Наталия Вронская

Девичьи грезы

1

…Простая, русская семья,

К гостям усердие большое,

Варенье, вечный разговор

Про дождь, про лен, про скотный двор…

А. Пушкин.

Евгений Онегин

1802–1803 гг.

Некогда, лет сто тому назад, бывшее в N-ских краях поместье господ Старицких совершенно пришло в упадок. Казалось, что старой усадьбе, а вместе с нею и всему старинному дворянскому роду пришел конец. Бояре Старицкие ничем не смогли отличиться во времена знатных перемен, что принес государству император Петр Великий. Однако древний род оказался живуч и следующие поколения вышли из забвения и даже сумели преумножить семейное состояние. Таким образом, в нынешние времена, кто бы ни приехал в поместье Старицких, не узнал бы ни того дома, ни того двора и сада, что были тут так недавно. Все решительным образом переменилось. Вместо заброшенных строений и запушенных деревьев вокруг прекрасного нового дома, перед парадным входом, разбит был теперь парк: клумбы с цветами, невысокие кустарники, розовые куртины. От входа в дом шла прямая аллея, уходившая через парк в аглицком вкусе вдаль, а затем в лес. Если бы вы вышли на балкон с другой стороны дома, то увидели бы перед собой, направо и налево, за палисадником рощу, за рекою густой лес, словом, тот извечный русский пейзаж, что неизменно пробуждает в душе нашей поэтические чувства.

У самого дома вид был приветливый. При взгляде на него в душе разливалось теплое чувство и хотелось непременно зайти, поздороваться с хозяевами, выпить чаю и даже погостить несколько дней, а то и остаться на всю жизнь. Некогда построенный из дерева, он не был оштукатурен и подделан под камень, лишь покрашен в жемчужно-серый цвет, и единственным украшением его были кроны деревьев, что затеняли дом слева и сзади. Все выглядело просто, но вместе с тем добротно и со вкусом.

В доме жили несколько женщин: вдова бригадира Старицкого Лукерья Антоновна и две ее дочери — Александра и Ксения.

Две девушки жили, как и подобало в те времена молодым особам их возраста: с гувернанткою, няньками, забавами да книгами.

Старшая из сестер — Александра — слыла, что называется, «цельной натурой». Чаще всего бывала она серьезной, но иногда резвая веселость не была ей чужда. Нельзя было назвать ее совершенной красавицей, но и дурнушкой тоже ее не назовешь. Лицо ее не было бледно, а скорее обыкновенно, но глаза!.. В них — и ум, и прелесть, и лукавство, и достоинство! Стройный стан, грациозные движения, тонкие руки — вся она была истинное очарование.

Вторая сестра — Ксения — была совсем другой. Пухленькая хохотушка с румяными щеками, бойкая на язычок девица, внешне — поразительно походила на мать. Если бы ее поставили рядом с портретом Лукерьи Антоновны, то, право, не отличили бы одну от другой. Всей разницы было — только в платье, а более ни в чем.

Лукерья Антоновна, в расчете, быть может, на некое блестящее будущее, пожелала обучить дочерей всем премудростям, необходимым в свете, и посему, когда старшей дочери исполнилось семь лет, выписала из столицы гувернантку. Сама Лукерья Антоновна плохо умела писать и читать, и вовсе не говорила по-французски, ибо батюшка ее, блаженной памяти Антон Антонович, подобными глупостями ни себя, ни дочерей не утруждал.

Барышни Старицкие были дружны, всегда ровны в общении и доброжелательны. Хотя Саша могла бы считаться особой более впечатлительной, а Ксения — совсем наоборот, но бойкой. Сестры прекрасно ладили и только дополняли друг друга.

Словом, жизнь в имении текла спокойно, своим чередом и по-деревенски скучно.

2

Что ж, матушка? За чем же стало?

В Москву, на ярмарку невест!..

…Ну! Не стой,

Пошел! Уже столпы заставы

Белеют…

А. Пушкин. Евгений Онегин

Как ни хорошо, как ни уютно жилось в имении, а надо было думать о будущем. Дочерей следовало вывезти в свет. Да не в здешний, не в уездный, а в столичный. Лукерья Антоновна еще бы долго собиралась, уж больно не хотелось ей бросать хозяйство, но одно обстоятельство решило все дело: письмо от Прасковьи Антоновны.

Кто же такая была эта Прасковья Антоновна? Проницательный читатель, верно, уж догадался, что то была сестра Лукерьи Антоновны, маменьки двух взрослых барышень. В молодости Прасковья Антоновна, несколькими годами старше сестрицы, была весьма удачно отдана замуж за уездного чиновника Викентия Дмитриевича Сонцова. Викентий Дмитриевич, будучи человеком умным и честолюбивым, уехал в столицу и в короткое время обосновался там. И не просто обосновался, а зажил на широкую ногу. В последние же годы Сонцов и вовсе был приближен ко двору, разбогател и теперь желал покровительствовать своей многочисленной родне, так как характер имел предобрый. Супруга его, Прасковья Антоновна, тут же отписала сестре, с которой находилась в постоянной переписке.

Но, впрочем, обо всем по порядку. В один из августовских дней с обычной почтой пришло Лукерье Антоновне упомянутое письмо из Петербурга.

«Друг мой! Спешу приветствовать тебя, желать тебе всяческого здоровья и благополучия, а также моим сестрам и милым племянницам. Пришло мне нынче в рассуждение, что дочери наши вошли в возраст, когда надобно позаботиться нам об их будущем. Я разумею под этим — замужество. Дочери наши почти ровесницы. Твоей Александре и моей Анне нынче сравнялось уже по семнадцати лет. Ксении же — шестнадцать. А ведь тебе, помнится, четырнадцать годов было, когда покойный бригадир, супруг твои, к тебе посватался. Поэтому я решила, и Викентий Дмитриевич меня очень в этом одобрил — ты ведь знаешь его всегдашнее доброе отношение к тебе и дочерям твоим — пригласить тебя и твоих дочерей на нынешний сезон к нам в Петербург. О расходах на дом не беспокойся: жить будете у нас и на этот счет ничего не потребуется. Надобно только подумать о расходах на дорогу — прогоны нынче дороги, да о нарядах. Предполагаю, что в уезде о нынешних петербургских модах имеют малое представление. Думаю, однако же, что ты достаточно состоятельна, чтоб вывести дочерей как подобает. Ежели что, Викентий Дмитриевич с удовольствием поможет племянницам.

С решением не тяни, сезон в столице уж скоро начнется. А там время пролетит незаметно. За двумя постами и не заметим, и уже пора будет уезжать. Да и дороги еще пока сносные, а потом уже не проедешь.

Жду твоего ответа

Прасковья Сонцова».

Письмо взволновало Лукерью Антоновну. Она прочла его дочерям за обедом и получила их восторженное согласие.

Вечером того же дня Ксения, отличавшаяся более пылким характером, заметила сестре:

— Ах, я уж и не думала, что это случится с нами. Что тетушка пригласит нас к себе, в столицу! Если бы ты только знала, сколько я мечтала об этом!

— Что же, твоя мечта сбылась, — ответила Александра.

— Ты как будто не рада, сестрица?

— Нет, я рада. Только, боюсь, не так полно, как ты.

Помолчав немного, Ксения заметила:

— Ты знаешь, о чем я мечтаю? Я мечтаю влюбиться! Мне кажется, нет ничего более восхитительного, чем любовь. И я даже представляю себе, каким он будет…

— Он? Кто же это он? — поддразнивая сестру спросила Саша.

— Он — это тот, в кого я влюблюсь, вот! Он непременно будет военным, потому что статские — это фи! Совсем не то… Блестящий кавалер в мундире, и только так! Другого я себе не представляю. Усы, шпага… Пламенный гусар с пылкими речами и непременно красавец!

— Желаешь ли ты себе поручика или полковника, сестра? — усмехнулась старшая.

— Конечно же, поручика! Полковники все стары невозможно. А разве в старика можно влюбиться? Нет уж, благодарю покорно!

— Старик? Да почему же сразу — старик? Бывают ведь и молодые полковники.

— Ах Сашенька! Ничего-то ты не понимаешь… — вздохнула Ксения.

— А если поручик будет беден?

— Для любви нет преград! Хотя бедность — это очень неприятно… Я постараюсь влюбиться в богатого. Вот и все!

Саша припомнила прочитанную ею недавно «Юлию» [1] и беднягу Сен-Пре и подумала, что любовь не выбирает и совсем не слушается разума.

— Как бы влюбившись, не оказаться в печальном положении Юлии, — заметила Александра.

— Вот уж нет, — энергично возразила Ксения. — Маменька не будет так жестока к нам и не заставит выходить замуж по расчету, пренебрегая нежными чувствами.

— Маменька возможно, но дяденька Викентий Дмитриевич, — задумчиво сказала Саша. — Он человек светский, расчет и выгода ему не чужды.

— Но, позволь, сестрица, какое же он может иметь влияние на наше замужество?

— Да самое прямое. Мы ведь будем жить в его доме, находиться под его опекой…

— Так и знай, Сашенька, — перебила сестру Ксения, — что дядюшка мне в таком деле не указ.

— Это будет неблагодарностью с нашей стороны.

— Что такое неблагодарность, когда речь идет о счастье на всю жизнь! — воскликнула Ксения.

Александра улыбнулась:

— Очень мило. Стало быть наша «Юлия» будет бороться?

— Непременно! Я не стану лить слез и покоряться чужой воле. А ты? Неужели ты способна в угоду деньгам пожертвовать счастьем?

— Нет, Ксения! Вовсе нет!

— Стало быть, я не одинока. И я рада, дорогая, а то уж ты своими рассуждениями меня перепугала.

— Не бойся, тут я тебе не уступлю, — ответила Саша и рассмеялась, а вслед за ней расхохоталась и Ксения.

В ту ночь девушки заснули, мечтая каждая о своем, и это была, пожалуй, первая беспокойная ночь в их жизни…

Лукерья Антоновна, не большая охотница до поездок и гостей, а с годами ставшая трудной на подъем, собиралась с тяжестью на душе.

— Ежели б вы только знали, как не хочется ехать мне в столицу! — не раз повторяла она дочерям. — Только для вас, да из благодарности к сестрице моей решаюсь на такую поездку.

— Да что вы, маменька, — возражала ей Ксения. — Ну как можно не поехать? К тому же что такого страшного в поездке?

— Дитя, ты и не подозреваешь, как тягостно путешествовать по нашим-то дорогам. До столицы небось не рукой подать.

— Разве не искупят удовольствия столицы все тяготы дороги?

— Как знать, Ксения, как знать. Случается, ожидания и обманывают. Но что об этом говорить? Давайте-ка лучше обсудим, что к отъезду нам понадобится. Что в дорогу брать, да сколько денег. И надобно нам поторопиться: скоро осень, распутица. Мы, пожалуй, и застрянем тут с первыми дождями. Сама знаешь, по нашим канавам проехать нелегко…

Уже довольно скоро все приготовления к путешествию в столицу были завершены. Ехали целым обозом, в две кибитки. Надобно было взять и то, и это, и Мавру, и Дуньку, и вещей немало. На станциях меняли лошадей на почтовых. А посему, хоть и дорого это вышло, но все ж доехали довольно быстро.

Поначалу девушки развлекались, считая версты; с опаскою ночевали на постоялых дворах, пугались тараканов и с интересом изучали цены на постой, украшавшие стены. Потом им сделалось скучно, и они уже зевали и дремали в возке. И, наконец, когда прибыли они в Петербург, истинным счастьем сочли возможность встать, потянуться, пройти несколько шагов кряду или взбежать по лестнице, ибо вот она, долгожданная столица!

3

Старушки с плачем обнялись,

И восклицанья полились.

А. Пушкин. Евгений Онегин

Бог ты мой! Кай поразил их дом Сонцовых! Впервые видели они такое великолепие: три этажа, блестящий вид, швейцар в ливрее и парике…

Барышни тут же почувствовали себя провинциалками и дружно застыдились своих нарядов, которые, как они уже успели убедиться, решительно вышли из моды. Но вот навстречу вышла тетушка Прасковья Антоновна, горячо обняла сестру и тут же, всплеснув руками, заметила:

— Луша! Да ты все та же!

— Та, да не та, Пашенька! — смеясь в ответ, обнимала Лукерья Антоновна сестру.

— Ну, племянницы, поздоровайтесь скорее с тетушкой! — Прасковья Антоновна улыбнулась девицам.

Те дружно присели в реверансе.

— Да что такое! Что за церемонии!

И приказала племянницам обнять себя вполне по-родственному. Тут же прибежали приветствовать кузин дочери хозяйки: Анна и Елизавета.

Молодые барышни немного церемонно поздоровались, чувствуя вполне понятную неловкость, а Прасковья Антоновна повела гостей по дому.

— Вот, позвольте показать вам дом, дорогие мои. В первый ведь вы раз у меня. Грешно тебе, Луша, за столько лет ни разу сестру не навестить.

— Да все недосуг! Хозяйство ведь заботы требует…

Уютный дом в Дубровке ни в какое сравнение не шел с дворцом, в котором Сонцовы жили в Петербурге. Гостьи только диву давались. Хозяйка провела их сквозь анфиладу комнат: высоких, просторных. В таких только балы и устраивать. Комнаты сверкали наборным паркетом, колоннами, росписью, огромными хрустальными люстрами и даже статуями!

— Вот тут у нас бальные комнаты, а здесь, — проводя гостей говорила Прасковья Антоновна, — музыкальный салон. Тут — библиотека, здесь — картинная галерея. Вот, видите ли, это все портреты нашего семейства. И писаны все лучшими живописцами…

И действительно, на стенах в геометрическом порядке были расположены замечательные картины и портреты. На почетном месте император Александр Павлович, его портрет сразу же бросался в глаза входящим. Поодаль, на другой стене, портреты Павла Петровича и Марии Федоровны. Затем портрет двух дочерей Викентия Дмитриевича — Анны и Елизаветы — в легких одеждах на античный манер с лирой, которую держала в руках старшая из сестер.

— Это портрет кисти художника Боровиковского, — сказала Прасковья Антоновна. — Писан в прошлом годе.

Тут же были парные портреты Викентия Дмитриевича при орденах и Прасковьи Антоновны в бальном платье и с атласной лентою в волосах, писаный несколько лет тому назад мадам Виже Лебрен. Со стен смотрели и другие лица: в пышных париках и платьях на старинный манер. Были тут не только пейзажи, но и сцены из жизни. Но все рассматривать они не стали, а поднялись сразу на второй этаж.

— Вы ведь, верно, устали с дороги? Отдохните, я отведу вас в ваши комнаты. Устраивайтесь спокойно, дорогие племянницы… А к тебе, сестра, уже не взыщи, приду скоренько поговорить. Надобно нам многое обсудить, — сказала Прасковья Антоновна и тут же показала комнаты, отведенные гостям.

Каждая комната была по-своему роскошна. Тот же паркет, и шелк, и атлас. Огромные зеркала в золоченых рамах, кровати под пологами. Кузины Анна и Елизавета скромно удалились, оставив приезжих отдыхать с дороги и приходить в себя от впечатлений.

А вечером прибыл Викентий Дмитриевич и тут же отправился здороваться с невесткой и племянницами. Перед самым его приходом дамы пили чай в небольшой овальной гостиной, и Прасковья Антоновна рассказывала:

— Викентий Дмитриевич теперь имеет третий чин. Ни много ни мало — тайный советник. К тому же и орден Святого Андрея, не говоря уже о прочих привилегиях… Я теперь — «ее превосходительство». На балах и вечерах оказывают мне такой почет и уважение, что и во сне не приснится. Словом, вот куда меня Провидение вывело. Могу тебе прямо сказать, что я счастлива. И муж у меня, и дочери, и дом, и положение в обществе — все есть, и я всем довольна.

— Да, видно, каждому своя судьба назначена и от нее не уйдешь. Права ты, Прасковья, — отвечала Лукерья Антоновна.

— Добрый вечер! — донеслось с порога гостиной.

— Ах! Викентий Дмитриевич! — Прасковья Антоновна встрепенулась, встала и подошла к мужу. — Вот, изволь видеть, гостьи наши прибыли!

— Ну, здравствуй, дорогая невестка. — Викентий Дмитриевич подошел к ручке Лукерьи Антоновны. — И вы, племянницы, здравствуйте!

Девушки поднялись и сделали глубокий реверанс.

— Ну, хороши, хороши, нечего сказать. Пожалуй, не хуже столичных будут.

Племянницы от смущения зарумянились.

— И кто же из вас кто? Дайте-ка угадаю…

Викентий Дмитриевич сел напротив старшей и сказал:

— Думаю, не ошибусь, Александра Егоровна, ежели предположу, что вы и есть та самая новорожденная, на крестинах которой я имел счастье присутствовать тому уж много лет.

Саша смущенно наклонила голову и еще больше покраснела.

— Помнится, как тогда я сказал вашему батюшке, что рождением вашим не только семейство, но и уезд пополнился настоящей красавицей. И я не ошибся.

— Да что вы, дядюшка… Какая я красавица, — оробев, пробормотала девушка.

— Ну-ну, поверь мне. Я многих красавиц на своем веку перевидал, и ты им не уступишь. Ты еще просто себя не видишь. А это и есть Ксения Егоровна? — повернулся он к другой.

— Да, дядюшка! — бойкая Ксения тут же откликнулась, нисколько не смутившись.

— Вижу, вижу… Что ж, Анна, Елизавета! Вот, пожалуй, вам достойные соперницы будут! — сказал он своим дочерям.

— Я соперничества не боюсь! — гордо ответила Анна. — Со мной поспорить трудно будет!

Анна гордо подняла голову. Она и в самом деле была хороша: черные кудри, темные яркие глаза, сиявшие, как звезды. К тому же со вкусом одета, прекрасно воспитана в пансионе, богата. Отец ее, человек с обширными связями, в подругах — одни княжны да графские дочки. Ни в танцах, ни в игре на фортепиано ей равной не сыскать. А уж гордячка! Только эта вот надменность во взоре, капризно да упрямо сжатые губы немного портили первое впечатление. В ее характере заметно было своеволие!

— Я тоже не боюсь, — мягко вторила сестре младшая Елизавета, я нынче выезжать еще не буду, — и лукаво улыбнулась.

Все рассмеялись ее словам:

— Разумница моя. — Прасковья Антоновна обняла дочь.

Елизавете только исполнилось пятнадцать лет, у нее были такие же смоляные кудри, как у старшей сестры и такие же темные глаза. Но она была мягче, добрее, приветливее. Она училась не в пансионе, а дома, с гувернантками, так как мать не желала отпускать ее от себя и хотела сама участвовать в воспитании дочери.

— Что ж, ужинаем мы поздно, — Викентий Дмитриевич поднялся с кресла, — в девять. Времени до ужина еще достаточно. Отдохните, гостьи дорогие, побудьте пока с сестрами, а вас, Лукерья Антоновна, попрошу покамест остаться со мной и Прасковьей Антоновной. Надобно нам кое-что вместе обсудить.

Девушки быстро вышли из гостиной, оставив взрослых для беседы.

— Ну, что? — начала Анна. — Вы, верно, поражены нашим palazzo [2]?

Она стояла не лестнице и казалась чуть выше своих кузин, поэтому имела возможность смотреть на них свысока.

— Уж ты и скажешь, сестрица, — рассмеялась Елизавета. — Дворец!..

— Иначе как дворцом наш дом и не назовешь. — Анна начала медленно подниматься по лестнице, ведя сестер за собой. — Смею вам заметить, и тебе тоже, — сверкнула она глазами на Лизу, — что в Петербурге немного найдется домов, где бы была такая роскошь.

— Да, дворец и впрямь роскошный, — ответила Ксения. — Наш дом и в сравнение не идет. У нас все так просто…

— Но уютно, — перебила Саша. — И я бы хотела, чтобы вы непременно погостили у нас.

— Уютно? — переспросила Анна. — Должно быть, это… м-м… мило…

В голосе ее скользила ничем не прикрытая насмешка.

— Да мы ведь бывали у вас, — сказала Лиза.

— Когда? — живо спросила Ксения.

— Давно. Я того не помню, да и Анна, наверное, тоже не помнит…

— Вот еще… — пробормотала Анна.

— …но мама говорила, что мы тогда бывали у вас и что мы тогда были очень дружны. От этого мама и решила в этом году пригласить вас погостить. Я очень рада! — говорила Лиза. — А вот Аня была против.

— Это еще почему? — поинтересовалась Ксения.

— Она боится…

— Я? Боюсь? Чего? Помилуй Бог! — воскликнула Анна.

— Это ее второй сезон. Она начала выезжать в прошлом году…

— Я не желаю ничего слушать! — прервала сестру Анна. — Я ухожу. Хочу отдохнуть.

Анна повернулась к кузинам:

— Если желаете, можете перед ужином зайти ко мне. Впрочем, я не настаиваю. — Она сухо кивнула и ушла.

— Мы, кажется, обидели ее, — сказала Саша.

— Ничуть. По правде сказать, — Лиза улыбнулась, — она иногда бывает такой несносной, что просто невозможно терпеть. Так и хочется над ней подтрунить. А вот, кстати, и моя комната. Идемте. — И Лиза открыла дверь, приглашая гостий к себе.

— Простите, но я так устала, — сказала Саша. — Я хочу отдохнуть. Ты ведь не обидишься? — спросила она Лизу.

— Нет-нет. Ни в коем случае. Хотя мне бы хотелось поболтать с вами, но вы так долго добирались к нам…

— А я совсем не устала! — сказала Ксения.

— Вот и чудно! — оживилась Лиза. — Пусть Саша идет отдыхать, а мы пока поговорим.

На том и порешили.

— Так что ты говорила? Анна боится? — с любопытством начала Ксения, как только девушки вошли в комнату Лизы.

— Да. Это ее второй сезон. Она, конечно, думала, что выйдет замуж, как только начнет выезжать. Ее мечта — составить богатую партию.

— Составить партию? — Ксения приподняла брови. — А как же любовь?

— Любовь? Она вряд ли знает, что это такое, — ответила Лиза. — Я ее люблю, она мне сестра… Но она слишком горда. И для нее понятия чести и выгоды стоят выше иных понятий. Она никогда не согласится пожертвовать ради любви приличиями и своим положением в свете. Мы много говорили с ней об этом. Она, конечно, никогда не бывает откровенной. Но раз обмолвилась, что ее мечта — найти себе титулованного мужа. Ведь у папеньки нет титула. И Анна вполне может этого ожидать: она красива, богата…

— Ты тоже красива и богата.

