Паула Гослинг

Кобра

«Кобра»

Паулы Гослинг

Эта книга из выпускаемой в 1993 году серии «БЕСТСЕЛЛЕРЫ ГОЛЛИВУДА».

В серию вошли получившие мировую известность лучшие произведения в жанрах детектив, фантастика, мистика, приключения, авантюрный и любовный роман, одновременно ставшие литературной основой самых популярных и кассовых кино- и видеофильмов.

В серии более 15-и томов. Книги выгодно отличает превосходное оформление – единство стиля при разнообразии красочного художественного оформления.

ПАУЛА ГОСЛИНГ

КОБРА

PAULA GOSLING

«A RUNNING DUCK»

Роман, послуживший основой фильма «Кобра».

Перевод с английского – Г. Хасановой Редактор – Т. Сологуб

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Клер устроилась поглубже на сиденье, позволяя ветерку продувать машину насквозь. Высокое, бледно-голубое небо было выбелено ярким солнцем, вовсю празднующим лето.

Автомобиль стоял поперек белых парковочных линий, чтобы поймать бриз, дующий с залива, иначе сидеть в машине было бы невозможно.

Лето было жарким, даже слишком жарким, и в этот длинный уик-энд в честь Четвертого Июля многие сбежали с плавящихся от жары улиц в иллюзорную прохладу у моря.

Но не Клер. Не в этот раз. Она любила этот город. Запутанные вереницы домиков, спускающиеся вниз по холмам, их сочные краски и необычные очертания, создающие ощущение праздника в любое время года. Сан-Франциско напоминал ей ярко раскрашенный аттракцион вроде американских горок, стремительно врывающийся в голубую гладь залива. Без шумных, вечно торопящихся толп, спокойно, без спешки, она могла наслаждаться этим городом, чем она и занималась в течение последнего часа.

Клер знала: стоит открыть дверцу машины, и она может легко сбежать вниз по тропе к Парку. Старые большие деревья ждали ее, чтобы освежить в тенистой прохладе. Она с удовольствием побродила бы по дорожкам, понаблюдала бы, как озорники-мальчишки стреляют хлопушками, пугая старушек и раздражая влюбленных, расположившихся на траве.

Но Клер Рэнделл исполняла свое наказание.

Она пошевелилась на сиденье, поднимая тяжелую массу волос от шеи. Шелковистые пальцы бриза нежно дотронулись до ее влажной кожи.

Клер окончательно решила не выходить замуж за Дэна. Конечно, ей должно быть стыдно, так как, принимая такое решение, она отвергала сам Американский Идеал. Или что-то в этом роде. Наказание было необходимо потому что она испытывала восхитительное чувство облегчения от того, что выбор наконец был сделан.

Какая девушка в здравом рассудке могла бы устоять перед неотразимо привлекательной внешностью Красавца Дэна Фоулера? С его-то загаром, внешностью, многообещающей карьерой и нежной привязанностью? Или его милой привычкой слегка откашливаться перед поцелуем?

– Я, вот кто, – созналась она рулю. – Глупая я, которая от добра чего-то ищет.

На это у руля ответа не нашлось. Именно в этот момент она увидела мужчину. Он только что поднялся вверх по тропе из Парка, и его лицо было красным от преодоления крутизны подъема. «И не удивительно, – подумала Клер. – В такую жару надеть деловой костюм да еще тащить с собой «дипломат». Некоторые люди даже в праздники отдыхать не умеют».

Она пожала плечами. Пора было возвращаться домой. Предстояло еще многое успеть, прежде чем появиться в офисе завтра утром, – сделать прическу, проверить кое-какие бумаги и посмотреть по телевизору несколько ужасных старых фильмов, уплетая при этом кусочки жареного цыпленка прямо из картонной коробки. Дэн никогда бы не купил цыпленка в коробке.

Но Клер помедлила вставить ключ зажигания, глядя вслед мужчине, который шел через стоянку к одной из пекущихся на блестящем асфальте машин. «А где же его толстяк-приятель? – подумала она. – Тот, с которым он приехал сюда двадцать минут назад». Кейс в руках у мужчины, вероятно, был застегнут в спешке, так как из него вдруг выпала пачка бумаг и осталась лежать незамеченной на краю дорожки. Клер высунула голову в окно.

– Эй! – окликнула она мужчину, который от неожиданного звука ее голоса резко обернулся. – На тропинке, позади Вас… Вы что-то уронили.

Мужчина растерянно огляделся, как будто не слышал, что она сказала. Клер помахала рукой, указывая на дорожку позади него.

Мужчина повернул голову, но так и не понял, что она хотела ему показать. Раздраженно ворча про себя, Клер выбралась из машины и пошла ему навстречу.

– Вы уронили какие-то листки из Вашего кейса, – повторила она, снова жестикулируя в сторону белого пятна на траве. Ей оставалось пройти футов десять, когда он наконец увидел бумаги. Лицо мужчины прояснилось, и он взмахнул рукой в знак благодарности. Клер остановилась.

– Извините, – крикнул он, повышая голос, чтобы перекричать чаек, споривших о чем-то над их головами. – Я н-н-не слышал сначала, что Вы сказали.

Он вернулся к тропинке и нагнулся за оброненными листками.

Клер осталась стоять на месте. Уехать она не очень-то торопилась, но и задержаться еще не решила. Мужчина выглядел довольно привлекательно – около сорока, высокий, презентабельный. Немного знакомое лицо, как и у всех красивых людей, напоминающее кого-то из кинозвезд, игроков в бейсбол и прочих знаменитостей. Безупречный, отутюженный, вежливый. Хотя заводить уличные знакомства было не в правилах Клер, застенчивая улыбка мужчины ее обезоружила.

Теперь, когда он отдышался после крутого подъема, она увидела, что его загар был, пожалуй, слишком бледным для побережья в это время года. Значит, он из другого штата, и половина его забот осталась в отеле в другом костюме.

Мужчина снова зашагал к машине, увидел, что Клер еще не ушла, и остановился.

– Большое спасибо, – начал он, – это очень важные бумаги. У меня могли бы быть большие неприятности, если бы я их потерял.

Говорить, казалось, было больше не о чем.

– Не за что, – улыбнулась Клер. – И не унывайте! Завтра тоже будет день.

Она направилась к своей машине, но звук его голоса заставил ее замедлить шаги.

– Я… А Вы?… М-могу я?…

Она повернулась и вопросительно посмотрела на мужчину. Он доставал что-то из внутреннего кармана. Неужели он думает, что ей нужны чаевые? Ужасно нелепо Клер только хотела поднять руку в протестующем жесте как позади нее раздался оглушительный визг шин. От неожиданности они оба оглянулись.

Старый, потрепанный, но, без сомнения, обожаемый владельцем «эдсель» на полной скорости влетел на стоянку. Его пилотировал ас Шестой Мировой Войны в фиолетовом свитере, сопровождаемый веселой компанией подвыпивших друзей. Ликуя при виде открывшегося перед ним пустого пространства, водитель начал газовать и готовиться к головокружительным маневрам. Когда автомобиль рванул с места, кто-то из компании не устоял на ногах и свалился на заднее сиденье в сплошную неразбериху рук и ног.

Клер развела руками и улыбнулась мужчине, стоявшему в нескольких шагах от нее. Автомобиль пронесся между ними, оставляя в воздухе след из взрывов хохота. Серые глаза незнакомца сузились, а рот превратился в тонкую линию.

– По крайней мере, развлекаясь здесь, они никого не угробят, – весело сказала Клер. – Хоть какое-то утешение.

– Да, пожалуй, – ответил мужчина, и его голос утонул в вое протестующей резины.

– Всего хорошего, – попрощалась Клер и пошла к своей машине, держа в поле зрения «эдсель», который набирал обороты для очередной схватки с вечностью. В зеркальце заднего обзора она увидела, как мужчина сел за руль белого открытого автомобиля и небрежно закинул «дипломат» на заднее сиденье.

«Так он все на свете растеряет», – подумала она. Но, в конце концов, это были уже не ее проблемы.

Воскресенье еще не закончилось, и его остаток был целиком в ее распоряжении. Разве можно переоценить роскошь быть не замужем? Возможность делать то, что ты хочешь, не спрашивая ни у кого разрешения? Улыбаясь, Клер направила машину к выезду со стоянки, одной рукой щелкая переключателем радиостанций. Может быть, она и выбрала сегодня одиночество, но такая перспектива ее не пугала. А жаль.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Понедельник был просто невыносим.

В рекламной компании «Танди-Николсон» все пребывали в нерабочем настроении. За выходные кто-то перележал на солнце, кто-то слишком много съел, кто-то перезанимался сексом, а некоторые всем, вместе взятым. Утро и большая половина дня прошли за обменом впечатлениями.

Устав до изнеможения, Клер в конце концов сама напечатала рекламный проект, чтобы показать его клиенту, который добрался-таки до ее офиса, опоздав на двадцать пять минут. Но читать проект тот так и не захотел.

В четыре часа Клер без сил упала на стул и объявила, что на сегодня с нее хватит. Художественный редактор наблюдал за ней с веселой улыбкой.

– Что, сдаешься?

– Абсолютно.

Она начала складывать бумаги в беспорядочные кучки и запихивать их в уже переполненные ящики стола.

– Завтра решим, что делать с Пиффиз Панда.

Он сказал ей, что он намеревался сделать с Пиффиз Панда, и это было неприлично. Смешно, но неприлично.

Когда Клер вызвала лифт, секретарша, сидевшая за круглым барьером в другом конце холла, окликнула ее:

– Вас нашел тот мужчина? Насчет Вашей машины?

Клер удивилась.

– Моей машины?

Девушка кивнула.

– Он зашел сегодня утром, около одиннадцати. Сказал, что на стоянке въехал задним ходом в Вашу машину и хотел бы обменяться адресами страховых компаний. Я звонила в Ваш офис, но Вас не было на месте. И по биперу Вы тоже не отвечали.

– Я работала в проектной студии. Странно как-то. Обычно они стараются улизнуть как можно скорее. Между прочим, я вообще сегодня не за рулем: моя машина у механика в гараже.

Девушка подняла аккуратно выщипанные бровки.

– Я записала его имя и номер телефона. Может быть. Вам стоит позвонить и все выяснить?

– И почему он именно сюда пришел? – медленно проговорила Клер, беря в руки листок бумаги с номером и глядя на него. – На моей регистрационной карточке указан мой домашний адрес, а не рабочий. Откуда он мог знать, в какой офис прийти?

– Возможно, он видел, как Вы вошли в здание, и просто обошел все приемные. Когда он появился здесь, то спросил, работает ли у нас Клер Рэнделл.

– И все это из-за того, что он зацепил мою машину? Если он вообще ее зацепил. Ерунда какая-то.

Секретарша пожала плечиками:

– Скорее всего, это лишь предлог. Он Вас описал как «маленькую симпатичную брюнетку с хорошей фигурой». А потом спросил, может ли он подождать в Вашем кабинете. Я сказала, что не вправе ему этого разрешить, и он ушел.

– Наверно, он какой-нибудь страховой агент. Я, конечно, еще не старая ведьма, но иллюзий, что мужчины бегают за мной с высунутыми языками, у меня нет.

– Ну-ну, не прибедняйся.

В период между мужчинами секретарша была ярой феминисткой.

Клер состроила притворную гримаску смирения:

– Больше не буду. Спасибо за сообщение. Надеюсь, рано или поздно все выяснится.

У нее за спиной прозвенел колокольчик лифта. Она вошла в кабину и нажала номер этажа Дэна.

Он сидел за своим столом, широко расставив локти, и читал журнал. Прядь или две коротких светлых волос падали на его лоб, очки в солидной оправе съехали на кончик носа. «Было бы гораздо лучше, если бы он не был таким неотразимым, – мимоходом подумала Клер. – Если бы где-нибудь на пути из детского сада в Андовер, а оттуда в Гарвардскую Школу Бизнеса, ему сломали бы нос или рассекли бровь. Но этого не произошло и, вероятно никогда не произойдет».

Он поднялся и обошел вокруг стола, чтобы легко поцеловать ее в губы. Потом еще раз, уже не так легко. Поцеловать ее в третий раз ему не удалось, так как она выскользнула из его объятий.

– Как ты провела свой одинокий уик-энд? – спросил Дэн. – Тебе надо было поехать со мной. Мы отлично провели время.

– Я рада. Надеюсь, ты объяснил своим родителям…

– Что ты лежишь чуть ли не при смерти с простудой. В точности как ты меня проинструктировала. Я выучил это наизусть. Что с тобой? – он заметил, как Клер беспокойно кружила по кабинету.

Она пожала плечами и щелкнула выключателем кондиционера:

– Ты так когда-нибудь подхватишь воспаление легких, – укоризненно сказала она Дэну.

– Этого я только и жду. Тогда я подам на ТН в суд и отсужу все до последнего цента.

Клер полистала журнал, который он читал. Единственной иллюстрацией в нем была фотография уборочного комбайна. Из фирм, с которыми работал Дэн, две занимались исключительно сельским хозяйством, но ей всегда было трудно представить его себе с соломой, застрявшей в волосах.

– Клер, ты решила?

– Да.

– Ну и…

– Дэн… Я… – Она неохотно встретилась с ним взглядом и, собравшись с духом, выпалила: – О, ради Бога, Дэн. Я просто не хочу выходить сейчас замуж, вообще не хочу, ни за кого. Если бы я хотела, то уверена, что ухватилась бы за тебя без малейшего сомнения, но…

– Но ты все-таки сомневалась.

– Да…

Что еще могла она ответить?

– Ладно, не переживай из-за этого, Клер. Я понимаю, что ты ценишь свою независимость и все такое, – он старался, чтобы его голос был теплым и искренним. – Вот что я тебе скажу. Почему бы нам вообще не забыть, что я задавал тебе этот вопрос? Все будет так, как раньше, легко и просто.

– Слишком просто. Ты же все равно будешь пытаться доказать мне, что я не права.

– Конечно, буду. Но даю слово сильно не нажимать.

Клер слишком устала, чтобы продолжать этот разговор. Позади был крайне изматывающий день, да и какой смысл спорить? Что могла она доказать? Дэн хочет, чтобы она продолжала играть с ним в лицемерные игры, это уже вошло в привычку.

– Мы сегодня вечером встречаемся с четой Байтов в баре «У Клэнси», так?

– Да, в шесть часов для аперитива, потом поужинаем и…

– Я не смогу, – она сделала быстрый успокаивающий жест, чтобы удержать его от возражений. – Я имела в виду, что не успею к шести. Мне еще нужно заехать во Дворец Правосудия… между прочим, я уже туда опаздываю.

Она начала двигаться в сторону двери, казалось, уже поглощенная заботами.

– Штрафы за превышение скорости?

– Нет, глупенький. Дело насчет аэрозоля Сан-Экс. Кто-то подал жалобу в прокуратуру или что-то в этом духе. Меня выбрали как достаточно безобидного представителя ТН для предварительных прений по искам к образцам. Если я не успею в Клэнси… Куда мы идем ужинать?

Он назвал ей ресторан. Ей удалось выбраться из офиса без прощального поцелуя, с серьезным намерением обязательно вернуться к этому разговору. В вестибюле на первом этаже она остановилась, чтобы купить газету, и начала читать заголовки, прежде чем поймать такси. Просмотреть последние новости не заняло много времени. Обычный набор для праздничных выходных и соответствующая ему негодующая передовица, подводящая итоги, – дорожных происшествий больше, чем обычно, несколько убийств, а также излияния политиков, бьющих себя в грудь по поводу «земли веселых и отважных».

Клер оставила газету в такси и вошла во Дворец Правосудия, чтобы защищать интересы Сан-Экса без особого энтузиазма.

Она потратила на это гораздо больше времени и сил, чем ожидала. Ехать в Клэнси было уже слишком поздно, и ей пришлось взять такси до ресторана. Она все еще кипела от негодования и бессилия перед неповоротливостью Закона.

Спеша встретиться с Дэном и Байтами, Клер не заметила мужчину, который следовал за ней по пятам. Но даже если бы она и обратила на него внимание, то не узнала бы.

Он сильно изменился.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Вторник оказался удачнее. Обменявшись впечатлениями от уик-энда днем раньше, сотрудники ТН были готовы приступить к работе. За длинные выходные и бесполезно проведенный понедельник накопилось очень много невыполненных дел, но все брались за них с невиданным энтузиазмом. Часы показывали почти полседьмого, когда Клер вышла на улицу. Позади был нескончаемый день, жаркий и липкий даже со включенным кондиционером, и к вечеру всеобщее рвение превратилось в раздражительность.

