубликовать статью с примечанием, что она публикуется, так как принадлежит Фрейду, хоть и не является строго психоаналитической? Ответ на оба вопроса, скорее всего, состоит в том, что фигура Моисея имела огромную эмоциональную значимость для Фрейда, хотя это не вполне ясно осознавалось, и должно было существовать сильное сопротивление такому осознанию.

Каков главный результат наброска Фрейда о статуе Микеланджело? Он предполагает, что эта статуя показывает Моисея не перед тем, как в приступе гнева он разбил скрижали закона (как то полагает большинство исследователей), а наоборот: Фрейд старается доказать — старательно и довольно наивно, — будто Микеланджело в своей скульптуре изменил характер Моисея. "Моисей, согласно легенде и традиции, был наделен вспыльчивостью и подвержен приступам страсти… Но Микеланджело поместил на могилу папы римского иного Моисея, более возвышенно го, чем исторический и традиционный". Так, со гласно Фрейду, Микеланджело модифицировал тему разбитых скрижалей; у него Моисей не разбивает их, но из сострадания и заботы о людях укрощает свой гнев. Таким образом он внес нечто новое и человечное в фигуру Моисея; так, что "гигантское творение с его огромной физической мощью становится конкретным выражением высшего духовного свершения, какое только воз можно для человека: успешное преодоление внутренней страсти во имя того дела, которому он себя посвятил". Если вспомнить, что это было написано примерно в то время, когда его покинул Юнг, и к тому же учесть, что значило для Фрейда считать себя частью элиты, для которой характер на способность контролировать свои эмоции, то остается мало сомнений в том, что Фрейд был так страстно заинтересован в истолковании фигуры Моисея, поскольку он видел себя самого Моисеем, не понятым своим народом, но все же способны. сдерживать гнев и продолжать свою работу. Это предположение подтверждается и реакцией Фрейда на усилия Джойса и Ференчи, хотевших убедить его опубликовать статью под своим именем. "Основания, которыми он оправдывал свое решение, — сообщает Джоне, — казались не слишком убедительными. "К чему бесчестить Моисея, — сказал Фрейд, — поставив рядом с ним мое имя? Это шутка, но, быть может, не такая уж дурная". В идее, что честь Моисея пострадает, если имя Фрейда будет стоять над статьей о нем, в самом деле не много смысла. Это замечание, однако, вполне осмысленно, если принять во внимание бессознательное самоотождествление с Моисеем, которое было мотивом создания статьи.

Значимость темы Моисея для Фрейда видна по тому, как много времени посвятил он его личности в последние годы своей жизни. Во время правления Гитлера (первая и вторая части книги о Моисее были опубликованы в 1937 г., третья — в 1939 г.) Фрейд старался доказать, что Моисей был не евреем, а египтянином. Что могло толкнуть Фрейда к тому, чтобы лишить евреев их величайшего героя в то самое время, как могущественный варвар пытался их уничтожить? Что могло спровоцировать его написать книгу в области, очень от него далекой, доказывать что-то на основании аналогий и не очень убедительных рассуждений? Определенно одно: мотивом создания книги было то же восхищение Моисеем и отождествление себя с ним, которое послужило причиной написания статьи двадцатью годами ранее. На этот раз "шуток" не было, и Фрейд не побоялся принести дурную славу Моисею, поместив рядом с ним свое имя. Но он сделал нечто не против Моисея, а против евреев: он лишил их не только героя, но и притязаний на оригинальность их монотеистической идеи. Будь это предмет в научной области Фрейда или будь его выводы убедительными, то не было бы никакой нужды спрашивать о психологических мотивах публикации "Моисея и монотеизма". Но это не так, и мы должны пред положить, что обращение к Моисею коренилось в глубокой бессознательной самоидентификации с ним. Фрейд, подобно великому вождю евреев, вел народ в землю обетованную, не дойдя до нее сам; он испытал их неблагодарность и презрение, не отступившись от своей миссии.

Помимо Ганнибала и Моисея у Фрейда была еще одна самоидентификация, пусть много менее значительная, — с Колумбом. После того как Юнг покинул движение, Фрейд заметил: "Кто теперь помнит тех, кто поплыл вместе с Колумбом в Америку?" Один сон Фрейда в конце жизни показывает, как глубоко была укоренена в нем самоидентификация с героем — завоевателем. Когда Фрейд ехал в поезде, который вез его из Парижа в Лондон (по дороге из Вены), ему приснилось, что он сходит с него в Павенси, где высадился Вильгельм Завоеватель в 1066 г. Превосходное выражение гордости и уверенности в себе человека, которого ничто не могло сломить. Перед самой смертью в Англию прибыл старый, больной беженец, а его бессознательное ощущало, что он высаживается на эту землю — убежище эмигранта — как герой и завоеватель.

Учитывая явную непрерывность фрейдовских идентификаций с великими вождями, от наполеоновских маршалов до Ганнибала и Моисея, удивляет предположение Джойса, будто с наступлением зрелости они исчезли. "Удивительна резкая перемена, которая произошла в возрасте примерно шестнадцати — семнадцати лет, — пишет Джоне. — Уходит драчливый мальчик, смело сражавшийся со своими приятелями по играм, мальчик, исполненным военного задора, молодой человек, мечтавший стать министром и вождем нации. Не была ли судьбоносной двухдневная встреча с деревенской девушкой?"

Конечно же нет, эта встреча — кратковременная юношеская влюбленность Фрейда — судьбоносной не была. И ничто в этом отношении судьбоносным не было, поскольку Джоне попросту ошибался, предполагая, будто все эти юношеские фантазии и желания исчезли. Они просто приобрели новые формы, а частью стали меньше осознаваться. Мальчик, желавший стать министром, сделался тем, кто мечтал уподобиться Моисею, несущему новое знание человеческому роду, знание, которое было бы последним словом в понимании человечеством самого себя и мира. Ни национализм, ни социализм, ни религия не могут служить проводниками к лучшей жизни; полное постижение человеческого ума может показать иррациональность всех этих ответов и увести человека так далеко, как это вообще возможно: к трезвому, скептическому, рациональному учету его прошлого и настоящего, к принятию фундаментально трагичной природы его существования.

Фрейд видел себя вождем этой интеллектуальной революции — того последнего шага, который способен сделать рационализм. Лишь поняв это стремление Фрейда донести до человечества новую весть — не счастливую, но реалистичную, — можно понять и то, что было им созддно: психоа налитическое движение.

Сколь странный феномен это психоаналитическое движение! Психоанализ представляет собой терапию неврозов и в то же время является психологической теорией, общей теорией человеческой природы и в особенности бессознательного, с его проявлениями в сновидениях, симптомах и символических произведениях. Существует ли другой пример терапии или научной теории, преображающейся в движение, направляемое из центра тайным комитетом, с чистками, убирающими отклоняющихся от линии членов, с организациями на местах и международной сверхорганизацией? В области медицины нет теории, которая когда либо превращалась в подобное движение. Пока речь идет о психоанализе как теории, то вернее всего ее можно сравнить с дарвинизмом — революционной теорией, проясняющей историю человека и стремящейся изменить картину мира фундаментальнее, чем любая другая доктрина XIX в. И в то же время никогда не существовало дарвинистского "движения", не было ни руководящего центра, направляющего его деятельность, ни чисток, с помощью которых определялось бы, кто прав, именуя себя дарвинистом, а кто утратил подобную привилегию.

Почему психоаналитическое движение столь уникально? Частично ответ заключается в пред шествовавшем анализе личности Фрейда. Конечно, он был великим ученым, но, подобно великому социологу и экономисту Марксу, Фрейд имел и другую цель, какой не было у человека вроде Дар вина: он хотел преобразовать мир. Облик терапевта и ученого скрывал одного из крупнейших реформаторов начала XX в.

VIII. КВАЗИЛОЛИТИЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОГО ДВИЖЕНИЯ

На следующих страницах я постараюсь показать особый, квазиполитический характер психоаналитического движения. Трудно найти луч шее введение в этот предмет, чем заголовки глав первой части третьего тома биографии Джойса, озаглавленного "Жизнь". Подзаголовки в этой части: "Выход из изоляции (1901–1906)"; "На чало международного признания (1906–1909; "Международная психоаналитическая ассоциация, оппозиция, расколы (1911–1914)"; "Комитет; годы войны (1914–1919)"; "Объединение, дискуссии, прогресс и неудача"; "Слава и страдание"; "Последние годы в Вене"; "Лондон — Конец".

Всякий читающий эти заголовки едва ли усомнится, что в книге речь идет об истории политического или религиозного движения, его росте и схизмах; то, что это история терапии или психологической теории, покажется удивительным. Однако этот дух движения, призванного завоевать мир, существовал уже в ранние годы психоанализа. До 1910 г. Фрейд совершил все свои самые фундаментальные открытия и представил их в ряде книг и статей небольшой группе венских врачей и психологов. До той поры его деятельность мало чем отличалась от занятий любого творчески работающего ученого. Но этим он не удовлетворился. Между 1910 и 1914 гг., как пишет Джоне, "было положено начало тому, что называется "психоаналитическим движением" — выражение не только удачное, но используемое и его друзьями, и его врагами". Эти годы "радости по поводу растущего успеха и признания были в большей части омрачены зло вещими признаками раскола, формирующегося среди ближайших сподвижников… Фрейда в огромной мере тревожили, а также изумляли те неразрешимые проблемы, которые из этого произросли, со всеми их сложностями. Однако мы ограничимся здесь лишь более светлой частью этой истории — постепенным распространением новых идей, которое так много значило для Фрейда".

Я уже обращал внимание на то, что Фрейд незадолго до того, как основал "движение", на писал Юнгу об идее собрать своих сторонников, дабы "примкнуть к какой‑нибудь большей группе, работающей для практической идеи". Он думал, что Международное братство за этику и культуру может быть той структурой, в рамках которой удастся создать организацию его последователей. Но вскоре место Международного братства за этику и культуру заняло Международное братство за психоанализ, именуемое Международной психоаналитической ассоциацией.