— Но я совсем другая. У меня другой характер. У нас с ней разные идеалы…

— Что ж? У нее нет жениха?

— Нет. Но…

— Что? Что? — Ксения не могла сдержать своего любопытства.

Лиза рассмеялась:

— Мне кажется, что она увлечена или почти влюблена! Все-таки влюблена! По крайней мере, предмет ее интереса богат, титулован, красив, и, кажется, она ему тоже нравится.

— Кто же он?

— Ну… это Князь Ельской. Думаю, вы непременно познакомитесь с ним. И очень скоро. Он часто бывает у нас и уж точно будет на том бале, на который вас повезет матушка.

— Каков он собою?

— Ну… — протянула Лиза, — он хорош собой, молод… Ему, я думаю, теперь еще и тридцати нет. Или около того. Он офицер, герой… Представь, четыре года назад князь участвовал в итальянском и швейцарском походах графа Суворова… Был ранен на реке Адде, на севере Италии. Отличился как герой, был награжден, и полководец, граф Суворов, весьма был им доволен. Теперь он уж в чине полковника.

— О Боже… Как интересно… — пробормотала Ксения. — Но почему князь не сделает Анне предложение?

— Этого я не знаю, — ответила Лиза. — Это уж их дело… Смотри-ка, нравится ли тебе?

И Лиза стала показывать кузине разные безделушки и приятные мелочи, которые тут же заинтересовали Ксению. Предмет их разговора живо переменился, и уже ничто не могло их отвлечь от беседы о платьях, шалях, новой моде на ленты и обо всем, что так дорого женскому сердцу.

4

Ее привозят и в Собранье.

Там теснота, волненье, жар,

Музыки грохот, свеч блистанье,

Мельканье, вихорь быстрых пар,

Красавиц легкие уборы,

Людьми пестреющие хоры,

Невест обширный полукруг,

Все чувства поражает вдруг.

А. Пушкин. Евгений Онегин

Поутру Прасковья Антоновна повезла племянниц и сестру по самым модным лавкам, и прежде всего на Невский проспект. Там модистки, приказчики, льстивые управляющие, кланяющиеся до земли, примерки, покупки, новые впечатления — все, решительно все ошеломило барышень и их маменьку! Именно эта поездка на Невский была вчерашним предметом обсуждения между Сонцовыми и Лукерьей Антоновной.

Наконец, все утомились и Прасковья Антоновна повезла своих гостей домой.

— Но это еще не все! — предупредила она. — Нам обязательно необходимо завтра же, с утра, сделать несколько визитов.

— О-о! — хором протянули уставшие племянницы.

— Никаких «о-о». Во-первых, тебе, душа моя, — обратилась тетушка к сестре, — совершенно необходимо показаться нашей родне. У Викентия Дмитриевича тут тетушки, дядюшки, и всех необходимо уважить. Да к тому же, позволь тебе напомнить, у батюшки нашего тут недалеко брат родной живет, наш дядя. Он, конечно, очень стар, но мы регулярно делаем ему визиты. Так что у нас и у вас в столице родни много. Нам предстоят обеды, вечера, семейные балы… Но это все потом. Самое главное — и это особливо вас касается, племянницы, — нанести визит графине Мятлевой. Через пять дней у нее бал. И мы приглашены все.

— Это обязательно? — спросила Лукерья Антоновна.

— Да. Визит вежливости, так сказать. Требования светской жизни несколько утомительны, но вы скоро привыкнете к ним. И то сказать, чем еще заняться в столице? Для чего сюда приезжать? — ответила ей сестра.

— А что это будет за бал? — спросила Саша.

— Ах, наконец-то ты заинтересовалась, птичка моя, — довольно рассмеялась тетушка и потрепала племянницу по подбородку. — А я-то думала, что ты уж совсем в провинциалки записалась!

— Ерунда какая, — ответила ей Лукерья Антоновна.

— Да нет, не ерунда… Грустна, молчалива… Балами да нарядами совсем будто и не интересуется…

— Полно, тетушка. — Девушка даже покраснела.

— Да что за бал? — нетерпеливо бросила Ксения.

— Бал самый блестящий. Граф Мятлев богат безумно. Дворец его… Впрочем, нет нужды его вам описывать — увидите сами. Один античный зал чего стоит! Так вот, там будут самые блестящие фамилии. Графиня мне сказала, что Великий князь Константин Павлович, возможно, окажет им честь своим посещением. После придворных балов, бал у Мятлевых — самый великосветский и торжественный.

Девицы замерли и, переглянувшись, побледнели, а Лукерья Антоновна растерянно спросила:

— Как же нас туда позвали?

— Ну, душа моя, графиня Мятлева Мария Николаевна — моя близкая приятельница.

— Приятельница?

— Да. А что? Или ты по старой привычке все еще видишь во мне деревенскую простушку и старую деву? А я уже давно не та… Викентий Дмитриевич человек, ты видела, не последний. При дворе частый гость и по роду своей службы, и по государевым приглашениям. Я — также. Дом наш на широкую ногу поставлен, дочери — красавицы… Придворные балы нам не в диковинку… Те времена, Луша, когда я была провинциалкой и бегала простоволосая в заношенном платьице давно миновали… И я уж не та… Да и ты… Я теперь — светская петербургская дама. И ты теперь здесь, при мне, да и дочери твои. Теперь вам одно надобно — войти в свет и не уронить себя.

— Страшно, тетенька, — пробормотала Ксения.

— А ты не бойся. Я вот тоже боялась, ан ничего! Графиня Мария Николаевна мне приятельница. Да и не только она. Я вам много блестящих имен назову. Да и вы со всеми перезнакомитесь, потому что на балы они вас все пригласят непременно.

— Из уважения к вам, тетушка? — спросила Ксения.

— Да, а еще и из уважения к твоему дяде.

— А я, признаться, с грустью порой вспоминаю те времена, когда мы еще у батюшки жили, — вдруг сказала Лукерья Антоновна. — Тогда совсем все по-иному было…

— Да, времена и впрямь были иными. Сейчас все переменилось: и жизнь, и обычаи, и мода… И мы уже не те… И слава Богу, что не те!

— А мне, право, жаль. Я порой желала бы вернуть прошлое, — отвечала сестре Лукерья Антоновна.

— Вот как? — Прасковья Антоновна внимательно посмотрела на сестру. — А вот я бы ничего назад возвращать не стала. И сравнения нет, как мы теперь живем, против прежнего! Я, только лишь когда замуж вышла, жизнь почувствовала. И те времена, которые до того были, вернуть никак не желаю!

— Да, сравнения нет… — Лукерья Антоновна посмотрела на своих дочерей и промолчала. — Просто… Просто странно все это… Как подумаешь — а все уж совсем не то…

— Не понимаю я тебя, Луша.

— Да и я, порой, сама себя не понимаю. Иной раз только сердце защемит, как о прошлом подумаю. Как мы при Екатерине Алексеевне живали, покойнице-императрице… Да и Петербург… Не охотница я, ты знаешь, до поездок, гостей и балов. Если бы не дочери, ни за что бы не приехала!

— Оставим это… Тоски ты нагнала, право слово! Ты еще о тех платьях пожалей, что мы тогда носили.

— И о них пожалею! Нынче совсем не то! А уж тут в столице просто срам какой-то, а не туалеты… — Лукерья Антоновна оглядела дочерей и невольно нахмурилась.

Она представила себе купленные бальные платья для Александры и Ксении и подумала, что сама бы такое надеть никогда бы не решилась, даже если бы была помоложе. Ей привычнее были скромные фижмы, не в пример нынешним тогам. Простого фасона платья из кисеи, шелка, легчайшего газа, батиста с вышивкой и без уж слишком откровенно обрисовывали женские фигуры, почти до прозрачности. Припоминая то количество нижних юбок, что она некогда нашивала, Лукерья Антоновна только молча сокрушалась, сетуя на переменчивость моды и нравов в обществе. Радовало ее только то, что самой ей позволено было носить тяжелый и темный вышитый шелк.

— Во сколько обычно едут на бал, тетушка? — тем временем продолжала разговор Ксения.

— Ну, обычно к десяти вечера. После театра. При Екатерине Алексеевне балы начинались гораздо раньше. В восемь или даже в шесть часов пополудни. Теперь совсем не то, — ответила Прасковья Антоновна.

— А во сколько же бал оканчивается? — спросила Саша.

— Ну, это по-разному. Обычно гости разъезжаются под утро.

— На балах только танцы бывают? — Ксения тронула тетушку за руку, привлекая к себе ее внимание.

— Бывает, что только танцы. А бывает, что бал заканчивают ужином. У графини будет ужин. Но на ужин приглашают не всех.

— А нас пригласили?

— Да, Ксения, нас пригласили.

— Вот страшно-то!

Прасковья Антоновна посмотрела на племянниц и решила, что все-таки Александра привлекательнее своей сестры. Старшая вернее будет иметь успех, чем младшая. В ней есть и утонченность, и доброта (но не простота!), и что-то такое неуловимо-притягательное, чему она затруднялась подобрать точное определение. Ее собственная дочь Анна была, пожалуй, красивее Александры. Но Прасковья Антоновна не могла не отдавать себе отчета, что крутой нрав Анны не украшал ее дочь. В то время, как спокойное достоинство племянницы, пожалуй, было привлекательнее. Ксения же несколько простовата, поэтому тетка считала, что ей труднее будет составить хорошую партию в столице. Но, может, оно и к лучшему! Пару надо искать себе подстать, чтобы жизнь счастливо сложилась.

Тем временем за разговорами они подкатили к дому. Наутро, как и было обещано, начались визиты. Все петербургские сплетни, все новости, все слухи — все ошеломило наших провинциалок. Ксения с удовольствием слушала, говорила, впитывала каждое слово и наслаждалась происходящим. Лукерья Антоновна чувствовала утомление и думала про себя, что бывала права, когда пренебрегала светскими визитами. Александра спокойно выслушивала все, что ей хотели сказать, вежливо и участливо кивала, отвечала на вопросы, но, казалось, сама не интересовалась ничем. Ей было просто скучно выслушивать праздные разговоры. Но по природной вежливости своей она не смела высказать этого вслух и потому всем казалось, что она вполне довольна, хотя и несколько холодна.

— Кокетка… — бросила Анна матушке, кивая на Сашу.

Прасковья Антоновна улыбнулась, и ничего не ответила.

— Какая жеманница, — шепнула Анне ее ближайшая подруга Додо Мещерина.

— Да! — радостно согласилась Анна.

Додо знала, как польстить приятельнице. Вот наконец настал и день бала. Поднялась страшная суматоха, суета. Прислуга бегала по всему дому, не успевая одеть всех барышень и барынь. И вот, наконец, девушки, все одетые в белые платья с короткими рукавами, различаясь только атласными лентами и цветами в волосах, тут же были укутаны в шали и препровождены к своим матушкам.

Анна грациозно прошлась перед кузинами, которые с искренним восхищением взирали на ее наряд, подобранный с таким умением и вкусом. Каждый ее шаг, каждый жест были прекрасны и искусно подчеркнуты нарядом.

Матушки, в темных шелковых платьях и шалях, уже были готовы. Голова Прасковьи Антоновны была к тому же еще украшена тюрбаном, расшитым шелком.

Наконец, дамы вышли к давно поджидавшему их Викентию Дмитриевичу и прошли к карете. Роскошный большой экипаж, запряженный четверкой лошадей, едва-едва вместил их всех.

Вот, наконец, и особняк Мятлевых. Робея и смущаясь, Лукерья Антоновна и ее дочери поднимались вслед за Сонцовыми, которые уверенно шествовали вверх по широкой лестнице и раскланивались с графской четой. Едва помня себя от волнения, провинциалки оказались в бальной зале и смешались с пестрой, яркой, шумной толпой, щебечущей на все лады. Тут же их начали знакомить, но лица, мелькавшие перед девушками, не задерживались в их памяти и чувствах.

И вот мгновение — и они уже небольшой группой стояли у стены, а Прасковья Антоновна продолжала рассказывать им что-то о гостях, то и дело указывая веером то на одного, то на другого. Анна любезно кивала знакомым, а Викентий Дмитриевич оставил их ради беседы с каким-то сановным чиновником со звездой…

Ксения, изрядно утомившись от тетушкиной болтовни, начала оглядываться по сторонам и вдруг дернула сестру за руку:

— Смотри, смотри! — шепнула она ей. — Интересно, кто этот человек?

Александра послушно повернула голову, куда указывала сестра.

— Кого ты имеешь в виду? — спросила она.

— Да вон того офицера, видишь? Ну того, который только что к дяде подошел! — ответила Ксения. — В мундире и серебряных эполетах… С крестом… Какой красавец!

— Да, теперь вижу…

— Интересно, кто это? Я бы с удовольствием танцевала с ним…

— Тише, а то еще услышат!

— Да пусть слышат, — сказал Ксения. — Ах, как он мил!..

— Перестань, нехорошо…

— Нет, ты признай, что он красив! Не может быть, чтобы ты не заметила этого.

— Да, хорошо, признаю… Но умоляю тебя, тише!

Тут Анна отделилась от сестер и подошла прямо к отцу. Она дружески поздоровалась с незнакомым офицером, который так привлек внимание Ксении.

— Какая счастливица, она знает его, — пробормотала Ксения.

— Что ж, быть может, его представят и нам в таком случае, — отвечала ей сестра.

— О чем вы шепчетесь, девочки? — громко спросила Прасковья Антоновна.

— О гостях, тетушка, — ответила ей Ксения.

— Что, вам кто-то уже приглянулся? — рассмеялась Прасковья Антоновна.

— Да! — Ксения никогда долго не тушевалась и теперь уже вполне оправилась от первого смущения.

— Я вижу, вы смотрите на того молодого человека, что беседует с Викентием Дмитриевичем и Анной?

— Вы, как всегда, правы, тетушка. Кто это? — спросила Ксения.

— Это князь Ельской. Он полковник, служит в гвардии…

— Гусар? — восхитилась Ксения.

— Нет.

— Как жаль!

— Ну отчего? Разве только гусары могут занимать твое внимание, дорогая племянница? И ты, Саша, того же мнения?

— Что вы, тетушка…

— Ну, полно, полно… В том нет еще беды, что вам нравятся гусары. Да вот он, кажется, и сам идет к нам.

И верно: Анна шла к матери, победно улыбаясь и опираясь на руку князя.

— Ах, неужели он все же объяснится?.. — тихо пробормотала себе под нос Прасковья Антоновна.

И тут же продолжала, но уже гораздо громче:

— Князь! Как мы рады видеть вас!

— И я, поверьте, рад не меньше, — улыбаясь, ответил Ельской.

— Позвольте вам представить, мои дорогие, нашего доброго знакомого! — обратилась Прасковья Антоновна к сестре и племянницам. — Князь Владимир Алексеевич Ельской.

Князь сделал общий поклон:

— Весьма рад.

— Сестра моя, Лукерья Антоновна Старицкая, — продолжала Прасковья Антоновна, — и мои племянницы: Александра Егоровна и Ксения Егоровна Старицкие.

Князь еще раз поклонился, но теперь уже каждой из девиц в отдельности:

— Надеюсь, ваше пребывание в Петербурге окажется приятным.

— Благодарим вас, — поклонилась Лукерья Антоновна.

Любезный светский кавалер и блестящий столичный лев повергнул в некоторое смущение бригадиршу, никогда прежде на балах не бывавшую даже в уезде, не говоря уже о столице. Но Ельской был любезен и обаятелен, и это составляло его всегдашнее свойство. Он сделал еще несколько вопросов Лукерье Антоновне и совершенно очаровал ее своею простотой. Затем, он поклонился Анне и протянул ей руку. Хозяева уже отошли от дверей, и это означало, что приезд гостей закончился, что явилось сигналом к началу бала. А между сестрами еще до бала было договорено, что полонез Анна отдаст Ельскому.

— Дело в том, что князь близкий наш друг, — сказала сестре и племянницам Прасковья Антоновна, — поэтому мы с ним так накоротке. Так что не удивляйтесь. Я, признаться, думаю, что князь увлечен Анной…

— Что же, он сделал ей предложение? — спросила Лукерья Антоновна.

— Нет. Я лишь предполагаю, что он увлечен. Что же до прочего… Не будем загадывать!

Анна ушла, мать развлекла разговорами сестру, а Александра и Ксения все еще скромно стояли рядом со старшими и чувствовали себя ужасно неловко. То им казалось, что на них слишком многие смотрят и они конфузились от этого, то, напротив, думали, что на них вовсе не обращают внимания, и это было обидно.

— Неужели никто не пригласит нас танцевать? — шепнула Ксения сестре. — Это будет просто ужасно! Провести свой первый бал у стены!

— Право, не знаю… Мне кажется, гораздо страшнее сейчас выйти на паркет. Я не уверена в том, что помню все фигуры танца, — ответила сестре Саша.

— Знаешь, — Ксения уже вполне оправилась от смущения, — все же лучше быть приглашенной. Жаль, что дядя не танцует. Я бы даже с ним лучше танцевала, чем вот так глупо стоять здесь рядом с тетей и матушкой… Посмотри на Анну. Она, кажется, вполне довольна…

— Уж не завидуешь ли ты?

— Завидую! И больше всего желаю теперь оказаться на ее месте! А ты? Разве не хочешь этого? Я бы, кажется, все отдала, только бы танцевать сейчас. И только с Владимиром Алексеевичем.

— А мне бы этого нисколько не хотелось! — Сама мысль о том, чтобы выставить себя напоказ Александре была страшна.

Между тем полонез, которым открывали бал, шел к завершению. Две шеренги, грациозно и гордо движущиеся вперед, остановились и пары поклонились друг другу.

Ельской подвел Анну к матери и ее спутницам и, извинившись, отошел.

— Ну, как? Как вам здесь показалось? — возбужденно проговорила Анна.

Ее глаза сверкали, и сама она, оживленная и веселая, была в этот момент изумительно хороша собой. Лицо девушки, обычно надменное и гордое, смягчилось, но тень привычного ей недовольства все же не покинула его.

— Что же, вас никто не пригласил? — усмехнувшись, спросила она и тут же сделалась прежней Анной, с которой они уже успели близко познакомиться.

— Нет, — резко ответила Ксения.

— Вот уж поистине несчастье! Разве представить вас кому?

— Не стоит, дорогая, — мягко ответила Саша.

— Неужели тебе довольно просто стоять в стороне и наблюдать? — спросила Анна.

— Да, — ответила ей Саша.

— А мне нет, — возразила Ксения. — Я просто мечтаю танцевать. Ну хоть один раз! Хоть один танец!

— Мне жаль, если твоя мечта так и не сбудется. Но… Все может случиться! — И, рассмеявшись, Анна подошла к матери.

— Вот бессовестная! Она еще издевается над нами! — возмутилась Ксения.

— Перестань, не говори так… Она вполне имеет на это право. Мы провинциальны и совсем неинтересны, и не можем рассчитывать на то внимание, к которому привыкла она, — сказала сестре Саша.

— Ах ты, смиренница… Ну нет, это совсем не по мне!

— Дорогая. — Анна незаметно подошла к кузинам и обратилась к Саше. — Ты умеешь танцевать котильон?

— Да, конечно.

— Ах, какая прелесть. — Она взяла кузину под руку и нарочно громко, чтобы и Ксения слышала, сказала: — Я хочу предложить тебе вот что… Скоро будет котильон. Давай загадаем на цветы: я — роза, ты — лилия. И предложим кавалерам выбрать.

— Что это за загадывания? — поинтересовалась Ксения.

— Ах, вы не знаете? — презрительно наморщилась Анна. — Что ж, неудивительно…

— Позволь тебе напомнить, что это наш первый бал, — ехидно сказала Ксения.

— О да, конечно… К тому же, я полагаю, в провинции не знают многих тонкостей, касающихся балов…

— Ты не права, кузина, — возразила Саша. — Я слышала, когда от одной нашей знакомой об этом бальном обычае.

— Как мило… — пробормотала Анна.

— И в деревне в котильоне дамы загадывают на цветы… — добавила, слегка усмехнувшись, Саша. — Но к кому мы обратимся за выбором?

— К кому угодно! — беспечно бросила Анна.

— Нет! Это неловко…

— Отчего же? Впрочем… Если желаешь, — лукаво улыбнулась Анна, — обратимся к знакомому лицу… Обратимся к князю Ельскому!

Тут надобно сказать, что Анна с самого начала думала указать кузине на князя. И была уверена, что тот предпочтет розу, то есть ее. Ельской часто говорил, что она напоминает ему розу: такая же царственно красивая, как этот цветок. И такая же колючая, добавим мы. Анна хотела прямо намекнуть князю на себя и не сомневалась в его выборе, да еще в том, что этот выбор уязвит кузину. Особенно после ядовитых замечаний Ксении, ей очень хотелось позлить сестер.

— К князю? — Саша была все еще несколько растерянна. — Что ж, изволь…

Ей было все равно, но Ельской был уж ей представлен, и она сочла его меньшим злом. Саше вообще хотелось отказаться от этой затеи, но она боялась, что Анна сочтет ее уж слишком провинциальной.

Распорядитель объявил о начале нового танца — котильона, и в центр залы вышли четыре пары. Танец начался, и кузины медленно пошли по залу, наблюдая за танцующими. Точнее сказать, Саша внимательно наблюдала за парами, мысленно, на всякий случай, проверяя себя и убеждаясь, что все, чему учили ее, вполне соответствует тому, что она видит. Анна же выискивала глазами князя. Наконец, увидев его, она решительно подошла к нему. Ельской беседовал с приятелем.

— Ах, вот вы где! — игриво бросила Анна. — А мы вас ищем. Скажите, — обратилась она к князю, перед тем лишь едва кивнув его приятелю, — лилия или роза?

Ельской улыбнулся и ответил, слегка помедлив:

— Лилия.

Анна опешила. Улыбка сошла с ее губ, и она пристально посмотрела на него.

— А я бы, право, выбрал розу, — заметил его собеседник.

Но Анна, не обратив внимания на эти слова, резко отвернулась и быстро отошла от них, оставив растерянную Александру. Девушке сделалось неловко, она сочла поведение сестры странным и невежливым. Свое же положение оценила как двусмысленное. Она стеснялась смотреть на князя и не могла себя заставить поднять на него глаза.