Час пик близился к концу. Мимо проехало несколько пустых такси, которые, казалось, умышленно держались ближе к середине дороги, чтобы не подбирать пассажиров. С тоскливой и не очень лестной мыслью о мастерской, где ее машина стояла в ожидании какой-то жизненно необходимой запчасти из Лос-Анджелеса, Клер начала ловить такси, двигаясь боком вдоль кромки тротуара.

У ее друзей по несчастью – пешеходов – еще хватало сил на грубости, и какой-то мужчина натолкнулся на нее, даже не извинившись. Клер в десятый раз подняла руку и наконец сумела обратить на себя внимание одного из таксистов. Он лениво махнул рукой в ответ и, глянув в зеркальце заднего обзора, включил сигнал поворота. Клер, видя, что сразу подъехать к тротуару ему не удастся, продолжала идти вперед вдоль бровки. Внезапно она почувствовала сразу два удара одновременно: спереди на нее налетел мужчина, пытающийся поймать другое такси, и еще один толкнул слева.

«Ах, простите меня!» – саркастически крикнула она вслед первому мужчине и обернулась, чтобы разобраться со вторым. Но рядом с ней уже никого не было. «Должно быть, он толкнул меня на бегу», – решила Клер.

Удар был довольно сильным, и она потерла ноющую левую руку. Как раз в этот момент такси добралось до тротуара, и Клер пробежала несколько метров, чтобы кто-нибудь не занял его раньше нее.

Забравшись на заднее сиденье, она захлопнула за собой дверцу и облегченно выдохнула. Водитель улыбнулся ей в зеркальце и философски изрек:

– Всем куда-то надо, все куда-то спешат.

– Это точно… Причем им нет никакого дела, если они по дороге собьют кого-нибудь с ног, – согласилась она и назвала адрес. Таксист опустил флажок, и машина присоединилась к потоку транспорта.

Теперь, наконец-то усевшись после спешки и суматохи дня. Клер почувствовала легкую тошноту. Тяжелый теплый воздух такси обволакивал ее, и неровное движение машины сквозь лабиринт автомобилей становилось неприятным. Наклонившись вперед, чтобы открыть окно, Клер ощутила, как натянувшийся ремешок сумочки на ее плече причинил руке острую боль. «Наверно, у этого кретина, натолкнувшегося на меня, было что-то твердое в руках, – подумала она. – Книга или коробка». Она дотронулась рукой до синяка.

Но это был не синяк. Ладонь стала влажной и липкой. Клер сняла сумочку с плеча и, не веря глазам, уставилась на свое предплечье.

– О, Боже мой! – простонала она, не отрывая взгляда от крови, вытекающей из аккуратного круглого отверстия, и чувствуя приступ тошноты.

– Что-нибудь забыли, леди?

– Я ранена, – с трудом выговорила Клер. – Кто-то выстрелил в меня там, на улице.

Машина резко затормозила, и Клер невольно подалась вперед.

– Что?!

– Извините меня, вот… у меня дырка в руке, – объяснила она, чувствуя себя как идиотка. – Из нее кровь льется Вам на сиденье.

– О, господи, – он развернулся к ней, игнорируя раздававшиеся со всех сторон гудки, и вытащил носовой платок. Потом вылез из машины и сел рядом с Клер на заднее сиденье.

– Успокойтесь, леди. Вам тут ничего не повредили, иначе Вы бы сразу об этом знали. Это всего лишь сквозная рана, видите? Прямо насквозь. Ну-ка, положите голову на колени. Черт, кровь-то как хлещет. Нагнитесь-ка вперед, я перевяжу. Теперь будете в полном порядке.

– Так, в чем здесь дело? – раздался хриплый, усталый голос.

Шофер такси оглянулся через плечо.

– Слушай, приятель, первый раз в жизни я так рад тебя видеть. У этой женщины рука прострелена.

Полицейский в униформе наклонился над задним сиденьем, заставляя таксиста вжаться в угол.

– Леди? Это правда?

– У меня дырка в руке, – повторила Клер, осознавая как глупо это звучит, и прибавила: – Кровь течет.

– Черт, в самом деле!

Огромный полицейский выпрямился и махнул рукой своему напарнику, сидевшему в черно-белой патрульной машине, которая стояла перед застрявшим такси.

Второй коп медленно направился к ним. Таксист все еще сидел рядом с Клер, насвистывая сквозь зубы.

– Будете в полном порядке, леди. Только не волнуйтесь, о'кей?

Полицейские посовещались, затем старший нагнулся опять.

– Где это произошло?

Шофер объяснил ему, где Клер села в такси.

– Знаете ли Вы, кто это сделал, мисс? Может быть, один из Ваших знакомых имел что-нибудь против Вас?

– Нет… Я даже не сообразила, что в меня выстрелили. Я думала, на меня кто-то налетел с коробкой в руках или чем-то вроде. Я даже не слышала ничего похожего на выстрел.

Усталость исчезла из глаз полицейского.

– Вы имеете в виду, что рядом с Вами никого не было, Вы не видели оружия, не слышали выстрела, ничего подобного?

– Она просто шла по улице. Мне голоснула, все как обычно, – вставил таксист. – Просто шла как и все.

– Да-а, делишки.

Полицейский повернулся и побежал к своей машине. Открыв дверцу, он достал рацию: – Говорит Зебра Пять Чарли, возможный снайпер на углу Клири и Бучанан. Одна жертва, рана сквозная. Прием!

Рация ожила в его руке:

– Спасибо, Зебра Пять Чарли. Сообщение принято под номером двести семнадцать, угол Клири и Бучанан. Где вы сейчас находитесь?

– Клири и Полк.

Клер почувствовала, как вместо таксиста около нее сел второй полицейский. Сиденье покачнулось, вызывая у нее тошноту.

– Разрешите мне взглянуть, мисс?

У него был мягкий голос и легкие руки, которые быстро управлялись с платком таксиста, насквозь пропитавшимся кровью и ставшим бесполезным. Клер выпрямилась и откинула голову на спинку сиденья, глядя на свет, проникающий через люк на крыше машины. Кусочек прозрачного пластикового покрытия был отколот, и не доставало одного из шурупов.

– Все выглядит не так уж плохо, уверяю Вас.

– Таксист то же самое сказал, – проговорила она, слыша свой голос словно издалека. – Но мне очень больно.

– Еще бы, болит, должно быть, сильно. А Вы держитесь молодцом, просто молодцом. – В его голосе слышался выговор южного штата.

Снаружи таксист спорил о чем-то с первым полицейским, который закончил говорить по рации, и теперь пытался направить транспорт в объезд двух неподвижных машин. Таксист переминался с ноги на ногу, пиная рваный клочок газеты.

Голос молодого полицейского заглушил нытье водителя такси:

– Вы только не волнуйтесь, мисс?…

– Рэнделл, Клер Рэнделл.

– Мисс Рэнделл. Постарайтесь расслабиться. «Скорая помощь» приедет с минуты на минуту. Мы бы сами Вас отвезли, но… если там действительно снайпер, каждый патруль будет на счету. Понимаете?

– Конечно. Вы имеете в виду, что он еще кого-нибудь может убить.

Клер попыталась избавиться от тумана, застилавшего ей глаза. Молодой полицейский снял фуражку. Вместо лица у него был бледно-розовый шарик с ушами, который порывался улететь через крышу такси. Шарик снова заговорил:

– Да, боюсь, что так. Неприятное дельце.

Издалека донесся нестройный хор сирен. Их громкие пронзительные завывания наполняли улицы тревогой и беспокойством.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– Скорее всего, он на одном из этих трех.

Малчек посмотрел на противоположную сторону улицы и вверх на здания, безразличные и безымянные, мигающие слепыми глазами окон вслед заходящему солнцу. Стекла верхних этажей отливали кровавым светом заката.

– Я думаю, на двенадцатиэтажном, – сказал он Гонсалесу. – До него далековато, но зато оно самое высокое. Все зависит от того, намеревался ли он кого-нибудь убить или только напугать. Значит, ты уверен, что больше покушений на убийство сегодня не было?

Гонсалес покачал головой:

– Два магазина сообщили о разбитых витринах, и у кого-то вспороли шину. А больше ничего, никаких покушений.

Он оглядел пустынный перекресток. Сообщение под кодом 3000 было передано десять минут назад. Сразу же полицейские машины перекрыли все четыре ведущие к перекрестку улицы и переулки между ними. Транспорт направляли в объезд, пешеходов – в обход. Вдалеке за забором ограждения толпились и напирали зеваки, вглядываясь, переговариваясь, загораживая глаза от солнца, чтобы лучше видеть. Несколько любопытных лиц выглядывали из окон зданий. Гонсалес протянул руку за громко говорителем.

– Отойдите от окон. Отойдите от окон. Говорит полиция, вы подвергаете себя опасности. Всем отойти от окон. – Он опустил мегафон, и его теперь не усиленный голос поражал своей мягкостью. – Ни один из них даже не пошевельнется.

– Пока кого-нибудь не подстрелят.

– Точно, – он закинул рупор на заднее сиденье машины. – Хочешь подняться наверх?

– А почему бы и нет? Я сюда приехал не для того, что бы слушать, как ты в мегафон распеваешь.

Малчек расстегнул куртку и побежал через улицу. Внезапно он вспомнил о винтовке, висящей у него на плече, остановился и, вернувшись на несколько шагов, сунул ее Гонсалесу.

– Тебе разве не понадобится? – удивился тот.

Малчек пожал плечами.

– Отсюда стрелять – все равно, что со дна колодца. Пуля доберется до высшей точки, развернется и влепит мне же в глаз. А наверху и тридцать восьмой сойдет.

– Ты точно знаешь, что он сидит на этом здании, а не на одном из двух других? – Гонсалес положил винтовку рядом с мегафоном и зашагал бок о бок с молодым полицейским.

Малчек снова пожал плечами.

– Вероятнее всего. Дело к вечеру, люди начинают скучать, глазеть в окна. Если бы он стрелял с шести- или девятиэтажного, кто-нибудь бы его обязательно заметил.

Они пересекли гулкий пустой вестибюль, направляясь к лифтам. Двери одного из них были открыты, и рядом стоял патрульный в форме. Остальные лифты не работали, а их кнопки управления были отключены. Управляющий зданием робко выглядывал из-за витрины киоска со средствами для загара. Казалось, что он слегка стыдится происходящего.

Гонсалес нажал кнопку с номером двенадцать, и закрывающиеся двери скрыли от них выражение личной обиды на лице управляющего. Дно кабины крепко прижалось к их подошвам, и на панели над дверью замигали цифры.

– А как насчет офисов? Он ведь мог стрелять и из офиса, разве не так? – настаивал Гонсалес.

– Конечно, мог. Но управляющий сказал, что сейчас свободных офисов в здании нет. А окна всех сортиров выходят во внутреннюю шахту, а не на улицу.

– Но было почти полседьмого. К этому времени многие офисы пустеют.

– Давай проверим сначала крыши, хорошо?

Малчек, казалось, заскучал от этого разговора, и настала очередь Гонсалеса пожать плечами.

– Ты специалист, тебе и решать.

– По этим негодяям никто не специалист.

Гонсалес искоса взглянул на своего напарника. Он работал с Малчеком уже пять лет и все еще не мог понять что им двигало в подобных ситуациях. Он знал, что говорилось в картотеке – Малчек специализировался на снайперах и наемных убийцах. И каждый раз, когда требовалось обезвредить снайпера, обычно именно Малчек советовал ему, как найти преступника, как его загнать его в угол и схватить. Гонсалес любил наблюдать за работой специалиста высшего класса, но все же предпочитал Малчека в обычной обстановке.

Кабина лифта дернулась и остановилась, двери со скрипом раздвинулись, и они вышли в холл. Еще один патрульный стоял в дальнем углу у двери с табличкой «Крыша». Полицейские направились к нему и их шаги отдавались гулким эхом от стекол, дверей, линолеума и похожих на кубики льда ламп у них над головами.

– Открыто? – спросил Гонсалес, подойдя футов на двадцать. Патрульный кивнул и неуверенно ответил:

– Да, сэр. Вы собираетесь наверх? Мне приказали туда не ходить, – ему очень хотелось на крышу, это было написано у него на лице. – Только в случае, если опять будут стрелять.

– Все правильно. Мой приказ, – сказал Малчек и зевнул.

Патрульный в изумлении уставился на него, не веря тому, что увидел. Малчек заметил его взгляд и усмехнулся.

– Реакция на стресс. Тело требует дополнительного количества кислорода, чтобы обеспечивать производство адреналина. Книжки почитай. А ты подумал, что я на работе засыпаю?

– Никак нет, сэр, – но патрульный, похоже, не был убежден.

Малчек распахнул куртку и вытащил из кобуры свой револьвер, Гонсалес повторил его движение. Поворачивая ручку двери как можно медленнее и бесшумнее, Малчек приоткрыл дверь на несколько дюймов, глядя вверх на темную и крутую лестницу. На верхней площадке полоски света резко очерчивали закрытую вторую дверь, которая выходила непосредственно на крышу. Лестница была пуста: лишь покрытые сажей бетонные ступеньки.

Малчек первым быстро взбежал наверх и встал наготове у двери, в то время как Гонсалес остался внизу. Малчек по дюйму отворил верхнюю дверь и лучи закатного солнца озарили его лицо и верхнюю площадку лестницы багровым светом. Когда никакой реакции не последовало, он ступил на потресканный, местами вспученный асфальт крыши. После небольшой задержки он завернул за край двери.

По-прежнему стояла тишина.

Гонсалес поднялся вслед за Малчеком, придержав дверь, когда тот ее отпустил. Во все стороны вокруг них простиралась крыша. Сразу за дверью находилась будка кондиционерной системы здания и танкеры с водой. Заключенный в металлическую коробку механизм лифта отбрасывал длинную тень.

Осматриваясь, Малчек пошел вперед вдоль сооружения, а Гонсалес бесшумно прикрыл дверь и затаился между выходом с лестницы и кондиционерной будкой. Огромная алюминиевая рама телевизионной антенны располагалась сразу за обрывом стены, и, когда Гонсалес нагнулся, чтобы пройти под ней, торчащие металлические прутья зацепили его фуражку и она упала у него за спиной. Осторожно завернув за угол, он увидел, что Малчек стоит около переднего края крыши, глядя вниз. Засовывая револьвер в кобуру, Гонсалес выругался вполголоса от облегчения и разочарования одновременно и встал рядом с Малчеком.

– Что, не тот дом?

Малчек посмотрел на него без выражения.

– Нет, просто мы опоздали.

Кучка поблескивающих гильз виднелась из-под скомканного бумажного пакета.

– Значит, говоришь, никаких других сообщений о покушениях не поступало? Только порча имущества – снова спросил он, наклоняясь, чтобы бросить взгляд вниз на пустынные улицы и обращенные кверху лица людей в полицейской форме.

– Ни одного. Доклады о мелких случаях порчи имущества поступили вскоре после того, как эта женщина была ранена. Ей прострелили руку, пока она ловила такси.

– Весело. Что за женщина?

– Что значит, «что за женщина»?

– Ну, там, старая, молодая, худая, толстая, домохозяйка – кто?

– Довольно молодая. Сказали, что симпатичная. Работает в офисе.

Малчек кивнул, как будто что-то решив для себя.

– Можешь им сказать, чтобы сняли заграждение. Теперь уже все равно, он давно смотался.

– Ты думаешь?

– Я знаю.

Малчек присел на корточки, подцепил дулом револьвера бумажный пакет и распрямил его, чтобы заглянуть внутрь. Вощеная бумага, хлебная корка от сэндвича. Он обращался с содержимым очень бережно: в лаборатории могли снять с бумаги хорошие отпечатки от пота и кожного жира. Он потянулся к гильзам, когда его рука внезапно замерла.

Гонсалес, закончивший выкрикивать инструкции патрульному, стоявшему внизу на лестнице, услышал, как Малчек чертыхается.

– Что там еще?

Малчек указал ему на что-то револьвером, доставая другой рукой носовой платок из внутреннего кармана. Еле заметные белые прожилки испещрили асфальт и нижний край бетонного парапета. Одна, толще, чем остальные, в тени все еще блестела как мокрая. Он прикоснулся к ней кончиком платка и понюхал его, сморщив нос. Затем неторопливо поднялся, сворачивая платок в комок.