Дух, которым была пронизана эта ассоциация с момента основания, отличает ее от обычного научного общества. Организационные принципы бы ли диктаторскими. Перед первым конгрессом Ференчи написал Фрейду, что "психоаналитическое мировоззрение не предполагает демократического уравнивания: должна существовать элита, похожая более на платоновское правление философов" (письмо Фрейду от 5 февраля 1910 г.). через три дня Фрейд отвечал ему, что давно уже пришел к этой мысли. Ференчи пошел дальше, осуществляя этот общий принцип. Предложив формирование международной ассоциации с обществами — филиалами в различных странах, Ференчи настаивал на необходимости того, "чтобы все статьи и обращения всякого психоаналитика первоначально предоставлялись для одобрения". Даже если такое предложение не было принято как крайность, оно симптоматично для того духа, который Фрейд вместе с Ференчи установил в обществе с самого начала.

Второй психоаналитический конгресс имел все черты политического конвента. "Возникшие после доклада Ференчи дискуссии, — как пишет Джоне, — были такими желчными, что пришлось перенести их на следующий день". Дела пошли еще хуже, когда было высказано предложение отдать пост президента и секретаря швейцарским аналитикам: долгая и верная служба веронцев была проигнорирована.

"Сам Фрейд понял все преимущества создания психоанализу более широкого базиса, чем то, что могло ему дать венское еврейство, а так же необходимость убедить в этом своих венских коллег. Услышав, что некоторые из них со брались для выражения протеста в номере Штекеля, он отправился к ним и бесстрастно призвал их к подчинению. Он сделал акцент на той патологической враждебности, которая его окружает, и на необходимости внешней поддержки, дабы противостоять ей. Затем, драматическим жестом сбросив пальто с плеч, Фрейд за явил: "Мои враги хотели бы видеть меня умирающим с голоду, они готовы снять с меня последнюю рубашку".

Помимо комплекса голодания, в связи с которым я уже приводил этот абзац, мы обнаруживаем здесь драматический и даже несколько истерический жест политического вождя, принуждающего своих сторонников принять идею, согласно которой психоанализ должен стать мировым движением, а потому лидерство следует передать от венских евреев швейцарским неевреям. Юнг должен был стать Павлом новой религии. Фрейд предпринял также политические шаги "для умиротворения двух лидеров бунта. Он заявил о своем уходе с поста президента Венского общества и предложил этот пост Адлеру. Он также дал согласие на то, чтобы в противовес Юнгу, возглавлявшему "Jahrbuch", создать новый журнал, ежемесячник "Zentralblatt fur Psychoanalyse", который должны были совместно издавать Адлер и Штекель. Тогда они успокоились, согласившись, что он будет директором нового журнала, а Юнг — президентом ассоциации".

Из этого описания хорошо видны мотивы Фрейда, Ференчи и других лидеров психоанализа: это скорее энтузиазм людей, возглавлявших квазирелигиозное движение, собирающих кон венты, конклавы, идущих в атаки и примиряющихся, чем обеспокоенность ученых, занятых дискуссиями о предмете своего исследования. Тот же политический дух распознается в не большом письме Фрейда, в котором речь идет о великом психиатре Блейлере. В конце того же года Фрейд писал Пфистеру: "У меня огромные трудности с Блейлером. Я не говорю, что мне хотелось бы удерживать его любой ценой, так как Юнг мне довольно близок; но я охотно пожертвую ради Блейлера чем угодно, если только это не повредит нашему делу. К сожалению, надежда на это у меня мало".

После первых лет единства раздоры начали раскалывать движение. На первый взгляд они появлялись из‑за теоретических разногласий. Но будь причина только в этом, никогда не возникало бы того ожесточения, что сопровождало их. Конечно, в известной мере расколы и их характер определялись амбициями раскольников, мечтавших стать главами новых сект, но вне меньшей степени — политическим духом и фанатизмом Фрейда и его последователей. Тем не менее форма, которую приобрели эти расколы и схизмы, была результатом не только личного характера Фрейда и его оппонентов, но и самой структуры движения. В иерархически организованном движении, руководствующемся идеалом завоевания мира, такого сорта методы логичны. Они те же, что и в любом другом агрессивном религиозном или политическом движении, в центре которого стоит догмат и обожествление своего вождя.

Разрыв с Юнгам, более опасный политически и болезненный лично для Фрейда, нежели все остальные расколы, привел к новому ужесточению дисциплины в движении: был образован тайный международный комитет из семи (включая Фрейда) членов, который должен был контролировать движение и воздействовать на него. Необычная идея такого комитета показывает, на сколько дух политики проник в движение. План исходил от Ференчи. Уже в 1912 г., после изгнания Адлера и Штекеля, после того, как Фрейд заявил в июле того же года, что его от ношения с Юнгам становятся напряженными, Ференчи говорил Джойсу "Идеально было бы разослать людей, основательно проанализиро ванных лично Фрейдом, по различным центрам или странам. Однако этот план нельзя было реализовать сразу, и я (Джоне — Э. Ф.) предложил тогда организовать пока небольшую группу заслуживающих доверия аналитиков, вроде Ста рой Гвардии вокруг Фрейда. Это уверило бы его в том, что опираться можно лишь на верных друзей, и оказалось бы полезным в случае дальнейших расколов". Предложение было всей душой поддержано Ранкам и Абрахамом. Для движения опять‑таки характерно, что в тот самый момент, когда обсуждалось это предложение, Ференчи спрашивал Ранка, останется ли он верны. движению, и писал Фрейду "Вы должны не спускать с Джойса глаз и отсекать ему все пути для отступления".

Фрейд пришел в восторг от этой идеи и тут же ответил на письмо Джойса: "Мое воображение тут же захватила идея тайного комитета, состоящего из наших лучших, заслуживающих наибольшего доверия людей, которые позаботились бы о дальнейшем развитии психоанализа и защищали его от врагов и случайностей, когда меня уже не станет… Я решусь сказать, что мне легче было бы жить и умирать, если б я знал, что есть такая ассоциация, взявшая под наблюдение мое творение. Прежде всего, такой комитет должен существовать и действовать строго секретно… Что бы ни принесло грядущее, будущий глава психоаналитического движения может выйти из этого небольшого, но избранного круга людей, коим я — несмотря на мои раз очарования в людях последнего времени — до сих пор готов доверять".

Год спустя комитет впервые собрался в полном составе: Джоне, Ференчи, Абрахам, Ранк и Закс. Фрейд торжественно отметил это событие, подарив каждому античную гемму из своей кол лекции. Позже они оправили их в золотые кольца. Сам Фрейд давно носил такое кольцо, и, когда через несколько лет еще одно было выдано Эйтингтону, появились те самые Семь Колец, о которых Закс говорит в своей книге.

Дальнейшее развитие движения шло по указанному пути. В своей "Истории психоаналитического движения" Фрейд отчетливо передает его квазиполитический дух. Он перечисляет различные завоевания движения в ряде стран. Выразив удовлетворение по поводу его прогресса в Америке, он характерным образом добавляет" "Но понятно, что именно по этой причине центры старой куль туры, где сильнее всего сопротивление, должны стать подмостками последней ц решительной битвы психоанализа". Или, как он пишет о борьбе со своими оппонентами: "Рассказ об оппозиции психоанализу не пользуется большим доверием со стороны нынешних ученых. Но к этому я бы прямо добавил, что мне никогда не приходи лось изливать презрение на оппонентов психоанализа лишь потому, что они — оппоненты, за исключением нескольких жалких существ, мошенников и авантюристов, каковых можно найти по обе стороны во времена войны". Далее Фрейд пишет о том, что движению необходим "вождь", поскольку многих ловушек, подстерегающих каждого на психоаналитическом пути, "можно избе жать, если власть будет передана в руки человека, подготовленного к тому, чтобы учить и наставлять… Должна существовать некая ставка главнокомандующего, долгом которого было бы объявлять: "Вся эта бессмыслица не имеет ничего общего с психоанализом".

Международная организация была создана с отделениями во многих странах и со строгими правилами относительно того, кто имеет право называть себя психоаналитиком. Здесь перед нами развертывается столь редкое для других научных областей зрелище: прогресс научной теории десятилетиями прикован к открытиям основоположника, не разрешается пересматривать определенные фундаментальные его тезисы.

Даже язык Фрейда носит этот квазиполитический характер. Так, о конгрессе 1910 г. он говорит как о "Нюрнбергском Reichstage", который "завершает детство нашего движения". А когда Юнг, по мнению Фрейда, слишком уж увлекся истолкованием мифов, Фрейд предупредил его и написал Джойсу об этом предупреждении (22 января 1911 г.): "Я более, чем когда либо, убежден, что он — человек будущего. Его собственные исследования завели его далеко в царство мифологии, которое он хочет раскрыть с помощью ключа теории либидо. Сколь бы это ни было приятно, тем не менее я вовремя предупредил его, чтобы он вернулся к неврозам. Это наша родина, на ней мы должны сначала укрепить наше господство против всех и вся".

О других областях Фрейд часто говорил как о колониях психоанализа, а не розной земле. Это язык создателя империи или политического лидера. Фрейд, мальчиком восхищавшийся маршалом Массена, юношей желавший стать либеральным или социалистическим политическим лидером, в зрелом возрасте отождествлявший себя с Ганнибалом и Моисеем, — в своем творении, в психоаналитическом движении, видел инструмент завоевания мира и его спасения с помощью идеала.