— Позвольте? — полувопросительно произнес Ельской и протянул ей руку.

Саша молча подала ему руку, и он вовлек ее в круг танцующих.

— Отчего вы так грустны? Вам не нравится бал? — спросил Владимир Алексеевич.

— Напротив, здесь очень весело…

— Весело? Вы так это сказали… Как будто все совсем наоборот.

— Нет, нет, что вы. — Саша боялась, что князь сочтет ее невежливой или решит, что она злится на него.

— Вы превосходно танцуете, Александра Егоровна.

— Благодарю вас.

— Скажите, отчего вы решили назваться лилией?

— Это не я… Так решила Анна.

Некоторое время они молчали.

— Не сочтите меня излишне назойливым, но за котильоном принято болтать, — продолжал Ельской.

— Да-да, я знаю.

— Вам нравится в столице?

— О да, конечно.

Ему никак не удавалось разговорить девушку. Александра отвечала односложно, однако смущение ее немного отступило, когда она заметила, что танцует хорошо, ничуть не хуже других пар. Тут она, к радости своей, заметила Ксению, которая пополнила круг танцующих с каким-то незнакомым офицером.

Ельской заметил, что спутница его несколько оживилась.

— Итак, вы, кажется, освоились? — внезапно спросил он.

Саша подняла на него глаза, впервые за весь танец, и улыбнулась.

— Да.

— Вам нравится?

— Вполне. Я люблю танцевать.

— Что ж, тогда позвольте пригласить вас на следующий танец — вальс.

— С удовольствием, — тихо ответила она.

К удивлению своему, Саша протанцевала не только длинный котильон, во время которого Ельской не отпускал ее ни на минуту, пока котильон, наконец, не закончился, но еще следующий вальс, и бессчетное количество танцев с другими кавалерами, которые взялись вдруг ниоткуда и наперебой приглашали Александру. Она так устала, что тот вальс, который отдала князю, не дотанцевала до конца. Голова у Саши закружилась, и она вынуждена была остановиться и присесть. Она начала было извиняться перед Владимиром Алексеевичем, но тот остановил ее и предложил воды.

Саша совсем развеселилась, и князь это заметил. Она весело смотрела вокруг, изредка выхватывая глазами из толпы то Ксению, радостно щебечущую с очередным кавалером, то тетушку с матушкой, степенно беседовавших с какой-то важной дамой, то вдруг Анну, царственно выделявшуюся среди танцующих.

— Хотите, я провожу вас к матушке? — спросил князь.

— Да, благодарю вас, — ответила Саша.

Владимир Алексеевич подал ей руку:

— Но прежде, позвольте мне пригласить вас на полонез. Им будет завершен бал.

Саша улыбнулась. Ей было приятно его внимание, которого она, впрочем, совершенно не ожидала.

— Если вы волнуетесь, что тем самым нарушите какие-то приличия, то напрасно. Три танца — не слишком много для такого бала, — сказал Ельской.

— Нет, я совсем об этом не думаю.

— А о чем же? — спросил он.

— Я не ожидала, что мой первый бал пройдет так весело. Я рада.

Князь улыбнулся.

— Как мило, — тихо произнес он.

— Что? — Саша не расслышала его слов.

— Вы мне так и не ответили, могу ли я надеяться, что вы подарите мне последний танец?

— Да. — Она посмотрела на него. — Конечно…

— А вот и ты, дорогая, — Прасковья Антоновна радостно приветствовала девушку.

— Надеюсь, я не слишком злоупотребил вниманием вашей племянницы? — серьезно спросил Владимир Алексеевич.

— Вы шутите, князь? — улыбнулась Прасковья Антоновна. — Как можно?

Владимир поклонился и молча отошел в сторону.

5

…Давно сердечное томленье

Теснило ей младую грудь;

Душа ждала… кого-нибудь…

А. Пушкин. Евгений Онегин

Саша проснулась непривычно поздно. Был уже час дня, но она все равно чувствовала себя совершенно разбитой. И было с чего. После бала последовал ужин, и домой они приехали только в четыре часа утра. Сил уже более ни на что недостало и все улеглись спать.

Открыв глаза, она сначала не припомнила ничего. Потом обрывки воспоминаний и впечатлений стали проноситься перед ее внутренним взором, и вот уже она вновь танцует, разговаривает, и все услышанные вчера речи — вновь будто звучат у нее в ушах. Вошла горничная, помогла ей одеться, и девушка спустилась к завтраку.

— Ах, ты уже проснулась? — Прасковья Антоновна сидела за столом и пила свой кофе.

— Да, тетушка. — Саша села за стол и взяла предложенную теткой чашку с кофе.

— Матушка твоя еще почивать изволит. С непривычки, должно… Вы, поди, в деревне-то у себя с курами спать ложились? Да и то сказать, что вечером в деревне делать…

— Да, мы рано обычно почивать отправлялись. А матушка — та раньше всех.

— А вы с сестрою?

— Мы с Ксенией обычно засиживаемся дольше всех, — ответила Александра.

Некоторое время они молча пили кофе, но это одиночество долго не продлилось. Дверь распахнулась и в комнату величаво прошествовала Анна. За нею следом вошла и Ксения — бледная и сонная. Обе девушки сели за стол.

— А где маменька? — спросила Ксения, ни к кому персонально не обращаясь.

— Их высокородие еще почивают, — отвечая слуга, вошедший вслед за девушками.

— А-а, — протянула Ксения.

— Что визитные карточки? Кто-нибудь приезжал? — спросила Анна.

— Да, душа моя, — отвечала ей Прасковья Антоновна. — Полагаю, там не только для тебя, но и для Александры и Ксении карточки оставлены. Был и князь Владимир.

Анна покраснела и занялась разливанием кофе по чашкам: кузине и себе.

— Что же он еще сказал? — несколько погодя произнесла она.

— Ровным счетом ничего особенного. Оставил карточку и уехал. Сказал, впрочем, что будет нынче в Летнем саду, — ответила ее маменька.

— Кто еще был? — продолжала дочь.

— Барон Пален, Багряницкий, потом еще, как бишь его… Все время забываю… Федор Алексеевич! И Настасья Прокофьевна была также. Просила непременно заехать на чай этими днями…

— А кто такой Багряницкий? — спросила Ксения.

— Дворянин, но не очень богатого, хотя и старинного рода. Служит. А также пишет стихи, даже ими зарабатывает.

— Поэт? — спросила Саша.

— О да. И недурной, — ответила Прасковья Антоновна. — Денег, правда, это много не приносит, однако многие им восхищаются, — прибавила она.

— Тщеславен… — презрительно бросила Анна. — Пусть принесут визитные карточки! — велела она тут же, слегка кивнув головой слуге.

Он тут же отправился выполнять ее приказание.

— Кстати, нам непременно надо быть с визитом у графини Мятлевой. Ее сиятельство, полагаю, завтра принимает.

— Мария Николаевна была вчера необычайно к нам любезна, — процедила Анна. — Пригласила кузин…

— Да, это так, — согласилась ее матушка. Поэтому нам завтра надо быть у нее. Готовьтесь с утра. И еще несколько визитов сделаем.

Тут внесли поднос с визитными карточками и поднесли его Анне. Та начала их перебирать:

— Интересно…

— Что, душа моя? — Прасковья Антоновна улыбнулась дочери.

— Князь оставил карточки для всех. Как это мило… — ответила Анна.

— Он воспитанный человек и ни в коем случае не пренебрег бы этикетом, — ответила ей мать.

— Полагаете, что это из вежливости? — спросила Анна.

— Несомненно, из вежливости.

— Неужели Владимир Алексеевич оставил для нас карточки? — Ксения была изумлена. — Послушай, Саша, я никак не ожидала. Дай мне его визитную карточку, Анна, — обратилась она к сестре.

— Возьми. Тут, кстати, еще для тебя есть.

Ксения оживилась, всю сонливость ее как рукой сняло:

— Скажите пожалуйста! Никак не ожидала, что… Такой успех, и в первый же день… — бормотала она, разглядывая квадратики картона с тиснением и позолотой. — И даже князь… Сашенька, а тебе не интересно?

Саша только улыбнулась и отрицательно покачала головой.

— Вы, должно быть, сестрица, презираете все это? И считаете светские обычаи глупыми и скучными? — спросила Анна, повернувшись к кузине. — Хотите прослыть странной?

— Нет, что вы… — смутилась Саша. — Вовсе нет! Но просто я не понимаю… Меня это вовсе не так радует, как Ксению… Может, я еще слишком мало живу в столице, чтобы понять все тонкости этикета…

— Да, верно, вы не понимаете, — сухо отрезала Анна и вернулась к своему кофе.

— Ну-ну, не ссорьтесь, — примирительно сказала Прасковья Антоновна. — Сашенька, возможно, этого не понимает… Зато Ксения у нас большая ценительница светских знаков внимания. Я так даже думаю, что она начнет собирать свою коллекцию, и довольно скоро ее наполнит!

— Ах, я буду так счастлива, если к этим визитным карточкам прибавятся новые в самом скором времени.

Прасковья Антоновна рассмеялась.

— Однако что же это ваша маменька не спускается? Пойду к ней, разбужу ее. Негоже так долго спать, даже и после бала…

Сонцова легко поднялась и вышла из комнаты, сопровождаемая низким поклоном слуг.

Чуть позже на прогулку собрались только Александра и Ксения. Анна ехать отказалась. Она закрылась у себя в комнате и заявила, что у нее болит голова.

— Это она просто злится, — сказала Лиза Ксении.

Они втроем сидели в чайной комнате и ожидали Прасковью Антоновну.

— На что же она злится?

— Из-за визитных карточек. Она никак не ожидала, что князь уделит всем равное внимание. Вам, как и ей, — ответила Лиза.

— Вот еще! Злится… — пробормотала Ксения.

— С вами поедет матушка, — сказала Лиза. — И Лукерья Антоновна.

— Как хорошо! — обрадовалась Ксения. — Тетушка уж верно расскажет что-нибудь интересное. А кузина Анна дулась бы всю дорогу и все бы только портила…

— Перестань, Ксения! — одернула ее Саша. — Что ты такая злая?

— Я просто не понимаю, отчего мы в такой немилости у сестрицы Анны? Ежели б она приехала к нам гостить, разве б мы так себя повели?..

— Тихо, тихо! — одернула сестру Саша.

В комнату вплыла Прасковья Антоновна. Следом за ней вошла и ее сестра.

— Ну, племянницы, готовы ли вы? — спросила Сонцова.

— Да, тетушка! — бодро ответила Ксения и резво вскочила. — И просто в нетерпении! Куда мы поедем?

— В Летний сад. — И все четверо вышли из комнаты.

Саша, обернувшись, помахала Лизе рукой. Та скорчила печальную гримасу: ей предстояли занятия с гувернанткой вместо прогулки с кузинами. Последними фразами, донесшимися до Лизы, были:

— Быть может, там сегодня гуляет сам император, — это говорила Прасковья Антоновна.

— Император?.. Вот так запросто? — изумилась Ксения. — Но разве…

Разговор продолжился уже в пути, и Лиза не услышала его окончания.

По Летнему саду гуляли дамы и кавалеры, девицы с почтенными матронами, с собачками и зонтиками в руках. Некоторые раскланивались друг с другом. Кланялись по-разному: были и глубокие, и подобострастные поклоны, и легкие кивки головы свысока, и поклоны почтительные, с нежною улыбкою, и еле заметные переглядывания. Словом, все многообразие человеческих отношений в сей Пальмире проходило перед сестрами.

Тут же чинно гуляли дети в картузах и шляпках с няньками, были и коляски, и собачки разных пород — на руках у горничных и на поводках, и все остальное, чем так славна столица.

Пряча свою провинциальность, Ксении стоило немалых трудов сдерживать себя, чтобы не оглядываться по сторонам и делать вид, будто все это ей знакомо. Рот ее сам невольно приоткрывался в изумлении. Саша также с любопытством смотрела по сторонам, но вовсе этого не скрывала, и расспрашивала тетушку.

— А вот и его светлость! — громко сказала тетушка.

Князь Ельской почтительно поклонился Сонцовой и ее спутницам, сделал несколько вопросов об их здоровье, а потом предложил обе руки сестрам.

Ксения с радостью приняла общество Владимира Алексеевича и тут же принялась его расспрашивать о столице, о вчерашнем бале. Они оживленно обменивались впечатлениями. Саша молча шла рядом, держа князя под руку и слушала болтовню сестры.

Прасковья Антоновна под руку с Лукерьей Антоновной шли несколько впереди. Она все продолжала раскланиваться со знакомыми. Тут же их общество пополнилось еще одним молодым человеком. Молодой поэт Багряницкий подошел к Прасковье Антоновне, поздоровался и его представили девицам, после чего попросил разрешения сопровождать их.

Молодой и симпатичный человек пользуется преимущественным правом на особое внимание со стороны слабого пола. Ксения, взглянув на нового знакомого, не могла разобраться, кто же из двух молодых людей ей нравится больше. И в конце концов пришла к заключению, что военная форма выигрывает более перед штатским платьем. Девушка сделала свой выбор в пользу князя. Хотя Дмитрий Иванович Багряницкий еще не вполне утратил свои позиции в ее глазах.

Сам же Дмитрий Иванович предложил руку Саше, и вскоре они уже увлеченно беседовали о поэзии и, в частности, о литературе. Саша оживилась и, наверное, впервые после долгого молчания разговорилась. Ей приятно было встретить человека, который так же, как и она, был страстный охотник до чтения. Да еще и вкусы их, как оказалось, невероятно совпадали: Саша не очень любила Руссо, критикуя его за излишнюю нравоучительность, и отдавала предпочтение Карамзину и Дмитриеву, а Дмитрий Иванович в этом с ней соглашался. Вдобавок ко всему, в ответ, он упомянул Капниста и даже прочел:

«…Здесь Юлии любезной прах милый погребен,

Я лить над ним ток слезный навеки осужден…», — заставив девушку украдкой вздохнуть. Тут же его спросили: правда ли, что сам он поэт? «Да», — скромно отвечал молодой человек. На просьбу что-нибудь прочесть он некоторое время молчал, затем посмотрел на Сашу и сказал:

— Я никогда не читаю стихов престо так… Но сейчас мне вам отчего-то хочется прочесть…

Он замолчал и тут же тихо начал, наклоняясь к Александре Егоровне:

О, край постылый мой!

Куда влечет призванье?

Зачем открылся мне восторгов легкий пыл?

И для чего любви очарованье,

И хлад родительских могил?

И отчего судьбы велеречивой

Нам приговор с рожденья принесен?

И в мире, от страдания застылом,

Где нам искать спасенья в нем?

Князь украдкой поглядывал на спутников и поражался тому, как Саша чудным образом преобразилась и стала совсем не похожа на его вчерашнюю напарницу в танцах. Лицо ее оживилось каким-то внутренним светом, взгляд стал внимательным и серьезным.

Владимир признался себе, что Александра Егоровна нравится ему. И тут же почувствовал укол ревности оттого, что стихи Багряницкого вызывали на ее лице такое милое выражение и глаза ее были обращены только к нему и не видели больше никого вокруг.

Стихи восхитили Сашу. Сама она не умела рифмовать, хотя и страстно желала научиться писать стихи и измарала уже не один лист бумаги. Она по-настоящему любила поэзию. И уж поэтов, конечно, всех почитала гениями и Божьими избранниками. Ей казалось, что тот, кто умеет так ловко облекать свои слова в рифмы, не может быть простым смертным. Но тут их беседу прервали: надо было ехать домой. Багряницкий был приглашен бывать у них в доме запросто, после чего он откланялся. Князь также простился с довольно хмурым видом, хотя и получил приглашение от Прасковьи Антоновны к завтрашнему обеду.

— Как чудесно! Как хорошо! — твердила Ксения. — Никогда у меня не было такого счастливого дня…

Ее восхищало абсолютно все: и сад, и люди, и тетушка, и князь Владимир, и поэт, с которым она умудрилась так мило побеседовать. Прасковья Антоновна посмеивалась над племянницей, подозревая, что та не на шутку увлеклась князем. Однако Ксения вовсе не была им увлечена, просто ее легкий и открытый характер позволяли так думать. На самом деле ее не увлекало ничто и никто в отдельности, а только все вместе — все прелести жизни, которые давали ей ощущение радости и в столице, и в любом ином месте.

Саша же, напротив, была молчалива и погружена только в собственные мысли.

— Что, неужели тебе, Саша, не понравилась прогулка? — спросила ее мать.

— Понравилась, и даже очень, — ответила она.

— «Понравилась. И даже очень!» — передразнила ее сестра. — Нет, вы подумайте, какая похвала, — счастливо рассмеялась Ксения. — Отчего ты так безразлична ко всему, так холодна? Право, не пойму я тебя!

— Быть может, она влюблена? — посмеиваясь, спросила Прасковья Антоновна.

— В кого это? — удивилась Лукерья Антоновна.

— В поэта или в князя, — ответила им Ксения. — Больше не в кого.

— Что за вздор, — покраснела Саша.

— Вовсе и не вздор! А если вздор, так не красней так и не молчи!

— Ах вот ты как? — Сестры уже входили в дом, и Саша дала волю своим чувствам: — Вот, значит, как?

— Ай! — воскликнула Ксения и побежала со всех ног вверх по лестнице, удивляя всех своим нескромным поведением. — Держите ее, она…

Но слова потонули в анфиладе комнат большого дома. Саша бросилась бежать за сестрой, и вскоре, веселые и запыхавшиеся, они упали на кровать в комнате Ксении.

— Уф! Здорово! — засмеялась Ксения.

— Вот, все-то тебе здорово, — проворчала Саша.

— А тебе все плохо! — упрекнула ее Ксения.

— И вовсе не плохо! Только не стоит такое говорить при всех.

— Такое, это какое? — приподнялась Ксения и посмотрела на сестру.

— Будто я влюблена! Я вовсе не влюблена!

— Ой ли?

— Да! Не влюблена. И не собираюсь, — твердо ответила Саша.

— Да? То-то ты так внимательно слушала стишки, которые плел тебе этот Дмитрий Иванович. Он нашептывает и нашептывает, а ты слушаешь и слушаешь…

— В конце концов, это бестактно! — оборвала сестру Саша. — И невежливо посвящать кого бы то ни было в домыслы подобного рода.

— Ух ты… Хорошо ты это сказала… — Сделала большие глаза Ксения.

— Издеваешься? — грозно спросила ее сестра.

— Да ни в жисть! — подражая присказки Маврушки, бывшей их няньки все детство и чуть ли не по сию пору, ответила Ксения. — Хочешь, побожусь? — продолжала она юродствовать.

— Не божись — это грех большой, — строго ответила Саша.

— Ну перестань! Хорошо, только не обижайся. — Ксения обняла сестру. — Просто ты иногда такая высокопарная, такая холодная, просто страшно делается… И как тебя не подразнить?

— Ах ты, коварная, — рассмеялась Саша.

— Больше не сердишься?

— Не сержусь…

Сестры развеселились и еще долго потом делились своими впечатлениями. А когда Саша ушла к себе переодеваться, то поняла, что Дмитрий Иванович очень нравится ей и занимает все ее мысли. Это был первый молодой человек в ее жизни, да к тому же еще и поэт. Сколько приятных минут он подарил ей своим разговором о поэзии и чтением стихов! Она почти уже была влюблена…

6

Странно! Мы почти что не знакомы —

Слова два при встречах и поклон…

А ты знаешь ли? К тебе влекомый

Сердцем, полным сладостной истомы, —

Странно думать! — Я в тебя влюблен!..

A.M. Жемчужников

Анна вся извелась за прошедший день. Мать сказала ей, что в Летнем саду на прогулке они встретили князя. И девушка пожалела о том, что не пошла с кузинами и матерью гулять. Но тут же Прасковья Антоновна сказала дочери, что князь был приглашен на завтрашний обед, и Анна решила использовать эту возможность для того, чтобы вызвать Владимира Алексеевича на решительное объяснение. Но план ее не удался. Анна так и не смогла улучить подходящего момента для разговора с князем наедине. Он был необычно сдержан и после обеда тотчас откланялся. Она не могла понять причины такой его холодности.

А все объяснялось очень просто: Дмитрий Иванович Багряницкий, также приглашенный на обед, не отходил от Саши. По крайней мере, Владимиру, уже влюбленному, хотя еще и не вполне догадавшемуся об этом своем чувстве, казалось, что Багряницкий был будто привязан к Саше. Это чрезвычайно портило ему настроение, и он не в состоянии был обращать внимание на кого-нибудь еще.

Поэтому он был сдержан, строг, безукоризненно вежлив, но холоден, что и лишило возможности Анну говорить с ним приватно.

Итак, князь откланялся, а поэт остался. Анна, раздраженная тем вниманием, что Багряницкий оказывал Александре и Ксении, хмурая и бледная, ушла к себе, снова сославшись на головную боль. Своим демонстративным уходом она немало позабавила Лизу и Ксению, которые читали по ее лицу, как по открытой книге. Саша же ничего не заметила, потому что была исключительно увлечена беседой с Дмитрием.

Багряницкий был весьма обаятелен, читал стихи, рассказывал забавные анекдоты и светские новости, почерпнутые в блестящих гостиных, где его принимали, и полностью очаровал не только девушек, но и Лукерью, и Прасковью Антоновну.

Словом, когда поэт покинул гостеприимный дом, то его персона была подвергнута тщательному и доброжелательному разбору и было единодушно признано, что более милого и очаровательного молодого человека трудно будет сыскать.

— Однако князю Владимиру Алексеевичу он уступает, — отметила Прасковья Антоновна, — Вы как хотите, но первенство я отдаю князю!

— Несомненно, как более старому знакомому и более преданному другу, — сказала Лиза.

— Отнюдь нет, моя дорогая, — отвечала ей матушка. — Есть в князе нечто такое, что ставит его выше других молодых людей. Я затрудняюсь определить, что именно.

— Я бы сказала, — вдруг начала Саша, — что князь Владимир Алексеевич такой человек, которому можно довериться в любом деле. Он не уронит ни своей чести, ни чужой.

— Ты права, племянница, — поддержала ее Прасковья Антоновна. — В деревне о таких людях говорят: «надежный» или «основательный».

— Бедный князь, — рассмеялась Лиза. — Он подвергнут у нас такому разбору! Хотя не могу не согласиться с вами.

— А вы заметили, как странно он себя нынче вел? Как был сдержан и строг? — спросила Ксения.