– Он не смог сдержать возбуждения, – с отвращением проговорил Малчек, засунул платок в карман куртки и убрал револьвер в кобуру. Потом повернулся и зашагал прочь. Гонсалес еще мгновение продолжал смотреть на белые отметины и через секунду последовал за ним.

– Я распоряжусь, чтобы прислали наверх кого-нибудь из лаборатории, – предложил он, когда они с грохотом сбегали вниз по ступенькам. – На хлебе могла остаться слюна. По крайней мере, одно мы теперь знаем точно – это была не чья-то ревнивая жена.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В гаснущем свете сумерек высокий мужчина уже два часа наблюдал за входом в приемное отделение больницы. В который раз он взглянул на часы. До его рейса в одиннадцать оставалось совсем мало времени, а ему еще надо было успеть заехать в отель за двумя чемоданами.

Он видел, как она сама дошла от «скорой помощи» до двери больницы, значит ее ранение оказалось легким. А жаль. Если бы тот толстолицый кретин не натолкнулся на нее у тротуара в момент, когда он нажал на курок, он мог бы уже о ней не беспокоиться.

В конце концов, можно было бы и не торопиться, но завтра, к двум часам, он должен прибыть в Буэнос-Айрес. Церемония была назначена на четыре и, хотя он знал, что может рассчитывать на обычную получасовую задержку и сумятицу, сопровождающие любое публичное событие, ему требовалось время, чтобы все подготовить. Выругавшись про себя, он выбрался из машины, перешел улицу, направляясь к затемненному входу, и вошел в пропахнувшее антисептиками помещение.

Несмотря на огромное желание быть полезной, девушка-регистраторша ничем помочь не могла.

– Извините, моя смена началась всего час назад. Я сейчас выясню, если кто-нибудь в курсе. Подождите минутку.

Она улыбнулась ему и, покачивая бедрами, вышла из-за полукруглого барьера.

Через несколько минут она вернулась, давая ему возможность как следует полюбоваться ее походкой по клетчатому линолеуму.

– По-видимому, ее оставили на ночь для наблюдения. Какое-то осложнение. Если хотите, я узнаю для Вас номер ее палаты.

– Будьте любезны.

Регистраторша поговорила по телефону и обратилась к нему, зажав рукой трубку:

– Она на четвертом этаже, но дежурная медсестра говорит, что у нее сейчас посетители. Скорее всего, полиция. Предупредить ее, что Вы подниметесь?

Он с сожалением покачал головой:

– Нет, не надо. Я опаздываю на самолет и позвоню ей завтра. Просто хотел убедиться, что с ней все в порядке. Спасибо за помощь.

– Для этого я здесь и нахожусь… чтобы помогать. Ее улыбка была более чем вежливой.

«Как-нибудь в другой раз, леди», – подумал он и вышел из здания.

Сев в машину, он развернул ее на сто восемьдесят градусов и, превышая скорость, помчался в отель. Времени оставалось в обрез, но девушка представляла собой проблему, которую он не мог оставить нерешенной.

Он не был уверен, что имел все необходимое с собой, поскольку работа, ради которой он сюда приехал, подобных приспособлений не требовала. Тем не менее его запасов для Буэнос-Айреса могло хватить на дело и здесь и там. В крайнем случае он мог бы докупить еще проводов, прилетев на место, хотя это и не соответствовало бы его правилам.

Так как Клер Рэнделл остается на ночь в больнице, ее квартира будет пустой. Выходя из вестибюля отеля, он снова посмотрел на часы и обнаружил, что времени осталось гораздо меньше, чем он предполагал. Хорошо, что он уже побывал в квартире днем раньше. Хотя он и выбрал план в центре города, то, что он заметил вчера, пригодится ему сегодня.

Дом, где жила Клер, находился недалеко. Он припарковал машину под молодым деревцем, упрямо растущим между тротуаром и бордюром. Завернуть за угол и пройти по бетонному спуску на стоянку, находящуюся под домом, заняло не больше минуты. Оглядев ряд машин, он заметил, что ее «кугар» стоял на месте. Еще вчера его не было. Он поколебался, решая, не воспользоваться ли для своего плана машиной.

В следующую секунду два события помогли ему принять решение.

Еще один автомобиль въехал на стоянку, как только перед ним открылись двери лифта.

И внезапно он сообразил, что она вряд ли скоро сядет за руль с рукой на перевязи.

Дверь квартиры открылась легко. На стенах узкой прихожей не было никаких декораций, за исключением нескольких чернильных рисунков, которые ему хотелось бы рассмотреть получше… Манера письма казалась знакомой.

Он вошел в гостиную и огляделся. Просторная комната. Даже слишком просторная для того, что он намеревался предпринять. Но он одобрил белые стены, ворсистый ковер бронзового цвета и столик из темного стекла, который стоял под большим окном, обрамляющим темнеющее ярко-голубое небо с силуэтами холмов, уже украшенных цепочками мерцающих огней.

Найти сервизную тарелку нужного размера не составило труда…

Закончив, он отряхнул свои твидовые брюки и воткнул вилку обратно в розетку. Если ехать быстро, он еще успевал на самолет. Но придется поглядывать в зеркальце.

Фараоны только что сменились и со свежими силами начинали патрулировать шоссе. Они будут только рады заняться работой еще до того, как к ночи на дорогах появятся пьяные.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В ту ночь Клер не могла заснуть. Болела рука. Болела голова. Ныло самолюбие.

Ей было не по себе от слов Малчека, что какой-то извращенец выстрелил в нее в момент сексуального возбуждения. Малчек сказал – потому, что она молода и красива. Клер чувствовала себя омерзительно грязной, как будто ее на самом деле изнасиловали.

И от его поведения легче не стало. Он смотрел на нее, словно она была в чем-то виновата. Старая песня, вали все на жертву. Но что она сделала, кроме как ловила такси?

А потом еще Дэн приехал, окружив ее цветами, суетой, ласками и поцелуями, обращаясь с ней словно с двухлетним ребенком.

Она недовольно завозилась на кровати, раздраженно дергая простыню. По крайней мере, один человек ее бы понял. Тот полицейский.

Нелепее всего было то, что, когда он вошел в палату, Клер понравилось, как он выглядел. Его лаконичные движения, собранная манера держаться. От его глаз разбегались улыбчивые морщинки, но было очевидно, что ими давно не пользовались. Интересно, почему он такой сердитый? «Наверно, у него язва желудка», – решила Клер и заставила его образ исчезнуть из палаты. Она поудобнее устроилась на кровати, обращаясь с перевязанной рукой как можно бережнее. Двадцать минут спустя Клер уже спала. Кошмары о хмурых полицейских, ревнивых любовниках и маньяках с винтовками ее не беспокоили. Это был глубокий исцеляющий сон, и действительность вернулась к ней только вместе с утром и солено-сладким запахом бекона.

В десять часов пришел доктор, посветил ей в глаза, потыкал иголкой в предплечье и сказал, что она может убираться на все четыре стороны и им нужна кровать.

Дэн появился в полдвенадцатого, веселый и ободряющий. Он считал, что ей пора вернуться в офис как можно скорее, чтобы отвлечься от неприятностей в рабочей кутерьме. Он называл это «вернуться в седло».

Клер не соглашалась. Снова и снова. В конце концов он сдался и повез ее домой на квартиру. Клер объяснила ему, что ей необходимо собраться с силами, прежде чем выйти на работу – ведь она так и не добралась домой прошлой ночью. Значит, ей нужно хотя бы переодеться в свежее белье. На самом деле она просто хотела остаться наедине с коробкой жареных цыплят и книжкой, чтобы как можно меньше вспоминать о реальности. Дэн вряд ли одобрил бы подобную послешоковую терапию.

«Что лишний раз доказывает, как мало он меня знает», – подумала Клер, пока они шли по ковровой дорожке к ее квартире.

– Я зайду совсем не надолго и помогу тебе устроиться, – настаивал он, не обращая внимания на ее протесты.

– Первый раз вижу сторожевого пса в очках, – резко сказала Клер, входя в гостиную и позволяя домашней обстановке впитать ее в себя. Полуденное солнце разбросало по ковру лужицы света и раскрасило покрытый пледом мягкий диван. За окном голубела гладь залива, и над холмами позади него дрожала дымка зноя.

– Я думаю, тебе следует чем-нибудь подкрепиться, – сказал Дэн, энергично потирая руки (жест, который всегда ее раздражал). – Не могу же я оставить тебя здесь совсем одну и к тому же голодную.

– Правда, Дэн, я совсем не хочу есть, – соврала она.

– Ты всегда хочешь есть, и сама это знаешь. Давай иди и переоденься во что-нибудь роскошное. А я продемонстрирую тебе, что значит поменяться ролями, и при готовлю салат.

– Я не хочу салат, – крикнула она из спальни.

Ей хотелось огромную расползающуюся пиццу и галлон кофейного мороженого. Салаты предназначены для утонченных людей, которые сидят на всяких диетах. Она же хотела, чтобы что-то стекало у нес по подбородку.

– Тогда хлебец по-французски. Или, знаешь, я умею готовить бесподобный…

Она так никогда и не узнала, что же было его коньком

До неприличия короткий взрыв отбросил Дэна Фоулера и содержимое холодильника через кухню, просеивая их по дороге сквозь декоративную стальную решетку стойки для завтрака прежде, чем та поддалась и рухнула на пол. Защищенную от мощи взрыва дверью спальни, Клер все же откинуло на кровать, и она сползла по ней на белый мягкий ковер секунду спустя.

Еще некоторое время раздавались звуки бьющегося стекла, падающих предметов и трескавшегося дерева. Потом первые язычки пламени начали лизать краешек ковра в гостиной, превращая бронзовые ворсинки в черные и опаляя обтрепанные куски пиджака из льна и полиэстра, который однажды принадлежал «сторожевому псу в очках». Дым и сладковатая вонь пластиковой взрывчатки клубились по квартире, затуманивая восхитительный пейзаж за окном, проникая во все щели, обволакивая книги, мебель, одежду, шторы.

Клер лежала без сознания и не слышала ни топота бегущих ног, ни голосов испуганных людей, собравшихся около вылетевшей с петель двери, ни завывающих воплей сирен пожарных и полицейских машин.

Это было единственной милостью к ней в этот день.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Гонсалес узнал о взрыве в квартире Клер Рэнделл только в пять часов вечера. Утро он провел в суде, давая показания по одному из своих дел, а после наспех проглоченного ленча допрашивал нескольких типов из Картотеки Извращенцев. Причем совершенно безрезультатно.

Малчек не принимал участия в допросах. У него были свои неотложные дела, и предыдущий день он работал с Гонсалесом только из-за снайпера. Его кабинет был все еще пуст, когда Гонсалес вернулся из комнаты для допросов. Стеклянная стена, разделяющая их офисы, была почти полностью залеплена объявлениями «В розыске», расписаниями отпусков, таблицами и плакатами по профилактике преступности – как будто кто-то нуждался в напоминании. Но все же Гонсалес смог разглядеть, что хаос на столе Малчека не изменил своего вида с утра, что означало, что тот был где-то на улицах со своими ребятами и не проверял сообщения. Как и Гонсалес, он предпочитал действие перекладыванию бумажек. Впрочем, как и большинство полицейских.

Гонсалес допивал чашку кофе, когда вошел Гроган. Обычно сводки о происшествиях доводились до всеобщего сведения на утреннем совещании у капитана. Смерть Фоулера была зафиксирована как отдельный случай и поручена для разбирательства Грогану и Джонсону. Гроган отличался хорошей памятью на имена.

– Не та ли это девушка, с которой ты и Майк вчера беседовали по поводу маньяка-снайпера? – спросил он, просунув голову в дверь и протягивая предварительный рапорт Гонсалесу.

– Черт меня побери, – выдохнул тот, пробегая глазами немногочисленные детали. – Майк все-таки оказался неправ. Она пострадала, эта Рэнделл?

– Несильно, я думаю. Хотя ее отвезли обратно в больницу. А этот парень… Мы до сих пор его от стенок отскребаем.

– Кто такой?

– Имя, по-видимому, Фоулер, Дэн Фоулер. Его бумажник лежал открытым на столе, можешь себе представить? Вылетел из кармана и спокойненько приземлился на стол. Открыт на карточке члена Центрального Атлетического Клуба. Пожалуй, в гандбол ему больше играть не придется.

– Весело, – Гонсалес не улыбнулся. – А где сегодня Майк?

– Гоняется по версиям об убийстве Дондеро. Он убежден, что того прикончили не случайно, а руками наемного убийцы. Иногда мне кажется, что Майк помешался на этих наемниках.

– Это его специальность.

– Так-то оно так, но не каждый же придурок с пистолетом работает по контракту? Например… помнишь два месяца назад Крутого Донагана пристрелила его собственная жена, как выяснилось, потому что тот ей изменял с женой мясника. Это же не убийство по контракту? А он был сама Организация.

– Организация, конечно… Но не на уровне Дондеро. Гроган поджал губы и упрямо наклонил голову.

– Может и нет, но и Дондеро тоже не Легс Даймонд.

– Как и Клер Рэнделл. Но кто-то очень хочет убрать ее.

– Ну, может, она тоже спит с мясником, – предположил Гроган.

– Может быть. Слушай, сообщи Майку, когда он появится, про эту Рэнделл, хорошо?

Гонсалес надел фуражку и вышел мимо Грогана в дежурную комнату.

– Значит, забираешь Фоулера от меня с Джонсоном?

Гроган следовал за ним до автомата с водой. Гонсалес повернулся, но продолжал двигаться задом по направлению к выходу.

– Да забирай его так. Не люблю иметь дело с бомбами.

Гонсалес приподнял бровь:

– Что, такие мы щепетильные? Гроган нахмурился:

– Такие мы, ирландцы.

Гонсалес сделал паузу:

– Ну-ну. Я всегда могу перевести тебя на время в отдел по делам несовершеннолетних.

– Для чего? У меня своих шесть штук. Если бы я хотя бы их понимал, то был бы счастлив. А ты мне еще чужих хочешь подсунуть.

Гонсалес оставил его у водоохладителя, оставил человека, обиженного на весь мир и протекающий бумажный стаканчик.

Дух преемственности не был чужд больничной администрации, судя по тому, что Клер оказалась в той же палате, где провела прошлую ночь.

– Они даже простыни не сменили, – сказала она Гонсалесу голосом, охрипшим от дыма и страдания.

Чувство предательства было написано у нее на лице, когда она смотрела, как он подвигает стул к кровати.

– Я считаю, теперь это очевидно, что кто-то пытается Вас убить, мисс Рэнделл.

Он, кряхтя, уселся на стул. От жары его ноги всегда распухали.

Из глаз Клер потекли слезы, сливаясь во влажную пленку, покрывающую одну щеку и подбородок, маскируя часть лица, с которой жаром взрыва содрало несколько слоев кожи.

– Но ведь никто не хотел убивать Дэна, правда?

– Нет, это была случайность.

– Но он мертв. Мне не говорят, но я знаю: он должен быть мертв. Мне только говорят «Не волнуйтесь», как будто я маленькая.

Гонсалес мягко посмотрел на нее:

– Он мертв, тут ничего не попишешь, мисс Рэнделл. Скорее всего, он умер мгновенно, даже ничего не почувствовав.

Он не ошибся в Клер. Эти слова не вызвали новых слез, рыданий или всхлипываний, а наоборот, казалось, успокоили ее.

– Да, я знаю. Это лучше, чем…

– Взрыв предназначался для Вас. Дэн, можно сказать, спас Вам жизнь.

Она взглянула на Гонсалеса, предательство проступило яснее в ее глазах.

– Вы думаете, мне от этого легче, лейтенант? Я знаю, что взрыв предназначался для меня. У Дэна не было выбора, он же не добровольно вызвался разорваться на кусочки в моей квартире. Но почему? Что я сделала такого, за что кто-то меня так сильно ненавидит?

– Я пока не знаю. Мы попытаемся разобраться вместе. Вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы разговаривать на эту тему?

Она вздохнула:

– Все лучше, чем лежать здесь и думать о… Дэне. Слезы опять выступили у нее на глазах от шока, изнеможения и скорби.