Нелегко сказать, каков был этот идеал. Фрейд и его сторонники подавляли ясное осознание данной миссии. Из этих квазирелигиозных целей трудно прямо вывести их идею. Это был терапевтический метод и психологическая теория бессознательного, подавления, сопротивления, переноса, толкования сновидений и т. д. — тут нет ничего, что могло бы явно составить ядро новой веры. Содержание этой веры оставалось скрытым. Явно Фрейд отрицал, что психоанализ — Weltanschauung, философия жизни. "Психоанализ, — говорил он, — по моему мнению, сам не в состоянии создать Weltanschauung. В этом и нет нужды, поскольку психоанализ есть отрасль науки и может поставить свою подпись под Weltanschauung науки. Последнее, однако, вряд ли даже заслуживает столь громкого имени, поскольку не намерено все включить в свои пределы, оно всегда неполно и не притязает на всеохватность или системность". Тем самым Фрейд отрицает наличие особой философии, которая нашла бы свое выражение в психоанализе. Но с учетом всех фактов я могу сделать вывод, что Фрейд в это верил сознательно, он в это хотел верить, тогда как его стремление создать новую философско — научную религию было подавлено, было бессознательным.

Но то же самое Фрейд писал в трогательном письме Ференчи (8 марта 1913 г.): "Вполне воз можно, что на сей раз нас действительно похоронят — ведь столько раз уже погребальная песнь звучала впустую. Это может многое изменить в нашей личной судьбе, но ничего в судьбах Науки. Мы владеем истиной; в этом я так же уверен, как и 15 лет назад".

Какова эта истина? Что представляет собой яд ро этой психоаналитической религии, каков был догмат, выплеснувший энергию, необходимую для основания и распространения движения?

Я думаю, что центральный догмат самым ясным образом выражен Фрейдом в "Я и Оно": "Развитие Я идет от признания инстинктов к господству над ними, от подчинения к их затормаживанию. Сверх — Я, образовавшееся частью как реакция на инстинктивные процессы в Оно, в огромной мере принимает участие в таком свершении. Психоанализ является инструментом, предназначенным для прогрессивного завоевания Оно". Фрейд выражает здесь религиозно — этическую цель — покорение страстей разумом. Корни этой цели лежат в протестантизме, в философии Просвещения, в философии Спинозы и религии Разума, но у Фрейда эта цель обретает специфические формы. До Фрейда попытки разумно господствовать над человеческими иррациональными аффектами осуществлялись без их познания, скорее без знаний об их глубинных источниках. Фрейд, думавший, что он открыл эти источники либидоиозных стремлений, сложные механизмы их подавления, сублимации, формирования симптомов и т. д., уверовал в то, что с этого момента впервые может реализоваться вековечная мечта человека о самоконтроле и рациональности. По аналогии с Марксом: так же как Маркс верил, будто нашел научное основание для социализма — в противовес тому, что он именовал утопическим социализмом, — Фрейд ощущал, что им открыто научное основание для сторон моральной цели и что тем самым он превзошел утопическую мораль, представленную религиозными и философскими учениями. Поскольку веры в среднего, заурядного человека у него не было, то новую научную мораль должна была реализовать только элита, и психоаналитическое движение было активным avant garde, небольшим, но хорошо организованным. Он должен был принести победу этого морального идеала.

Быть может, Фрейд мог бы стать социалистическим лидером или вождем какого‑нибудь этика- культурного движения; либо, уже по иным причинам, лидером сионистского движения. Мог бы? И да и нет — поскольку помимо желания решить загадку человеческого существования, он был на делен и всепоглощающим интересом к работе человеческого ума, начинал свою карьеру как врач и был слишком чувствителен и скептичен, чтобы сделаться политическим вождем. Но под маской научной школы Фрейд осуществлял свою заветную мечту — быть Моисеем, указующим роду человеческому землю обетованную (покорение Оно нашим Я) и пути ее завоевания.

IX. РЕЛИГИОЗНЫЕ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ УБЕЖДЕНИЯ ФРЕЙДА

Интересный вопрос: каковы были собственные религиозные и политические убеждения Фрейд? Что касается религиозных убеждений, ответ прост, поскольку он совершенно ясно его изложил в различных произведениях, особенно в книге "Будущее одной иллюзии". В вере в бога он видит фиксацию на фигуре отца — охранителя, выражение желания получать помощь, быть спасены., хотя в действительности человек способен если не спастись, то по крайней мере помочь себе, лишь пробудившись от детских иллюзий, используя собственные силы, разум и умелость.

Политические воззрения Фрейда описать труд нее, так как он их нигде систематически не излагает. Они и более сложны, и более противоречивы, чем его отношение к религии. С одной стороны. у Фрейда очевидны радикальные тенденции. Как было указано выше, дружба в школьные годы с Генрихом Брауном говорит о вероятном воздействии на него социалистических идей. Когда перед поступлением в университет он намеревался изучать право, чтобы получить возможность сделать политическую карьеру, его энтузиазм, Конечно, питали идеи политического либерализма. Те же симпатии чувствуются в его интересе к Дж. С. Милан), труды которого он переводил; скорее всего, он сохранился в 1910 г., когда Фрейд раздумывал о присоединении вместе с другими аналитиками к Международному братству за этику и культуру.

Но несмотря на эти ранние либеральные или даже социалистические симпатии, образ человека, созданный Фрейдом, никогда не выходил за рамки представлений среднего класса XIX в. Всю его психологическую систему нельзя оценить в полной мере, пока не выявлена та социальная философия, на основании которой эта система была построена.

Рассмотрим сначала фрейдовское понятие сублимации. Как полагал Фрейд, элита, в противоположность черни, отказываясь от удовлетворения своих инстинктивных желаний, "накапливает" психический капитал достижений культуры. Вся тайна сублимации, которой Фрейд нигде не дал адекватного разъяснения, — это тайна образования капитала в соответствии с мифами среднего класса XIX в. Так же как богатство есть продукт накопления, культура есть продукт инстинктуальной фрустрации.

Другим элементом представлений XIX в. о человеке, также полностью принимаемым Фрейдом и переведенным на язык его психологической теории, является образ человека изначально агрессивного и соперничающего. Эти идеи Фрейд очень ясно изложил в своем анализе культуры, в книге "Недовольство культурой".

"Homo homini lupus — у кого хватит смелости оспаривать это суждение, имея весь опыт жизни и истории? Этой агрессивности нужна малейшая провокация; она вмешивается даже при борьбе за какую‑нибудь цель, которая могла бы быть достигнута и иными, более мягкими средствами. При благоприятных обстоятельствах, когда устранены психические силы, обычно ее тормозящие, агрессивность проявляется спонтанно: спадает покров, скрывающий в человеке дикого зверя, которому чуждо милосердие к представителям собственного рода".

От этой природной агрессивности человека Фрейд переходит к его другой черте — главной в обычном для того времени образе человека, — к врожденной склонности к конкуренции. "Гражданское общество всегда находится под угрозой распада из‑за изначальной враждебности людей друг к другу". То, что эта враждебность основана на экономическом неравенстве, — лишь видимость. "С уничтожением частной собственности человеческая агрессивность лишается одного из своих орудий, безусловно сильного, но наверняка не сильнейшего". Что же тогда является источником человеческого — или, скорее, мужского — соперничества? Это — мужское стремление иметь неограниченный и беспредельный доступ ко всем женщинам, которых они только ни пожелают. Первоначально — это соперничество между отцом и сыновьями из‑за матери; затем — среди сыновей из‑за всех имеющихся женщин. "Да же с устранением личных прав на материальные блага остаются еще привилегии в области сексуальных отношений, которые могут сделаться источником сильнейшего неудовольствия и саман резком вражды среди люден, в остальном уравненных.

Для буржуазных мыслителей времен Фрейда человек был изначально изолированным и самодостаточным существом. Если он нуждается в каких то товарах, то должен отправиться на рынок, чтобы встретить там других индивидов, которым требуется произведенное и продаваемое им и которые продают необходимое ему, — этот взаимоприбыльный обмен составляет сущность социальны. связей. В своей теории либидо Фрейд выражает ту же самую идею, только не в экономических, а в психологических терминах. Человек в основе своей — машина, движимая либидо и саморегулирующаяся благодаря необходимости уменьшать болезненное напряжение до какого то минимального порога. Редукция напряжения и составляет природу наслаждения. Чтобы получить удовлетворение, мужчины и женщины нуждаются друг в друге. Они взаимно удовлетворяют либидоиозные нужды, и в этом заключается их интерес друг к другу. Тем не менее по сути своей они остаются обособленными, подобно продавцу и покупателю на рынке; хотя их притягивает друг к другу необходимость удовлетворять инстинктивные желания, они никогда не выходят за пределы этой основополагающей обособленности. Для Фрейда, как и для многих мыслителей того времени, человек был социальным животным лишь в силу необходимости взаимного удовлетворения своих нужд, а не благодаря первичной потребности в общении с себе подобными.

Описание связи между образом человека в психоанализе и мировоззрением буржуазии XIX в. будет неполным, если не упомянуть существенный момент теории Фрейда — "экономический аспект" либидо. Для Фрейда либидо всегда представляет собой фиксированное количество энергии, которую можно так или иначе потратить, но которая подчинена законам материального мира: потраченное уже не восстанавливается. Эта идея лежит в основе таких его концепций, как учение о нарциссизме (либидо либо обращено вовне, либо направлено вовнутрь на собственное Я) или теория деструктивности (либидоиозные импульсы направлены либо на других, либо на себя самого). Она скрыта и за фрейдовским отрицанием возможности братской любви. Ранее уже цитировался отрывок, где в терминах фиксированных комплексов обосновывается абсурдность заповеди "Возлюби ближнего своего".

"Моя любовь есть для меня нечто безусловно ценное, я не могу безответственно ею разбрасываться… Это было бы и несправедливо, поскольку моими близкими моя любовь расценивается как предпочтение, и приравнивание к ним чужака было бы несправедливо по отношению к ним. если я должен его любить, причем этакой всемирной любовью, просто потому, что он населяет землю — подобно насекомому, дождевому червю или ужу, — то я боюсь, что любви на его долю выпадет немного. Во всяком случае, меньше, чем я, по здравом размышлении, имею право сохранить для самого себя". Вряд ли тут требуется комментарий: Фрейд рассуждает о любви так, как люди его времени говорили о собственности или капитале. По сути это тот же аргумент, что часто используют против плохо понятого социализма: если все капиталисты разделят свои деньги среди бедняков, то каждому достанется очень мало.