— Да, верно. Однако у него, быть может, какие-нибудь дела. И он думал о них сегодня, — сказала Лукерья Антоновна. — А мне Дмитрий Иванович, надо сказать, тоже понравился, — прибавила она вдруг. — И как остер на язык!

— Да, и стихов прочел множество и повеселил всех, — сказала Прасковья Антоновна. — Он чрезвычайно мил.

— Да, очень мил! — с энтузиазмом поддержала тетку Ксения. — А ты что думаешь? — обратилась она к сестре.

— Да, мне он тоже понравился, — улыбнулась Саша.

— Но я не советовала бы вам, племянницы, пока слишком увлекаться им, — сказала Прасковья Антоновна. — Он хоть и дворянин, но не достаточно богат. Семья у него большая — помимо него еще и сестры есть. Он, быть может, талантлив, но эта добродетель в свете не принята. Хотя он служит и на хорошем счету у начальства, но несколько простоват и слишком мягок. Сдастся мне, что им легко помыкать.

— Разве это плохо, когда муж мягок характером? — спросила Ксения.

— Может, и нет… Но не думала ли ты, что, коль скоро ты легко им сможешь помыкать, — отвечала тетушка, — то так же легко им смогут помыкать и другие? Разве такой муж будет надежной защитой в жизненных неурядицах? А ну как его матушка и сестрицы против тебя станут? Оборонит ли он тебя от их гнева и придирок?

— Пожалуй, нет… И впрямь, нехорошо выходит…

— А по-моему, вы неправильно о нем судите. Не так уж он и слаб, — возразила Саша. — Быть может, он мягок, но, мне кажется, настоять на своем сумеет, ежели захочет.

— Ну, как бы там ни было, племянницы, а мой совет вам таков: Дмитрия Ивановича надобно от себя не отпускать, но посмотреть по сторонам еще, не сыщется ли где другой кавалер. Торопиться вам некуда! Вот такой мой расчет для вас — такая ваша выгода.

— Ах, Пашенька, как ты пряма! — заметила ей сестра. — Ты говоришь так, будто сей молодой человек уже присватался…

— Присватался ли, нет ли, а своего вам упускать нельзя, юные девицы!

— Разве в замужестве надо думать только о выгоде? — покраснев, спросила Саша. — А ежели господина Багряницкого полюбит кто-нибудь? Неужели эта девушка должна будет отречься от него только потому, что он слаб характером и излишне мягок?

— Любовь, милочка, это прекрасно, — сказала ей тетка. — Но и расчет тоже должен быть. Сама подумай: нынче ты его любишь, а завтра — разлюбила. А он, каким был, таким и остался. И какова будет ваша жизнь?

— Что же это за любовь, которая существует с такой оглядкой? — сказала Саша.

— Ты молода и поэтому многого не понимаешь, — сказала ей мать. — Любовь — чувство хрупкое, ненадежное. Да и не живет любовь долго, ежели не вложено в нее достаточно усилий с обеих сторон.

— Настоящая любовь длится вечно, — упрямо сказала Саша.

— Ничто не вечно, — ответила ей мать. — Помни об этом. Быть может, если ты хорошенько поразмыслишь на эту тему, это убережет тебя от многих ошибок!

— Ах, любовь, расчет… Ничего не хочу знать! — воскликнула Ксения. — Тетушка, а когда мы поедем в театр?

Прасковья Антоновна рассмеялась:

— Резвушка! Это мило! Тебе-то уж точно будет удача. А в театр поедем завтра. Итальянцы дают «Баязета», а между действиями будет балет [3].

— Балет?

— Да, сие зрелище красоты — истинная отрада для очей.

— А послезавтра, ежели желаете, у княгини Мятлевой поют «Сына-соперника» господина Бортнянского.

— Кто поет? Тоже итальянцы?

— Нет, Ксения. У нее, а точнее, у ее мужа свой крепостной театр. Крепостные артисты и будут представлять. А ты, Саша, хочешь ли в театр?

— Да, конечно.

— Тебе это должно быть особенно интересно, — сказала Прасковья Антоновна. — Мне показалось, что ты сегодня более всех получила удовольствие от чтения стихов господином Багряницким. Стало быть, ты у нас самая артистическая натура и от музыки получишь немалое удовольствие…

Князь Владимир воротился домой в самом скверном расположении духа. Он не мог ничем занять себя… Без толку походил по комнатам, отругал камердинера, сел за книгу, но, начав разрезать страницы свежего тома, нечаянно разорвал их и с досады отложил чтение. Наконец, сел у камина и задумался. Прислуга, испуганная таким непривычным настроением всегда ровного в обращении барина, попряталась по углам и даже камердинер его, разбитной и бесстрашный малый, почел для себя лучшим «удалиться из барских покоев», как он потом сам выразился на кухне.

Владимир Алексеевич в раздражении припоминал обед в доме, который по праву считал самым милым и гостеприимным, откуда он всегда возвращался в добром душевном расположении. Нынче же ему все было не так. А особливо персона Багряницкого, внезапно появившегося в этом доме, злила его. И вроде бы не было к тому причин, ведь Дмитрий Иванович никак и ничем не задел князя, и князь сам удивлялся — отчего он так злится на него? — но поделать со своим хмурым настроением ничего не мог. Со всей возможной строгостью отчитав себя за подобный вздор, Владимир Алексеевич порешил, что лучшее для него теперь — заняться каким-либо делом. Ведь известно, что любое дело отгоняет дурные мысли. Для этого лучше всего подходила служба. Не медля, князь поднялся и вышел из дому, надеясь дорогою и служебным рвением развеять меланхолию, вдруг пришедшую на смену раздражению.

Все время на учениях, а затем и в казармах, Владимир Алексеевич спрашивал себя: «Неужели я влюбился?» И раздражение против Багряницкого, и меланхолия, и разорванные книжные страницы — все это как нельзя лучше подтверждало его неожиданную догадку.

«Так скоро? Так внезапно?» — продолжал спрашивать он себя. И тут же сам отвечал: «Да иного и быть не могло! Один миг — и душевное равновесие потеряно, а с ним и покой. И лишь волею одного человека можно вернуть все. Волею Александры… Саши… Неужели я осмелился так думать о ней?» В душе у Ельского все перевернулось…

Итак, служба не принесла облегчения измученной душе влюбленного (уже влюбленного!), а только добавила смуты. Владимир Алексеевич вернулся домой и решил написать письмо. Он подумал, что письмо это напишет скорее для себя. Он не станет отправлять его Александре. Но, быть может, если он доверит бумаге свои мысли и чувства, это поможет ему разобраться в себе полнее. Да, он влюблен… Но действительно ли это так? Любовь ли это, или увлечение — минутная слабость, прихоть?.. Разве можно вот так сразу, чуть ли не с первого взгляда увлечься женщиной? Да так, чтоб потерять при этом всяческий разум? Не обманывает ли он сам себя? Князь взял перо, бумагу и написал следующее:

«Милая, милая моя Александра Егоровна. Вот я написал эти слова, и вы, быть может, скажете мне: „Как вы осмелились? Как осмелились даже в мыслях так думать обо мне, так называть меня?“

Да, я не смел так поступать, и только одно может оправдать меня нынче в ваших глазах — моя любовь: я люблю вас. Не правда ли, любовь может оправдать мою смелость и дерзость, как вы, верно, подумали? Вы добры, вы милосердны, вы простите меня, потому что сердце ваше не может не отозваться на мою мольбу, мои страдания, ибо я люблю и страдаю оттого, что чувство мое безответно.

Но не тревожьтесь! Я не смею настаивать, не смею просить вас быть снисходительной или проявить ко мне жалость. Вы не любите меня, не можете любить. Теперь вы так далеки от меня, как только возможно женщине быть далекой от мужчины, которого она вовсе не замечает.

Но я надеюсь. Оставьте же мне хотя бы эту надежду… Я бы молил вас о любви на коленях, но не смею тревожить ваш покой. Не теперь… Быть может, после, когда я обрету достаточную смелость, когда впаду в отчаяние оттого, что теряю вас, я отрину все сомнения, всю нерешительность и буду биться за ваше сердце!..

Простите же меня, но я повторю вновь: я люблю вас, милая Саша…»

Ельской перечел письмо и вдруг разозлился.

— Мальчишка! Влюбленный болван! — воскликнул он, скомкал бумагу и бросил ее на стол.

— Что дома сидеть? Пойду в оперу, — добавил он вслух. — Эй, Филька! Одеваться! — крикнул Ельской и уже через полчаса сидел в экипаже, направляясь в театр.

7

…Иль только сон воображенья

В пустынной мгле нарисовал

Свои минутные виденья,

Души неясный идеал?

А. Пушкин

Опера «Баязет» оказалась превосходной. И Саша, и Ксения были в полном восторге. Также их привел в восхищение и балет. К тому же в ложу к госпоже Сонцовой заходило множество знакомых. Все приветствовали ее племянниц, и Ксения была этому чрезвычайно рада. Такое внимание и новые знакомства вполне отвечали ее общительному характеру. Саша же, напротив, была недовольна тем, что ее отвлекали от спектакля.

— Не будь же букой, сестра, — на ухо говорила ей Ксения. — Разве тебе не интересны новые знакомства?

— Нет… Меня вовсе не интересует, что сделал князь N и сказал граф Р… И вообще…

— Конечно, тебя теперь занимает другое. И это можно понять. Ты нынче влюблена и не желаешь быть снисходительной к слабостям других.

— Что ты такое говоришь? — шепотом возмутилась Саша. — Влюблена? Что за вздор? И чем это я мешаю тебе?

— Влюблена, и еще как! В господина Багряницкого. И держу пари, ты сейчас высматриваешь его там, внизу, в партере. Но я, в отличие от тебя, совершенно свободна, и поэтому каждое новое знакомство меня чрезвычайно интересует… Я тоже желаю влюбиться!

— Ах, пожалуйста! Не смею мешать. Влюбляйся на здоровье, только я — не влюблена! И не смей так даже думать!

— Хорошо, хорошо… Не буду, — ответила Ксения. — Ах, вон, посмотри! Князь Ельской вошел в зал и сел в кресло… Не смотрит по сторонам… Странно… Зайдет ли он поздороваться с тетушкой и с нами?

— Меня это ни капли не интересует!

— А напрасно… Князь хорош собой, богат, знатен…

— Да? Только не говори мне, что для тебя это важнее всего!

— Не важнее… Но имеет определенное значение, безусловно. Хотя если я влюблюсь, — продолжала Ксения, — то вовсе не из-за денег…

Саша фыркнула и отвернулась от сестры, устремив все свое внимание на сцену.

Анна между тем была страшно раздражена болтовней кузин. А в особенности тем, что все, кто заходил к ним в ложу, расточал комплименты кузинам наравне с нею. Ее честолюбивая натура не выносила соперничества. Анна не привыкла к этому. Она тоже заметила Владимира Алексеевича, который прибыл в театр по окончании первого акта оперы к самому началу балета, и ждала, что он подойдет к ней поклониться. Но князь отчего-то и не думал подниматься в их ложу, он даже не смотрел в их сторону. Он сидел рядом с каким-то офицером и разговаривал с ним.

Анна от досады не знала, куда деваться. На помощь ей пришел барон фон Пален, который зашел к ним в ложу. Анна начала кокетничать с ним и удерживать его рядом. При этом она поглядывала на Ксению, которая единственная обращала внимание на ее кокетство и, по-видимому, восхищалась кузиной.

Однако после окончания балета князь все-таки поднялся к ним в ложу. Он довольно сдержанно поклонился дамам и почти тут же собрался уходить.

— Владимир Алексеевич, — улыбнулась ему Анна, — а кто там с вами? Как зовут вашего друга, с которым вы так увлеченно беседовали все это время, и даже ради него чуть не забыли про нас?

— Это мой друг, поручик Михаил Петрович Яковлев. И вы напрасно сердитесь на меня: я никак не мог забыть вас… Даже если бы и захотел.

— Но вы, кажется, уже собрались уходить? И это только ради вашего друга?

— Мне кажется, Анна Викентьевна, вам вовсе не скучно и без меня. Позвольте откланяться. — И князь, кивнув головой, быстро вышел.

— Странно, — сказала Ксения Александре. — Он так странно себя вел.

— Да? Я ничего не заметила, — пробормотала Саша.

— Ты теперь вообще ничего не замечаешь. Все и всех забыла ради театра.

Саша улыбнулась в ответ:

— Да, ты права. Я и сама от себя этого не ожидала. А теперь дай же мне досмотреть спектакль.

После театра, когда все вернулись домой и уже разошлись по своим комнатам, Саша перебирала в уме события дня. Какое впечатление произвел на нее спектакль, новые знакомства, князь Владимир Алексеевич, сегодня непривычно сдержанный и суровый, и Дмитрий Иванович… Просто Дмитрий, как она уже осмеливалась называть его в своих мыслях. Она хотела было еще подумать о нем, предаться своим мечтам, к которым всегда была так склонна ее натура, но не заметила, как уснула, с мыслями об их предстоящей встрече, которая непременно состоится… Непременно…

Крепко спала Ксения, спали тетушка Прасковья Антоновна и дядюшка Викентий Дмитриевич, спала и матушка… Не спала только Анна. Ее разъедали злость и ревность. Но что можно сказать о ее мыслях? Она жаждала мести: мести кузине и мести князю за его невнимательность, за столь явное пренебрежение ею. Что бы она могла такого сделать? Только затмить князя более богатым, более знатным поклонником. В конце концов, выйти за первого, кто посватается к ней! Ах, как глупо, как все глупо! Но гордость не знает границ…

Наконец и Анна заснула, приняв решение кокетничать с Паленом и заставить его увлечься ею безумно… И сделать ей предложение… Да…

Мечты… Они различаются так же, как различаются сами мечтатели… Нежный обман чувств, раненое самолюбие, страсть, уязвленная гордость, жажда впечатлений, безмятежное спокойствие… Домашние спали — спали, предаваясь своим мечтам даже во сне и ожидая, у кого они сбудутся, у кого обманутся…

Мелькнет мечта — красная птица в облаках — и нет ее, как не бывало…

8

…Но колен моих пред вами

Преклонить я не посмел

И влюбленными мольбами

Вас тревожить не хотел…

А. Пушкин

Дмитрий Иванович стал частым гостем в доме Сонцовых. Ни дамы, ни Викентий Дмитриевич даже не заметили, как уже ни дня не могли обходиться без этого любезного молодого человека. Князь меж тем стал реже бывать у них. Когда Викентий Дмитриевич вздумал посетовать ему за это, Владимир Алексеевич смолчал и не умел ничего ответить.

— Или обидели мы вас? — спрашивал Сонцов.

— Нет, нет… — Ельской опускал глаза.

Анна к Багряницкому была крайне невнимательна и высокомерна. Но и он ее не жаловал. Более всего привлекали его сестры Ксения и Саша. Анна фыркала, завидев молодого человека, и все более привечала Палена, также зачастившего к ним.

— Я не понимаю, маменька, — однажды заметила Анна, — отчего вы так благоволите господину Багряницкому? И отчего так мало внимания уделяете тому, что князь Ельской ныне бывает у нас менее, чем раньше?

— Дмитрий Иванович человек приятный. И мне нет причин не жаловать его, — отвечала Прасковья Антоновна. — А что до князя, то я и сама недоумеваю, отчего он нынче не у нас.

— А не от того ли, что неприятно ему общество сего стихоплетца?

— Нет, Анна, ты не права. Князь не так несправедлив, как ты полагаешь. И ежели не бывает у нас так часто, как и прежде, то на то есть у него причины более веские, нежели неприязнь, и притом незаслуженная, к нашему новому другу — поэту.

— А я убеждена, что именно господин Багряницкий отвадил Владимира Алексеевича от нашего дома!

— Ты будто задета этим, Аннушка? — спросила ее мать.

— Да, задета!

— Однако позволь тебе заметить, что барон фон Пален, кажется, полностью заменяет тебе Владимира Алексеевича. Раньше ты обращала внимание только на князя, а теперь будто увлечена бароном?

— Да, маменька. Увлечена.

— А уж он не влюблен ли в тебя? — Прасковья Антоновна взглянула на дочь. — Может, меж вами что говорено уж было?

— Ах, маменька, да о чем вы! — Анна досадливо отмахнулась.

— Ты смотри, сударыня моя, как бы потом не каяться!

Анна нахмурилась:

— Позвольте, я пойду, маменька…

— Ступай, ступай. — Прасковья Антоновна пристально посмотрела вслед дочери.

Как бы не наделала глупостей сгоряча. Барон человек немолодой, конечно, ничего лишнего не позволит себе, однако… Однако было в нем нечто… Прасковья Антоновна слышала как-то ненароком, как племянница Ксения назвала фон Палена «старым бульдогом», и посмеялась про себя этим словам. Такого меткого сравнения она еще не слыхала, а барон и в самом деле был похож на бульдога. Конечно, барон был богат, но очень уж стар, почти на тридцать лет старше ее дочери; принят при дворе, обласкан царем, но слухи ходили, что жену свою он уморил… Ах, Анна! Упредить ее, конечно, надобно, но своей ведь головы не приставишь. Найдет на нее блажь, так и выскочит замуж за вдовца-барона Палена. Будет, конечно, богата, что и говорить, но в том ли счастье? Сама Прасковья Антоновна, вспоминая свою молодость, как совсем иные расчеты при замужестве. Но одно дело она, а другое — дочь ее. Порешив над этим голову не ломать, пошла она в гостиную, где как раз Дмитрий Иванович развлекал разговорами сестру и племянниц.

Вечером, как обычно, Прасковья Антоновна повезла своих гостей в театр. Оттуда поехали ужинать к барону Палену. На другой день — бал у князя Г*. Вообще, все дни были заполнены обедами, прогулками и развлечениями.

Однажды кузина Анна пожелала нанести визит Владимиру Алексеевичу, который уже довольно давно не показывался у них в доме. Ей самой делать это было вовсе неудобно, посему для такого дела следовало подговорить папеньку. Викентий Дмитриевич, который князю благоволил, с легкостью поддался на уговоры дочери и, взяв с собою Анну и Александру (надобно сказать, что Анна уговорила Сашу ехать с ними непременно), а также Прасковью Антоновну, Сонцов отправился на квартиру Ельского.

У полковника в доме, за отсутствием хозяйки и с неустроенным, холостяцким бытом, прислуга особенно не утруждалась. Гостей провели в кабинет хозяина, где было несколько неубранно: книги и бумаги в беспорядке лежали на столе, креслах и стульях и даже на полу. Сам хозяин появился почти тотчас же, извиняясь за беспорядок и неудобства, доставленные гостям. Викентий Дмитриевич, посмеиваясь, охотно извинял Ельского, советуя ему, однако, скорее жениться и обрести, наконец, семейный уют. Владимир Алексеевич ничего не отвечал на это и предложил перейти в гостиную. Гостиная была обставлена официально и чувствовалось, что хозяин тут бывает редко, в отличие от кабинета, в котором, по всей видимости, полковник частенько коротал свободные вечера.

Анна отчаянно кокетничала с князем, делала ему разные вопросы, рассказывала последние сплетни и спрашивала его о новостях. Владимир Алексеевич, улыбаясь, слушал ее, Прасковью Антоновну и Викентия Дмитриевича. Саша же молча сидела в кресле. Она бы, верно, не была так молчалива и невежлива, если б не попался ей на глаза некий листок, приковавший к себе ее особое внимание.

У самого кресла ее на полу лежало письмо, написанное и не отправленное хозяином. Вначале рассеянно скользнула она по нему взглядом, не придав никакого значения, приняв бумажку за мусор. Она даже посетовала про себя на нерадивую прислугу и тут… Тут слова: «милая Александра» бросились ей в глаза.

В единый миг жадным взглядом охватила она письмо. Это было довольно трудно, ибо поднять его она не могла, а мелкие буквы прыгали перед глазами. Сидя в кресле довольно трудно прочесть что-либо, лежащее на полу, хотя и под самыми вашими ногами. Но — любопытство! Оно способно сдвинуть горы.

Любовное признание, выхваченное случайно изумленным взглядом и, возможно, даже наверняка обращенное к ней, повергло Александру в смятение. Чего-чего, а этого она никак не ожидала… Впрочем, может быть, письмо не для нее? Да, верно, не для нее! Она никогда не замечала, чтоб Владимир Алексеевич оказывал бы ей какое-то особое внимание, и, конечно, есть еще некая Александра, к которой князь испытывал столь пылкие чувства. Итак, Александра Егоровна молчала и даже не могла следить за разговором дяди, кузины Анны и Владимира.

Однако Ельской был увлечен именно Александрой, и теперь ее молчание задевало его особенно. Ему чудилось пренебрежение, даже презрение в этом ее гордом молчании. Он решил во что бы то ни стало открыть себе его причину.

— Вам, верно, не нравится здесь, Александра Егоровна? — обратился он к ней, воспользовавшись паузой в разговоре.

Гости пили чай, и в их разговоре появились паузы.

Саша покраснела:

— Нет, отчего же…

— Вы не проронили ни единого слова с того момента, как вошли сюда. Я, право, теряюсь в догадках.

— Верно, Саша, — заметила Прасковья Антоновна. — Ты нынче молчалива более, чем всегда. Владимир Алексеевич прав, что обижается.

— Ну что вы, маменька, — сказала Анна. — Напрасно вы корите сестрицу. Быть может, так принято в деревне? Наверное, так делают визиты среди помещиков: прибыть, молча посидеть и откланяться…

Саша смешалась еще более и все никак не могла найти, что сказать.

— Зря, Анна, ты так плохо думаешь о деревне, — заметил Викентий Дмитриевич. — Это все вздор. Мы с Прасковьей Антоновной имели удовольствие долго жить в деревне, и я хочу тебя уверить, что молчание — это городская привычка. Помещики более разговорчивы, чем господа в столичных гостиных. Да и дамы в деревне вовсе не молчаливы. Полагаю, что племянница моя просто размечталась, как это ей и свойственно. А теперь вы заставили ее краснеть…

— Так каков же ваш приговор, Александра Егоровна, — тихо переспросил Ельской. — Вам тут решительно не нравится?

— Нет, отчего же, — пробормотала Саша.

Она посмотрела на него, вспомнила про письмо, покраснела еще больше и подумала: «Ведь он же мне совсем не нравится… Если это письмо для меня!.. Ах, как неловко…»

— Благодарю вас, — сухо поклонился князь. — Вы очень успокоили меня вашим одобрением.