– По правде говоря, мы не были помолвлены. Вчера я Вам так сказала, потому что это легче, чем все объяснять. На прошлой неделе он попросил меня выйти за него замуж и я ему отказала. Дэн не мог с этим смириться. Он продолжал жить как раньше, заботясь и хлопоча обо мне, как будто я принадлежала ему, независимо от того, что я говорю. Он всегда… как будто я еще…

«Так вот что было вчера в ее глазах», – сочувственно подумал Гонсалес, протягивая ей салфетку из коробки на прикроватной тумбочке. Ее желание порвать отношения Фоулер не воспринял. У него мелькнула новая мысль.

– А кто был Вашим другом до Фоулера?

– Что? А, никого особенного не было. Я встречалась с несколькими мужчинами, когда только сюда переехала, но… ничего серьезного. А Дэн… он постепенно всех вытеснил… как он всегда делал, когда чего-то хотел добиться. Другие… я просто потеряла с ними связь.

– А перед тем, как Вы переехали сюда?

– В Нью-Йорке?

– Если Вы приехали оттуда, то да.

– Я ходила на свидания. Но следа из разбитых сердец отсюда до реки Гудзон за мной не осталось.

– У Вас острый язычок, мисс Рэнделл, – заметил Гонсалес с укоризной.

– Да, это верно, не так ли? – Клер закрыла глаза и повторила уже мягче, – да, я знаю. Наверно, это оружие, которым я пользуюсь слишком часто, иногда еще до того, как на меня нападают. Простите.

– Я не возражаю. Если это помогает Вам чувствовать себя лучше.

Она позволила себе полуулыбку, не больше.

– Наверно, помогает, но вряд ли это может служить оправданием. Возвращаясь к нашему разговору… Я не отношусь к тому типу женщин, из-за которых мужчины сходят с ума. Нет, нет, – добавила она, видя, что он собирается вежливо протестовать, – я не имею в виду… Я знаю, что выгляжу неплохо. Как и любая девушка в наши дни, если только она хочет. Но, скажем прямо, никто не будет драться на дуэли ради моей благосклонности. Я далеко не роза без шипов.

– Ну, хорошо, значит, здесь мы причины не найдем. Расскажите тогда о Вашей работе.

– Как я уже вчера сказала, я там не слишком важная персона. Я еще могу себе представить, что кто-то хочет убить заказчика. Я и сама иногда не прочь. Но меня?! От меня ничего важного не зависит.

– Давайте о семье. Готовитесь унаследовать большую сумму?

– Нет, абсолютно ничего. И секретной формулы чудесного эликсира я тоже не знаю.

Он усмехнулся:

– Уверены?

– Уверена.

– Может быть, у Вас есть нечто, что кто-нибудь очень хочет присвоить? Стоите у кого-нибудь поперек дороги?

– Послушайте, лейтенант, Вы, наверно, слишком много смотрите телевизор.

Клер отвела рукой волосы от лица. Жест показался ему слегка знакомым, но он не смог вспомнить, где его видел.

– У меня собственная квартира в доме, но никто не проявлял желания снести его и разместить там стоянку для автомобилей. Пока, по крайней мере. Я не играю в казино и не спекулирую на бирже. У меня есть машина, но половину ее стоимости мне еще предстоит выплатить банку. И, кстати, натурального меха я не ношу.

Гонсалес рассмеялся.

– Вот еще одна область, которую мы не упомянули. Политика. Вы принадлежите к какой-нибудь политической группе? Кого-нибудь агитировали в последнее время?

– Только компанию, обслуживающую мой дом. Что бы они починили канализацию в подвале. Уж очень воняет.

– Как насчет Ваших друзей? Кто-нибудь занимается политикой, преступной деятельностью и так далее?

– Политикой – нет. В рекламе мы стараемся держаться от нее подальше. ТН это всегда удавалось. После Уотергейта они стали ужасно задирать нос. Преступной деятельностью? Я не знаю. Если бы кто-нибудь этим и занимался, разве сказал бы мне? Большинство моих друзей – из рекламного бизнеса. Некоторые его называют преступлением.

Она положила голову на подушку и закрыла глаза.

Оторвав взгляд от записной книжки, Гонсалес заметил напряженные линии у нее под глазами прежде, чем она моргнула и заставила их исчезнуть, готовясь к следующему вопросу. Ее усилие сделало его усталым.

– Послушайте, мисс Рэнделл, я знаю, что Вам пришлось многое пережить за последние сутки. Теперь мы точно знаем, что Ваша жизнь в опасности, и это гарантирует Вам нашу защиту, даже если мы уже немного опоздали. Мы поставим охранника у Вашей палаты, и, боюсь, на время Вам придется обойтись без посетителей. Кроме нас, конечно, пока мы не выясним, откуда исходит угроза.

– Или от кого, – ее голос был слабым, и она снова закрыла глаза.

– Верно. Сейчас я уйду, а Вы хорошенько отоспитесь ночью. Утром мы снова пройдемся по всем пунктам, пока не найдем то, что ищем. Это где-то рядом, должно быть. Никто бы не пустился в такие хлопоты без причины.

Она открыла глаза и посмотрела ему в лицо:

– Вы сможете это прекратить, правда? Мне не придется так жить, всегда?…

– Я уверен, что мы все быстро выясним, не волнуйтесь. У нас довольно большой опыт.

Гонсалес похлопал ее по руке и встал. Заметив маленький телевизор, стоявший на подставке напротив кровати, он откашлялся и сказал:

– На Вашем месте я бы воздержался от ТВ. Наверняка Ваша история попадет в новости, и могут показать фотографии, понимаете…

– Обещаю, что буду смотреть исключительно старые фильмы.

Он кивнул и попрощался. Охранник в форме сидел между лифтом и палатой Клер, и Гонсалес приказал ему проверять всех, прежде чем впускать. Это распространялось и на больничный персонал, даже если и означало некоторые проблемы.

– Если станет слишком трудно, мы можем перенести ее в тюремный лазарет, хотя тогда возникнут сложности другого рода. Я скажу здесь, чтобы они мне позвонили, если что-нибудь случится. Но звонка я ждать не буду, понятно?

Охранник улыбнулся:

– Да, сэр.

Гонсалес кивнул и пошел по коридору, резиновые подошвы его ботинок скрипели по блестящему кафельному полу.

Вечером Клер – одна, в темной комнате – смотрела телевизор. Фигуры на маленьком экране беспорядочно двигались перед ее полузакрытыми глазами. Время от времени она засыпала, пропуская концы одних передач и начала других. Иногда взрыв смеха раздавался над равномерным шепотом приглушенного звука, возвращая ее к случайным вспышкам сознания.

В один из таких моментов она почувствовала, что кто-то стоит у ее кровати. Думая, что это медсестра, она повернула голову и увидела Малчека, который пристально смотрел на нее. Он стоял в тени, свет из коридора падал только на его высокие скулы и жесткую линию подбородка. Она хотела заговорить, но не нашлась, что сказать. Ее глаза снова закрылись.

Когда пришло утро, она не была уверена, что видела его.

После завтрака прибыл Гонсалес, и она чувствовала себя готовой к его вопросам.

Сначала он сконцентрировался на ее семье. Безрезультатно. Потом спросил, участвовала ли она когда-либо в суде присяжных. Нет. Была ли вовлечена в судебные разбирательства? Только дело о Сан-Эксе – она рассказала о недовольном покупателе.

– О'кей, – вздохнул он, делая очередную пометку в своем неизменном блокноте. – Давайте поговорим о том, чем Вы занимались в последнее время. Например, в эти выходные.

Он медленно отхлебывал кофе из чашки, которую налил из кофейной машины в приемной.

Клер пожала плечами, и боль пронзила ее руку, напомнив о ране.

– Я не делала ничего особенного. Дэн пригласил меня поехать к его родителям, но, когда подошло время, я не захотела встречаться с ними. Я уже была уверена, что мой ответ Дэну будет… и я не хотела еще больше все усложнять. Они очень милые люди и было бы несправедливо… ну…

– Я понимаю. Так как же Вы провели время?

– В пятницу я съездила за покупками: продукты и прочее на неделю. В субботу утром сходила в парикмахерскую, а днем была на открытии выставки.

Гонсалес заметил, что она почему-то начала краснеть.

– Рано вечером я поужинала в ресторане «У Карло», вместе с подругой, Барб Теннез. Хотите, чтобы она подтвердила?

– Меня не интересует Ваше алиби, мисс Рэнделл, – напомнил он ей с улыбкой, недоумевая, почему она так смущена.

– Да, конечно. В воскресенье я встала поздно, потом поехала прокатиться на машине.

– Куда Вы поехали?

– Не очень далеко. Через Парк Золотых Ворот, за мыс Лобос, в том направлении. Я… просто… ехала куда глаза глядят, послушала концерт по радио, иногда останавливалась полюбоваться видом.

Она опустила глаза и не отрываясь смотрела на бледно-голубое вязаное одеяло, ее левая рука висела на небеленом муслине перевязи.

– Я хотела подумать о Дэне. О том, как мне поступить, набраться смелости.

– Это требовало смелости?

– Да, в какой-то мере. Наверно, я решала, хочу ли остаться незамужем навсегда. Мне уже тридцать… там, откуда я родом, меня уже зачислили в старые девы. О, я знаю, в наше время это все по-другому, но это, скорее, решение о моем отношении к себе, чем к Дэну.

– И после прогулки?…

– Я вернулась к себе в квартиру, приняла ванну, разобрала кое-какие бумаги, заказала жареных цыплят, смотрела телевизор. Это все.

Краска залила ее лицо.

– Почему Вы так смущаетесь, мисс Рэнделл?

– Что? – она бросила на него испуганный взгляд.

– Вы покраснели. Клер вздохнула:

– Потому, что, – Она снова принялась изучать одеяло, пытаясь вытянуть из него порванную нить, – это… так скучно. Мне даже не о чем рассказывать. Ни шумных вечеринок, ни страстных любовников, ни-чего. Обыкновенная одинокая девушка, которую бросает с места на место, как использованную салфетку.

– А у Вас была возможность пойти на вечеринки, провести время, как Вы выразились, со страстными любовниками?

Она улыбнулась.

– С одним страстным любовником, да.

Жестоко напомнившая о себе реальность тенью промелькнула в ее глазах. Она глубоко вздохнула и продолжала:

– Несколько вечеринок. Всегда есть куда пойти развлечься. Но вместо этого я сидела совсем одна на Холмах Сатро и наблюдала за чайками. Свободная от всего. Что такое?

И на лице Гонсалеса появилось странное выражение.

– Вы этого раньше не говорили, – упрекнул он ее.

– Не говорила чего?

– Что Вы были на Холмах Сатро.

– Говорила.

– Нет, Вы сказали, что проехали через Парк, а затем к мысу Лобос. Вы сказали мыс Лобос, а не Холмы Сатро.

– Это почти одно и то же, не правда ли?

– Не совсем, между ними около двух миль. В какое время Вы там находились?

– О, господи… от половины второго до трех, я думаю. Я припарковалась и сидела в машине. В сам Парк я не спускалась.

– Расскажите мне об этом.

Клер недоумевала.

– О чем? Я сидела в машине. Было жарко, я открыла окна, чтобы машину продувало ветром. Слушала концерт. Мне нравится быть там одной. Машин на стоянке было мало, один или два человека прошли мимо. Я. конечно, слышала голоса людей на расстоянии. Потом мне стало скучно, и я вернулась домой.

– Будьте более точны. Какие люди проходили мимо.

Она начала чувствовать раздражение.

– Господи, я не знаю. Семья с двумя детьми, парочка подростков, какие-то мужчины, еще одна семья – я не могу сейчас всех вспомнить.

– Вы что-нибудь слышали?

– Слышала ли я что-нибудь?

Гонсалес кивнул, стараясь не нажимать на нее, стараясь не выдать глазами крайней заинтересованности. Клер покачала головой.

– Я слышала чаек, музыку, разговоры и смех людей, крики детей и выстрелы хлопушек, гудки кораблей, проезжающие машины…

– Хлопушки запрещены в этом штате, – напомнил он ей.

Она бросила на него нетерпеливый взгляд.

– Конечно, но как Вы отлично знаете, люди привозят полные багажники фейерверков из Мексики. Детям до сих пор на Четвертое Июля отрывает руки, если у них глупые родители.

– Расскажите подробнее о мужчинах.

– Каких мужчинах?

– Вы сказали, что видели… – он заглянул в свой блокнот, – Ваши слова «каких-то мужчин». Каких муж чин?

– А-а, двое мужчин. Я хорошо запомнила второго, из- за бумаг, – она увидела, как прищурились его глаза и торопливо продолжала: – Двое мужчин проехали на стоянку в белом открытом автомобиле. Я обратила на них внимание потому, что они были одеты в деловые костюмы, а это выглядело нелепо в такое жаркое воскресенье. Они спустились в Парк. Позже один из них вернулся и, когда проходил мимо, выронил бумаги из кейса.

Она коротко пересказала свой разговор с высоким, привлекательным бизнесменом и вторжение ребят, гоняющих на «эдселе».

– Вы бы его узнали, если бы увидели?

– Наверно. Хотя в нем не было ничего необычного. Красивое лицо, серые глаза, ровные зубы, хорошо сложен.

– Вы стояли достаточно близко, чтобы разглядеть цвет его глаз?

– Ну да, примерно футах и десяти.

– На нем была шляпа?

– Нет. Темные волосы, довольно коротко подстриженные. – Выражение ее лица изменилось. – Он? Это он пытается меня убить?

– Я не знаю. Я не знаю, но может так случиться. Вы говорили, что уехали оттуда в три?

– Примерно.

– Можете описать другого мужчину?

– С которым он приехал? Я уверена, что узнала бы его. Маленький, толстый человечек с длинными, черными волосами и очень белой кожей. На нем было много колец, я помню, пальцы так и сверкали. Он не выглядел как порядочный человек…, не как первый мужчина. Тот толстяк был дешевка, а в высоком чувствовалось достоинство и… привлекательность, знаете ли.

Гонсалес в упор смотрел на нее.

– Догадываюсь.

Клер подождала, что он еще скажет, но он лишь молча смотрел на нее и в его глазах, казалось, проступила жалость к ней.

– Так это то, что Вы искали?

– Возможно.

Он встал, засовывая блокнот в карман пиджака.

– Вам скоро принесут ленч, мисс Рэнделл. Я вернусь днем и приведу с собой художника. Мне бы хотелось, что бы Вы постарались описать ему этого мужчину, и, надеюсь, он нарисует что-нибудь похожее. Как Вы думаете, Вы могли бы это сделать?

– Какого именно мужчину?

Он еле заметно улыбнулся.

– Приятного, мисс Рэнделл, приятного.

– Вот это да, – Малчек уставился на Гонсалеса из-за своего захламленного стола.

Гонсалес, раскрывая блокнот, ответил невозмутимым взглядом. Его ноги были закинуты на стол Малчека, он двигал носками своих ботинок: вместе, врозь, вместе, врозь.

– Ты думаешь, мы попали в точку?

Малчек потер переносицу, взъерошил волосы и отбросил их со лба.

– Толстяк – это Дондеро, здесь все ясно. То, что она сказала про кольца и длинные волосы…

– И белую кожу.

– Тут побелеешь… Если он понял, кто с ним был…

– Теперь мы этого никогда не узнаем.

– Это точно. Значит, говоришь, в десяти футах?

– Она сказала, что у него серые глаза.

Малчек, казалось, не мог поверить в то, что нашел в рождественском чулке.

– Значит, ни шрамов, ни бородавок, ни хромоты, ни?…

– Приятное лицо, она сказала. Хорошо сложен. Мне показалось, что он произвел на нее впечатление.

– Симпатичная акула? Это что-то новенькое. – Малчек встал и подошел к окну, разминая плечи.

– Твой подопечный в городе.

– Я же тебе говорил.

– Да, ты мне говорил, – Гонсалес захлопнул блокнот. – Еще ты мне говорил, что у него железное правило: сделал и уехал. Все за один день.

– Так всегда было раньше.

– Но если это он, то, значит, он остался в городе, что бы сыграть вторую партию. Дондеро в воскресенье, а Рэнделл – только во вторник. Ну и подловил же он нас с этим секс-маньяком!

Малчек криво усмехнулся.

– Профессионал до мозга костей.

– А потом подождал с бомбой до среды.

– Скорее всего, он подложил бомбу во вторник, как только выяснилось, что он промазал. Он знал, что она запомнила его, и не мог рисковать. Он себя заставил.

– Он нанес удар уже дважды. А я думал, что он Великий Белый Непогрешимый.