Такое представление о человеческой природе было призвано доказать и экономисту, и обывателю XIX в., что современный им капитализм наилучшим образом решает проблему человеческого существования, поскольку он удовлетворяет влечения, укорененные в природе человека. Идеологи любого общества преследуют эту цель, они вынуждены это делать, так как принятию данного общественного порядка в огромной мере способствует вера в то, что этот порядок является естественным, а потому необходимым и наилучшим. Фрейд не выходил за пределы понятия о человеке, обычного для его общества. Более того, он даже придал дополнительный вес этим традиционным понятиям, показывая, что они коренятся в самой природе и способе действия либидо. В этом отношении Фрейд был психологом общества XIX в., доказывавшим, что предположения о природе человека, лежащие в основе экономической системы, правдоподобны даже в большей степени, чем это могли вообразить себе экономисты. Его концепция homo sexual была углубленной и расширенной версией концепции homo economicus" экономистов. Лишь в одном Фрейд отходил от этой традиционной картины: он заявлял, что уровень подавления сексуальности, считающийся нормальным в его время, был избыточным и тем самым порождал неврозы. Он и тут не ставил под вопрос базисный образ человека, но, как и все либеральные реформаторы, пытался уменьшить лежащее на человеке бремя — в рамках той же традиционной картины.

Поскольку теоретическая картина человеческой природы была той же, что и у большинства его современников, не было отличий и в политических установках, по крайней мере в отношении к первой мировой войне — а это был наивысший тест не только для сердца, но и для разума и реализма людей того времени. "Непосредственная реакция Фрейд на объявление войны. — пишет Джоне, — была неожиданной. Можно было предположить, что миролюбивый savants пятидесяти лет встретит ее просто с ужа сом, как многие другие. Напротив, его первой реакцией был скорее юношеский энтузиазм, пробуждение воинственного пыла его отрочества. Он даже высказался о безрассудных действиях Берхтольда (австрийский министр иностранных дел. — Э. Ф.) как об "освободитель ном, снимающем напряжение мужественном деянии" ("Das Betreiende der mutigen Tat") и зая вил, что впервые за тридцать лет он почувствовал себя австрийцем… Его все это так захватило, что он ни о какой работе думать не мог и про водил время, обсуждая события дня со своим братом Александром. "Мое либидо отдано Австро — Венгрии" — так он выразился тогда".

Характерны его сравнения военных событий с битвами внутри движения. В письме Хитшману он замечает: "Мы выиграли кампанию против швейцарцев, но было бы чудом, если бы германцы победоносно завершили войну, а мы смогли продержаться до этого времени. Мы должны изо всех сил на это надеяться. Германская ярость кажется тому гарантией, и возрождение Австрии обещает многое".

Для идолопоклонства Джойса, да и вообще для ортодоксально — фрейдистского взгляд? характер но то, что моральная и политическая проблема этого воинского энтузиазма камуфлируется "ис толкованием", будто мы имеем здесь дело с "юношеским энтузиазмом, пробуждением воинственного пыла его отрочества". Джоне, должно быть, сам был несколько изумлен такой реакцией Фрейда, а потому он пишет, что "это настроение, однако, длилось совсем недолго и Фрейд через неделю пришел в себя". Но это не соответствует тем фактам, которые приводит сам Джоне. Прежде всего, он "пришел в себя" лишь в отношении того, что касалось энтузиазма по поводу Австрии, да и мотив этого нельзя признать самым разумны… "Довольно любопытно, — пишет Джоне, — что перемену в чувства Фрейда внесло отвращение к той некомпетентности его новообретенного отечества, что проявлялась в кампании против сербов". Пока речь шла о Германии, потребовалось еще несколько лет, а не "пара недель", чтобы прошел энтузиазм. В 1918 г. Фрейд еще желал победы Германии, хотя к тому времени она казалась ему маловероятной. Только в самом конце войны он преодолел свои иллюзии. Но, в отличие от многого другого, опыт первой мировой воины и самообмана оказал глубокое воздействие на Фрейда и многое ему прояснил. В начале 30 — х годов в замечательном обмене письмами с Альбер том Эйнштейном по вопросу о возможном пред отвращении войн он говорит о себе и об Эйнштейне как о пацифистах и не оставляет никаких сомнений по поводу своего отрицательного отношения к войне. Хотя Фрейд считает, что готовность люден участвовать в воине коренится в инстинкте смерти, по его мнению, вместе с ростом цивилизации деструктивные тенденции интернализируются (в форме Сверх — Я). Он выражает надежду, что мысль о возможности положить конец всем войнам в не столь уж далеком будущем благодаря интернализации агрессии и ужасу перед разрушительной силой новой воины, быть может, окажется не столь уж утопичной".

Но в то же самое время письмо к Эйнштейну свидетельствует, что в политике Фрейд находится на крайнем правом фланге либерализма — эта позиция отчетливо выражена и в "Будущем одной иллюзии". Он заявляет, что деление людей на вождей и подчиненных относится к конституции человека, неравенство — ее неотъемлемая часть. Подавляющему большинству людей нужна власть, принимающая за них решения, которой они должны более или менее безусловно подчиняться. Единственная его надежд? состоит в том, что эта правящая элита будет сформирована из избранных людей, способных пользоваться своими мозгами и бесстрашных в борьбе за истину. Идеальным является "сообщество людей, подчиняющих свою инстинктивную жизнь диктатуре разума".

Вновь мы видим здесь главный идеал Фрейда: господство разума над инстинктом, соединенное с глубоким неверием в способность среднего человека принимать решения и определять собственную судьбу. Такова одна из трагических сторон жизни Фрейд?: за год до победы Гитлера он отчаивается в возможностях демократии и в качестве единственной надежды предлагает диктатуру элиты мужественных, отчаянных людей. Не было ли это надеждой на то, что лишь психоаналитическая элита может направлять и контролировать праздные массы?

ИТОГИ И ВЫВОДЫ

С помощью предшествовавшего анализа мы стремились показать, что целью Фрейда было основание движения за этическое освобождение человека, создание новой светской и научной религии для элиты, призванной вести за собой человечество.

Но мессианство Фрейда не превратило бы психоанализ в Движение, не будь в этом потребности у его последователей, а равно и у широкой публики, восторженно принявшей его учение.

Кем были его первые преданные ученики, владельцы шести из Семи Колец? Городские интеллектуалы с глубокой потребностью в идеале, в вожде, в движении, но уже лишенные всяких религиозных, политических или философских идеалов и убеждений; среди них не было ни одного социалиста, сиониста, католика или ортодоксального иудея (у Эйтинстона могли быть размытые симпатии к сионизму). Их религией было Движение. Растущий круг аналитиков принадлежал к той же среде; в подавляющем большинстве это были интеллектуалы — выходцы из среднего класса, без религиозных, политических или философских интересов и увлечений. Гигантская популярность психоанализа на Западе, особенно в Соединенных Штатах, начиная с 30 — x годов, без со мнения, имеет тот же социальный базис. Это был средний класс, для которого жизнь утратила смысл. У таких людей нет политических или религиозных идеалов, но все же они заняты поиском смысла, идеи, которой они могли бы себя посвятить, объяснения жизни, которое не требует ни веры, ни жертв и при этом удовлетворяет потребность в чувстве сопричастности движению. Движение удовлетворяло всем этим требованиям.

Однако новая религия разделила судьбу большинства религиозных движений. Первоначальный энтузиазм, свежесть и спонтанность скоро ослаб ли; верх взяли иерархия, добывающая себе престиж "правильным" толкованием догмата, наделенная властью судить — кто верен и кто неверен религии. Догмат, ритуал, превращение вождя в идола заняли место творчества и спонтанности.

Вряд ли необходимо доказывать чрезвычайность роли, которую в ортодоксальном психоанализе играет догмат. За последние полвека теоретическое развитие, если не брать новшества самого Фрейда, было сравнительно незначительным.

Единственное крупное изменение, ревизию психоаналитического мышления — понятия инстинкта жизни и инстинкта смерти — привнес сам Фрейд: они никогда целиком не принимались ортодоксальными психоаналитиками и не получили дальнейшего развития. Сам Фрейд так и не предпринял решительного пересмотра своих прежних механистичных понятий, чего, по моему мнению, требовала его новая теория. По этим причинам и ввиду ограниченности объема данного исследования я вел речь только о том, что составляло основу теории Фрейда на стадии, предшествовавшей дискуссии об инстинкте смерти.

В основном речь шла о применении Фрейдовых теорий к клиническому материалу, а еще всегда с целью доказать, что Фрейд был прав, почти без мысли о других теоретических возможностях. Да же самое независимое развитие в эгопсихологии — это скорее перефразирование многих хорошо известных наблюдений в терминах Фрейдавой теории, не открывающее новых перспектив. Помимо относительной стерильности "официальной" психоаналитической мысли, ее догматизм проявился в реакции на всякое отклонение. Один из самых ярких примеров я уже приводил — реакция Фрейда на идею Ференчи о том, что пациент нуждается в любви как условии исцеления. Но то же самое происходило в движении повсюду. Аналитики, открыто и публично критиковавшие идеи Фрейда, изгоняются из паствы, даже если у них нет намерения основывать собственные "школы" и они лишь делятся результатами своих наблюдений и размышлений, опираясь на идеи Фрейда.

Столь же очевиден и ритуальный элемент ортодоксального психоанализа. Кушетка и стул позади неё, четыре — пять встреч — сеансов в неделю, маячащий за спиной аналитик — за исключением того момента, когда он дает "истолкование", — все это из полезных средств сделалось само целью, священным ритуалом, без коего ортодоксальный психоанализ попросту немыслим. Самым выразительным конечно же является кушетка. Фрейд выбрал ее, поскольку "не хотел, чтоб на него глазели по восемь часов в день". Затем добавились иные резоны: что пациент не должен знать реакции аналитика на свои слова, а потому лучше, если аналитик позади; либо что пациент чувствует себя свободнее, расслабленнее, когда не смотрит на аналитика; либо, как это стали подчеркивать позже, что "ситуация кушетки" искусственно создает ситуацию раннего детства, которая необходима для лучшего развития переноса. Какими бы ни были достоинства этих аргументов (лично я думаю, что они их лишены), в любой "нормальной" дискуссии по терапевтической технике должна существовать возможность свободного их обсуждения. Для психоаналитической ортодоксии отказ от использования кушетки уже есть признак отступничества и свидетельство prima foe, что та кого еретика нельзя считать "аналитиком".