— Ну полно, Владимир Алексеевич! Теперь нельзя вам обижаться на мою племянницу, — заметил ему Викентий Дмитриевич.

«Нет, не может быть, чтоб я нравилась ему», — Саша опустила голову, стараясь избежать взгляда Ельского, который показался ей таким холодным. «Он вовсе мной не увлечен, он так язвительно сказал мне эту последнюю фразу…»

Тут Сонцовы принялись прощаться с хозяином, приглашая его нынче же или в другой раз на чай. Князь целовал руки дамам, подошел он и к Саше, и тут взгляд Владимира упал на письмо его, лежавшее на полу у самых ног девушки. Он быстро взглянул ей в лицо и по тому, как снова она вспыхнула и спрятала глаза, понял, что Саша прочла его признание. Он побледнел. Ельской никак не предполагал, что это случится — ведь он сам на днях решил выбросить это письмо! Как оно очутилось здесь?

Он молча наклонился к руке Саши, но из-за того, что Ельской пытался сдержать свои чувства, поклон этот вышел таким ледяным, что Анна, наблюдавшая за ними, обрадовалась, а Саша испугалась. Испугалась, что совершила недозволенный поступок! У девушки в груди стеснило дыхание, и она, совершенно не понимая, что с ней происходит, упала в обморок!

9

Я ехал прочь: иные сны…

Душе влюбленной грустно было,

И месяц с левой стороны

Сопровождал меня уныло…

А. Пушкин

— Ну, матушка! Ну, напугала! — восклицала Прасковья Антоновна. — А что князь должен был подумать? А? Надо же уметь держать себя в руках! Ах, провинция… Ежели ты еще не поняла света, не поняла приличий, так сиди дома!

Сонцова была обеспокоена и зла. Обеспокоена неожиданным обмороком племянницы и зла на такое нарушение приличии. Упасть в обморок оттого, что мужчина взял ее за руку! Да рехнулась она, что ли? Какой конфуз вышел!

— Что? Что ты скажешь? — уже шепотом продолжила она. — Князь послал за доктором — он настоял… Но какая неловкость! Что теперь подумают в свете… Ты здесь и… Боже мой!

— Тетушка, — прошептала Саша, — я не хотела…

— Еще бы ты хотела! Благодарение Богу, что дядя твой поехал с нами. Бог даст, скандал удастся замять.

— Скандал?

— Да, милочка, скандал… А ты не понимаешь? Да что тебе объяснять?..

Обморок Саши привел всех в замешательство и отчаяние, но по разным причинам. Анна обрадовалась такому явному конфузу кузины и долго не могла поверить своему счастью. Дядюшка с тетушкой испугались, а Ельской… Первой его мыслью было, что, видимо, это его письмо произвело на девушку такое ужасное впечатление. Отчасти это было правдой. Только впечатление было вовсе не ужасным, а просто неожиданным. Вместе с тем, что Саша была к тому же еще и поймана с поличным, и письмо это произвело такой неожиданный и драматический эффект.

Сашу уложили на диван, вызвали доктора, на чем настоял Владимир Алексеевич. Сам он удалился из комнаты в кабинет, и увел с собой Викентия Дмитриевича, чтоб не стеснять дам. Саша пришла в себя, явился доктор и констатировал, что обморок сделался от духоты и тесного корсета. Приказал отправить больную домой и не волновать ее. А также велел нынче вечером никуда не выходить.

Владимир Алексеевич сдержанно распрощался с гостями. Всю дорогу Прасковья Антоновна на чем свет стоит ругала племянницу, а Саша вовсе не знала, что ей отвечать.

По приезде Сашу отправили в ее комнату вместе с горничной. К ней тут же прибежала Ксения, чтоб расспросить о произошедшем и не оставлять сестру одну. Девушка тут же рассказала сестре о случившемся с ней нынче происшествии.

— Да как же можно было? — удивлялась Ксения. — Конечно, не так это и странно, если подумать… Зная тебя, многого можно ожидать, но чтоб в обморок прилюдно падать!..

— Ты прочего не знаешь, сестрица, — возразила ей Саша. — Из-за чего все произошло. Я письмо прочла!

— Какое письмо?

Тут Саша поведала сестре о том письме князя, которое случайно прочла. О письме, в котором содержалось столь взволновавшее ее признание князя в любви.

— Впрочем, может, и не для меня это письмо было вовсе? Мало ли Александр на свете… Да и было оно просто брошено на пол.

— Не лукавь, сестрица, — усмехнулась Ксения. — Ты точно знаешь, что письмо было написано тебе.

— А почему он тогда был со мною так холоден при разговоре? — повысила голос Саша. — Не оттого ли, что я узнала его тайну? Тайну его увлечения женщиной, которую он скрывает от всех?

— А не оттого ли он был так холоден, что ты узнала его чувства к тебе? Не потому ли, что он просто смутился? Не потому, что искал в тебе одобрения, а встретил недоуменье и, быть может, даже неприязнь?

— Но во мне вовсе не было неприязни… Я просто немного испугалась…

— А он подумал, что если б ты была к нему расположена, то не смутилась бы так и уж вовсе бы не испугалась. Твой испуг для него свидетельство твоего равнодушия и, даже более того, твоего увлечения другим! — сказала Ксения.

— Каким еще другим?

— А вот таким! — Ксения отвернулась. — Дмитрием Ивановичем Багряницким! Или ты уж про него забыла?

— Перестань, Ксения!

— Не перестану! Всякие глупости мне слушать не хочется! Не расположена я нынче! А ты подумай, вот мой тебе совет…

— О чем?.. — Саша притихла, плечи у нее опустились.

Ксении стало жалко сестру:

— О своем спокойствии подумай. О том, чтобы вперед себя не выдавать. — Она взяла Сашу за руку. — Поспи сейчас, доктор велел тебе отдыхать…

Ксения уложила сестру и, как только убедилась, что та задремала, вышла из комнаты.

— Почему же это в меня никто не влюблен? Ну ровным счетом — никто… — шептала она себе под нос. — Так вот всегда…

10

…Вдруг он обратился к матушке: «Авдотья Ивановна, а сколько лет Петруше?»

— Да вот пошел семнадцатый годок, — отвечала матушка…

«Добро, — прервал батюшка, — пора его в службу…»

А. Пушкин. Капитанская дочка

Однако есть у нас теперь необходимость отойти несколько в сторону от нашего повествования и рассказать подробнее о Дмитрии Ивановиче Багряницком — молодом человеке, появление которого так повлияло на судьбы наших героев. Итак, был он не то чтобы богат, да и не так, чтобы уж совсем беден. Род их был старинный, из наследников по мужской линии — Дмитрий Иванович остался один. Родители его были еще живы, а также было у него четыре сестры, три из которых уж давно замужем, а одна жила при родителях. Семья возлагала на Дмитрия Ивановича большие надежды. Породниться ему надо было с семьей богатой и такой же родовитой, как и у него.

Имение их составляли земли в Уфимском крае, что в Бугурусланском уезде, и деревня Багряное, близ самой реки Бугуруслан. Отец Дмитрия — Иван Михайлович Багряницкий — переселился на эти земли давно. Крестьян своих перевез из Симбирской губернии и обосновался на Бугуруслане накрепко. Места были богатые, хозяйство велось исправно, и уж много лет твердой своей рукою держал его Иван Михайлович.

Был он человеком сильным и властным. Никто и слова поперек сказать ему не смел. А уж если находил на Ивана Михайловича гнев, то тут хоть из дому беги. Бивал он под горячую руку и супругу свою, Марью Петровну, и дочерей. Только сынка своего не трогал — единственную надежду всего рода. Пережил Иван Михайлович разные времена, пережил и пугачевщину, позднее сумел восстановить имение и держал крестьян своей железной рукой, хотя они почитали его как доброго и справедливого помещика. И то сказать, хоть в гневе на него накатывало и бывал он страшен, но в мирные дни судил справедливо и о хозяйстве своем искреннее радение имел. Говаривал еще и так: сытый крестьянин при своей землице — помещику большая выгода. Оттого и меж своих крестьян, и меж окрестных башкир считался добрым и честным человеком.

Дмитрий Иванович, единственный сын его, был от рождения мягким — полная противоположность своему батюшке. Он был добр, но слаб. Воли своей не имел. В душе чувствовал порою одно, но выразить подчас того не смел. Не мог он и помыслить, чтоб выйти из-под родительской воли. Был он горячо любим матерью, отцом, сестрами, это и избаловало его. Душа его и воля были подавлены и смяты волею всей семьи, хотя он и сделался барчуком и увальнем.

При наступлении положенного срока, а именно как исполнилось Дмитрию Ивановичу шестнадцать лет, был он определен в Казань на службу. Оттуда в одна тысяча восьмисотом году молодой человек был призван на службу в Петербург, где служил усердно коллежским асессором. Именно в этот момент своей жизни и свел Багряницкий знакомство с семейством Сонцовых и их родней.

Всю зиму он бывал в доме Прасковьи Антоновны и не на шутку увлекся Сашей, даже не замечая, как влияет на жизнь остальных обитателей дома. Он не заметил, что князь Ельской почти совсем перестал бывать у Сонцовых и даже, как будто, вовсе пропал. Не заметил он и что Анна Викентьевна, Сашина кузина, сначала не могла найти себе места из-за исчезновения князя и его ухаживаний, а вскоре приняла благосклонное расположение к ней барона Палена.

Барон, неприятный и давно уже немолодой человек, без тени смущения появлялся у Сонцовых и стал почти что официальным женихом Анны. Предложения он еще не сделал (тут, надо сказать, Анна сама не давала Палену возможности высказать свои намерения. Она все ждала, что Ельской вернется, что он еще не потерян для нее окончательно), но был всегдашним спутником Анны и на балах, и на прогулках. Слух о его благосклонности быстро разнесся по всему Петербургу, и Анна даже представить себе не могла, насколько она сделала двусмысленным свое положение.

Дмитрий же Иванович ничего этого не знал. Его занимала только одна мысль — эта мысль об Александре Егоровне. По природе своей он был робок, не умел объясниться, но постоянное его присутствие, влюбленные взгляды и вздохи говорили сами за себя. Конечно, балы и светские приемы не располагали к откровенности, но решительный человек всегда нашел бы способ открыть свое сердце. Дмитрий Иванович решительным вовсе не был, и поэтому лето, которое подоспело так незаметно, стало его желанным союзником и наконец-то решило его судьбу.

11

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас

было,

Все мы четыре любили, но все имели разные

«потому что»:

Одна любила, потому что так отец с матерью ей

велели,

Другая любила, потому что богат был ее

любовник,

Третья любила, потому что он был знаменитый

художник,

А я любила, потому что полюбила…

М.А. Кузмин. Александрийские песни

Лето 1804 года

Прасковья Антоновна категорически отказалась отпускать сестру с дочерьми домой. Она, в отличие от прочих, давно сумела разгадать намерения молодого Багряницкого. Нельзя сказать, чтобы этот молодой человек очень нравился ей, но был он собой недурен, хорошего характера, из хорошей семьи и с небольшим, но прочным состоянием. Словом, для племянницы — самая подходящая партия. К тому же он был влюблен, да и Саша была к нему явно неравнодушна. Долго ли, скоро ли, но они наконец объяснятся, и Прасковья Антоновна не сомневалась в согласии племянницы. Конечно, партию эту блестящей никак нельзя было назвать, но взаимное чувство было, а это она считала немаловажным знаком в подобного рода делах. Если Саша уедет сейчас в деревню, то робкий Дмитрий Иванович никогда не посмеет последовать за ней и объясниться. Поэтому надо было не только оставить племянницу в Петербурге, но и помочь Багряницкому наконец высказать свои чувства и сделать предложение.

К тому же и Ксения еще вовсе не была пристроена. А она с каждым днем все больше нравилась тетушке, и та искренне желала ей счастья и хорошего жениха. Со своей сестрой Прасковье Антоновне так же не хотелось расставаться. Да и Анна… Вот кто по-настоящему терзал сердце матери! Ее судьба представлялась Прасковье Антоновне неясной и даже мрачной. После того, как дочь поняла, что Ельской не сделает ей предложения, ее характер сделался невыносимым. Гордыня — и только она диктовала теперь Анне, нашептывала ей мотивы всех поступков. И этот ужасный барон Пален! Прасковья Антоновна его в мыслях иначе как «старым бульдогом» и не называла. Она знала, что и племянница Ксения его особо не жаловала, Прасковья Антоновна, по этому случаю находила в ее лице приятного собеседника и союзника. Только Ксении она могла сказать, что думает о бароне и о своей дочери, которая так безрассудно поддалась гордости. Однажды Прасковья Антоновна не выдержала и наговорила Ксении такого, что молодой девице говорить не следовало.

— Конечно, он богач, но вместе с тем барон почти старик, греховодник и сластолюбец! — говорила Прасковья Антоновна в сердцах. — Одну жену уморил, теперь другую уморить себе ищет. Да еще у него сын старше моей Анны!

— Ничего тетушка, — отвечала ей Ксения. — Вы уж не сердитесь на меня, но кузину Анну ему уморить будет не просто. Ему бы самому поостеречься, как бы плохо не пришлось…

Тетушка посмотрела на племянницу, и обе вдруг рассмеялись.

— Ксения! Так-то оно так, да ведь семейная жизнь, власть мужа над женой — это не шутка. И если человек попадется вздорный и злой, а барон человек не добрый, то жена его, с каким бы характером ни была, еще наплачется с ним… Ни бриллианты, ни роскошь, ни титул — ничто не поможет.

И тут Ксения обняла тетушку, которая чуть не расплакалась после этих слов…

Оставаться с младшей дочерью наедине Прасковья Антоновна просто боялась. Лиза была еще слишком юна и не могла ни понять, ни разделить тревог матери. Да и огорчать ее вовсе не хотелось. Поэтому общество родной сестры и племянниц было как никогда более желанным для Прасковьи Антоновны. Викентий Дмитриевич также поддержал супругу, и решено было на лето обеим семьям выехать на дачу в Царское Село. Дом был нанят, и всем оставалось только переехать.

Викентий Дмитриевич был вынужден на некоторое время задержаться в столице, и его ожидали наездами. Барон фон Пален лето также проводил за городом, также в Царском Селе, так как он был очень близок ко двору. А Багряницкий был приглашен бывать у Сонцовых запросто и не стесняться их гостеприимства.

Викентий Дмитриевич довольно скоро приехал к своему семейству на дачу и сообщил новость. Князь Ельской вышел в отставку и пока живет в Царском Селе, но вскоре, видимо, уедет в свое имение.

— Надеюсь, он будет у нас перед отъездом… Все же довольно странно, что столь блестящий офицер вдруг бросает службу и свет и желает удалиться в деревню, — говорил Викентий Дмитриевич.

Лето предоставило влюбленным как раз ту свободу, которой так недоставало в душных петербургских гостиных. Тенистые аллеи, потаенные тропинки, беседки, ясное небо и прохладный ветерок — все это так способствует уединению. Прасковья Антоновна решительно была права, когда возложила все надежды на природу и неторопливый, естественный ход событий.

Дмитрий Иванович, который, пользуясь гостеприимством Сонцовых, часто бывал у них на даче, решился все же объявить о своих чувствах. Ему понадобилось ровно две летних недели — две недели прогулок и наблюдений за звездами, чтобы набраться наконец-то смелости и улучить момент для признания в любви.

Перед этим он, однако, дал немало поводов для насмешек и досадных замечаний со стороны Сонцовых.

— Увалень! — презрительно говорила Анна. — Как он неловок. Совсем несветский человек… Как, должно быть, непросто быть его спутницей…

— Да, он медлителен… Но это хорошо! Зато он постоянен и уверен в своих чувствах, — говорила Прасковья Антоновна.

— Однако это довольно странно… Для двадцатисемилетнего мужчины такая робость удивительна. Особливо в Петербурге! Я давно не встречал таких нерешительных молодых людей… Эдак он свое счастье прозевает, — замечал Викентий Дмитриевич.

— О! Если бы со мной не решались объясниться так долго, — восклицала Ксения в разговорах с сестрой, — я бы уже давно разлюбила! Я бы посчитала это за трусость или за недостаток чувств.

— Его спокойный и мягкий характер — первый залог семейного счастья. Отсутствие всякого буйства и страстности лучшее из качеств, которые можно пожелать для мужа, — говаривала меж тем своим дочерям Лукерья Антоновна, невольно припоминая собственного покойного супруга, весьма скорого на расправу.

А что же говорила и думала об этом Саша? Что говорил сам Дмитрий? Его робость и спокойствие были его врожденными свойствами да к тому же закрепленными воспитанием. Он все не решался объясниться, но его это не мучило так, как мучило бы другого человека. Дмитрий не мыслил себе иного хода событий. К тому же он, прежде чем серьезно поговорить с Сашей, счел необходимым отписать родителям в деревню Багряное. Рассказать им о своих намерениях и испросить их благословения.

А Саша? Она влюбилась. Исподволь, но влюбилась. Или убедила себя, что любит. Чтобы понять силу ее чувства, надо узнать, как оно зарождалось в ее душе. Надо разобраться с ее характером…

Сдержанность, именно сдержанность, а не прирожденное спокойствие, обманывали окружающих, заставляя думать, что она лишена страстности и других проявлений чувств. Да так оно подчас и бывало. Откуда же взяться сильным чувствам? Но в восемнадцать лет душа просит и ждет любви. Она готова поддаться на малейшее проявление чувства, готова поверить первому пробуждению страсти, готова дать овладеть собою целиком первому мечтанию о любви…

Сначала Саша вовсе не была влюблена. И когда Ельской подозревал в ней вспыхнувшую любовь к Багряницкому, настоящего чувства тогда еще не было. Индивидуальность молодого человека, его отношение к поэзии, перемена обстановки и новые впечатления от Петербурга заинтересовали Сашу. Она в силу привычки сдерживала себя, но уже чувствовала, уже понимала, что хочет увлечься всем этим без оглядки. Она была готова влюбиться в первого, кто только намекнет ей о тех чувствах, о которых она читала в романах. И этим первым оказался Дмитрий…

Он был нерешителен, но постоянен. Он был всегда рядом. Он был привлекателен, хотя и не боек. И Саша вообразила себе, что эта робость возникла от силы его чувства, что нерешительность его — это страх не удержать своей любви в рамках приличия. И вот уже его присутствие оказывает на нее самое магическое действие. Его взгляды тревожат воображение девушки, прикосновение руки в танце сводит с ума, стихи заставляют пламенеть ее щеки. С каждым днем она ожидала большего, и, уж конечно, сама отдавала больше, чем предполагала отдать. Ее спокойствие и молчание теперь были лишь способом не выдать слишком явно своего чувства, ибо остатки разума предупреждали ее об осторожности. Она ждала только его решительного объяснения, чтобы открыться самой, чтобы рассказать о своей страсти и любви.

Саша не спала ночами, ее сердце билось быстрее, и в груди все сжималось от собственных переживаний. В таком состоянии ей нужно было лишь одно его слово, лишь одно обещание. Кто бы мог подумать, что в ней таится такая страстность натуры. Саша боялась сама себя…

Но такое чувство не может долго оставаться в тайне, не может пройти незамеченным, тем более для того, кто сам испытывает нечто подобное. Дмитрий Иванович хотя и был слепцом в отношении окружающих и не умел распознать чужого настроения, невольно поддался той влюбленности, что теперь исходила от Саши. Их прогулки все более и более расковывали его, он сделался более общительным, он уже почти решился на ответственный шаг и подумывал даже не дожидаться ответа от родителей. Но все же медлил, все же был нерешителен…

А вот от кого не укрылось ни одно движение Сашиной души, так это от Ельского. Она могла обмануть не только мать, тетушку, но даже кузину, пристрастно взирающую на нее, но замечавшую только искусную спокойную маску на ее лице. Сестра же ее от души желала скорейшего объяснения между влюбленными. Но они только смотрели друг на друга. А Владимир ее видел и слышал. Не глазами постороннего и не слабым человеческим ухом, а глазами и всеми силами влюбленной души.

Ельской долго не бывал у Сонцовых и давно уже не видел Сашу. Он вышел в отставку, будучи не в состоянии находиться в свете, где так или иначе до него доходили слухи о Сонцовых. Он решил уехать в деревню, резко изменить свою жизнь и забыть Сашу, не видя для себя иного выхода, кроме того, чтобы порвать все связи со светом и никогда и ничего не слышать о ней… Потому что его любовь не была первым выдуманным чувством, ибо с первым чувством легко справиться. Это не было страстью, которую можно было бы заглушить и заменить другой страстью. Это было неожиданное чувство, которое однажды приходит только к редким избранным счастливцам и приносит им либо долгую радость, либо долгое страдание. От этого чувства тяжело избавиться. Ведь это не просто влечение, не просто желание — это понимание, ясное осознание собственного счастья с этим единственным человеком! — и невозможность смириться с потерей, с нереальностью этой мечты.

Владимир любил, понимал эту девушку, как никто другой, видел ее характер, хотя почти не был с ней знаком, и когда он летом навестил Сонцовых на даче, ибо от визита отказаться было невозможно, то понял все. Ее страсть, готовую вырваться наружу по первому мановению, всю сдержанность, которая делала честь человеку, переживающему такую бурю чувств, все странное равнодушие соперника, не умевшего почувствовать происходящее, и понял, что не сможет теперь уехать. Нет, он не хотел бороться за свою любовь, не перехватить эту любовь у соперника… Он просто понимал, что никто из тех, кто окружает Сашу, не видит ее состояния. А Багряницкий, как никто, способен не только погубить это чувство, но и этот характер, этого человека, эту молодую девушку с гордым и цельным характером — и с глубокими чувствами. Конечно, бывает, что первое чувство оборачивается сильнейшим разочарованием, но страстную натуру это разочарование может погубить.

Однако Владимир Алексеевич также умел не показать свои истинные переживания. Он оставался все таким же спокойным и неприступным, как и последние месяцы, и Анна, к которой было вернулись ее надежды, быстро поняла, насколько она заблуждалась.