Малчек пожал плечами, продолжая смотреть в окно.

– Может быть, у нее крестная – фея.

– Или, может быть, наконец-то у тебя появилась.

– Посмотрим.

Малчек родился в Калифорнии, но скептицизм в его голосе явно отдавал Миссури.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Это была небольшая заметка на одной из внутренних страниц «Таймс».

Высокий мужчина купил газету в киоске отеля, с привычной легкостью отсчитав песо и отложив несколько, чтобы дать на чай официантке в кафетерии.

Он доедал второй кусок тоста, когда прочитал о смерти Дэна Фоулера. Даже густой мексиканский мед, который он так любил, не подсластил пилюлю. Официантка осталась без чаевых, а он пулей вылетел из ресторана, изо всех сил хлопнув за собой дверью. Стекло задрожало, но не разбилось.

Возвратившись в свой номер, он запил минеральной водой две таблетки и лег на кровать, ожидая, когда они подействуют. Иногда это требовало больше времени, чем обычно.

Он не мог себе позволить сейчас отвлекаться. Работа в Мехико-Сити была одна из самых важных и, несомненно, одна из самых трудных из тех, что он выполнял за последние десять лет. Служба охраны работала практически идеально, и найти в ней лазейку заняло целых три дня. Все должно было быть сделано с точностью до сотой секунды, иначе он упускал свой шанс.

А теперь еще эти неприятности. Это просто несправедливо. Ему нужно заниматься делом.

Постепенно химические пальцы лекарства сгладили его напряжение, расслабляя мышцы и наполняя ощущением сладостного одиночества.

В конце концов, у него нет причин беспокоиться. Кто угодно мог о ней позаботиться. Вокруг полно подходящих людей.

Он повернулся на темном узорчатом покрывале кровати и дотянулся до телефона. Морри справится. Он сможет все устроить, даже не выходя из офиса. Вокруг него вертится много желающих заработать себе местечко повыше в списке. Он усмехнулся, набирая номер. Видит Бог, ему уже не приходится перетруждаться ради больших денег Он может себе позволить заплатить мелким людишкам чтобы избавиться от мелких проблем.

Что такое для него Клер Рэнделл? Всего лишь точка на счету в швейцарском банке.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Клер лежала на больничной койке и смотрела, как Малчек расхаживает вперед и назад у окна. Он делал это медленно и часто останавливаясь, но тем не менее взад и вперед. Неуклонно, из раза в раз. Ей захотелось, чтобы между ними возникли решетки.

– Я все еще не могу понять, почему этот… Эдисон… думает, что ему обязательно надо со мной покончить. Почему он вообще решил, что я представляю для него опасность? Если бы он в меня же выстрелил, я бы о нем даже и не вспомнила!

– Он этого не знал. По его мнению, Вы уже его изобличили.

Она бросила на него недоуменный взгляд.

– Но каким образом?

– Вспомните, что Вы сказали Гонсалесу о том, что делали в понедельник после работы? Вы вышли из своего здания, купили газету, просмотрели ее и сели в такси. Куда Вы поехали?

– В прокуратуру.

– Вот-вот, – он покачал головой, как недовольный экзаменатор, – Во Дворец Правосудия. Это большое здание. Конечно, прокуратура там есть, вместе с сотней других заведений. И мы тоже там находимся. Ваша жизнь для него ничего не значит, мисс Рэнделл. Если есть хоть малейший шанс, что Вы опознаете его в полиции, по его мнению, это достаточная причина для убийства. Все, что ему нужно, – это ничтожный шанс. Убийством он зарабатывает себе на жизнь. Убивать для него так же легко, как и дышать.

– О господи, – простонала она, слегка раскачиваясь на кровати. – Может, мне поместить объявление в «Экзаминер»: «Дорогой мистер Эдисон. О Вашей тайне я никому не скажу»?

Малчек презрительно посмотрел на нее.

– Я полагаю, Вы думаете, что это какие-то игры, что есть какие-то правила? Раскройте глаза, мисс Рэнделл. Мне жаль, Вам жаль, ему жаль. Но он тем не менее будет пытаться Вас убить.

– Но ведь вы меня защитите… вы же говорили, что защитите меня, – от испуга ее голос звучал лет на двадцать моложе, в нем слышался отзвук далекого детского крика «Папочка!».

Гонсалес взял ее руку и ободряюще пожал.

– Конечно, мы Вас защитим, Клер. Вы знаете это.

– А он?… Когда?…

Малчек прислонился бедром к краю столика у окна.

– Мы не думаем, что он сейчас в городе. В среду вечером в Буэнос-Айресе произошло шумное убийство, и почерк явно его. Даже если он прилетел сюда самолетом сегодня утром, ему потребуется время, чтобы Вас найти. А к тому моменту мы переведем Вас из госпиталя.

– Почему? Разве здесь не безопасно?

– Для него безопасных мест не существует. Вы все еще этого не поняли?

– Майк, – жестко одернул Гонсалес, но Малчек проигнорировал невысказанное замечание.

– Ей полезно знать, с кем она имеет дело. Будет поосторожнее.

– Быть осторожными – наша работа, – сказал Гонсалес.

Малчек резко покачал головой.

– Ее тоже. Если я велю ей упасть на пол, а она не шевелится – больше ничего и не требуется. Я могу отдавать приказы, пока не посинею, но она, если хочет жить, обязана их выполнять.

– И как долго? – спросила Клер, сжимая под одеялом трясущиеся колени.

– Что?

Она подняла голову и посмотрела Малчеку в глаза. Они были холодны как проруби зимой и примерно такие же манящие.

– Как долго мне придется следовать Вашим приказам? Сколько времени вам потребуется, чтобы его поймать? Как долго Вы будете распоряжаться моей жизнью?

– Если я не буду ею распоряжаться, эта жизнь может оказаться очень короткой.

– Но Вы не ответили на мой вопрос.

Что-то промелькнуло в серо-зеленой глубине его глаз. Что-то голодное.

– Столько, сколько потребуется. С описанием, которое Вы дали, у нас наконец-то появился реальный шанс

– Наконец-то?

Гонсалес прочистил горло.

– Майк гоняется за Эдисоном уже давно, Клер.

– Тогда почему же он его до сих пор не поймал? – она обращалась к Гонсалесу, но ее глаза не отрывались от Малчека.

– У нас никогда не было надежного описания. Конспирация у него на высшем уровне. Нанимает для грязной работы шестерок, сажает «болванов» для связи. И я не могу заставить его убить кого-нибудь в Сан-Франциско. Я был вынужден этого ждать, – ответил Малчек.

– Я не понимаю. Шестерок, «болванов»?

– Не имеет значения, – он глянул в сторону, затем опять на нее и его голос стал резче. – Все, что Вам необходимо понять, это то, что когда я говорю «прыгать», Вы прыгаете, ясно?

– Нет, не ясно, – она обернулась к Гонсалесу. – А почему не Вы этим занимаетесь?

Тот выглядел смущенным.

– Это дело Майка, Клер. Вы вошли в него под необычным углом, но все сводится к убийству Дондеро, а это его дело. Поверьте мне, Вы не могли бы попасть в более надежные руки.

– Могла бы попасть в более добрые.

Лицо Гонсалеса превратилось в карту, на которой все дороги ведут к улыбке. Он подмигнул ей и глянул на Малчека.

– Она права, Майк, Где твои манеры? Разве твоя мама не учила тебя говорить «спасибо» и «пожалуйста»? Все-таки Клер на твоей стороне, а не на Эдисона.

Малчек полыхнул на них взглядом, на ничего не сказал. Гонсалес продолжал обманчиво мягким голосом;

– Ну же, упрямец. Это леди, симпатичная леди, и она попала в беду. Что за черт! Что с тобой происходит?

Последнее было сказано гораздо сердитее. Малчек оттолкнулся бедром от окна, поклонился и голосом, полным иронии, медленно сказал:

– Спасибо за честь, мисс Рэнделл. Я буду защищать Вас так долго как потребуется, мисс Рэнделл, изо всех моих сил. А теперь, если позволите, я удалюсь, дабы выстроить Вам башню из слоновой кости.

Он выпрямился с презрительным выражением на лице и вышел через дверь, не взглянув на Клер. Она поморщилась:

– А это что было? Я что-то не так делаю? Гонсалес смотрел на пустой проем двери.

– Я не знаю… Он всегда немного странный, когда дело касается Эдисона… да и других наемных убийц. Но таким я его еще не видел. Я прошу прощения. Если бы я мог, я бы Вам сказал, почему его ненависть к ним распространяется и на Вас. Но я этого просто не знаю.

Малчек неподвижно стоял на солнцепеке и ждал, пока жар испарится через открытую дверь машины. Он оглянулся на здание больницы, которое болезненно-белым каменным бинтом обрамляло квадрат неба.

Он рассказал бы Гонсалесу, что с ним происходит, если бы это было в его характере. Но он не мог.

Дорога, которая привела его в свое время в департамент полиции, не была прямой. Как многие необычные таланты, его дар вырос из многих зерен, разрастаясь внутри и не показываясь на поверхности до тех пор, пока смертельным цветком не расцвел во Вьетнаме.

Безжалостная военная машина перемолола Малчека, раскрыла его способности и эксплуатировала их. Он был готов выполнять любую работу – быть простым солдатам, механиком, чистить картошку, что угодно. «Я не против, мне все равно», – говорил он им. Они присматривались к нему, оценивали, проверяли и испытывали. Потом ему сказали, что от него требовалась, и выяснилось, что все-таки он был против. Не только сначала. Всегда.

Малчек стал снайпером.

Для капитана его «незарегистрированного» взвода, Малчек был просто оружием. Таким же, как ракетная установка или гранатомет. Соответственно, его использовали там, где он мог причинить наибольший ущерб.

И это совсем не значило сидеть в засаде на дереве.

Это называлось «тактический вывод из строя». Или «прицельное уничтожение». Или «Временное удаление». Сотня названий и слов, чтобы только избежать одного настоящего, – убийство.

Он сел за руль и включил мотор, надевая темные очки на уставшие глаза. Слишком много времени прошло с тех пор, как он спал. Слишком много охоты, ожидания и слежки.

Он вел машину к выбранному дому, медленно двигаясь среди наплыва дневного транспорта. «Насколько безопасен «тайник»? Хочу ли я вообще, чтобы он был безопасным? Что с тобой происходит?», – спросил сам себя Гонсалес. «Что со мной происходит? Я скажу тебе, старина Гонзо. Я хочу взять эту хорошую леди, очень симпатичную леди с большими глазами и роскошной грудью под больничным халатиком, и подвесить ее высоко на солнцепеке, и сказать: смотри-ка. Эдисон, что у меня есть для тебя.

А потом, когда он постарается ее достать, я хочу прострелить ему горло.

Только беда в том, что первая пуля может достаться маленькой леди, а я больше этим не занимаюсь. После того старика в саду».

Он припарковал машину и вошел через парадную входную дверь в длинный, одноэтажный дом. Дом был то что надо. Чем больше Малчек ходил по нему, тем больше убеждался в правильности своего выбора. Особенно ему нравился гравий в саду вместо бесшумной травы. Живая изгородь из кустарника была футов десять в высоту, старая, цепляющаяся узловатыми ветвями за край забора, совершенно цельная, за исключением арки, прорубленной для проезда.

Район вокруг был тихий, престижный. Обычно используемый городскими властями для бывающих наездом важных особ, этот дом был отделан преимущественно в восточном стиле. Большие комнаты. Простая и в то же время элегантная мебель островками располагалась на широком море зеленого ковра. Свет и тень заменяли обои. Нигде ни малейшего изъяна. Красота сама по себе. Попросту говоря это была открытая красота, которая не могла замаскировать ничего злобного, никаких ловушек и машин смерти. Конечно, это также означало, что они смогут мало что скрыть, если Эдисон решится на штурм, но это маловероятно. Эдисон предпочитал работать в одиночку.

Как, впрочем, и Малчек.

В больнице доктор сказал ему, что можно забирать Рэнделл в любое время. Надо было придумать, как ухитриться провести ее незамеченной мимо Эдисона, который, несомненно, будет вести наблюдение. Он, наверняка, уже знал, что она пострадала при взрыве, возможно он даже знал, какие именно повреждения она получила! Даже работая на этот раз за свой счет, он сделал достаточно денег в прошлом, чтобы купить почти всех на своем пути. Быстрый просмотр ее медицинской карты обойдется ему не больше пятидесяти долларов, если не меньше. Дырка в руке, два треснувших ребра и вывернутая коленка.

Как все это замаскировать, так, чтобы она выглядела как совершенно другой человек? У Малчека появилась одна идейка, но она была смехотворно театральной и не такой легкой для Клер. Ей пришлось бы, с ее-то коленкой, долго идти пешком и ни разу не захромать. Эдисон будет обращать внимание на хромоту. Эдисон будет обращать внимание на все.

Когда Малчек наконец-то вернулся в больницу, день подходил к концу. Вечерний бриз подгонял вдоль улицы рваные газеты, и облака пыли неслись над мостовой причудливыми клубами. Воздух становился влажным, но солнце еще стояло над горизонтом. Казалось, оно медленно умирало и бросало на мир прощальный взгляд.

Охранник сообщил ему, что Гонсалес уехал часом раньше и что Клер, отказавшись от ужина, смотрит по телевизору программу новостей.

– Здравствуйте.

Она, казалось, удивилась его появлению.

– Здравствуйте. – Без улыбки, только беспокойная настороженность в ее темных глазах.

Он взял стул, на котором раньше сидел Гонсалес, развернул его задом наперед и сел, широко расставив ноги и положив руки на спинку. Она продолжала неотрывно смотреть на телевизионного комментатора, явно предпочитая его Малчеку.

– Послушайте, – начал он неловко. Она повернулась к нему, но ее глаза все еще были прикованы к карте погоды. – Я хочу извиниться за то, что был так… резок сегодня днем. В этом не было никакой нужды, Вы не вино ваты в том, что произошло.

– Да, я не виновата.

Он с раскаянием улыбнулся, и эта улыбка ошарашила ее даже больше, чем его грубость, словно она ожидала от него очередной резкости. Он не мог ее за это упрекнуть.

– Как сказал Гонзо, у меня… крестовый поход против Эдисона. Я гоняюсь за ним уже давно. Он отравляет все, к чему прикасается… по крайней мере, для меня. Если я… – почему-то ему хотелось, чтобы она поняла его чувства. – Он меня душит, все они, профессиональные убийцы. Они настоящая мразь.

– Лейтенант Гонсалес сказал, что Вы на них специализируетесь. Что Вы сами были снайпером, в армии. Он говорил, Вы знаете, как они работают, как они думают.

Его узкое лицо напряглось, мускул за мускулом, и слегка побледнело, хотя в ее голосе звучало всего лишь любопытство.

– Это поэтому Вы их так ненавидите?

– Может быть.

Что-то в ней не смогло воспротивиться напрашивавшемуся заключению.

– То есть, Вы ненавидите себя?

Он резко поднялся со стула и сказал, глядя в потолок:

– Только этого мне и не хватало. Еще один психолог-любитель, который прочитал первые главы всех умных книжек.

Ей было жаль, что его лицо опять замкнулось, и она готова была пнуть себя за это. Он выглядел как нормальный человек почти целую минуту.

– Иногда я даже читаю вторые главы, – сказала она, пытаясь загладить ошибку, – если они о сексе, конечно.

Малчек не прореагировал, она взяла не тот тон. Он поставил стул обратно к стене и стоял к ней лицом у кровати, крепко сжимая пальцами спинку.

– Вы скоро отсюда выйдете. Я поговорил с доктором, они перебинтуют как следует Ваше колено и впрыснут достаточно болеутолителя, чтобы Вы могли естественно идти. Вам запрещается хромать, Вы поняли меня?

Час спустя Клер сказала:

– Насчет хромоты я не беспокоюсь. Но не смеяться во весь голос, когда я смотрю на Вас, – это будет трудновато.

– Тогда не смотрите. Держите глаза книзу и думайте, что кто-то целится в Вас из ружья при каждом Вашем шаге. Думайте о том, что у любого, кто пройдет мимо Вас в вестибюле и на улице, есть шестидюймовый нож в рукаве, который пройдет через Вас, как сквозь масло, или перережет Вам горло, как теленку на крюке.

– Да он просто дьявол с серебряным языком.