Многих пациентов влечет именно этотритуализм; они чувствуют себя частью движения, испытывают чувство солидарности со всеми ранее про анализированными и превосходство по отношению к тем, кто не испытал этого. Зачастую их куда больше занимает не лечение, а радостное чувство найденного духовного прибежища.

Превращение Фрейда в идола дополняет эту картину квазиполитического характера движения. Я кратко указал здесь на идолопоклонство Джойса, отрицающего и стремление Фрейда к общественному признанию, и его авторитаризм, да и вообще всякие человеческие слабости. Другим хорошо известным симптомом того же комплекса является привычка ортодоксальных фрейдистов начинать, завершать и насыщать свои научные писания замечаниями о том, "что уже отмечено Фрейдом", даже если в данной работе нет и малейшей нужды в частом цитировании.

Я старался показать, как замышлялся и как развивался психоанализ, ставший квазирелигиозным движением, основывающимся на психологической теории и реализующимся в психотерапии. Само по себе это совершенно оправданно. Критика на этих страницах была направлена против ошибок и ограниченности на пути развития психоанализа. Он страдает в первую очередь как раз от того порока, от которого намерен исцелять, — от подавления. Ни Фрейд, ни его последователи не признавались (ни другим, ни самим себе) в том, что цели у них выходили за пределы научных и терапевтических достижений. Они подавляли свои амбиции завоевателей мира, мессианский идеал спасения, а потому пришли ко всем двусмысленностям и нечестностям, связанным с такого рода подавлением. Вторым пороком движения был его авторитарный и фанатичный характер, воспрепятствовавший плодотворному развитию теории человека и приведший к укреплению позиций бюрократии, унаследовавшей мантию Фрейда, но лишенную и его творческого настроя, и радикализма его первоначальных концепций.

Но еще важнее содержание идей. Конечно, великое открытие Фрейдом нового измерения человеческой реальности, бессознательного, остается одним элементом движения, нацеленного на реформы. Но само это открытие увязло в трясине. Оно применялось к одному, ограниченному сектору реальности, к либидоиозным стремлениям и их подавлению, но в малой мере или вовсе не применялось к более широкой реальности человеческого существования, к социальным и политическим явлениям. Большинство психоаналитиков — это относится и к Фрейду — слепы по отношению к реалиям человеческого существования и к бес сознательным социальным феноменам так же, как и любые другие представители их социального класса. В известном смысле они даже более слепы, поскольку веруют, будто нашли единственный ответ на вопросы жизни в формуле подавления либидо. Но нельзя видеть ясно в одних областях человеческой действительности и оставаться слепцом в других. Это верно в особенности потому, что весь феномен подавления — социальное явление. Индивид любого данного общества подавляет осознание тех чувств и фантазий, которые несовместимы с образцами мышления его общества. Силой, вызывающей это подавление, является страх изоляции, страх сделаться изгоем из‑за тех мыслей и чувств, которые с ним никто не разделяет. (Крайним случаем страха полной изоляции является не что иное, как страх безумия.) С учетом этого императивом для психоаналитика должен был бы стать выход за пределы образцов мышления своего общества, критический взгляд на них, понимание реалий, производящих эти образцы. Понимание индивидуального бессознательного предполагает и требует критического анализа общества. Тот самый факт, что фрейдовский психоанализ едва ли выходил даже за пределы либерально — буржуазного взгляда на общество, составляет одну из причин его узости и, в конце концов, стагнации в области исследований индивидуального бессознательного. (Имеется странная связь, пусть случайная и негативная, между ортодоксальным психоанализом и ортодоксальным марксизмом: фрейдисты видят индивидуальное бессознательное и слепы по отношению к социальному бессознательному ортодоксы — марксисты, наоборот, остро чувствуют наличие бессознательных факторов в социальном по ведении, но они совершенно не видят их, когда речь идет о мотивации индивидуального поведения. Это ведет к вырождению теории и практики марксизма, точно так же как противоположный феномен ведет к упадку психоаналитическую теорию и терапию. Такой результат неудивителен. Говорим ли мы об изучении индивида или общества, всегда речь идет о человеческих существах, а это значит, что мы имеем дело с их бессознательными мотивами; человек — индивид неотделим от человека — участника социальной жизни, и если их разделить, то нельзя понять ни то ни другое.)

Какую же роль играл психоанализ Фрейда с начала нашего века?

Прежде всего следует заметить, что в первое время, с 1900 по 1920–е годы, психоанализ был куда радикальнее, чем потом, когда он обрел огромную популярность. Для буржуа викторианской эпохи утверждения Фрейда о детской сексуальности, патологических результатах сексуального подавления и т. п. было покушением на табу, и требовалось мужество и независимость характера, чтобы эти табу нарушать. Но тридцать лет спустя, после того как 20–е годы принесли волну сексуального либертинизма и произошел массовый отказ от викторианских стандартов, те же самые теории уже никого не шокировали и никому не бросали вызов. Так психоаналитическая теория была широко принята во всех тех сек торах общества, где испытывали отвращение к истинному радикализму (то есть "доходящему до корней"), но все же были склонны покритиковать консервативные нравы XIX в. и уйти от них. В этих кругах, иначе говоря, среди либералов, психоанализ выразил желанную половинчатость, колебание между радикальным гуманизмом и викторианским консерватизмом. Психоанализ стал суррогатом удовлетворения глубоко заложенного стремления человека к обретению смысла жизни, к подлинному соприкосновению с реальностью, избавлению от искажений и проекций, набрасывающих покрывало на реальность и на нас самих. Психоанализ стал суррогатом религии для городской буржуазии, которая не желала предпринимать более радикальных усилий. Здесь, в движении, они нашли все им необходимое — догмат, ритуал, вождя, иерархию, чувство, что истина у тебя в кармане и ты сам стоишь выше того, кто не про шел инициации. И все это без особых усилий, без глубокого понимания проблем человеческого существования, без критического видения собственного общества и того, как оно калечит человека, и при этом не будучи вынужденным менять собственный характер в том, что затрагивает не что существенное, — а именно, избавляться от жадности, злобы, глупости. Все, на что они решились, — отказ от некоторых либидоиозных фиксации и их перенос, и если это иной раз и имело значение, то уж никак не вело к тем характерологическим переменам, что необходимы для полного соприкосновения с реальностью. Из передовой и смелой идеи психоанализ превратился в безопасное кредо для тех перепуганных и изолированных представителей среднего класса, которые не нашли себе царства небесного в той или иной традиционной религии или социальном движении своего времени. Упадок либерализма находит свое выражение и в упадке психоанализа.

Часто говорилось, будто перемены в сексуальны. нравах, произошедшие после первой миро вой войны, сами по себе были результатом роста популярности психоаналитических доктрин. Я считаю такое предположение целиком ошибочным. Нет нужды вспоминать о том, что Фрейд никогда не был глашатаем сексуального либертинизма. Наоборот, он был, как я пытался показать это выше, человеком, чьим идеалом был контроль разума над страстями и который, включая и его личное отношение к сексу, жил согласно идеалам викторианских нравов. Он был реформатором либералом, пока критиковал викторианскую сексуальную мораль за ее избыточную суровость, при водящую иной раз к неврозу но это нечто совсем иное, нежели возвещенная 20–ми годами сексуальная свобода У этих новых нравов было много различных корней, важнейший из которых — развившаяся в последние десятилетия установка современного капитализма на всевозрастающее потребительство. В то время как главным принципом буржуа XIX в. было накопительство, средний класс XX в. подчиняется принципу непосредственного удовлетворения в потреблении, принимая правила потребления и не откладывая исполнение любого желания долее, чем это абсолютно необходимо. Эта установка относится как к потреблению товаров, так и к удовлетворению сексуальны. потребностей. В обществе, строящемся на основе максимального и непосредственного удовлетворения всех потребностей, не проводится больших различий между сферами этих потребностей. Психоаналитические теории были скорее не причиной такого развития, а удобной рационализацией этого процесса, пока речь идет о нуждах сексуальных. Если подавление влечений и фрустрация могут быть причиной невроза, то следует всеми средствами избегать фрустрации — а именно это проповедуют все те, кто занят рекламой. Этой страсти к потребительству и обязан своей популярностью психоанализ — как провозвестник сексуальной свободы, а вовсе не потому, что он был причиной новой сексуальной морали.

Если считать целью движения помощь человеку в разумном контроле над иррациональными страстями, то злоупотребления психоанализом свидетельствуют о трагическом крушении надежд Фрейда. Хотя либертинизм 20–х годов впоследствии уступил место более консервативным нравам, развитие сексуальной морали, как это мог заметить Фрейд на протяжении своей жизни, вовсе не вело к тому, что он предсказывал как желаемый эффект данного процесса. Но еще трагичнее тот факт, что разум, это божество XIX в., торжеству дела которого были посвящены все усилия психоанализа, проиграл великое сражение между 1914 и 1939 гг. Первая мировая война, победа нацизма и сталинизма, начало второй мировой войны — вот этапы отступления разума и душевного здоровья. Фрейд, горделивый вождь движения, видевшего свою цель в установлении мира разума, оказался свидетелем всевозрастающего социального безумия.