Когда князь приехал к Сонцовым, после их настойчивых приглашений, Саша в первый момент встречи почувствовала неловкость. Но его спокойствие обмануло и ее. Оказалось, что для нее в ее теперешнем состоянии влюбленности совершенно неважны былые любые неприятности. Она даже довольно непринужденно поддерживала какой-то разговор в гостиной, который завел Ельской…

В один из погожих июньских дней молодые люди пошли прогуляться, Саша опиралась на руку Багряницкого, а князь сопровождал жизнерадостную Ксению, с которой они болтали о том о сем, чувствуя дружеское расположение друг к другу, Анна, чуть поодаль, шла под руку с бароном фон Паленом. Их пара была самой невеселой: Пален был просто невозмутим, никакие погожие деньки или перипетии собственной судьбы давно уже не тревожили его, а Анна была надута и недовольна. Дело было в том, что не далее как вчера барон сделал ей официальное предложение руки и сердца. Ее родители дали согласие, все поздравили ее и барона, но как-то без особой радости. Больше других ее поразил князь, который с явным изумлением услышал об их помолвке (это случилось только сегодня утром) и довольно холодно поздравил ее. Словом, ее гордость была задета всеми, даже ее родителями. Мать предрекала ей различные несчастья в этом браке и советовала отказаться, отец поздравил ее с приобретением высокого положения в обществе и сдержанно похвалил за выбор, а Лиза — младшая сестра — только поморщилась. Ей будто было противно глядеть на барона.

Барон Пален подарил Анне кольцо с жемчугом. Викентий Дмитриевич сказал, что кольцо, должно быть, стоит целое состояние, и это ненадолго утешило Анну. Но как же ей хотелось объясниться с Владимиром Алексеевичем! Однако это было совершенно невыполнимое желание. И нынче она была не в настроении.

Вскоре пары разошлись. Жених с невестой решили вернуться в дом, так как день был жаркий и барон устал. Князь с Ксенией задержались у цветочных клумб, а Дмитрий и Саша довольно быстро углубились по тропинке в лес и скоро остались совсем одни.

Довольно долго молодые люди не замечали своего одиночества, но вскоре Дмитрий остановился и заметил:

— Мы, кажется, совсем одни… И очень далеко ушли, я полагаю…

— Да, действительно. — Саша посмотрела на него.

Взгляд ее невольно выразил столько разных чувств, что Дмитрий, который хотел предложить вернуться, замолчал и долго смотрел на нее. Потом он решился на поступок, которого никак от себя не ожидал. Это было веление его сердца, под действием чувств: он взял Сашу за руку.

— Александра… Александра Егоровна, — начал он, — я, я не знаю…

Он замолчал и вдруг стал целовать ее руку.

— Я люблю вас… Люблю… — шептал он. — Любите ли вы меня? Станете ли моей? — Он действовал будто в каком-то ослеплении, словно боялся, что его сейчас остановят и прогонят. — Станете ли вы моей женой? — Он смотрел прямо Саше в глаза.

То, что он увидел, поразило его. Радость, счастье, любовь, страсть — все смешалось в этих глазах.

— Да! Да! — Она шептала, но это был счастливый шепот, полный радостных восклицаний, и он отозвался громом в его голове.

Саше почудилось, что она сойдет с ума от счастья. Чувства переполняли ее, перехлестывали через край. Она видела робость Дмитрия, его нерешительность и не могла более сдерживать себя. Ее чувство было настолько сильно, что в этот момент — в момент его признания в любви, она могла уже более не сдерживаться. Она первая обняла его — прильнула к нему и спрятала лицо на его груди.

— Александра… — шептал он, — вы… я люблю… люблю…

— И я люблю вас! Люблю тебя! — смотрела она на него.

— Саша, наконец, — произнес он и прижался губами к ее губам.

Робкий, трепетный поцелуй окончательно перевернул все в ее душе. Саша почувствовала, вот он — ее избранник, и это навсегда! Она крепко прижалась к нему и мечтала только об одном, чтобы миг этот не заканчивался никогда…

Между молодыми людьми было решено, что, как только они вернутся в дом, Дмитрий Иванович тут же объяснится с ее матерью и попросит Сашиной руки.

— Теперь только осталось ждать согласия моих родителей, — бормотал он, обнимая Сашу. — Но, конечно, они согласятся…

Саша не придавала значения этим словам, принимая его объятия и поцелуи, упиваясь своим счастьем, и про себя уже знала, что все, о чем мечтала — свершилось, И так должно было быть. Разве ее счастье — тому не доказательство?

Когда они вышли из леса, а прошло, наверное, более часа с момента их объяснения, то тут же пошли в дом. Дмитрий Иванович, не медля, отправился разыскивать Лукерью Антоновну, а Саша прошла в гостиную. Там в одиночестве сидел князь Владимир Алексеевич.

Только Саша вошла, как он поднял на нее глаза, — ему все стало ясно. Она была так счастлива и так уверена в своем счастье, что не считала нужным это скрывать.

Ельской встал:

— Александра Егоровна. По вашему лицу видно, что вы счастливы, — начал он. — Полагаю, я могу первым поздравить вас?

Саша слегка смутилась и от этого только растерянно спросила:

— С чем?

— Разве вы так счастливы не оттого, что Дмитрий Иванович Багряницкий сделал вам предложение?

— Как вы догадались? — покраснела она.

— Простите, если я смутил вас, но, полагаю, если два любящих человека, чьи чувства сразу заметны, решили быть вместе, — невозмутимо продолжал князь, — то с этим надобно только поздравлять.

— Неужели мои чувства так заметны? — спросила Саша и серьезно посмотрела на Ельского.

— Я не знаю, как прочие, — тихо ответил он, — но я видел их всегда.

— Спасибо, — сказала Саша. — Спасибо за поздравления…

— Надеюсь, и от всей души желаю, чтоб вы были счастливы, — продолжил он. — Вам счастье в любви необходимо более, чем другим.

— Почему вы так говорите?

— Вы натура страстная, и разочарование в чувствах может повредить вам, — сказал Владимир Алексеевич. — От всей души желаю, чтоб этого не произошло.

— Вы не знаете меня… Я вовсе не такая… страстная… — ответила ему Саша.

— Может быть, это вы не знаете себя? — спросил он.

Саша растерялась. От неловкости ее спасло появление Дмитрия Ивановича, матушки и дяди с тетей. Родные бросились ее поздравлять, и разговор с князем и неловкость, вызванная его словами, скоро забылись.

12

Ах, когда б я прежде знала,

Что любовь творит беды,

Я б с весельем не встречала

Полуночныя звезды…

И. Дмитриев

Следующие дни прошли для Саши, как в тумане. Каждое утро она просыпалась счастливой, каждый вечер ложилась спать радостной, в ожидании чего-то нового, еще большего счастья. Каждый день приносил ей свидания с Дмитрием. Они гуляли вместе, он держал ее за руку и за столом всегда был рядом. Его взгляды, слова, мысли — все предназначалось только ей. Когда он украдкой робко целовал ее в беседке или в темной аллее, она таяла от счастья и смутно ждала уже чего-то большего.

Хотя об их помолвке решено было пока широко не объявлять, ибо Багряницкий сообщил, что ждет вестей из дома и благословения родителей. Викентий Дмитриевич одобрил столь похвальное отношение молодого человека к сыновнему долгу, но уж вся семья считала их женихом и невестой. Даже князь, который вдруг стал часто у них бывать в эти дни, казалось, начал радоваться их счастью. По крайней мере, он не был так хмур и холоден. Вероятно, он надеялся, наконец, избавиться от своей любви или, быть может, просто желал видеть ее радостное лицо, думая, что если не он, то другой сделает ее счастливой.

Только князя Владимира настораживали в некотором смысле нерешительность и ожидание родительской воли Багряницких. Конечно, Ельской думал, что это не станет препятствием в решительный момент, но как знать?.. И он не уезжал в столицу в смутном предчувствии какой-то неприятности.

Тем временем день свадьбы Анны и барона был уже назначен. Положено было им венчаться в Петербурге, в самом начале сентября. Уже четвертого числа они должны были стать мужем и женой. Конечно, это была довольно поспешное решение, но Анна не желала ждать.

Лиза как-то спросила ее:

— Отчего ты так торопишься? Не боишься ли передумать?

— Передумать? — усмехнувшись, отвечала ей сестра. — Нет. Я боюсь, как бы мне не остаться вдовой прежде свадьбы, ведь мой жених немолод.

Таким образом, в доме появились две будущие супружеские пары, готовые вступить в брак, но с разными переживаниями. Если Дмитрием и Сашей двигало радостное нетерпение, то Анной — гордыня, а бароном — желание на мгновение преодолеть пресыщенность его повседневной жизни.

Ксения вовсе не разговаривала с Анной, потому что та ее полностью игнорировала. И хотя Ксении интересно было бы послушать, что думает кузина о своем браке после всех, выслушанных ею от тетушки Прасковьи Антоновны опасений по поводу неразумного брака дочери, она даже не пыталась заговаривать с Анной. С сестрой же — Сашей — хотя и редко, но поговорить ей все же удавалось.

Саша, обычно такая откровенная, почти ничего не рассказывала Ксении, кроме того, что она влюблена и счастлива.

— Нет ли у тебя опасений? Не боишься ли ты перемены в своей судьбе? — спрашивала Сашу сестра.

— Опасений? Как можно, — отвечала ей Саша. — Когда любишь — нет никаких опасений. Об этом спрашивать смешно и нелепо.

Чувств своих Саша описать не могла, потому что сама с трудом разбиралась в них, но когда как-то раз Ксения ей заметила: «Жаль, что Багряницкий не носит титула… Вот если б он был князем, было бы лучше. Ты стала бы княгиней!» — Саша обиделась. И не на шутку. Ей показалось, что сестра обидела Дмитрия.

— Как ты можешь! Как можешь! — попеняла она сестре. — Наша кузина выходит замуж за барона, а ты посмотри на него. Куда это годится? Зачем ей этот титул? Я ничего не говорила раньше, но теперь скажу: это так неприятно, так мерзко! Это оскорбительно для нее, а Анна этого не видит…

После таких слов Ксения больше не делала никаких замечаний.

Через несколько дней, в самом конце июля, Дмитрий Иванович пришел к Сонцовым с вестью о том, что неожиданно приехали его родители. Он был несколько растерян и встревожен.

— Я никак не ожидал, что они прибудут сюда. Я ждал письма, — говорил он Сонцовым, Лукерье Антоновне и Саше.

— Что ж, это добрый знак, — ответила ему Прасковья Антоновна. — Они хотят познакомиться с вашей невестой — и это правильно. Мы будем рады принимать их в нашем доме, дорогой Дмитрий Иванович.

Дмитрий нерешительно улыбнулся. Он был явно смущен.

— Приехали только ваши батюшка и матушка? — спросила Лукерья Антоновна.

— Нет. Еще две моих сестры: Татьяна и Ольга.

— А сколько у вас всего сестер?

— Четыре, и все старше меня, — отвечал Дмитрий Иванович.

— Они все замужем? — спросила его Прасковья Антоновна.

— Кроме одной — Ольги.

— Стало быть, ваша сестра Татьяна Ивановна оставила семью ради того, чтобы увидеть вас?

— Да.

— А кто ее муж? — спросила Лукерья Антоновна.

— Помещик. Довольно богатый человек. Фамилия его Ерусланов, а зовут Степаном Порфирьевичем. Они живут с сестрой своим домом в Уфе.

— А дети?

— Детей у них двое.

— И она оставила свою семью ради этой поездки? Должно быть, сестра очень любит вас!

— Да, вероятно, — пробормотал Багряницкий.

— А Ольга? Вы сказали, она старше вас? — задала вопрос Прасковья Антоновна.

— Да, на два года.

— И не замужем?

— Нет. Отец очень любит ее. Да и мать тоже. Им, я знаю, очень приятно, что она не замужем и живет в родительском доме.

— Но, однако ж, родители не должны так поступать. Дочери надобно выйти замуж — такова жизнь! И родительский деспотизм тут неуместен! — воскликнула Прасковья Антоновна.

— Уверяю вас, что Ольга вовсе не страдает от «родительского деспотизма», — слабо улыбнулся Дмитрий Иванович. — Она вполне счастлива. Насколько мне известно, она никогда и не желала выйти замуж.

— Она хотела бы постричься в монахини?

— Нет. Но оттого, что она живет с родителями, она не страдает. Тем более что у нее есть собственное состояние, которое поддержит ее в случае нужды. Да и я — ее брат, и все ее сестры всегда окажут ей всяческую поддержку, если она так и не выйдет замуж. Ольге нет необходимости уходить в монастырь.

— Как это интересно, — пробормотала Прасковья Антоновна.

— Что ж… Когда Иван Михайлович и Марья Федоровна придут в себя с дороги, ведь, я чаю, путь был не близким и трудным, мы ждем их у себя, — сказал ему Викентий Дмитриевич. — А также ждем и ваших сестер.

Дмитрий молча поклонился и, поцеловав руку своей невесте, с которой за вечер и парой слов не обмолвился, в полном смятении чувств, он поспешно удалился. На следующее утро, очень рано, Дмитрий намеревался ехать в Петербург, к себе на квартиру, где уже ждали его родители. А Саша отчего-то проплакала всю ночь и заснула лишь под утро. Дмитрий ничего не сказал ей, и его холодность напугала ее, и, быть может, впервые Саша почувствовала себя неуверенно и усомнилась в его любви. Коря себя за такие мысли, она с трудом уснула в ту ночь.

Утром, чуть свет, Багряницкий выехал в столицу. Надо сказать, что приезд родителей расстроил его. Более того — он не ожидал от их приезда ничего хорошего. Почему они не написали ему? Почему неожиданно приехали, даже не упредив? Всю дорогу до Петербурга он думал только об этом. И вот теперь неотвратимая встреча приближалась.

Первое, что увидел Дмитрий, было мрачное, злое лицо отца. За ним стояла испуганная мать, позади сестра Татьяна, с видом решительным и упрямым, и Ольга, которая только одна из всех улыбалась брату.

— Батюшка… матушка… — Почтительный сын склонился к руке отца, затем к руке матери.

Марья Федоровна не выдержала и разрыдалась в голос. Однако, когда Иван Михайлович цыкнул на нее, закрыла обеими руками рот и выбежала в другую комнату.

— Что ж, Дмитрий, — начал отец. — Не чаял я, что приеду сюда. Не думал, что твоя опрометчивость поднимет меня, старика, и погонит в дальнюю дорогу с целым семейством. И я, и мать твоя, и сестры… Всех переполошил… — Багряницкий-старший нахмурился.

Дмитрий Иванович не смел глаз поднять на отца. Его охватила внезапная слабость, та самая слабость, которая обычно охватывала его дома, когда отец что-либо выговаривал ему и был им недоволен.

— Поди-ка сюда, Марья Федоровна, — позвал старик жену. — И вы идите, Татьяна, Ольга… Садитесь… — обратился он ко всем.

Все молча расселись. Марья Федоровна, уже унявшая слезы, испуганно косилась на мужа, ожидая его упреков. Но Иван Михайлович ничего не сказал жене. Он оборотился к сыну и произнес:

— Ну, рассказывай, Дмитрий Иванович.

— О чем, батюшка? — прошептал Дмитрий.

— О чем? — нахмурился старик. — О невесте своей рассказывай, о глупости своей, о прочем…

— Ох!.. — шепнула Марья Федоровна.

— Погоди, жена, — повернулся к ней старик. — Не время теперь. Смотри, — обратился он к сыну, — мать твоя рыдает, света белого не видит. Сестрицы всполошились. Что скажешь, Татьяна?

— Наслышаны мы, братец, о твоей невесте. Чтоб ты, потомок знатного рода, помещик, единственный сын, вздумал связать себя с девушкой из небогатой семьи? Род хоть и старинный, да не весьма нынче в почете! Лишь только мы обо всем прознали, тут же порешили все вместе ехать и тебя вызволять!

— Но вы же не знаете ничего, — начал Дмитрий. — Да и про Сашу… То есть про Александру Егоровну, что можете знать?

— А то, что батюшка се — Егор Иванович Старицкий — был мне хорошо известен, — заметил Иван Михайлович. — А также и имение его, и состояние мне знакомы. Многие люди писали мне о его жизни беспутной и о том, как он дни свои окончил недостойно. Шею сломал по пьяному делу. Знаю я и о его дочерях, и об их состоянии, и об их нраве. И о гордом нраве их матери — Лукерьи Антоновны — наслышан. И вот тебе мое слово: браку этому не бывать. — Отец говорил тихо, но твердо.

— Но что вы знаете? — вновь спросил Дмитрий.

— Простой нынче род, небольшое состояние. Мало этого? Гордыня их, дурной нрав, негожее родство… Не желаю я этого… Поверь мне, Дмитрий, о твоем же благе пекусь. Не пара она тебе. Знаю я тебя — наслышан и о ней. Не такая жена тебе надобна — своевольная да с характером. Возвращайся домой, и мы сосватаем тебе девушку из соседских семей. И молодую, и пригожую, и богатую, и рода хорошего… А главное, такую, чтоб характер твой робкий не перебивала. Чтоб была тихой, чтоб не шастала по балам да дворам, а была бы доброй женой и хозяйкой! Не в Петербурге тебе невесту подыскивать надо, Дмитрий.

— Но я люблю ее… Люблю. Поверьте, батюшка, нраву она кроткого! Вас ввели в заблуждение! К тому же… — Дмитрий помолчал. — Я жить без нее не могу… Я умру без нее! — воскликнул он вдруг.

Марья Федоровна заохала, Татьяна нахмурилась, а Ольга округлила глаза.

— Умрешь, говоришь? — сказал старик. — Ну, доброе дело затеял… Ничего не скажешь… Хороша любовь… Только умрешь ты не теперь, а тогда, когда жена тебя под свой каблук посадит. И брось тут всякий вздор нести! Если не одумаешься — прокляну. Хоть ты мне и единственный сын, а на глупость да дурость я тебя благословлять не стану! Поди к себе да подумай о моих словах! — Иван Михайлович поднялся в сильном гневе и тут же вышел из комнаты.

Дмитрий продолжал сидеть. У него совсем не было сил. Он не мог и слова вымолвить. То, что требовал от него отец, казалось невыполнимым, но как ослушаться отца?.. Как ослушаться человека, имевшего над ним исключительную власть? Он медленно повернул голову и взглянул на плачущую мать.

— Матушка, — прошептал он, — не плачьте…

Его бледное лицо, испуганные глаза немного успокоили женщин. Они тут же бросились к нему и повели его в комнату. Захлопотали над ним, принесли ему воды, усадили в кресло…

— Димитрий, сынок! — запричитала матушка. — И всегда ты был здоровья слабого, а теперь такие страсти творятся! Как бы чего дурного с тобой не вышло. Ах, — зашептала она дочерям, — как груб с ним был батюшка ваш — Иван Михайлович. Как бы с Митенькой от переживаний чего не приключилось…

— Авось выдержит, — в ответ матери забормотала Татьяна. — Как жениться, так это у него здоровья хватает, а как батюшкины слова выслушать, так он тут же и в обморок, как барышня!

— Не смей так говорить, Татьяна! — Марья Федоровна одернула дочь. — Сама знаешь, Митенька сын мой единственный, единственный наш наследник! Поберечь его надобно… Ну, женился бы он на этой, как бишь ее, Александре-то…

— И вот тогда она бы уж точно его сгубила! — припечатала Татьяна.

— Ну уж, — возразила сестре Ольга. — Что же она — зверь какой? Она, поди, любит братца-то нашего.

— Любит не любит, а батюшка прав. Нечего ему в столице невесту себе приискивать. К добру сие не приведет, — стояла на своем Татьяна.

— Ах, перестаньте, — пробормотал Дмитрий.

Страшная слабость охватила его. Он сделался совсем бледен, в синеву.

— Сынок мой единственный, — запричитала Марья Федоровна. — Из всех — единый… Что с тобою?

Ольга бросилась его утешать, Татьяна — упрекать, мать — целовать его и гладить по голове. И все говорили одно и то же: оставь, брось откажись…

— Но я уже просил ее руки, — слабо бормотал Дмитрий. — Я люблю ее…

— Да как же ты мог без родительского благословения просить ее руки? А она согласилась? — восклицала матушка. — Да как можно! Что она думала? И мать ее согласилась? Откажись! Дурное дело! Не видит ни она, ни семья ее приличий, — как такая девушка станет тебе доброй женой?

Тут Дмитрий не выдержал и заплакал. С ним заплакала и Ольга, очень любившая брата, но так же, как и он, находившаяся под влиянием семьи и разделявшая, с одной стороны, негодование отца, а с другой — горе брата. Она знала, что против отцовской воли — не пойдешь. И Дмитрий знал это… Теперь — уже теперь! — он понимал, что откажется от своей Саши. Откажется от любви, от этого брака. Не выдержит. Сердце его разрывалось от горя, но пойти против воли родителей… Ему это казалось кощунством, — кощунством даже большим, чем предать свою любовь. И хотя он все еще твердил «нет», но уже чувствовал, что скоро от всего отречется, что уже отрекся от Саши, — и отрекся давно, почти сразу, под напором своей семьи.

Татьяна Ивановна была побойчее сестры и брата. И уж совсем она не понимала, как можно так убиваться. Из-за чего? Девиц на свете много, это во-первых. А во-вторых, если батюшка запрещает нынче, то завтра, если умно действовать, глядишь — разрешит. Хотя сейчас она была полностью на стороне отца. Не позволять Дмитрию жениться. Да на ком? На девице, которую они знают лишь понаслышке. А то, что знают — все нехорошо!

Наконец, семейная буря несколько улеглась. Дмитрий уснул, Ольга и матушка успокоились, и все они вышли в гостиную. В гостиной сидел Иван Михайлович, и лицо его не предвещало ничего хорошего. Под его молчаливым взглядом все вновь расселись вокруг.

— Стало быть, он уснул? — спросил старик. — Что же, не отказался он от своих мыслей?

— Не знаю, батюшка, — проговорила Марья Федоровна. — Не знаю…

— Так… Тревожить его нынче больше не станем. Завтра я первый буду с ним говорить. Объясню ему все, авось одумается. А после того надобно будет ему написать письмо к родне этой девицы, а также на службе испросить отпуск. Поедет домой, там побудет и придет в себя. И невесту ему сыщем. И то сказать, что-то мы припозднились. Ему уж двадцать семь лет — давно пора семьей обзавестись. Вот вся дурь из головы и выйдет…

На другой день Иван Михайлович первым вошел в комнату сына. Они долго говорили, и никто не смел подслушать этого разговора. И хотя разговор отца и сына длился около часа, но уже сразу было понятно, чья сторона возьмет верх. Конечно, Иван Михайлович убедил сына. Да тот и не имел сил сопротивляться. Как только поднял Дмитрий глаза на отца, сразу понял, что не сможет поспорить с ним. Он лишь молча слушал, что говорил ему старик и также молча кивал головою. Когда Иван Михайлович потребовал от сына написать письмо к родственникам Александры Егоровны, тот было сказал, что это будет дурно, что надобно ему самому ехать объясняться! Но старик тут же оборвал его, сказав, что и такой-то чести мало достойна девица, давшая свое согласие молодому человеку и, не убедившись прежде, в согласии его родителей.