Женщина из полиции пришпиливала рукав Клер к переду ее облачения, пряча булавки в широких серых складках. Малчек уже надел на себя рясу и стоял как обычно, у окна, оглядывая улицу через жалюзи. К счастью, больница находилась в отдалении от дороги, окруженная толпой деревьев, шелестящих на ветру листвой. Матовые листья сверкали своими серебряными сторонами, длинные тени падали на машины, стоявшие на стоянке.

Когда две монашки, шурша рясами, появились в палате, Клер подумала, что они ошиблись комнатой.

– Я не католичка, – начала она, но высокая монашка прервала ее:

– Черт, ну и жара в этих дурацких костюмах! И как они их только носят. – И она повернулась, чтобы закрыть за собой дверь.

Малчек громко расхохотался, глядя на растерянное выражение лица Клер. «Монашки», на самом деле две женщины-полицейские, быстро разоблачились. Одна, с темными волосами и сложенная примерно как Клер, останется в палате вместо нее. Другая, высокая блондинка, ненадолго останется в комнате, после того как Малчек и Клер уйдут, а затем будет, как обычно, проверять посетителей.

Малчек коротко объяснил:

– Сестры Матвея все время навещают госпиталь. Они принадлежат к ордену сестер милосердия. И у меня возникла идея. Я был сегодня утром у настоятельницы и объяснил ей наши проблемы. Поскольку я славный мальчик-католик, она была рада помочь, – он показал рукой на облачения. – Монашки ходят, соединив руки, значит, мы можем легко держать Вашу руку неподвижной. Повязку на ребрах не будет видно под одеждой. Чепец и платок изменят форму и выражение лица – да и большинство людей никогда не смотрят монахиням на лица. Но мне все же придется позаимствовать у Вас немного тонального крема для моей верхней губы и подбородка, на всякий случай.

Когда после долгих мучений Клер удалось облачиться в одежды, она не могла оторвать глаза от своего отражения в зеркале. На виду остался лишь треугольник ее лица, очерченный со всех сторон ослепительно белой льняной тканью. Вокруг него загибались летящие негнущиеся крылья, а серые складки материи спадали с ее плеч до пола. Видны были лишь кончики ее туфель. Там, где обычно была талия, тяжело свисали четки из черных бусин. Когда она сжала правой рукой неподвижные пальцы левой, на виду остались лишь костяшки.

– Это невероятно сложное одеяние, правда? Столько слоев, столько разных кусочков.

– Я думаю, достаточно сложное, чтобы охладить пыл самого настойчивого средневекового монаха, – прокомментировал Малчек от окна. – Оно не очень-то изменилось за последние пятьсот лет.

Почему-то ему костюм шел гораздо больше, чем Клер. Его худое лицо под чепцом не было искажено тугими льняными лентами. Теперь, когда не было видно его густых волос, в глаза бросался узкий нос и упрямый разрез рта. Она легко могла вообразить, как он без малейшей улыбки сжигает книги и портит молодых девственниц.

– Многие одеяния изменились, – автоматически возразила Клер. – Некоторые современные монахини совсем не носят ряс – они носят бермуды в жару и завивают волосы на бигуди.

– К счастью для Вас, сестры Матвея все еще консервативны в этой области.

Он пропустил свои тяжелые четки через пальцы, покрывая свои большие и явно мужские руки необъятными рукавами.

Инъекция, которую сделал доктор в распухшее колено Клер, практически устранила боль, и Клер могла идти не хромая. Он предупредил ее, что скоро действие лекарства прекратится. Это было болеутоляющее средство, вроде тех, что втыкают игрокам в футбол, когда никто не смотрит.

– О'кей, – отрывисто сказал Малчек из глубин крылатого чепца. – Пора двигаться.

– Так скоро, – запротестовала она, внезапно охваченная паникой перед выходом из привычной утробы больничной палаты.

– Если, конечно, ты не хочешь досмотреть, как Доктор Велби выберется из очередной неприятности? – сказал он саркастически, имея в виду телевизионную программу, которую смотрела девушка, остающаяся вместо Клер. Ее голова уже была перебинтована и она в халате Клер забралась под одеяло.

– Эй, послушайте, – весело окликнула она с высокой кровати. – Мне кажется, он ждет ребенка.

– Тогда рейтинг передачи, несомненно, поднимется – проворчал Малчек. – Так, теперь держать глаза долу и лицо без выражения. Шагайте так ровно и гладко, как только можете.

– У монашек лица с выражением, они улыбаются, – возразила Клер.

Льняные ленты заставляли ее говорить, не двигая челюстью.

– Наши монашки – злюки, – пробурчал Малчек, и они бок о бок выскользнули в холл.

Пройти через больничный коридор и вестибюль оказалось довольно легко. Но уже через несколько минут Малчеку стало ясно, что с Клер не все в порядке. По-видимому, ей досаждали сломанные ребра, чего он не учел. Ходьба же давалась ей довольно легко: инъекция все еще действовала. И Малчек изо всех сил сдерживал сильное желание ускорить шаги, чтобы следовать роли. Через некоторое время ему пришлось замедлить темп еще больше, чтобы она успевала. Хотя Клер не жаловалась, он чувствовал, как она старалась не дышать громко, и слышал слабый стон в ее горле каждый раз, когда усиливалась боль.

– Попробуйте помолиться, – тихо сказал он мучающейся Клер.

– Меня ударит молнией за богохульство, – выдохнула она.

Под рясой по его коже бежали мурашки от ощущения, что за ними наблюдают, но он ничего не мог поделать.

В конце концов он остановился, потянув ее за рукав, и они притворились, что рассматривают витрину с большими часами. «Могло быть и хуже, – подумал он. – Если бы мы случайно остановились перед порномагазином». Он воспользовался окном, чтобы оглядеть улицу. Ничего необычного, только пешеходы и проезжавшие автомобили. Затаился ли Эдисон где-то рядом?

– Может, возьмем такси, – взмолилась Клер.

– Монахини ходят пешком. Это полезно для души. Мы не так уж далеко от дома настоятельницы. Вы сможете там отдохнуть несколько часов. Когда наступит темнота, мы вывезем Вас в грузовичке для белья. Держитесь, осталось пройти кварталов шесть.

– О, Иисус, – вздохнула она.

– А вот это было совсем неплохо! – насмешливо одобрил Малчек. – Станиславский бы Вами гордился.

Ее ответ не соответствовал роли.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Малчек установил смены по двенадцать часов, чтобы ограничить движение вокруг «тайного дома». Он поставил четыре автомобиля для наблюдения на улицах, по два на каждую, организовал доставку продуктов (из магазинчика-кулинарии, который принадлежал бывшему капитану розыскной бригады), и развлечение (коробка книжек в бумажных обложках, цветной телевизор и шесть колод карт). Два детектива и женщина-полицейский находились в доме, и по двое человек в каждой машине.

Он намеревался ждать Эдисона снаружи.

Газеты были переполнены сообщениями о смерти американского посла в Мехико-сити, предположительно застреленного одним из анархистов, которые осаждали центральный вход в посольство, в то время как посол уехал в аэропорт, пройдя через заднюю дверь. Приписав убийство анархистам, газеты строили догадки, кого вместо убитого посла его партия выдвинет кандидатом в президенты.

Малчек запросил по телетайпу полицию Мехико-Сити о копии баллистического заключения. (Так как убийство произошло вне пределов посольства, дело находилось в ведении полиции Мехико, а не секретных служб. По крайней мере, официально.) Полученные данные подтвердили и его догадку. Нарезки и желобки на пулях в точности соответствовали двум из его картотеки, обе из которых были использованы Эдисоном в убийствах, год и три назад. Одна в Денвере, другая в Пало-Ално. Малчеку на данный момент было известно об одиннадцати оружиях Эдисона.

– Могли бы и не устраивать этот чертов маскарад, – пожаловался он Гонсалесу. – Его даже не было в городе.

– Ты этого не знал. Все было сделано верно.

– Да уж конечно, – он рывком открыл ящик стола.

– Тем не менее пока она в безопасности.

– Я удивляюсь, что ты сам не ведешь наблюдение.

– Для этого существуют инспектора и сержанты, – заявил Малчек, засовывая между других бумаг телеграмму из Мехико. – Блестящие администраторы, как ты и я, обязаны находиться здесь и читать сообщения.

– Что-то раньше я не замечал в тебе страсти к бумажной работе.

– Самый быстрый способ спасти Клер Рэнделл – это пригвоздить Эдисона до того, как он сделает очередную попытку, так? Теперь, когда мы запустили в обращение его портрет, мы, пожалуй, сможем его взять, если правильно все скоординировать. Вот я и координирую.

– В ФБР очень заинтересовались.

– Готов поспорить, – Малчек остановился, чтобы бросить взгляд за окно.

Было пасмурно и прохладно, солнце не показывалось с того момента, как они отвели Клер в «тайник».

– Мы же не единственный штат, который хочет его поймать. Он не гордый, убивает где попало. Феды говорят, что они за ним охотятся по поводу убийства Сприндера, пять лет назад.

– Он где попало не убивает, Гонзо. На восточном побережье – еще ни разу. А федам он еще нужен за убийство сенатора Санчеса.

– Я не знал, что это его рук дело. Феды об этом не говорили.

– Я говорю, что это он. Его грязные отпечатки так и лезут в глаза: «высокая женщина», которая оставила пакет, проводка из нержавеющей стали, коробка самых лучших сигар, узелки на веревке – двойные рифы. Он всегда ими пользуется. Будь уверен, это Эдисон.

Гонсалес наблюдал за ним, стоявшим у окна, тонким и натянутым от ярости.

– Да ты уже все про него знаешь! До последней детали. Тебе надо быть рядом с девушкой, а не сидеть здесь и только взвинчивать себя. Мимо тебя он в этот дом и коробки сигар не пронесет.

Малчек не ответил. Его глаза следили за чайкой, которая то падала вниз, то взмывала вверх с потоками воздуха между зданиями, закручивая белые круги на фоне грязного неба.

Он не мог объяснить свое нежелание закрыться в «тайнике» с Клер Рэнделл. По логике, его место было там где могли пригодиться его особые таланты. Просеивать рапорты может кто угодно. Черт, да он и сам мог это делать там не хуже, чем здесь, но Клер Рэнделл чем-то задевала его и заставляла чувствовать себя неуютно. Казалось она наслаждается тем, чтобы как-нибудь его зацепить и всегда выбирает то, что нужно, чтобы его уколоть. Это было почти сверхъестественно. Каждый раз, когда он делал попытку вести себя по-человечески, она наповал сражала его своими остротами, держа на расстоянии. Он чувствовал, что злость только повредит его работе, а рядом с ней он был сердитым девяносто процентов времени.

Гонсалес смотрел на Малчека, стоявшего у окна, и ждал, пока тот сам придет к нужному решению. Это было логично, а Майк всегда отличался логикой. В большинстве случаев. Гонсалес был свидетелем того, как Майк поднимался по ступенькам службы в департаменте, шаг за шагом. Одно время тот даже работал у него инспектором. Сейчас Майка считали в департаменте ледяным, чуть лишенным юмора, сверхкомпетентным и справедливым до самых мелочей по отношению к своим подчиненным. Хорошим людям, работавшим с ним, он всегда нравился, и они сами не понимали почему. Слабые и нечестные терпеть его не могли и тоже никогда до конца не понимали почему. Он не строил из себя праведного судью, но было трудно смотреть в сторону, если он смотрел тебе прямо в глаза.

– Я думаю, ты сможешь отсюда координировать, – раздался неохотный голос Малчека.

– Ты знаешь, что я могу.

– Теперь мне придется менять расписание, а я его идеально разработал.

– Ну-ну, – Гонсалес уставился в потолок, его желудок заурчал.

– О, черт, ты прав, – проворчал Малчек, оборачиваясь. – Но ты представляешь себе, как скучно там сидеть.

– До тех пор, пока не появится Эдисон. Справятся с ним твои инспектора и сержанты? – Гонсалес отвел взгляд от лампы и усмехнулся в полыхающие глаза Малчека.

Когда Малчек и Гроган прибыли в «тайник» чуть раньше девяти, они без объявления вошли в гостиную.

Пост снаружи их пропустил, но из чистого любопытства Малчек открыл отмычкой замок входной двери. Цепочка не была надета. Звук телевизора заглушил их шаги, и он, подойдя, сердито выключил громкость.

– Этот дом предназначен для того, чтобы быть безопасным, а вы здесь цирк устроили. Что если бы это был Эдисон? Вы все уже были бы покойниками.

Он угрожающе повернулся к двум детективам, которые расположились в мягких креслах, скинув ботинки. За одно это им полагался как минимум выговор по службе. Но гнев застрял у него в горле.

Клер Рэнделл смотрела на него, свернувшись в парчовом кресле. Ему показалось, что с тех пор, как он последний раз ее видел, она стала меньше, миниатюрнее, за исключением глаз. Они были огромные, затененные, испуганные.

Она забылась, поглощенная программой, глупым комедийным сериалом, и его резкое и неожиданное вторжение вывело ее из транса. Ее застывшая поза напомнила ему лемура на ветке, пойманного лучом фонарика. Что-то в нем странным образом перевернулось, и гнев испарился.

– Вы двое, убирайтесь к черту! – рявкнул он детективам. – И не возвращайтесь сюда утром. На доске найдете себе новые задания. Если у вас есть вопросы, я буду на месте в десять, тогда и поведаете мне о своих проблемах.

Они надели ботинки и исчезли, обмениваясь по пути взглядами. Малчек подошел к креслу и посмотрел сверху вниз на Клер.

– Вы видели доктора с тех пор, как Вы здесь? Выглядите как смерть.

– Вечно Вы мне льстите, – смогла сказать Клер без особого вызова в голосе.

Он повернулся к офицеру-женщине, которая вышла из кухни с тряпкой в руке.

– Позвоните в управление и скажите Баннерману, чтобы немедленно приехал, – он снова посмотрел на Клер. – А Вы идите спать.

– Я не хочу спать.

– Если я говорю «идите спать», то Вы идете в Вашу чертову кровать без разговоров, – произнес он сквозь зубы. – Быстро. Иди с ней, – добавил он, обращаясь к женщине-полицейскому. – Я сам позвоню Баннерману.

Женщина кивнула и подошла к софе. На мгновение в глазах Клер вспыхнула непокорность, но тут же погасла. Ссутулив плечи, она поднялась и последовала за женщиной как робот, избегая встречаться взглядом с Малчеком.

Тот напустился на Грогана:

– Я считал тебя надежным человеком. В конце концов, я думал, что ты хороший коп. Почему ты не доложил мне о ее состоянии? Все, что я слышал в твоих докладах – «ситуация не изменилась, объект в порядке», – чушь собачья. Она лучше выглядела даже после того, как полторы мили прошла пешком от госпиталя! У тебя что, глаз нет?

Гроган упрямо сказал:

– Она плохо спала, вот и все.

– Или ела. Она, вообще, ела? Что-то не похоже. Малчек подошел к телефону и, не дожидаясь ответа

Грогана, начал набирать номер.

– Она не арестантка, Дэйв, – продолжал он. – Мы приставлены, чтобы о ней заботиться, а не… Дайте мне кабинет медицинского эксперта, говорит лейтенант Мал чек.

Он протянул руку, чтобы подправить неряшливую стопку журналов, которая съезжала к телефонному аппарату.

– Это Малчек, Боннерман на месте?

Позади него Гроган переключил телевизор на другой канал. Беспорядочные, односложные выкрики дерущейся толпы наполнили комнату. Спустя мгновение, в трубке заговорили.

– Боннерман? Это Майк Малчек. У меня к тебе дело. Нужно чтобы ты взглянул на кое-кого. Ты можешь сейчас подъехать? – он продиктовал адрес и нетерпеливо выслушал короткую лекцию, произнесенную на другом конце провода мягким укоризненным тоном. – Я знаю, знаю, но Надо придурок, а эта леди нуждается в легкой руке.

Он послушал еще и улыбнулся.

– Да, я слышал, что ты больше не делаешь штатским аборты на дому. Ну давай приезжай! Я закрою глаза на очередной прокол в правах твоей жены.

Голос в трубке продолжал журчать. Когда Малчек повесил трубку, ему уже расхотелось пинать телевизор. Если Боннерман так же подействует и на Клер Рэнделл, он почувствует себя еще лучше.

На следующее утро Клер долго лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к тысячам частых ударов капель дождя за окном. Это был ровный звук сильного ливня, который зарядил на целый день, окутывая дом серебряной завесой, наполняя комнаты вечерней прохладой еще до полудня.