Он был последним великим представителем рационализма, и трагична судьба, завершавшая его дни в то время, когда рационализм был побежден самыми иррациональными силами, какие только знавал Запад со времен "охоты за ведьмами". Однако, хотя лишь история может вынести окончательный приговор, я убежден, что трагедия Фрей да, уходившего из жизни во время безумия гитлеризма и сталинизма, в преддверии бойни второй мировой войны, все же имеет более личный характер, нежели провал его миссии. Хотя его движение выродилось в новую религию для искателей прибежища, столь необходимого человеку в этом полном страха и смятения мире, западное мышление пропитано открытиями Фрейда, и будущее его немыслимо без плодов этих открытий. Я говорю здесь не только об очевидном факте, о том, что он дал новое основание психологии, открыв бессознательное, модусы его действия в сновидениях, симптомах, чертах характера, мифе и религии, обнаружил значимость опыта раннего детства для развития характера и многие другие, менее фундаментальные открытия, но его воздействие на западную мысль в целом.

Хотя теория Фрейда представляет собой кульминацию рационализма, в то же время он нанес ему фатальный удар, Показав, что истоки человеческих действий лежат в бессознательном, в глубинах, которые почти всегда скрыты от взгляда наблюдателя, что сознание лишь в малой мере контролирует человеческое поведение, он подо рвал тот рационалистический образ человека, где безраздельно доминировал интеллект. В этом от ношении — в видении сил "подземного царства", Фрейд был наследником романтизма, пытавшегося проникнуть в сферу нерационального. Историческую позицию Фрейда поэтому можно определить как синтез двух противоположных тенденций, рационализма и романтизма, господствовавших в западной мысли XVHI XIX вв.

Но для того чтобы полностью оценить историческую функцию Фрейда, нам нужно сделать еще один шаг. Целостный подход Фрейда к человеку был частью — а возможно, и вершиной — самой важной тенденции в западной мысли начиная с XVII в.: стремления уловить реальность, избавить человека от иллюзии, скрывающих и искажающих реальность. Спиноза заложил основы этого подхода, предложив новое понятие психологии, которая имеет дело с человеческим умом, являющимся частью природы и работающим согласно ее законам. Естественные науки с их новым видением материального мира шли другим путем к той же цели. Кант, Ницше, Маркс, Дарвин, Кьеркегор, Бергсон, Джойс, Пикассо — вот имена, коими отмечен тот же подход к неискаженному и непосредственному соприкосновению с реальностью. Сколь бы ни были велики различия между ними, у всех нашел выражение страстный порыв западного человека отринуть ложных богов, изба виться от иллюзий и воспринять себя самого и мир как часть тотальной реальности. Такова цель науки в интеллектуальном плане, в плане опыта — это цель чистейшего и самого рационального монотеизма, в особенности в форме восточного нетеистического мистицизма.

Открытия Фрейд являются частью этого освободительного движения. Хотя они превратились в новые рационализации испуганного поколения, утратившего страстное желание уловить реальность, которым был преисполнен Фрейд, будущее развитие человечества, если только оно переживет нынешний темный период иррационализма и безумия, зависит и от новых воззрений, в формирование которых Фрейд внес свой вклад.

Завершая эту книгу о личности и миссии Фрей да, мы можем бросить взгляд на его возвышенную фигуру, забыть все легенды, идолопоклонство, враждебность, которые затемняют картину, увидеть его таким, каким он был.

Мы видим личность со страстной жаждой истины, беспредельной верой в разум, неотступным мужеством в утверждении своей веры. Мы обнаруживаем человека, глубоко нуждавшегося в материнской любви, восхищении и протекции, полного уверенности в себе, когда они были, угнетенного и терявшего надежду, когда они отсутствовали. Эта незащищенность, эмоциональная и материальная, заставляла его искать способы контроля над другими — чтобы от него зависели те, от кого. был зависим он сам. Она могла быть и тем факто ром, который направлял его энергию на обретение почета во внешнем мире. Он думал, будто ему все равно, будто он стоит выше стремлений к при знанию, но эта потребность в признании и славе, ожесточенность, когда эти надежды не исполнялись, были мощными движущими силами его личности.

Его атаки были решительны, его защита на флангах быстра и проницательна. Он смотрел на жизнь как на интеллектуальную игру в разгадки, в которой он решил одержать победу силами своего высшего интеллекта. Его рабочие идеи были нацелены на поиск более глубоких ценностей и смыслов. Внутренняя борьба между амбициозностью и видением ценностей, которые часто вступали в конфликт, активизировали его агонизирующую душу. Было и чувство меланхолии: все достижения не стоили той цены, которую приходи лось платить.

Он был наделен способностью действовать, восторженно расходуя всю имевшуюся энергию, а равно и ненасытным экспериментаторством во всех областях и отношениях. Он часто самоутверждался в мелочах и мелких дрязгах с теми, кто не приветствовал его идей и не помогал ему. Инстинктивно он ощущал, что чересчур впечатлителен и, пытаясь показать себя более независимым, чем был на самом деле, ссорился с теми, кто производил на него сильнейшее впечатление.

Силы и амбиции всегда воюют друг с другом. Враждебность и гнев мешали ему сильнее, чем заурядной личности, несмотря на то, что он был наделен и незаурядным самоконтролем. Фрейд мог быть и дипломатом, и идти на уступки, хотя он был одним из невообразимо недипломатичных людей, упрямым, готовым иной разделать что‑то лишь затем, чтобы потом посмотреть на фейерверк.

Способность концентрироваться, овладевать сразу множеством вещей в лучших проявлениях приближает его к гетевскому универсальному человеку в худших же делает дилетантом. Но даже в худших случаях она позволяла ему воз вращаться из всех блужданий не с пустыми руками. Он был чуток к общему и объективному, интересовался и воодушевлялся ситуациями, требующими широкого кругозора и высокого умственного потенциала, но ему недоставало метода в их независимом изложении. Он яростно отвергал всякое заимствование, что иной раз вело к немалой эксцентрике или подлогу, и все же одновременно в его стиле нашло отражение умение тонко соприкасаться с предметом, способность читать мысли своего оппонента и упреждать его действия. Он колебался между безграничностью кругозора познания и безнадежно предвзятым и фантастическим подходом к людям и идеям. Он мог возбуждать в других энтузиазм и слепое поклонение себе, вызывать драматические эффекты, действуя то как гений, то как фанат. Удивительным было его свойство доводить вещи до завершения, беспощадно отбрасывая и все посторонние интересы и занимающие время личные привязанности.

К любящим людям его не отнести; он эгоцентричен, преисполнен сознания собственной миссии, он требует от других следования за ним, ожидания, принесения в жертву ради него независимости и интеллектуальной свободы. Мир — это лишь сцена, где разыгрывается драма его движения, его миссии. Он гордится не лично собой, но своей миссией, величием дела и собою — носителем этой благой вести. Жизнь воспринимает как страх утраты того, что в ней приятно. А потому он избегает радости и наслаждения, избирает для себя контроль над всеми страстями, аффектами, чувствами — на все это есть воля и разум. Его идеал — это самодостаточный, контролирующий себя человек, возвышающийся над чернью, отказавшийся от радостей жизни, но зато довольствующийся чувством безопасности — никто и ничто ему теперь не повредит. Он невоздержан в отношениях с другими, в своих амбициях и, парадоксальным образом, даже в своем аскетизме он не воздержан.

Это одинокий человек, он несчастлив, когда не занят активным осуществлением своих открытий или своих квазиполитических целей. Он добр, на делен чувством юмора до тех пор, пока не почувствует, что ему бросают вызов, что на него нападают; и в то же время в одном существенном аспекте его фигура трагична, и он сам остро отдает себе в том отчет: он желает показать человеку землю обетованную разума и гармонии, но сам может разглядеть ее лишь издали — ему там не бывать. Возможно, он ощущает и то, что после дезертирства Поспи — Юнга — оставшимся с ним ее тоже не дано увидеть. Один из величайших открывателей новых путей рода человеческого вынужден умереть с глубоким чувством разочарования, но ни его гордость, ни чувство собственного достоинства так никогда и не были поколеблены болезнью, поражением и разочарованием. Для умов менее зависимых, чем его лояльные последователи, Фрейд был, наверное, личностью слишком трудной, чтобы жить с ним или даже испытывать к нему чувство приязни; однако его одаренность, честность, мужество и трагизм его жизни способны преисполнить нас не только уважения и восхищения, но и любви и сострадания к истинно великому человеку.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Написанные психоаналитиками биографии Фрейда напоминают древние мифы о герое: наделенный сверхъестественной силой герой проходит сквозь испытания, сражается с могущественны. и врагами, конфликтует со своим окружением, не понимающим величия его замыслов и планов. Культурный герой представляет силы упорядоченного космоса в борьбе с хаосом, с хтоническими чудовищами и демонами. Подвиги героя всегда связаны с лишениями и страданиями, иногда с геройской смертью, но итогом драматической жизни является создание новых орудий и институтов культуры, а вместе с тем и благодарная память потомков.

Культурный герой наших дней не похож на Геракла — лишившаяся всех богов цивилизация сделала своими героями ученых и художников. Но жизнеописания Зигмунда Фрейда содержат все элементы классического мифа: детство и юность, проведенные в лишениях, принадлежность к дискриминируемой, а затем и преследуемой нации, борьба с недоброжелательным окружением, предрассудками, которые постепенно рассеиваются светом нового учения. Если в "интеллектуальных биографиях" других ученых — от Пастора до Эйнштейна — место демонических сил занимает непознанная природа, то в случае Фрейда древний архетип героя возрождается во всей своей красе: хтонические божества живут в глубинах нашей души, с ними ведет сражение герой нашей культуры, подчиняющий дионисийские силы разуму, свету науки. Психоанализ выступает как средство избавления от безумия, обуздания темных сил того подземелья психики, которое от рождения и до смерти правит жизнью каждого человека.

Миф тем отличается от сказки, что он не является вымыслом — в соответствии с ним строится сама жизнь. Фрейд в детстве отождествлял себя с Ганнибалом, в зрелости — с Моисеем; отличие действительно великих людей от тех, кого на краткий срок делают "звездами" средства массовой информации, заключается именно в том, что их жизнь в чем‑то близка к архетипу героического мифа. Биограф имеет полное право интересоваться прежде всего тем, что отличает героя от всех прочих смертных, что возвышает его над заурядностью. Не говоря уж об искажении истории в угоду предвзятому мнению, ставшем обычной чертой подобных сочинений, биограф всегда рискует превратить живого человека в условную схему.