Иван Михайлович твердо решил не отпускать сына ни на шаг со своих глаз. Тут же при нем Дмитрий Иванович сел за письмо к Викентию Дмитриевичу. Отец посоветовал направить письмо именно дяде Александры Егоровны, а не ее матери. Приличнее было вести разговор и переписку с себе равным. Тут же было составлено прошение на службу об отпуске на полгода для поправки здоровья и отдан приказ слугам собираться. Решено было, что только будет получено разрешение от начальства — тут же всему семейству ехать в свое поместье обратно, подальше от столицы.

Сердце Дмитрия было отчего-то почти спокойно. Будто все было решено за него, и он с этим примирился и даже был почти рад. Он уже не мог сам ни чувствовать, ни чего-либо желать, когда злополучное письмо было отправлено. К этому моменту он полностью отдался на волю отца. Не пройдет и двух дней, как он уже выедет из столицы, вне зависимости от начальственного соизволения, и Дмитрий не сомневался, что его судьба уже решена отцом. Он также не сомневался и в том, что поступит, как ему велят, и рано или поздно будет все же спокоен и почти счастлив, как сулил ему отец. Счастлив тем счастьем, каким бывает счастлив безвольный человек в полном непротивлении людям и обстоятельствам, имеющим над ним власть. Мысль о Саше — о том, каково ей будет при полученном известии, уже не так сильно тревожила его, как несколькими часами ранее.

Дмитрий верил, что она так же, как и он, подчинится обстоятельствам и обо всем скоро забудет. Сорванные цветы недолго бывают счастливы в вазе, а птицы и в клетках поют — жизнь и тех и других окончена, но они еще продолжают существовать по какой-то инерции в своем полусмертном бытии.

Когда Викентий Дмитриевич получил письмо от Багряницкого, тот уже выехал из Петербурга в свое поместье. С удивлением Сонцов развернул письмо, ведь он ожидал, что Багряницкий прибудет сам, да не один. Впрочем, в письме могло быть упреждение о его приезде… Однако Викентий Дмитриевич ошибся самым роковым образом.

Когда он прочел письмо, то сперва ничего не понял. Викентий Дмитриевич перечел его вновь и поразился, а потом разгневался самым невероятным образом! Такого еще не бывало с ним никогда!

— Мальчишка! Сопляк! — кричал он. — Да как он посмел!

На крики прибежала жена.

— Что? Что произошло? — Она держалась за сердце, которое норовило выпрыгнуть у нее из груди.

— На вот, полюбуйся! Поэт! Писака! Негодяй!

Прасковья Антоновна развернула письмо и прочла следующее:

«Многоуважаемый господин Сонцов. Вынужден обратиться к вам письмом, так как не имею возможности приехать самолично. Мои родители сегодня объявили мне о своем решительном несогласии с выбором моего сердца. Они сочли его в высшей степени неразумным, и я согласен с их волею. Отказать им я не могу — это было бы совершенным моим неуважением к ним, и вы, я надеюсь, оцените мое сыновнее послушание, ведь вы всегда относились с одобрением к этому моему свойству. Я отказываюсь от руки вашей племянницы Александры Егоровны Старицкой и прошу передать ей мои сожаления и пожелания всего наилучшего. Также сообщаю, что я днями уезжаю в поместье, согласно воле моего батюшки.

С совершенным почтением к вам

Дмитрий Багряницкий».

— И что?.. — пробормотала Прасковья Антоновна. — И что? И это все? Все?

— Он мог хотя бы приехать! Нет, каков негодяй… — Викентий Дмитриевич тяжело опустился в кресло.

— А что же я Сашеньке скажу? И как? Она ведь так влюблена…

— Что скажешь? Да покажи ей это письмо!

— Как? Я не могу… Она же с ума сойдет! — заплакала Прасковья Антоновна.

— Нет, покажи, — возразил ей муж. — И я решительно на этом настаиваю. Она должна знать, что это был за человек и какого он о ней мнения, раз сообщил о разрыве таким вот подлым способом. И нечего жалеть о нем! И вперед не обманываться! И не влюбляться так безрассудно! Ишь, чего выдумали, «с ума сойдет»! Что это еще за глупости такие?

Жена его не могла унять слез.

— Ну, будет, будет… Пашенька, — ласково наклонился к ней Викентий Дмитриевич.

— Ну почему? Почему?… — подняла она к нему свое заплаканное лицо. — Ведь ты же не таков! А он?.. Как он мог?.. Бедная Сашенька… И даже этот барон не такой мерзавец! — вдруг воскликнула Прасковья Антоновна.

— Ну что тебе сказать? Тут не угадаешь. — Сонцов обнял жену. — А сказать обо всем Саше надобно. И теперь же! И не тянуть — дать ей это письмецо прочесть… Пошли за ней кого-нибудь, пусть придет сюда… Хорошо еще, — прибавил он, — что мы хоть о помолвке не объявили!

Через несколько минут Саша вошла в кабинет дяди.

— Сашенька, — пробормотала заплаканная Прасковья Антоновна. — Сашенька…

— Что? Что случилось? — побледнела девушка. — Бога ради…

— Ничего, ничего страшного, — успокоительно произнес Викентий Дмитриевич. — Ничего непоправимого… Просто неприятность, хотя и довольно большая. Прочти вот это письмо. — И он, не медля, протянул Саше бумагу.

Она взяла письмо Багряницкого в руки и начала читать. Через несколько минут она посмотрела на дядю.

— Я могу взять его с собой? — спокойно спросила она.

— Да, конечно, дитя мое — ответил ей Сонцов.

— Что с тобою, детка? Ты не плачешь? Может быть, позвать матушку? — спросила Прасковья Антоновна.

— Нет… Я… Я одна… Я пойду прогуляюсь, — сказала Саша.

— Хорошо, ступай. — Викентий Дмитриевич наклонил голову.

Саша молча повернулась и вышла.

13

Сердце ноет, ноет день и ночь,

Ждет чего само не ведая.

Так бы все в слезах истаяло,

Так бы все в слезах и вылилось…

А. Кольцов

Жаркий августовский день подходил к концу. Саша молча брела в лес, на ту самую тропинку, на которой когда-то произошло объяснение в любви у нее с Дмитрием. Она сжимала злополучное, холодное, чужое письмо в руке и ничего не понимала. Что же, родители запретили ему… Нет, она не будет злиться! Он не мог. Это не его воля, он не хотел обидеть ее. Тут Саша заплакала. Девушка бежала по лесной тропинке и рыдала в голос. Она пробежала еще несколько шагов и упала, споткнувшись. Саша даже не попробовала подняться, она просто сжалась в комочек и продолжала плакать.

«Он оставил меня! Оставил! Я никогда больше не буду счастлива… Только он мог сделать меня счастливой, и вот его нет… Я никогда не буду счастлива!..»

Через некоторое время рыдания прекратились, и она одна молча сидела на лесной тропинке.

Когда через час Саша не вернулась домой, Сонцовы заволновались.

— Ее и вовсе не следовало отпускать одну! — восклицала Прасковья Антоновна. — Надо пойти искать ее!

Искать… Но не посылать же за ней прислугу? Сам Викентий Дмитриевич рад был отправиться на поиски племянницы, но рыдающие жена и невестка не давали ему этой возможности. И тут, как никогда своевременно, появился Владимир Алексеевич.

— Князь! — кинулся к нему Сонцов. — Такая радость, что вы пришли!

Ельской насторожился:

— Что произошло?

— В двух словах не расскажешь… Этот негодяй… Впрочем, вот что: племянница, Сашенька, ушла с час назад и ее все нет! Я волнуюсь за нее. Она так сильно огорчена…

— Но что произошло, Викентий Дмитриевич?

— Багряницкий сегодня прислал письмо, в котором соизволил сообщить о своем отъезде и о разрыве помолвки с Сашенькой. Письмо!

— Как это? — изумился Владимир. — Просто прислал письмо, и все?

— Да, — потерянно ответил Викентий Дмитриевич. — Я прошу вас: я не могу послать прислугу на ее поиски, не могу пойти сам — вы видите, мне не дают этого сделать. Вы мой давний друг, я полагаюсь на ваш разум и скромность — найдите ее, Владимир Алексеевич! Как бы не случилось беды…

— Конечно, Викентий Дмитриевич, вы можете ничего мне не объяснять… — при этих словах князь тут же, не медля ни секунды, вышел вон.

Он решил направиться в лес, зная, что Саша любила гулять там одна и с Багряницким, и не ошибся. Он нашел девушку, сидящей на тропинке. Когда он увидел ее, то остановился, не решаясь подойти. Но подойти все-таки следовало.

Ельской подошел к Саше и опустился рядом с ней на колени:

— Александра Егоровна… — тихо позвал он.

Саша посмотрела на него. У Ельского захватило дух — такая она была несчастная. Она молча протянула ему письмо. Когда Владимир прочел его, то растерялся. Упрекать сейчас Багряницкого глупо, легче от этого никому не станет. Проявить свои чувства — еще хуже. Владимир посмотрел на нее: девушка доверилась ему. Этими слезами, этим письмом она все рассказала ему о себе. Такое доверие постороннему человеку может дорого стоить, но Саша, видимо, посторонним его вовсе не считала. И от этого было еще тяжелее.

— Если бы я только мог помочь вам… — сказал он.

— Мое сердце разрывается от боли… Я, кажется, сейчас умру, — пробормотала она. — Мне так плохо, я так несчастна… Я никогда больше не буду счастлива…

Слезы опять навернулись ей на глаза, и Саша, не в силах сдерживаться, заплакала, спрятав лицо в ладонях. Ельской скомкал письмо. Любимое им существо было раздавлено, уничтожено, было совершенно беспомощно в своих страданиях… Он понимал, каково это — так обмануться, испытать такое разочарование… Кажется, легче умереть…

— Легче умереть… — пробормотала Саша.

Глаза у нее были покрасневшие от слез и совершенно безумные.

— Я раньше смерти боялась, а теперь не боюсь… Я думала, что умереть — страшнее всего, а ведь это, оказывается, самое простое… Я умру, умру! — крикнула она.

Ею овладел приступ отчаяния — такой силы, что Ельской испугался. Страстная натура сбросила с себя все покровы и рыдала, не имея возможности сдерживаться. Владимир схватил Сашу и прижал к себе с силой, не давая ей двигаться. Она обхватила его руками, лицом уткнулась ему в грудь и все плакала и плакала, не в силах унять слезы. Он что-то говорил, пытаясь ее успокоить, убеждал ее в чем-то… Говорил, что жизнь еще вовсе не кончена, что все пройдет, гладил по голове, целовал в волосы, в мокрые щеки, прижимая к себе, пока, наконец, плач не перешел в судорожные вздохи.

Стемнело. Они все еще сидели на земле. Саша обессилела от плача и теперь тихо прижималась к Владимиру. Он тоже ничего не говорил, прижимая ее к себе и тихонько покачивая. Оба потеряли последние силы и были не в состоянии говорить.

— Надо идти домой, — наконец тихо пробормотал Ельской. — Там все с ума сходят…

Саша покачала головой и прижалась к нему:

— Я не могу… — Ее шепот был еле слышен. — Не могу встать…

Ее руки уже давно отпустили его и безвольно упали. Владимир, в голове у которого тоже все смешалось от усталости, поднялся с земли и помог встать Саше. Когда он понял, что она действительно не может сделать ни шагу, то взял ее на руки и понес по тропинке к дому. Саша уткнулась лицом ему в грудь и не проронила ни единого слова, не сделала ни одного движения за все то время, что он нес ее.

Их заметили из окна, когда они уже близко подошли к дому. Все окна были освещены, на порог выбежали заплаканные Прасковья и Лукерья Антоновны, взволнованный и бледный Викентий Дмитриевич, Ксения и Лиза. Тут же суетилась и причитала прислуга. Ельской внес Сашу в дом и, взглянул на Сонцова. Тот понял безмолвный вопрос и быстро двинулся вперед, показывая дверь Сашиной комнаты. Владимир вошел, уложил Сашу на кровать и последним, что он запомнил в этот вечер, были ее бледное запрокинутое лицо, закрытые глаза и рука, свесившаяся с кровати.

Комнату Саши заполонили мать, тетка и сестры. Начались шум, плач, беготня… Ельской медленно прошел в гостиную и тяжело опустился в кресло. Его охватила усталость, которой у него не бывало никогда, даже во время тяжелых военных походов. Но сегодня испытанию подверглось не его тело, а его душа… А душевная боль всегда сильнее любой другой, они изматывают человека до конца, до самой последней капли, лишают его огня, воли, желаний…

Следом за ним в комнату вошел Сонцов. Уставшая, безвольная фигура князя произвела на него сильное впечатление. Он едва решился спросить:

— Что произошло?..

Ельской опустил голову на руки.

— Я нашел Александру Егоровну в лесу, — тихо начал он. — Она сидела на земле и плакала. Совершенно невозможно было сразу вести ее домой, она была не в состоянии идти… Она так плакала! — как бы внезапно поразившись своим словом, произнес Ельской. — Она, видимо, очень любила его… — тихо добавил он.

— Ничего, ничего. — Викентий Дмитриевич сел рядом с Владимиром Алексеевичем. — Это пройдет… Все проходит…

— Да, пройдет… Но как? — спросил князь.

— Что значит — «как»?

— Что с нею станет? Как она будет жить с такой душевной раной? Когда утешится? И утешится ли?.. Александра Егоровна — девушка с характером пылким, — все так же тихо, не повышая голоса, говорил Ельской. — Для таких натур все проходит не так бесследно, как для прочих… Если бы вы видели, что с ней творилось, когда я нашел ее… Слышали бы, что она говорила… Кстати, вот это письмо. — И князь протянул бумагу Сонцову.

— Саша вам что-то говорила? — Викентий Дмитриевич вопросительно посмотрел на Ельского.

— Да, говорила… Многое… Но можете считать, что я ничего не слышал. — Князь в ответ только взглянул на Сонцова. — И ничего не знаю…

— Я и не думал… — пробормотал Викентий Дмитриевич. — Вы знаете, как я доверяю вам…

— Спасибо… Будьте теперь к ней внимательнее и, если что, можете всецело полагаться на меня…

Ельской поднялся.

— Мне пора ехать, — сказал он.

— Но как же вы поедете? Вы совсем без сил, а путь неблизкий…

— И все же я поеду. Мне теперь неуместно оставаться здесь. У вас хлопот будет много, я не хочу мешать. Если позволите, я приеду завтра узнать, как у вас дела…

— Конечно, конечно, — ответил Сонцов.

— Обещайте мне, что, если что-нибудь случится или в чем-то будет нужна вам помощь, вы без стеснения обратитесь ко мне, — попросил Ельской.

— Обещаю. Хотя тревожить вас мне неловко, но… Обещаю, — твердо произнес Викентий Дмитриевич.

— Прощайте. — Князь поклонился.

— Прощайте, — поклонился в ответ Сонцов.

14

Я бы села, зарыдала:

Люди добры! Как мне быть?

Я неверного любила!

Научите, как забыть?

И. Дмитриев

— Боже мой! Да неужели! — Анна рассмеялась. — Неужели этот поэт оказался таким… Таким негодяем?

— Почему это тебя так радует, а? — Ксения не на шутку разошлась.

— Да потому, что милой кузине только это и было нужно! Потому, что милая кузина только этого и заслуживает! Или она думала, что может безнаказанно портить другим жизнь, а сама будет счастлива?

— Кому это Саша жизнь испортила? Тебе, что ли?

— Мне! Явились вы, обе… Кто вас тут ждал? — Анна была зла, как черт. — Только этот дурачок Багряницкий показал, чего вы заслуживаете. И с тобой будет то же самое!

— Ах ты, ведьма! Думаешь, ты со своим бульдогом счастливее будешь? — крикнула Ксения. — Дура! В первый же день взвоешь! Он еще и тебя уморит. Про него такое говорят, что тебе и не снилось — старый греховодник, мерзкий старикашка! Вот кто твой жених!

— Да как ты смеешь! Негодяйка!

— А ну прекратить! — крик Викентия Дмитриевича перекрыл вопли двух рассерженных девиц. — Да что это такое? Что вы тут развели? Как тебе не стыдно, Анна! Ксения! Как ты можешь?

— Мне нечего стыдиться, — пробормотала Анна, уставившись в пол, отца своего она побаивалась.

— Ваши мать и тетка с ума сходят! Кузина нездорова… Я второй день без сна… Мне эти крики слушать неповадно! Пойди к Лизе, Анна, поговори с ней. Бедная девочка у себя плачет, а тебе хоть бы что… Невеста! Вот не посмотрю, что ты теперь у нас баронессой станешь, и розгой-то дурь выбью!

— Что-о? Я же еще и виновата? А эта… Эта!.. — Анна ткнула пальцем в Ксению.

— Хороша хозяйка, ничего не скажешь… Добрая жена выйдет для барона — как раз то, что ему надобно… И по сердцу, и по силам! Поди прочь, я сказал! Или вот, как Бог свят, высеку! — Викентий Дмитриевич уже не сдерживал себя. — А ты, племянница, ступай к сестре и матери… И чтоб никаких криков!

Сонцов развернулся и резко вышел из комнаты. Анна надулась:

— Все из-за тебя, кузина, — тихо зашептала она.

— Ну-у, зашипела, змея подколодная, не упустила случая Ксения.

— Дура деревенская! — сощурилась презрительно Анна.

— Дура городская! — не осталась в долгу Ксения.

— Шагу ступить не может, чтоб не опозориться!

— Расфуфырилась, разоделась, а проку никакого!

Вдали хлопнула дверь. Шаги Викентия Дмитриевича неумолимо известили о его приближении. Девицы бросились врассыпную, и, когда Сонцов вошел в гостиную, их и след уже простыл.

— Ах, Пашенька, что же это будет, а? Как же так? Ведь не думала, не гадала, дочку сюда везла, думала на радость… А выходит, что на погибель… — плакала Лукерья Антоновна.

— Да полно, Луша, полно… — Прасковья Антоновна сама не могла сдержать слез. — Все еще образуется… Ну, с кем не бывает… Поплачет, а потом все забудется и станет лучше прежнего… Ничего с нею страшного не случится. Доктор вот сказал, что организм молодой…

— Так и знала я, что все эти женитьбы до добра не доведут… Ты вспомни меня, сестрица, вспомни… Как весело начиналось все, как радовались за меня все, когда Егор Иванович меня посватал, и чем все обернулось… Как я после него едва жива осталась и дочери мои… Он ведь чуть жизни не лишил нас, ирод проклятущий!

— Полно, сестрица… Не у всех так… Вот я, — шептала Прасковья Антоновна, — вполне довольна. И семья у нас дружная, ни дня размолвки с Викентием Дмитриевичем не было…

— Сашенька… Бедная Сашенька… Ведь не муж — жених! Так ухаживал, любил ведь… Неужто ж притворялся, а? — Такое предположение потрясло Лукерью Антоновну.

— Да не может быть… Это было бы уж чересчур! Родители, верно, и вправду воспретили ему жениться… А он их и послушал… Значит, не любил, коли так легко отступился…

— Не любил… А дочке-то моей каково? Ведь лежит, не встает… Вся бледная… Глаза открывать не хочет… Не ест, не пьет, — запричитала Лукерья Антоновна пуще прежнего. — Кому она нужна, любовь-то эта!

Сестры шептались в одном углу комнаты, а Саша лежала на кровати в другом. Со вчерашнего вечера, когда произошли с ней все эти горестные события, она так и не вставала. Она также не ела, и не пила. К Саше призвали доктора, но тот сказал, что физически она здорова, а от душевных терзаний лекарства у него нет. Посоветовал лишь положиться на время и ждать, не докучая девушке расспросами…

В комнату к сестре вошла Ксения. Она поздоровалась с матерью и теткой, которых в это утро еще не видела, и подошла к сестре. Присела рядом с ней и взяла ее руку в свою.

— Ксения, детка, — сказала ей мать. — Побудь сейчас с Сашенькой, а мы с тетушкой скоро вернемся…

— Конечно, маменька, — ответила Ксения.

Две дамы вышли из комнаты, и сестры остались одни.

— Послушай меня, Сашенька, — тихо начала Ксения. — Тебе надо встать…

Саша открыла глаза и посмотрела на сестру. Глаза у нее были красные, воспаленные, совсем больные…

— Ты ведь здорова… Попусту себя изводишь только… Надо подняться, сестричка…

— Хорошо, Ксюша, — прошептала Саша.

— Сегодня князь придет — он за тебя переживает… Дядюшка сказал, что Владимир Алексеевич непременно хотел быть, справиться о тебе…

Саша закрыла глаза, и Ксения увидела, как слезы опять полились из ее глаз.

— Ну, не плачь…

— Не могу, — бормотала Саша. — Они сами льются… Жизнь кончилась…

— Нет, нет! Перестань! Ничего не кончилось!

— Не будет счастья больше… Никогда никто не полюбит меня… И я никого не полюблю… — бредила Саша.

— Полюбит! Обязательно! И ты полюбишь… — плакала Ксения.

Когда матушка и тетушка вошли в Сашину комнату, то увидели сестер, плачущих в объятиях друг друга. Ксения рыдала в голос, а Саша безмолвно… Ее слезы лились сами собой, и она не могла их удержать…

— Она встанет, сейчас встанет, — голосила Ксения.

— Да, да… — твердила Саша.

Совместными усилиями плачущих и вздыхающих близких Саша поднялась, потом медленно была одета и вышла наконец из своей комнаты.

Время было уже обеденное, но обедать никто не хотел, кроме, разумеется, Анны. Она вышла из комнаты, полюбовалась на заплаканную кузину и заметила про себя, какое некрасивое стало ее лицо от слез. И Ксения, плакавшая только что, тоже изрядно подурнела. Но вслух Анна что-либо колкое говорить опасалась, потому что нахмуренный батюшка стоял тут же рядом. Анна молча удалилась в спальню, и приказала подать ей туда обед. Все остальные расселись за обеденным столом, но ели мало, а Саша та и вовсе только воду пила.