Ей было не по себе от непрерывного шепота за окном. Он напоминал ей, что она в ловушке, даже погода не хотела выпускать ее отсюда. Подняв руку, чтобы взглянуть на часы, она с удивлением увидела, что стрелки показывают всего лишь семь утра. Выпив многочисленные таблетки, которые ей дал вчера вечером доктор, Клер намеревалась проспать как минимум до обеда. Но она чувствовала себя лучше, несомненно лучше. Даже рука болела не так сильно – она подняла ее, не вспомнив о ране. По правде говоря, это был первый полноценный сон с тех пор, как она появилась в этом доме.

В гостиной никого не было и шторы все еще были задернуты. Комната выглядела по-другому, чем вчера вечером, как-то прибраннее. Лампы все еще горели, но телевизор поблескивал в углу молчаливым слепым глазом, отражая ее тапочки и подол халата, когда она проходила мимо. Клер распахнула дверь в кухню.

Там стоял Малчек, одетый лишь в брюки и чертыхающийся в изнеможении на кофейник. На длинной тонкой цепочке у него на шее висела золотая медалька. Его тело оказалось далеко не худым, как считала Клер, а узкогрудым и с хорошо сбитой мускулатурой, выделяющейся под слегка загорелой кожей. Он был босиком; длинные густые волосы, дико взъерошенные, падали на глаза.

При звуке открывающейся двери Малчек мгновенно обернулся, автоматически хватаясь рукой за висевшую на левом бедре кобуру с револьвером. Потом, бросив испепеляющий взгляд, сказал:

– Предлагаю предупреждать меня свистом, если Вы намереваетесь слоняться по дому рано утром.

– Извините.

Он убрал руку с кобуры, затем поднял ее опять чтобы неловко провести по волосам. Его взгляд смягчился.

– Вы знаете, как работает эта чертова штука?

Он ткнул пальцем в сторону кофеварки. Клер закрыла за собой дверь. Под ее руками кофеварка моментально запыхтела.

– А почему же меня она не слушалась?

– О, я когда-то работала с фирмой, которая их производит, – ответила Клер, как будто это что-то объясняло. – Кофе в шкафчике у вас за спиной.

Он повернулся, чтобы открыть шкаф. Клер неожиданно ясно и четко увидела шрам на его плече. Он был неровный и достаточно свежий, так что выделялся на коже розоватым цветом. Другой, старый, шрам тянулся вдоль ребер по спине чуть выше талии. Малчек передал ей кофе, и она отмерила немного в фильтр.

– А где сержант Гроган и Нэнси?

– Спят. Нэнси положено быть на посту, только когда Вы не спите. Гроган отдежурил за меня три часа прошлой ночью, и я плачу ему тем же сегодня утром. Привыкание к ночным сменам займет пару дней.

– Понятно, – она включила подогреватель кофеварки.

– Вы сегодня выглядите гораздо лучше, – заметил Малчек, прислоняясь бедром к высокому прилавку и скрещивая руки на груди.

– Я чувствую себя лучше. Спасибо, что пригласили сюда доктора Боннермана.

Разговор был вежливым и осторожным, что казалось для них обоих непривычным.

– Он очень хороший человек. Вам следовало бы давно попросить, чтобы кого-нибудь прислали.

– Возможно, – после нескольких попыток ей удалось открыть пакет с хлебом. – Я не хотела… устраивать переполох.

– Глупо, – его голос был все еще вежливым, но уже на грани. – Он сказал, что Вы недоухожены, измождены и началось слабое заражение крови. Какой к черту смысл охранять Вас от Эдисона, если Вы все равно загнетесь прямо здесь?

– А это, наверно, плохо отразится в Вашем личном деле, – взорвалась она и обернулась, чтобы посмотреть ему в лицо.

Их взгляды встретились на долгий момент, потом он перевел взгляд на слегка разошедшиеся полы ее халата. Ее руки непроизвольно схватились за пояс, туго затягивая его, и она внезапно осознала свою наготу под тонкой фланелью. Он поднял глаза, но взгляд его был такой же безразличный, как у доктора. Оба улыбнулись.

– Мир? – мягко предложил он.

Она кивнула и отвернулась.

– Мир. По крайней мере, пока я не выздоровлю.

Они позавтракали кофе и тостом, сидя рядом за столом, уставясь через решетку жалюзи на блестящую пелену дождя. Когда Клер поднялась, чтобы приготовить еще один тост, Малчек крутанулся на своем вращающемся табурете.

– Все еще не наелись?

– Умираю от голода. Хотите омлет?

– Если приготовите, – он наблюдал, как она двигалась от холодильника к плите. – Боннерман, что, дал вам чего-нибудь для аппетита вчера вечером?

Клер дернула плечом и проговорила, обращаясь к тающему на сковородке маслу:

– Разве я не могу утром чуть-чуть проголодаться?

– Если Вам позволяет Ваше, по-видимому, обширное чувство вины, то у меня никаких возражений нет.

Яйца на сковородке зашипели.

– Я думала, мы подписали договор о разоружении?

– Я сказал мир, а не молчание. Мне просто любопытно.

Она глянула на него через плечо – блестящие каштановые волосы отлетели от щеки.

– Вас интересует мое чувство вины?

– Если Вам угодно.

– Вы предпочитаете омлет мягким или хрустящим?

– Мягким. У Вас нет причин чувствовать себя виноватой. Это всего лишь случайность, что именно он открыл холодильник. С таким же успехом на его месте могли бы оказаться Вы.

– Но все дело в том, что я должна была оказаться на его месте. Он же оказался там только потому, что… – она запнулась.

– Потому что он любил и заботился о Вас, так? – это прозвучало у него как-то хорошо, не обидно.

– Да, но я… – ее голос сорвался, и она сделала глубокий вдох, сдерживая себя. – Я не хотела, чтобы он там был.

– Вот как? – Малчек допил кофе и медленно прошел мимо нее к кофеварке, – Я считал, что вы были помолвлены.

– Как насчет мира и молчания? – спросила она, откинула голову и чихнула.

Он налил себе кофе и добавил сливки.

– О'кей. Но перед тем как мы прекратим общение – хотите еще кофе?

Она кивнула, и он перенес кофеварку на стол.

Кроме стука ножей по тарелкам, в комнате слышался лишь шорох дождя. Когда Клер закончила есть, она принялась водить вилкой на тарелке, рисуя узор из остатков желтка.

– Это пулевое ранение у Вас на плече?

– Финка.

– Выглядит свежим.

– Шесть месяцев, – Малчек размешал сливки в третьей чашке кофе.

– А другой шрам?

– Какой другой? – он, казалось, был искренне удивлен.

– На боку. Вот здесь.

Когда Клер показывала, ее пальцы коснулись его кожи, и он резко отдернулся.

– Извините. Вы боитесь щекотки?

Она смутилась от нечаянного прикосновения. Его бок был теплым, как у кошки.

– А-а, этот? Этот старый. Из винтовки, во Вьетнаме. Я не знал, что его еще видно.

– А Вы счастливчик, да? Очень везучий.

– Почему Вы так решили?

Он развернулся к ней, и от внезапной резкости его голоса ей стало жарко. Соскользнув со стула, она взяла тарелки и отошла к раковине.

– Вы выжили. Два небольших шрама, а через какие испытания Вы прошли? Сколько атак пережили?

Он склонился над кофе, легкий пар завивался вокруг него.

– Не везучий, а осторожный. Дважды был недостаточно осторожен. – Он резко оттолкнул кружку и встал. – Пожалуй, было бы слишком напыщенно сказать, что настоящих шрамов не видно.

Она продолжала мыть посуду – вилки и ножи брякали друг о друга.

– Так Вы это говорите?

– Черт, нет! Я иду одеваться.

Малчек вышел, а Клер мыла – в который раз! – одну и ту же тарелку. Дверь в кухню приоткрылась, и заглянувший в нее Малчек произнес:

– Кстати, спасибо за завтрак.

Клер поймала себя на том, что все еще кивает в знак признательности, хотя дверь за Малчеком уже захлопнулась.

Вернувшись в свою комнату, Малчек встал спиной к зеркалу и оглядел себя, рукой слегка касаясь шрама вдоль ребер. Прикосновение собственных пальцев не вызвало защитной реакции, а всего лишь воспоминания и сухую усмешку.

Его всегда называли везучим. Повезло, что хватало ума учиться на одни пятерки. Повезло, что было достаточно координации, чтобы бегать кроссы и играть в теннис. Повезло, что от него ожидали легкого успеха в жизни.

Ожидания окружающих. Как раз из-за них ему и захотелось в свое время бросить университет. Казалось, все вокруг хотели распланировать его жизнь. Он стал угрюмым, недовольным, диким.

Но ни одна из его собственных идей не оказалась лучше.

Суровым голосом его отец выговаривал своему младшему сыну, своей самой большой надежде, своему самому горькому разочарованию:

«Если будешь продолжать как начал, Майк, через год окажешься в тюрьме. Зачем тебе это надо? Ты не хочешь возвращаться в университет. Хорошо. Я ставлю тебя перед выбором. Или ты пойдешь в армию и выучишься там дисциплине или уйдешь из этого дома и никогда не вернешься. Мне больно это говорить, сынок. Но я говорю».

Древнее, как мир, разрешение проблемы блудного сына. Это было бы карикатурно, если бы не звучало так естественно в устах отца. Слова его были чуть обрезаны эхом акцента, который дед привез в Америку на пароходе. Малчек не сомневался, что отец страдал. Он слышал его боль, видел ее. Старик говорил, казалось, столетие: каждое слово падало словно удар топора, отрезая Малчеку пути для отступления. Он молча смотрел на отца: белый рот, белые волосы, обжигающие глаза, старые-старые сомкнутые руки.

Он уже пробовал оружие – мелкие преступления, наркотики и все другие ловушки агрессивного подросткового бунта. Но он не смог сделать тот последний шаг. Он не мог перестать любить своего отца, не мог отрицать своего восхищения его железной волей, которая удерживала слезы старика и не давала сорваться голосу.

И – Бог в помощь – он выбрал армию. А лучше бы тюрьму. Может быть, в тюрьме он бы не изучил искусство убивать.

Заступив вечером на дежурство, Малчек разозлился, увидев, что вокруг снова образовался полный беспорядок. Два новых детектива, отсидевшие дневную вахту, оказались еще хуже предыдущих.

Малчек не был по природе одержимым чистюлей, даже далек от этого, но почему-то открывающийся вид расползающихся кип журналов, переполненных пепельниц, передвинутой мебели и запутанных в шнурах штор очень его раздражал. Большую часть прошлой ночи он провел, наводя порядок, частью – чтобы не заснуть, частью – потому что не мог заставить себя остановиться. Теперь вокруг опять царил полный разгром.

Вошел Гроган, отряхивая влагу с плаща.

– Туман еще гуще станет, я его по запаху чувствую.

– Замечательно, – тяжело сказал Малчек, проходя мимо двух женщин-полицейских, беседующих в прихожей: одна уходила, другая только что пришла.

Он тихонько постучал в дверь спальни и открыл ее. Лампа у кровати была включена, но Клер отложила раскрытую книгу.

– Все в порядке? – он взглянул на нее, потом на окно, чтобы убедиться, что оно захлопнуто и шторы задвинуты.

Клер была одета в старомодную ночную рубашку: с длинными рукавами, высоким воротничком, пуговицами и пеной кружев вокруг шеи. Ее волосы блестели в свете лампы, несколько разлетевшихся прядей выделялись на спинке кровати как темные паутинки. Она выглядела не старше двенадцати.

– Да, спасибо. Я приняла одну из тех таблеток, что оставил мне доктор. Ко мне возвращаются силы, так что завтра сможем снова начать ссориться. Вам здесь слишком много позволяется. У меня был долгий разговор с доктором Боннерманом и Вас разобрали по косточкам.

– А я ничего не почувствовал, – усмехнулся Малчек.

– Об этом тоже упоминалось, – Клер посмотрела на него насмешливым взглядом, и его улыбка исчезла.

– Вы мне больше нравились, когда болели, – коротко сказал он и закрыл дверь раньше, чем она смогла ответить.

К полуночи с залива донеслись гудки сирен на маяке, предупреждающих о тумане. Гроган и Нэнси были поглощены старым фильмом Богарта, но Малчеку не сиделось на месте.

Он вышел в коридор, ведущий от парадной двери к задней, и пересек маленький холл, в который выходили двери спален. Он отомкнул замок, не позволяя ему щелкнуть, и, натянув плащ, вышел в ночь.

Туман окружил дом завесами, колеблющимися под слабыми порывами ветерка, который лишь вызывал зыбь над гравием. Рассыпанные камни напоминали бледные волны в бледном море.

Прямо перед домом находился большой одинокий камень, скорчившийся как огромная черная жаба, уставившаяся на дорожку. Оставаясь на тропинке, Малчек похрустел по гравию мимо камня, мириады капелек кружились вокруг распахнутых пол его плаща. Туман мог служить великолепным прикрытием, и это ему не нравилось. «В такую ночку во Вьетнаме я мог бы уложить добрую сотню», – подумал он.

Через проход в изгороди он выбрался на улицу и начал медленно обходить дом, останавливаясь, чтобы перекинуться парой слов с теми, кто сидел в темном неприметном автомобиле, припаркованном в двадцати ярдах от входа.

Один из мужчин в машине окликнул его:

– Майк, как дела?

Малчек пожал плечами:

– Наверно, внутри лучше, чем здесь. Кого-нибудь видели?

Оба детектива покачали головами, а тот, что сидел дальше, пригнулся, чтобы лучше видеть лицо Малчека.

– Только местные. Парень прогуливал собаку леди упражнялась, чтобы избавиться от своих варикозных вен, и все.

– Вам тоже физкультура не повредит. Обойдите дом пешком пару раз, тогда сбросите свои животы. Если он ищет шанс, то этот туман ему как подарок.

Он отошел, не дожидаясь ответа. «Им полезно растрясти задницы», – подумал Малчек. Сидеть в засаде в таком районе, как Хайшор, до чертиков скучно. Это облегчало задачу для Эдисона, но усложняло для них. Нечему было держать человека в бодрствующем состоянии, за исключением редких машин, проезжающих между широкими ухоженными газонами. Из опыта он знал, что люди в машинах не могут постоянно бодрствовать, но это уже зависело от подсознания разбудить их при первом же необычном звуке. В тихом районе, как этот, любой шум отчетливо выделялся.

Туман тем не менее мешал как видеть, так и слышать. Тяжелая влага в воздухе не только хорошо проводила звук, но и искажала его. Собственные шаги, казалось, следовали за ним и обгоняли. Не раз Малчек схватился за пистолет, прежде чем сообразил, что слышит самого себя.

Изгородь служила ему прикрытием, и он держался к ней поближе, благодарный за ее темную громаду, старую и непроницаемую. Разрозненные блики капель на листьях сверкали как драгоценности, и он слегка ударил по веткам, вызывая на себя душ.

Плывущие где-то между тусклыми молочными ореолами фонарей, окруженные туманом, его шаги отдавались странным, жутким эхом.

Он дошел до угла и свернул на границу следующего участка, в центре которого располагался новый дом, окруженный мягкой, свежевскопанной землей. В воздухе чувствовался приятный, мускусный аромат торфа: владелец явно собирался претендовать на лучший газон в округе. Малчек пробирался между сырой землей и колючей изгородью, дважды теряя равновесие в попытках не посягнуть на садоводческие амбиции соседа. Второй раз его рука прошла сквозь изгородь, изогнутые ветки зацепили за рукав и оцарапали кожу. Чертыхнувшись, он поднял руку и пососал ранку, покрытую бусинками выступившей крови. Остановившись для этого, он заметил, что мимо его ног движется поток тумана. Широкая, серая струя, текущая, как жидкость над поверхностью земли.

«Что-то не так, – подумал он. – Что-то очень даже не так».

Забыв о соседской чувствительности, Малчек пробежал по мягкой земле и завернул к главному входу, топая по дорожке. В доме что-то – окно, дверь? – было открыто. Теплый воздух изнутри гнал туман от дома.

Он едва различал дом, воспринимая его лишь как нечто длинное и низкое за бледными шторами тумана. Малчек прошел вдоль окон гостиной и кухни и, завернув за угол, увидел, что кухонная дверь распахнута настежь. Сунув руку под плащ, он дотянулся до кобуры, вытащил револьвер и снял его с предохранителя.