Следует сказать, что Фрейд именно поэтому неодобрительно относился к биографическому жанру. Своему первому биографу Виттельсу, а затем и Цвейгу он писал о сомнительности вся кого жизнеописания, а в "Недовольстве культу рой" критиковал как чистый субъективизм расхожую "методологию" тех историков, которые пытаются постичь мир людей давнего прошлого путем перенесения "самих себя, со своими притязаньями и своей восприимчивостью, в те давние условия", когда "на место неизвестной душевной конституции ставится своя собственная". Сегодняшние авторы "интеллектуальных биографий" являются либо несостоявшимися писателями, либо дилетантами от науки. Автор исторического романа сначала сам "переносится" в прошлое и отождествляет себя с лицом иной эпохи. Затем происходит идентификация читателя с этим персонажем, что и заставляет его жадно поглощать тома исторических романов. Если бы персонаж исторической драмы предстал перед нами во всей своей инаковости, чуждости нашему времени, то он разрушил бы ткань романа, не был бы эмоционально воспринят читателем. Там, где биографы следуют за романистами, они создают иллюзию постижения истории, которая на самом деле просто игнорируется ими. Историк идет не от неизвестной ему субъективности, а от обстоятельств, культуры, менталитета, экономики и т. п. Ему нет нужды подставлять себя на место персонажа. Перенести себя в прошлое, слиться с Цезарем при по мощи эмпатии мы не можем не только потому, что сами мы далеко не Цезари, но и в силу непреодолимой исторической дистанции.

Фрейд уже не наш современник. Его учение оказало огромное влияние на XX в., но сам он был сформирован прошлым столетием и выдвинул все свои основные идеи еще до первой мировой воины. Не станем спорить о том, когда начинается "современность" ("модерн" или "пост — модерн"). Все мы ощущаем границу, которую провела эта война и последовавшие за нею революции, причем не только политические. Мы до сих пор живем теми научными, философскими, литературно- эстетическими идеями, которые были сформулированы в 20–30 — е годы. Психоанализ в огромной мере способствовал формированию нового "климата мнения", он дал современности новый образ человека. В основе сегодняшней psy culture лежат теории Фрейда; мы живем в мире, где самые образованные и просвещенные, формирующие общественное мнение слои населения наиболее раз витых стран склонны принимать предлагаемую психоанализом картину их душевной жизни. Все мы сегодня "с комплексами" (или без оных). Так что Фрейд вполне можно считать культурным героем — а о культурном герое положено рассказывать легенды.

Большая часть биографий Фрейда написана его последователями, для которых он остается Моисеем, приведшим их в землю обетованную. По ходу обучения своему ремеслу каждый психоаналитик находит в собственной душе все те "судьбы влечений", которые были обнаружены и описаны Фрейдом. Аналитик наших дней повторяет героическое деяние, свершенное "во время 6но", отождествляет себя с отцом — основателем, видит мир его глазами. Поэтому психоаналитические биографии, начиная с образцового труда Э. Джойса, "верного гусара" Фрейда, напоминают жития святых. Конечно, "сыновья" должны быть верны заветам "отца", но помимо этого они просто заинтересованы в сохранении мифа. Во — первых, оставаясь значимым элементом в культуре, такой миф обеспечивает им приток пациентов в условиях ожесточенной конкуренции с другими вариантами психотерапии. Во — вторых, сами они потратили долгие годы (и немалые средства: учеба длится пять — семь лет и дорого стоит), чтобы преобразовать свою психику в духе учения, играющего к тому же роль приватной религии. Поэтому современные психоаналитики вовсе не склонны смотреть на Фрейда с критической дистанции.

Биографическое исследование, представленное в этой книге, принадлежит перу "блудного сына", еретика от психоанализа. Для правоверного еретик всегда хуже язычника, просто не знающего символа веры: посвященный в истинное учение еретик искажает и извращает его. Фромм был стопроцентным "диссидентом", не терпимым в любой организации. Его изгнали даже из неофрейдистского сообщества, возглавляемого К. Хорни, равно как и из Франкфуртского института социальных исследований, поскольку для Т. Адорно и Г. Маркузе он оказался не меньшим апостатом, чем для ортодоксальных фрейдистов. Позже Фромм покинул ряды Социалистической партии США, одним из основателей которой он являлся. Никакое "единство рядов" его не устраивало. Поэтому, в отличие от многих других психоаналитиков, порвавших с фрейдовской догмой (Юнга, Ад лера, Хорни, Лакана и др.), он не стал сектантом, не создал собственной "церкви" — Международное общество Эриха Фромма напоминает скорее дискуссионный клуб без всякой пар тайной дисциплины и символа веры. Фромм был верен себе, активно поддерживая инакомыслящих, в том числе и в странах с коммунистическим режимом; согласно его завещанию, все доходы от его посмертно изданных книг передаются Amnesty International. Точно таким же было положение Фромма в мире политики. По понятным причинам его "марксизм" вызывал хулу тех, кто сделал из Маркса идеологическую кормушку. Для западных "новых левых" Фромм был "розовым" либералом — утопи стом, а консерваторам всегда казался неисправимо "красным". Судьба еретика незавидна во все времена. Для подавляющего большинства коллег — психоаналитиков Фромм доныне остается отступником. В подробнейшем обзоре всех биографий Фрейда, который сопровождает наиболее авторитетную на сегодня работу Л. Гэя, где критически оцениваются труды о Фрейде, на писанные и не психоаналитиками, даже не упоминается "Миссия Зигмунда Фрейда".

Фромм признает огромные заслуги Фрейда. Он сам — пусть "блудный", но все же "сын" основа теля психоанализа. Разумеется, он пользуется биографиями Э. Джойса и своего учителя Г. Закса. Но не иррациональное бунтарство "сына" против "отца" заставляет его отвергнуть легендарный образ официальных биографов. Конечно, они, в отличие от Фромма, близко знали Фрейда, но его интересует не олицетворенный архетип героя, а реальный человек со своими сильными и слабыми сторонами. Великое и малое неустанное подвижничество первооткрывателя и "человеческое, слишком человеческое" неотделимы друг от друга во Фрейде; его теория несет на себе отпечаток и личности творца, и разделяемых им предрассудков его времени.

Конечно, Фромм не беспристрастен. Для него, социалиста и поборника женской эмансипации, буржуазные и патриархальные воззрения Фрейда становятся объектом язвительной критики. Он находит в учении Фрейда пережитки теорий "общественного договора" XVII XVIII вв., утверждает, что фрейдовский образ человека соответствует "Левиафану" Гоббса и социал — дарвинистским учениям конца прошлого столетия. В принципе все это верно. Однако самого Фромма с не меньшими основаниями можно было бы упрекнуть в возрождении архаичных теорий. Скажем, для него непререкаемым авторитетом является Бахофен с его теорией "матриархата", хотя серьезные историки и этнографы единодушно отвергают наивные обобщения такого рода. То же самое можно сказать и о близком Фромму марксизме, который ведь тоже принадлежит прошлому веку. Фромм хорошо видит ограниченность Фрейда и связь его концепции человека с учениями прошлого — но ведь нечто подобное можно было бы сказать и о его теории.

В одном из интервью Фромм говорил, что его воззрения скорее средневековые, чем "современные", имея в виду под "современностью" буржуазную цивилизацию. Это в значительной мере верно, хотя ближайшими источниками его воззрений следует считать социалистическую и романтическую критику капитализма. Объект постоянной критики Фромма — эгоистический индивидуализм и массовое общество, которым он противопоставляет гармоничную общину (Gememschaft в противоположность Gesellschaft), позволяющую человечеству выйти из "больного общества". Новая община — коммуна должна воз никнуть после долгих веков человеческой разобщенности — она уже не будет первобытной общностью, поскольку в "снятом" виде в ней сохранится развитая в историческом процессе индивидуальность.

За конкретными возражениями и упреками Фромма в адрес Фрейда лежит иная концепция человека и общества. Достаточно привести один пример, который у Фромма должен характеризовать только личность Фрейда. Речь идет о его авторитаризме, а также о несостоятельности тех биографов, которые писали о "беспристрастности" учителя. Фрейд отталкивает от себя ближайшего сподвижника С. Ференчи только за то, что тот попытался внести некоторые изменения в метод лечения пациентов. Ференчи был подвергнут остракизму и вскоре умер, а лишенные совести фрейдисты потом долго распускали слухи о психозе Ференчи, которым и объясняли его "ревизионизм".

Фромм упрекает Фрейд за то, что тот был беспощаден к тому, кто просто хотел высказать свой взгляд на методы психотерапии. В действительности же резко отрицательное отношение Фрейд к нововведениям Ференчи более чем понятно. Если не касаться "диагноза" Ференчи как психотика, заменяющего рациональный ответ на критику, то можно сказать, что Фрейд имел все основания не считать более Ференчи своим учеником. Последний не просто призывал "любить" пациентов, но допускал такие отклонения от методов психоанализа, которые в случае их принятия могли просто уничтожить его. И без того немалое число психоаналитиков предавались "любви" с пациентами, что, кстати, вело к обострению неврозов у последних. Но даже если исключить тех, кто просто злоупотреблял положением врача, любой психоаналитик всегда подвержен искушению принять эффекты так называемого "переноса", проекции пациентом своих детских влечений, за чистую монету. С точки зрения Фрейд? нововведения Ференчи объяснялись "контр — переносом" и были совершенно не допустимы на практике.