До вечера небольшое общество не расходилось. Все были подавлены, но старались бодриться. Сашино молчание тревожило, но она спокойно сидела в кресле и слушала Ксению, которая тихо ей что-то говорила.

Князь в этот вечер не приехал, хотя Викентий Дмитриевич ждал его. Ельской прислал записку, в которой сообщил, что не приедет, так как боится в этот вечер помешать своим присутствием их семейству. Просил также, чтобы Викентий Дмитриевич непременно написал ему о здоровье всех домашних и прислал бы ответ вместе со слугой князя. Сонцов, получив это письмо, тут же сообщил о нем всем и сказал, что тотчас же отправится исполнить просьбу князя. Сонцов, не медля, прошел в свой кабинет и написал Ельскому о том, что Саша, кажется, совсем здорова и даже вышла из комнаты и сейчас сидит вместе со всеми в гостиной. Остальные также здоровы и полны самых радужных ожиданий. Окончил он свое письмо так:

«Вы, Владимир Алексеевич, напрасно не приехали. Помешать нам? Ваше присутствие? Ни в коем случае. Впрочем, вы, должно быть, устали и теперь отдыхаете. Но завтра, ежели пожелаете, непременно приезжайте — мы будем рады вас видеть».

Сонцов тут же отправил письмо князю и вернулся в гостиную. Потом все отправились спать. Саша попросила Ксению остаться с ней в ее комнате, и та с радостью согласилась, уверив себя, что это очень благоприятный признак.

А ночью у Саши началась горячка…

15

Одно желание: останься ты со мной!

Небес я не томил молитвою другой.

А. Пушкин

— Она умрет, умрет… — шептала Прасковья Антоновна. — Боже! За что?..

— Да, никак я не думал, что вся эта затея с приездом твоей сестры и племянниц так дурно окончится, — говорил жене Викентий Дмитриевич. — Неужели девочка действительно умрет?

— Это будет страшным горем для всех нас… Мои кузины только и умеют, что доставлять неприятности, — это уже вступила в разговор Анна. — Моя свадьба может быть отложена из-за нее!

— Как это дурно, Анна! — чуть не закричала Прасковья Антоновна. — В такой момент заботиться только о себе!

— Потому что обо мне никто не заботится и не думает, маменька, все теперь думают только о ней! И если она умрет, то… Ах! — не докончив, Анна в гневе и в слезах выбежала из комнаты родителей.

— Ничего, ничего… — Викентий Дмитриевич пытался успокоить жену. — Глядишь, все еще уладится… Доктор определенно подал надежду…

Саше стало плохо еще ночью. Ксения, оставшаяся с нею на ночь, подняла шум, перепутавшись состояния сестры. У той началась горячка, бред, она металась по постели, и мать и тетка, оставившие ее вечером вполне спокойной, перепуганные, ломали руки, думая, что это конец. Викентий Дмитриевич тут же послал за доктором. Доктор прибыл не замедлив и сказал близким, что состояние хотя и тяжелое, но выздоровление тем не менее возможно.

До утра никто не мог уснуть, потом Прасковья Антоновна высказала свои опасения супругу, который в этот момент вспомнил о вчерашней записке князю. Он решил тут же написать Владимиру Алексеевичу о состоянии дел. Как знать, какую роль Викентий Дмитриевич отводил Ельскому, на что надеялся? Но что бы там ни было, а написать князю следовало. Викентий Дмитриевич взял перо и вывел:

«Вчера, любезный Владимир Алексеевич, я ввел вас в заблуждение. Но кто бы мог предположить такой поворот событий? С величайшим прискорбием сообщаю вам вести, повергшие все наше семейство в горестное состояние: Сашенька больна, и больна тяжко. Ночью у нее открылась горячка и бред. Доктор обнадежил нас, хотя испуганы мы были чрезвычайно, ведь еще вечером племянница, казалось, была здорова и, я писал вам о том… Более ничего сообщить вам не могу, состояние Саши переменчиво, и твердо я ничего не знаю.

Остаюсь и т. д.,

Милостивый Государь,

В.Д. Сонцов».

Князь, получивший это письмо, обомлел. Вчерашние известия обнадежили его, он даже решил уехать в Петербург, не желая напоминать Саше печальные события. Ведь она могла быть смущена его присутствием, той откровенностью, которую позволила себе с ним в минуту душевной слабости. Но она больна! И тяжко… быть может, она умирает… Эта мысль была ужасна. Она умирает! Владимир более уже не сомневался в том, что Саша умирает. Но как ее родственники допустили это? Как могли вчера думать, что она совершенно здорова, и писать ему об этом? Ведь он ясно видел, в каком она состоянии, и предполагал, что для Саши это выльется в серьезный недуг! Боже, равнодушный взгляд дяди, тетки, сестер, матери! Чего можно было от них ждать? Ельской думал, что только его глаза — глаза влюбленного — видели притаившуюся болезнь, могли бы распознать опасность, нависшую над Сашей!

Владимир быстро собрался и поехал к Сонцовым. Он не мог больше находиться в отдалении от нее, пряча свои чувства. Ему было все равно, что подумает ее родня. Он любил и не желал этого скрывать, тем более теперь, когда, быть может, земное время Саши сочтено и для него все потеряно.

Саша начала поправляться, после двух месяцев тяжелой болезни, когда уже ни у кого не оставалось надежды на ее выздоровление. И только один Владимир, казалось, верил, что она поправится. Еще задолго до ее выздоровления, не дожидаясь какого бы то ни было исхода, Анна Викентьевна поспешно обвенчалась с бароном Паленом. Она, казалось, боялась передумать, опасалась неожиданных помех, возможной смерти кузины, которая отодвинула бы венчание на неопределенный срок. Свадьба состоялась, и новоиспеченная жена была вполне довольна своим новым положением, которое у нее в свете сделалось еще выше. Но то был только расчет, оправдается ли он в дальнейшем? Как знать?..

Тем временем любовь и молодость брали свое. Саша выздоравливала. Вот уже настал тот день, когда она, в чепце и теплом капоте, сидела в гостиной у самой печки, к которой близко-близко усадили ее мать и тетка. В руках у нее ничего не было и ее томило безделье. Ей запрещали и читать, и рукодельничать из-за слабости после болезни.

На дворе было темно, холодно и сыро. Стоял ноябрь, и уж который день лил дождь как из ведра. За окном было серо и пустынно. Со своей болезнью девушка пропустила и золотую осень, и чудный листопад при ярком сентябрьском солнце, и багряные дорожки, устланные листвой… Скоро, совсем скоро выпадет первый снег, сделается морозно и начнутся зимние забавы. Саша с удовольствием подумала о катаниях с гор на санях, о лихой и резвой тройке, о коротких днях… В столице, должно быть, тоже будет весело.

Они до сих пор жили у тетушки, и Прасковья Антоновна, и Викентий Дмитриевич, и кузина Лиза очень трогательно просили сестер и их матушку оставаться у них как можно долее. Сонцовых тайно терзало чувство вины за несчастье и болезнь, постигшие Сашеньку. Они желали как можно более угодить Старицким и ни за что не хотели отпускать их от себя. И хотя Лукерья Антоновна с превеликою радостию уехала бы домой, уж больно она соскучилась по деревне и собственному дому, но ее удерживали мысли о дочерях. Сашенька, которой было так дурно, не изъявляла бурного желания уединиться в деревне, а уж Ксения и подавно! Только здоровье сестры сделалось вне опасности, как резвушка-Ксения уж кинулась развлекаться. Тетка вывозила ее везде, на все балы, вечера, концерты и маскарады. Возвращаясь домой, Ксения с упоением рассказывала о своих впечатлениях и надеждах. Грех было помешать такому счастью. С некоторых пор Прасковья Антоновна души в ней не чаяла, и только теперь, когда рождественский пост на время прервал все шумные развлечения, обе — тетка и племянница — сидели дома и наперебой своими историями развлекали Сашу. Они расписывали ей грядущие радости, сулили новые невероятные знакомства и приятные сюрпризы.

Лукерья Антоновна, наслушавшись рассказов Ксении, только всплескивала руками да повторяла: «Откуда только силы берутся! Ведь что ни день, то бал, а то и два, три в один вечер! Балы, спектакли, маскарады… Настоящая пытка!»

Прасковья Антоновна на это раз сказала ей, что буквально на днях княгиня N на одном из балов заметила ей:

— Веришь ли, сестрица, она сказала мне так: «Удивляюсь, как еще жива наша молодежь! Проплясать шесть-семь часов кряду! После бессонных ночей я днями бываю совершенно как одуревшая… Всякий день балы, мои силы слабеют!»

— И-и, мать моя… Немудрено… — протянула Лукерья Антоновна.

— А еще… — Тут Прасковья Антоновна покосилась на девиц и, наклонившись к уху сестры, тихо ей шепнула: — Молодая Ленская до того дотанцевалась, что ребенка выкинула. Теперь, говорят, почти оправилась, но муж на нее зол и запрещает ей выезжать…

— Хоть у кого-то в голове разум есть! — ответила ей Лукерья Антоновна. — Хотя и запоздалый, ежели подумать.

— Что это вы там шепчетесь? — капризно спросила Ксения.

— Да я вот матушке твоей говорю, что многие поплатились за беспрерывные эти танцы. Бедная княгиня Хованская опасно больна, и все после танцев в Благородном собрании.

— Еще бы! Столько протанцевать! — поддакнула Ксения тетке.

— И охота вам про такие страсти рассказывать! — воскликнула Лукерья Антоновна. — Да я тебя, Ксения, не пущу более ни на какие такие танцы!

— Да полно, маменька, — жизнерадостно засмеялась Ксения. — Во мне силы станет еще не на один год таких развлечений.

— Не зарекайся, милая моя. Простуду схватишь, с духоты-то на воздух кинувшись… Воды холодной попьешь. Или переутомишься от танцев… Оборони Господь! — Мать ее испуганно перекрестилась.

— Полно, сестрица. Я уж так внимательно за всем слежу, — ответила Прасковья Антоновна. — Будь покойна! Я теперь осторожна, как никогда прежде. И до дурного не допущу…

— Милая тетушка, — подскочила к ней Ксения. — Вы уж так заботливы! — Она порывисто поцеловала ее в щеку. — Сколько я из-за вас танцев пропустила!

— Ах, проказница, — рассмеялись обе женщины.

Саша вторила их смеху, сочувствовала их утомлению от развлечений, обещала, что непременно все это наверстает, и с радостью, но пока еще чувствовала в себе такую слабость, что самая мысль о балах отнимала у ней силы.

Видя такое ее положение, и Ксения, и тетушка, и маменька — все бывали как можно чаще подле нее. Но ничто не развевало ее уныния окончательно. Вдруг, посреди веселья, замрет взгляд, помрачнеет лицо, опустится голова… Доктор, навещавший Сашу, определил, что она страдает от меланхолии, которую, чтоб развеять, надобно много сил употребить и времени.

А как же Владимир? Где же был он? О, он являлся, и довольно часто. И также сидел и рассказывал о происшествиях в свете, читал вслух газету или книгу, расспрашивал о пустяках. Оба, и Владимир, и Саша, чувствовали большое смущение в обществе друг друга. Саша вспоминала, как рыдала в его объятиях. И хотя она смутно помнила то, что говорила тогда, та вольность, которую она позволила себе теперь не давала ей покоя. Ельской же не знал, как теперь ему поступать. Он с радостью и удовольствием объяснился бы нынче же вновь, просил бы ее руки и, не медля, связал бы себя узами брака, но Саша… Она непременно скажет «нет», он не сомневался в этом. И — молчал…

Как знать, сумели бы молодые люди наконец найти общий язык или, быть может, обоюдная их нерешительность и деликатность так и отстранили бы их друг от друга? Может быть, так и случилось бы, если б… Если бы не одна случайность, не одно злое намерение, обернувшееся совсем не так, как предполагалось.

Кузина Анна, ныне баронесса фон Пален, однажды навестила родительский дом. Последнее время она, окунулась в светскую жизнь и мало времени уделяла своим родным. Муж, новая семья — вот что поглощало все ее свободное время. Но тут, узнав о выздоровлении кузины, Анна решила проведать ее по-родственному.

Саша, правду сказать, была не очень рада визиту родственницы. Баронесса приехала разодетая по последней моде, в щегольском экипаже и с самым надменным видом, на какой она только была способна. Держалась свысока и со стороны казалось, что она делает всем одолжение своим обществом.

Поначалу баронесса завела общий разговор, о погоде, светских развлечениях и других мелочах. Затем, с притворной жалостью посмотрев на кузину, сказала:

— Что ж, сестрица, должна признать, что ты и впрямь натворила множество дел… Ах, эта непосредственность, эта провинциальность! Кто бы мог подумать… Погубить такое сердце…

— О каком сердце ты говоришь? — переспросила Саша.

— Ну как же! А князь Владимир? Бедняга…

— При чем же здесь князь Ельской? — покраснела Саша.

Анна пристально взглянула на нее. От новоиспеченной баронессы не укрылся смущенный вид девушки, ее алые щеки.

— Хм… Он безнадежно влюблен в тебя… Как только тебе удалось так завлечь его? Хитрюга! Признайся, ты нарочно мучаешь его?

— Я никого не мучаю! — запротестовала Саша. — И ты, наверное, ошибаешься! Он вовсе не влюблен в меня…

— Да как бы не так. Он бросил все и всех, он отказался от меня! Впрочем, так ему и надо. Теперь я тоже замужем и вполне счастлива. Была бы я счастлива с ним? Не знаю, — задумчиво прибавила Анна. — Он слишком меланхоличен и не в моем вкусе. Теперь я это понимаю.

Саша молчала.

— А ты, я вижу, все влюблена в этого Дмитрия Багряницкого. Или это все поза? Игра? Возвращаться в деревню, поди, не весело… А у матушки моей в доме куда как хорошо всему вашему семейству…

— Так вот ты как судишь? — изумилась Саша. — Ты…

— Постой, постой! — оборвала ее Анна. — Не говори мне, что я не права! Я вижу, ты безнадежно влюблена в Багряницкого и теперь, верно, всю жизнь будешь от того несчастлива, — при этих словах Анна улыбнулась.

— Благодарю вас, баронесса, за столь приятный прогноз, — тихо начала Саша. — Но, надеюсь, он не сбудется. Вам не дано читать в душах и судьбах других людей, и Слава Богу!

— Вот как? — подняла брови Анна.

— Да, именно так. В моем сердце нет любви к господину Багряницкому.

Да, это было именно так! Уж сколько дней назад Саша поняла, что все ее страдания, все слезы, ее болезнь — все прошло. Прошло, как если бы она излечилась раз и навсегда от своего недуга. И это стало так ясно при разговоре с Анной! Именно кузина заставила Сашу понять, что теперь она вполне свободна, спокойна и счастлива. Да, да! Счастлива! Саша улыбнулась и посмотрела на Анну. Та, недоумевая по поводу столь безмятежного вида страдающей, по ее мнению, кузины, не нашлась даже, что сказать.

— Что ж, — только и произнесла баронесса, вставая. — У меня еще много дел… мне пора.

Кузины сдержанно распрощались, Анна уехала, а Саша… Саша задумалась. Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что совершенно не заметила, как оказалась в комнате не одна. Неприятную посетительницу сменил новый визитер.

16

…Ты взгляни, молю, на тоску мою

И улыбкою, взглядом ласковым

Успокой меня, беспокойного,

Осчастливь меня, несчастливого…

Д. Давыдов

Саша подняла голову и увидела перед собою Владимира. Он молча стоял, глядя на нее, не решаясь прервать ее задумчивости.

— Владимир Алексеевич? — удивленно произнесла Саша.

Конечно, он уже не раз бывал у них со дня ее выздоровления, они виделись и говорили. Но между ними всегда оставалась некоторая недосказанность, сохранившаяся с той их пылкой вечерней встречи, когда Саша узнала о предательстве Багряницкого. До сих пор Владимир ничем не намекал ей на то событие. Но теперь первыми его словами были:

— Нам надобно объясниться, Александра Егоровна.

При этих словах Саша покраснела и опустила глаза.

— Вы позволите мне? — спросил князь.

— Да, — неожиданно твердо ответила она и посмотрела на него.

Помолчав, Владимир начал:

— Для вас не является секретом, Александра Егоровна, те чувства, которые я всегда испытывал к вам. Они еще живы, более того — они сделались сильней. Я люблю вас… Вы видели мое письмо… Боже, как давно это было! Тогда я не решался открыто объясниться с вами. Вы любили другого…

Увидев, как она побледнела при этих словах, он не остановился и решительно продолжил:

— Да-да! Вы любили другого, об этом надобно сказать. Быть может, ваша любовь к Багряницкому еще не прошла. И хотя этот человек предал вас, но разве сердце способно рассуждать, особенно когда оно любит? Вот так и мое сердце. Я знаю все, волею случая все ваши тайны были мне открыты, и все же я вас люблю. И теперь я хочу спросить вас: могу ли я надеяться? — Владимир посмотрел на Сашу. — Прав ли я? Долго ли мне мучиться в неизвестности? Или, быть может, мне всю жизнь предстоит думать о вас, как о недосягаемом блаженстве, милая моя, любимая Александра Егоровна?..

Владимир смотрел на Сашу, не сводя с нее глаз. Наконец, она подняла лицо и посмотрела ему прямо в глаза. Бог весть что он увидел там, в глубине ее очей, но он побледнел и произнес:

— Будьте моей женой, Саша. Будьте моей женой… Дайте мне возможность не просто любить вас на расстоянии, но сделать вас счастливой… И сделайте счастливым меня…

При этих словах он опустился перед ней на колени. Саша не сводила с него удивленных глаз. Губы ее вдруг задрожали, будто что-то хотела сказать, но она ничего не смогла произнести. Саша лишь протянула к нему дрожащую слабую руку и Владимир тут же взял эти тонкие пальцы в свои ладони и прижался к ним горячими губами. Потом он приложил ее ладонь к своей щеке и посмотрел на девушку. Она, будто без сил, все ниже и ниже склонялась к нему, и вскоре он уже держал ее в своих объятиях. Она, конечно, помнила это крепкое, надежное кольцо его рук. Перед ее внутренним взором пронеслось все: и тот памятный вечер, после которого она тяжело заболела, и сочувствие князя, и внимание, и та забота, которую он проявил к ней. Его самоотречение, на которое, конечно, способны лишь немногие. Каково ему было сознавать, что Саша любила другого? Но Владимир… Он будто теперь ничего этого не хотел помнить.

— Неужели вы можете меня простить? — тихо спросила Саша.

— Простить? Но за что? — Владимир искренне недоумевал. — Мне не за что вас прощать, дорогая Сашенька. Но неужели… — тут он внимательно взглянул ей в лицо, — неужели… вы… забыли его?..

Саша посмотрела на князя и сказала:

— Я не забыла… Но я не люблю его. Да и, видимо, не любила никогда… Может быть, это было ослепление? Я не знаю. Я не понимаю себя…

— Значит ли это, что вы можете ответить на мою любовь?

Девушка внимательно посмотрела в глаза Владимиру и ответила:

— Мне трудно сказать, что я чувствую. Я благодарна, я безмерно благодарна вам… Никто другой не повел бы себя так на вашем месте. Вы были мне истинным другом, вы спасли мне жизнь… Да! Именно так! И теперь, когда я потеряна и когда все вокруг так неясно, вы рядом со мной и как и прежде говорите о своей любви. Мне бы хотелось всегда быть с вами… Вот так, как теперь… Никогда мне не было так спокойно, так хорошо… Любовь ли это, ответьте мне? Вы лучше меня знаете жизнь, так скажите же, любовь ли это?

Князь ничего не ответил. Владимир не способен был говорить, чувства переполняли его. Он и сам плохо понимал, что происходит. Саша провела ладонью по его лицу, губы ее приоткрылись, и Владимир поцеловал ее прямо в эти нежные, розовые разомкнутые уста…

— Так ты станешь моей женой? — прошептал он немного погодя.

— Да… — тихо ответила она.

ЭПИЛОГ

…И там я был, и мед я пил…

А. Пушкин. Руслан и Людмила

Конечно, привередливый читатель может усомниться: а полюбила ли Саша князя? И если полюбила, как это могло так скоро случиться, после такого сильного чувства и пережитого горького разочарования?

Не знаю. Должно быть, то прежнее чувство было не настоящим. Или, к примеру, болезнь переменила Сашины взгляды на жизнь, и она вдруг сумела отличить настоящее чувство и преданность отложных… И не только отличить, но и оценить, и ответить взаимностью. Как бы то ни было, но мне доподлинно известно, что Саша полюбила.

Трудно описать ту радость, которую испытали ее родные, узнав о столь счастливой развязке. Со свадьбой долго не тянули. Молодые люди, обвенчавшись, тут же уехали в имение из столицы, в которой хотя они и нашли свое счастие, но много страдали. Конечно, тут не обошлось и без злословия и зависти в свете. Баронессе Анне фон Пален было крайне неприятно быть свидетельницей подобного союза, но что уж тут поделаешь?

Прасковья и Лукерья Антоновны, Викентий Дмитриевич — вот кто были счастливы по-настоящему и вздохнули с облегчением. Наконец-то все их переживания и невзгоды остались позади, и Саша, за жизнь которой совсем недавно они так опасались, теперь счастлива с таким достойным молодым человеком.

Лукерья Антоновна отбыла в деревню, в свой дом, по которому успела соскучиться за Долгое время своего отсутствия. А Ксения осталась с тетушкой, таково уж было их обоюдное желание. Замечу также, что Ксения позднее удачно вышла замуж и была вполне счастлива, проведя всю жизнь в столице.

Князь же и княгиня Ельские в Петербурге бывали редко. Оба они любили жизнь спокойную и размеренную, лишенную суеты и столичных сплетен, и, смею вас заверить, оба были бесконечно счастливы.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

«Юлия, или Новая Элоиза» роман Ж.-Ж. Руссо, популярный в нач. XIX в. (Прим. авт.)

2

Дворец (итал.). (Прим. авт.)

3

В те времена оперные спектакли перемежались балетными. За первым действием оперы шло первое действие балета и так далее. (Прим. авт.)

Content

Наталия Вронская
Девичьи грезы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

ЭПИЛОГ

Примечания