Тенденциозность Фромма в оценке этого эпизода связана, однако, не с желанием просто опровергнуть официальные биографии, а с иным образом человека. Если, по Фрейду, природа человека включает характеристики эгоистичного представителя среднего класса ХК — ХХ вв., то для Фромма она изначально добра, а потому "любовь", предлагаемая Ференчи, соответствует глубинным слоям психики. От решения вопроса о том, добра или зла человеческая природа, зависят конкретные ответы на частные вопросы психотерапии. От решения этого философского и даже религиозного вопроса зависит и политическая позиция. Для всякого консерватора чело век, вероятнее всего, зол, и его влечения нужно обуздывать силами полиции, церкви, воспитания. Для революционера, будь он анархистом, социалистом или якобинцем, скорее, социальное устройство подавляет и портит человека, поэтому достаточно изменить внешние условия, чтобы исконно благая природа могла беспрепятственно себя реализовать.

При всех отличиях от Джойса, Закса и других официальных биографов работа Фромма в одном отношении очень с ними схожа. Все психоаналитики ищут и находят истоки основных научных и философских идей в бессознательных побуждениях и конфликтах, в индивидуальных особенностях героя своего повествования. Конечно, они делают это более умело, чем бытописатели "жизни замечательных людей", предающиеся неумелому умничанью, например, размышляя о роли игры на скрипке для создания теории относительности Эйнштейном, или малограмотные журналисты, неожиданно перенимающие психиатрические ярлыки, чтобы порадовать читателя сенсацией. Серьезные историки давно избавились от "биографической иллюзии", создающей романтический образ творящего ех mhilo ученого или художника. Конечно, историю создают живые люди, и никто не станет отрицать гениальности од них и посредственности других. Однако если брать историю науки, то всякий ученый решает проблемы, полученные от предшественников, и занимает свое место в традиции, даже если с его идеями связана смена парадигмы. Новые идеи не возникают наподобие Афины из головы Зевса и уж тем более вряд ли могут родиться из детских "комплексов" или взаимоотношений с родителями в раннем детстве. Исследование истории науки, в отличие от писания романтизированных биографий, представляет собой довольно скучное занятие.

К сожалению, у нас не скоро еще будут пере ведены основательные труды историков психоанализа, в которых детально рассматриваются научные предпосылки и подлинная драма развития психоаналитических идей конца прошлого века. Фрейд не был одиночкой, он находился в ряду тех психиатров, которые столкнулись с новым проблемным полем. На некоторых из них (таких, как Шарко или Брейер) Фрейд иной раз ссылался; других, скажем Жане и Молля, чуть ли не обвинял в плагиате, хотя они издали свои труды раньше него. Психоанализ потеснил другие теории, в том числе и потому, что Фрейд был необычайно одаренным ученым. Но из ничего ничто не возникает, и личный опыт Фрейда как врача для истории психоанализа значит куда больше, чем спекуляции о его отношениях с отцом и матерью. историку науки важнее выяснить круг чтения Фрей да, чтобы, рассматривая, скажем, его теорию религии, учитывать не только влияние этнографов XIX в., но и то, что в юности он прочитал полное собрание сочинений Фейербаха и очень высоко его ценил, хотя никогда на него и не ссылался. Знание стоявших перед Фрейдом проблем, идей и решений его предшественников не означает отрицания оригинальности основателя психоанализа, но делает неуместной героическую сагу.

Переписка Фрейда полна жалоб на одиночество и на чуть ли не преследование со стороны окружающих, но дотошная работа историков показывает, что сопротивление психоанализу и недоброжелательность медицинского истеблишмента в Вене — это скорее субъективное впечатление Фрейда, чем реальность. Скажем, биографы вслед за Фрейдом пишут, будто его долго не избирали в профессора из‑за антисемитизма. На самом же деле первый раз его более успешным конкурентом был медик той же, что и Фрейд, национальности, а затем выборы были на некоторое время вообще отменены, поскольку квота профессоров медицинского факультета была исчерпана. Как только появилась вакансия, Фрейд был избран, причем рекомендовал его главный авторитет венских психиатров, знаменитый Крафт Эббинг. Первые психоаналитические работы Фрейда были встречены не недоброжелательным замалчиванием, как он писал, а положительными рецензиями. Вообще, отрицательное отношение значительной части психиатров к психоанализу возникло лишь десятилетием позже, когда появилось "движение" с претензией на полноту истины. Но и тогда в медицинском сообществе большинства европейских стран не было какого бы то ни было организованного сопротивления психоанализу (исключением отчасти является Англия), а в США он был сразу с восторгом принят как последнее слово психологии.

Психоанализ возвращается сегодня в Россию, и это можно только приветствовать. Но возвращается он вместе с целым шлейфом мифов. Напри мер, сегодня самым ходовым является миф об из начальной враждебности психоанализа всякому тоталитаризму. Объявляется, что именно поэтому психоанализ подвергался преследованиям при Сталине и Гитлере. Хорошо известно, что книги Фрейда сжигали в нацистской Германии и запирали в спецхраны в СССР. Значительно менее известно то, что после эмиграции психоаналитиков — ев реев из страны Третьего рейха их "арийские" коллеги благополучно существовали в институте, руководимом кузеном Геринга, получившим, кстати, аналитическую подготовку. Единственному из немецких аналитиков, протестовавшему против нацистского режима, А. Митчерлиху его коллеги поставили характерный для психоанализа диагноз, согласно которому негативное отношение к Гитлеру объяснялось "вытесненной гомосексуальностью". Идеологический запрет на психоанализ в СССР тоже у всех на памяти, но то, что в нашей стране в 30 — е годы психоанализ сошел со сцены, не было результатом специальных идеологических мер и никак не связано с особой несовместимостью психоанализа и тоталитаризма. Если последний термин вообще имеет какой‑либо смысл, то под него подпадает и коммунистический режим 20–х годов. При всех отличиях от последующего периода этот режим уже тогда был однопартийной диктатурой, положившей конец свободе слова, — с внесудебными расправами, Соловками, высылкой за границу или ссылками в места не столь отдаленные своих идеологических противников. Психоаналитики не относились к числу последних: достаточно просмотреть труды ведущих психоаналитиков 20–х годов, чтобы обнаружить их полную солидарность с режимом. Говорить о принципиальной несовместимости психоанализа с коммунистической идеологией могут лишь несведущие лица: он не превратился в официальную "научную психологию" режима отнюдь не в силу недостатка стремления к тому наших фрейдистов. О. Хаксли не зря сделал провоз вестниками "храброго нового мира" и Фрейда, и Маркса — наряду с мичуринской биологией и языкознанием Марра психоанализ вполне мог стать господствующей психологической доктриной.

Разумеется, сегодняшнее лицемерное морализаторство неожиданно "прозревших", что клеймят позором людей того времени, омерзительно: кормившиеся объедками с брежневского стола идеологи и литераторы осуждают тех, кто был полон веры и готов служить новой религии. Фрейда — марксисты 20–х годов во крайней мере не были проходимцами.

Известно, что Фрейд поначалу с интересом от носился к "гигантскому социальному эксперименту" в СССР, а потом резко отрицательно охарактеризовал не только коммунистическую утопию, но и средства ее достижения. Но мало кто из его биографов приводит те страницы из писем Фрей да, где он одобрительно отзывается о корпоративном режиме австрийского канцлера Дольфуса как "меньшем из зол" по сравнению с раздавленной социал — демократией, не говоря уж о похвалах Муссолини и книге с дарственной надписью, по сланной диктатору.

Зато давняя неприязнь к Юнгу поддерживает кочующие по газетам и журналам обвинения в его "пособничестве нацизму", причем наши журналисты охотно подхватывают и даже "развивают" этот слух. Так, в одной из самых популярных цен тральных газет можно было прочитать: "Юнг да же стал видным ученым в окружении Гитлера…" Видным ученым Юнг стал как раз "в окружении" Фрейда, но разрыв с последним привел к обвинениям в "антисемитизме" как главной причине переосмысления теории либидо. По этой версии, если Ференчи отступился от учителя из‑за "психоза", то Юнг сделал это по столь же очевидным и далеко не возвышенным мотивам. Таков, к сожалению, способ полемики, который до сих пор со храняется в психоаналитической среде. К действительной истории взаимоотношений Фрейда и Юнга все это имеет весьма отдаленное отношение.

Примеров подобного писания истории психоанализа не счесть, беспристрастность вообще редка, особенно среди последователей Фрейда. Он сам не был образцом этой добродетели ученого. Но у него, в отличие от слишком многих его учеников, имелись иные достоинства, и Фромм, при всей критичности своего подхода, отдает должное Фрейду не только как талантливому исследователю, но и как человеку.

Идолопоклонники сделали из Фрейда кумира. Не случайно многие письма и черновики Фрейда увидят свет не раньше ХХ в. (по совместному решению семьи и ближайших учеников Фрей да) — авторитет отца — основателя для них важнее исторической истины, да и той действительной роли, которую сыграли идеи Фрейд в науке и культуре нашего времени. В свое время Фрейд бросил вызов многим устоявшимся предрассудкам викторианской эпохи. Наверное, именно поэтому еретики от психоанализа лучше понимают жизнь и творчество Фрейда, чем его правоверные ученики.

Алексей Руткевич.

Content

Фромм Эрих Миссия Зигмунда Фрейда. Анализ его личности и влияния.

I. СТРАСТНАЯ ЛЮБОВЬ ФРЕЙДА К ИСТИНЕ И ЕГО МУЖЕСТВО

II. ВЗАИМООТНОШЕНИЯ С МАТЕРЬЮ. УВЕРЕННОСТЬ В СЕБЕ И НЕЗАЩИЩЕННОСТЬ

III. ОТНОШЕНИЕ ФРЕЙДА К ЖЕНЩИНАМ. ЛЮБОВЬ

IV. ЕГО ЗАВИСИМОСТЬ ОТ МУЖЧИН

V. ЕГО ОТНОШЕНИЕ К ОТЦУ

VI. АВТОРИТАРНОСТЬ ФРЕЙДА

VII. ФРЕЙД ‑ РЕФОРМАТОР МИРА

VIII. КВАЗИЛОЛИТИЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОГО ДВИЖЕНИЯ

IX. РЕЛИГИОЗНЫЕ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ УБЕЖДЕНИЯ ФРЕЙДА

ИТОГИ И ВЫВОДЫ

ПОСЛЕСЛОВИЕ