Навстречу ему из тумана выплыла фигура. Малчек сильнее сжал курок, прежде чем узнал широкие, кругло-плечие очертания Грогана, тоже крадущегося с оружием наготове. Тот застыл на мгновение, увидев Малчека, а затем облегченно вздохнул, узнав.

– Какого черта, Гроган? – прошипел Малчек.

Гроган подошел поближе, оставаясь в тени.

– Я слышал шум. Для твоего возвращения было слишком рано, и я вышел посмотреть.

– И оставил дверь открытой? – Малчек махнул рукой в направлении кухни.

– Там Нэнси… единственный выход из кухни через гостиную, – оправдывался Гроган.

– И если ворвутся трое мужчин, как ты думаешь, она справится?

– Я думал, Эдисон всегда работает в одиночку.

– «Всегда» – это слово, которое никогда не следует использовать, когда имеешь дело с ребятами вроде Эдисона. Что-нибудь видел?

Гроган покачал головой и засунул револьвер в кобуру.

– Что это был за звук? – Малчек даже не пошевелился, чтобы убрать свой револьвер.

– Вроде стук какой-то… как будто что-то упало. Но все окна закрыты, никаких следов на гравии, ничего.

– Хорошо, пойдем в дом, а через десять минут еще раз сделаем обход.

Он втащил Грогана в темную кухню и захлопнул дверь, закрывая ее на замок. Подойдя вместе с ним к двери в гостиную, Малчек сказал:

– Иди прямо через коридор, выйди через парадную дверь и обойди дом снова.

– Но ты же сказал подождать десять минут?

– Ты меня хорошо слышал?

– Ну да… ты сказал…

– Значит, если снаружи кто-то есть, он слышал меня тоже. Двигайся.

Малчек назвал свое имя, и они вместе вошли в гостиную. Нэнси целилась из револьвера в дверь, положив дуло на спинку софы и придерживая левой рукой кисть правой. Она выглядела испуганной, но дуло не тряслось. Облегчение смягчило черты ее лица, и она опустила оружие, когда они приблизились. Гроган, не останавливаясь, направился к двери.

– Проверь, как она, – сказал Малчек Нэнси и проследовал за Гроганом. Они бесшумно открыли входную дверь и разошлись в разные стороны. Две минуты спустя они встретились у двери кухни.

– Наверно, это был кот или что-то вроде, – сказал Гроган. – Извини.

– Тебе пришлось бы извиняться гораздо больше, если бы это оказался двуногий зверь.

Малчек дернул за ручку двери – замок держал плотно. Они прошли по гравию к изгороди, разделились и через секунду растворились в тумане. Малчек шел с опущенной головой, светя под ноги карманным фонариком, прикрывая свет ладонью, в поисках… чего-то. Чего угодно.

Они вернулись ни с чем и вошли через парадный вход. Малчек закрыл дверь на два замка и задвигая засовы, которые находились вверху и внизу двери.

– Хорошо подышали свежим воздухом.

Гроган закашлял:

– Это ты прав.

Он кашлянул снова.

Через пять минут после того как они уселись в гостиной, раздался звук, что-то вроде глухого стука, точно такой же, как описал Гроган.

– Вот опять.

Они прислушались. Стук повторился, а затем раздался еще один звук, как будто что-то тяжело и неохотно съезжало над ними по крыше.

– Эй, посмотрите-ка на экран, – Нэнси показала на экран телевизора, по которому побежали помехи, хаотически перемешивая цвета. – Да это всего лишь антенна. Парень, наверно, ее как следует не прикрутил.

– Какой парень? – спросил Малчек обманчиво тихим голосом.

Ее лицо застыло, и она, запинаясь, сказала:

– М…Мэри сказала, что у них были неполадки с антенной сегодня утром. Из управления прислали человека, чтобы ее наладить. Он был на крыше сегодня днем, и после этого изображение было нормальным. Ты же видел.

– О, Господи милосердный! – взорвался Малчек. – Почему ты мне об этом не сказала? Почему Фидлер и Дэн мне не сказали? Как, вашу мать, я должен выполнять свою работу?

Нэнси оправдывалась:

– Но его прислали из управления. Я тоже об этом подумала, но Мэри сказала, что у него было удостоверение, что он не зашел внутрь дома и что он негр. Эдисон не…

– Мне нет дела, даже если он фиолетовый и без штанов распевал национальный гимн Австралии. Я должен знать все, что здесь происходит!

Его лицо побелело от гнева, и он опять потянулся к кобуре. Гроган начал неуверенно подниматься, и Малчек рявкнул на него:

– Давай, давай, толстый сукин сын, вставай, пошли! Он был на полпути к двери, когда раздался еще один, более тяжелый и громкий стук снаружи, за которым последовала яркая вспышка за окном. Даже через толстые шторы она ослепила их на Мгновение серебристо-голубым светом, и послышался оглушительный треск. Свет сменился на темно-красный и начал мерцать.

– Черт! Черт! Черт! - заорал Малчек. – Поставил таймер с зажигательной бомбой, подлая сволочь!

Он ринулся в холл, Гроган – за ним. Нэнси схватила трубку телефона и начала отчаянно набирать нужный номер.

Гроган закрывал на засовы входную дверь, управляясь одновременно с замком и пистолетом. В окна по обе стороны двери было видно, как потоки пламени срывались вниз с карниза крыши и отскакивали от гравия.

Малчек побежал в комнату Клер. «Я должен был подумать о крыше, я должен был проверить, когда приехал, ведь было еще светло. Безмозглый сукин сын!» – проклинал он себя.

Эдисон прекрасно знал, что люди, находящиеся в доме, от скуки будут постоянно смотреть телевизор. Винтовка с глушителем и хорошее зрение, множество домов в округе, пустых по утрам, – и стреляй в опоры антенны, пока она не свалится. Все просто. Обитатели дома немедленно вызвали телемастера.

Малчек ворвался в комнату Клер и, не веря своим глазам, уставился на пустую кровать. Позади него раздалось журчание воды из бачка, и он оглянулся. Свет из ванной клином падал на ковер. Малчек кинулся туда и втолкнул сонную и изумленную Клер обратно в выложенную кафелем комнату, выключая свет. Она потеряла равновесие и с размаху села на край ванны, хватаясь рукой за клеенчатую занавеску. Малчек закрыл дверь, и наступила полная темнота.

Спустя несколько секунд, размягченным таблетками голосом Клер сказала:

– Дорогой, нам нужно прекратить встречаться подобным образом, сантехник что-то заподозрил.

– Заткнись.

Медленно он повернул ручку и потянул дверь на себя, оставляя щель в полдюйма, чтобы видеть коридор. Дверь спальни Клер была открыта, как и дверь, ведущая к холлу у входной двери.

– Это… – начала она снова, и ее голос стал жестче от реальности, грубо прорвавшейся сквозь барбитуратную пелену.

– Заткнись, – прошипел он.

Запах подпаленной краски начал проникать снаружи вместе с тонкими струями дыма. «Мэр придет от этого в восторг», – подумал Малчек и услышал, как далекие сирены заглушили треск огня. Как и всегда, он был поражен невероятной оперативностью ребят из пожарной части. Но в этот раз в толпе брандспойщиков и добровольных помощников, сдерживающих толпу, будет один с нехорошими намерениями. Один, который, Малчек был готов поспорить, уже ждет, когда пожарные подъедут и вбегут внутрь. Ну давай, давай, я тоже жду.

Если бы Клер не оказалась в ванной, он бы все равно затащил ее туда. Это было идеальное место: без окон, одна дверь, твердые поверхности.

– Забирайся в ванну, – шепнул он. – Накинь пару полотенец, если хочешь, но залезай внутрь и ложись лицом вниз.

Клер немедленно подчинилась, даже не сделав движения в сторону полотенец. Малчек услышал, как она резко втянула воздух сквозь зубы, и вспомнил, что на ней была надета лишь ночная рубашка, а в ванной, наверно, было холоднее, чем в аду. Он нащупал в темноте толстую мохнатую ткань полотенец и, стянув с вешалки, кинул их в направлении ванны. Когда он это проделывал, кто-то появился в прихожей.

Малчек ошибся: Эдисон не стал разыгрывать пожарника-добровольца. В прихожей стоял полицейский-мотоциклист – его белый шлем блестел под лампой. Все в его одежде было так, как надо. Гроган, наверно, из-за волнения не обратил на него внимания, и, несомненно, отличный патрульный мотоцикл стоял не возле дома, а остывал неподалеку в тумане. Малчеку же не составило большого труда сообразить, что это вовсе не полицейский.

Шестидюймовая финка, которую открыл человек, двигаясь к спальной, говорила сама за себя. Малчек направил револьвер в щель приоткрытой двери и скомандовал:

– Брось ее, Эдисон.

Голова в шлеме, похожая на муравьиную, даже не повернулась на голос Малчека. Секунду назад Эдисон, черная безлицая фигура, был там, а сейчас он уже нырял в дверь спальни. Малчек выстрелил, как только фигура начала движение вперед, и выругал себя за то, что опять дал обязательное предупреждение. Сначала его следовало пристрелить, а уж потом орать. Кто бы упрекнул его? Она?

Малчек был уже в коридоре, а отзвук выстрела еще резко отдавался от кафеля ванной, перекликаясь с эхом невольного полуподавленного вскрика Клер.

Когда Малчек приблизился к дверному проему в спальной, оттуда выстрелили. Он прижался к стене за дверным косяком, рассуждая: «черт, Эдисон вытащил свою пушку. Жизнь становится интереснее». Он оглядел холл, но не увидел ничего, что можно было бы использовать. Чуть отступив назад, Малчек дотянулся до выключателя и погасил свет в холле.

– Я люблю темноту, Эдисон. А ты?

Эдисон, по-видимому, был согласен, так как практически немедленно погас свет в спальной. Единственный луч света просачивался из прихожей – комбинация отблесков пожара и света из ванной. Красный отблеск преобладал, и он слышал, как пожарные машины подъехали к дому, мощными моторами заставив дрожать дом до основания. Послышались окрики и громыхание разворачиваемого оборудования. Внутри же стояла полная тишина и Малчек почти слышал, как пот прошибает его кожу.

Он знал, что даже тусклый красноватый отсвет из открытой двери мог обрисовать его фигуру для Эдисона, который ждал в темной спальне. У Эдисона было два выхода: через дверь или через окно. «Если он выберет окно, то сперва ему придется раздвинуть шторы, а это делает его мишенью, – решил Малчек. – Но мне тоже не помешает себя прикрыть». Он снял один ботинок и подбросил его в спальню. Когда тот ударился о дальнюю стену, разбивая что-то стеклянное на пути, раздался неизбежный выстрел, Малчек уже находился за дверным проемом, закрывая предательский свет толчком руки. Дверь хлопнула, защелкнувшись на задвижку, и холл погрузился в такую же непроглядную тьму, как и в спальне, что уравнивало шансы Эдисона и Малчека.

Малчек стянул с ноги второй ботинок, опустился на ковер и, подтягиваясь вперед на локтях – в одной руке ботинок, в другой пистолет, – подполз к двери спальни с другой стороны. Разумеется, его уже ждали, как и повторения трюка. К сожалению, Малчек больше ничего не мог предпринять и, зная ход мыслей Эдисона, он бросил в сторону спальни второй ботинок. Как он и предполагал, из спальни снова выстрелили. На этот раз одна пуля прошла через дверь в холл, другая – повыше, а третья – пониже. Все три пули попали в противоположную стену. Малчек же и не собирался входить в комнату, ему нужна была лишь вспышка, чего он и добился.

Малчек ответил тремя выстрелами, нацеленными в центр вспышки, которая еще стояла у него перед глазами. Звериный вопль раздался в темноте, и в наступившей затем тишине послышался треск рвущейся материи. Малчек увидел, как тяжелые длинные шторы оторвались от карниза, сдернутые рукой падающего человека. Малчек видел, как под складками ткани темная фигура забилась в конвульсиях, затем проползла немного вперед, снова дернулась и, наконец замерла.

Упершись лбом в ковер, Малчек выжидал, стараясь дышать как можно тише. Единственные звуки, которые он слышал, доносились снаружи. «Может быть, они заглушают дыхание Эдисона, – думал Малчек. – Он мог просто разыграть спектакль. Вдруг он лежит там так же как и я здесь. Прислушиваясь».

Минуты тянулись, и Малчек знал, что в конце концов ему придется действовать согласно инстинкту или вопреки ему. Перекатившись к стене, он медленно поднялся. Глубоко вдохнув, Малчек, держа в вытянутых руках револьвер, и напряженно последовал за ним, готовый упасть на пол при первом же шорохе в спальне.

Но шороха не было.

Обогнув косяк и войдя в темную комнату, Малчек прислонился к косяку спиной и стал прислушиваться. Ни звука. Выключатель упирался Малчеку в спину, и он, поднятым вверх плечом нажал на него, все еще держа обеими руками револьвер, нацеленный на темную груду под бледнеющим прямоугольником окна.

Выключатель щелкнул, и, моргая от яркого света, Малчек увидел, что затянутая в кожу фигура лежит без движения, голова неестественно повернута, а рот расслабленно открыт под забралом шлема. В свете, льющемся с потолка, провал в центре пластика казался пустой глазницей циклопа. Кончено. Он наконец-то его достал.

Но долгожданный триумф почему-то не ощущался. Вместо него было лишь слегка тошнотное облегчение от того, что это не он лежит сейчас на полу, и пустая боль где-то под ложечкой, которая появлялась каждый раз, когда он убивал, независимо от обстоятельств.

Малчек обошел кровать и толкнул тело ногой. Без сомнения, мертв. Сдавленное шлемом, искаженное дымчатым пластиком забрала лицо было вялым и пустым, с полуоткрытыми глазами.

Направившись к двери, Малчек окликнул:

– Клер? Все в порядке. Можешь выходить. Клер!

Наклонив голову, он услышал, как она задвигалась, выбираясь из ванны. На улице не стихали шум и крики, достаточно громкие, чтобы заглушить выстрелы. Гроган, наверно, думает, что Малчек вытащил Клер из дома через заднюю дверь.

Послышался щелчок выключателя света в ванной, и Клер открыла дверь. Ему следовало бы на нее за это рассердиться: с таким же успехом на его месте мог оказаться Эдисон, зовущий ее по имени.

– Все в порядке, – сказал Малчек тихо, – он мертв. Остатки адреналина еще пульсировали в венах Малчека, и он чувствовал, как возбуждение охватывает его тело. Он непроизвольно обратил внимание на очертания фигуры Клер под тонким хлопком старомодной ночной сорочки. Он ощущал, как откликнулось его тело на бессознательно сделанное ему приглашение. Малчек раздраженно подумал о причинах, так часто совершающихся на войне изнасилований, поскольку в этот момент малейший повод мог бы сорвать его с места, бросить через холл заставить подмять Клер под себя и овладеть ею. Малейший повод. Малчек стыдился этого импульса, но тот не проходил. «Боже, – подумал он, – убирайся ты из этого света, женщина. Пожалуйста!»

Клер была готова в любой момент снова скрыться в ванной, напуганная, уязвимая, но предательский свет обрисовывал ее позу – ноги расставлены, грудь вздымалась, и к тому же она падала от частого, панического дыхания.

– Все кончено, – сказал он, сам слегка задыхаясь.

Клер медленно прошла по коридору, и Малчек вспомнил, что снотворные таблетки все еще держат ее в своем коконе и для нее все движется одновременно и быстро и медленно.

Он сделал шаг навстречу, но остановил себя, позволяя ей подойти самой, глядя в его лицо без дрожи. Свет из ванной все еще делал видимым ее тело, но с исчезающей ясностью. Медленно, с каждым шагом, круглый изгиб ее бедер, длинные ноги, тонкость стана и выпуклость груди терялись в складках мягкой белой материи. Он сжал кулаки.

– Ты убил его? – спросила она тоненьким, недоверчивым голоском.

На одном ее плече проступало влажное пятно, а блестящие волосы были мокрыми с одной стороны. На нее капала из крана вода, когда она лежала в темноте на твердом холодном кафеле, прислушиваясь к выстрелам, скованная ужасом. В голове у нее неотвязно крутилась мысль о том, что ванна очень похожа формой на гроб.

Когда она подошла совсем близко, Малчек резко взял ее за локти и втолкнул с неуместной силой в комнату с телом ее преследователя. Оно лежало грузно и неподвижно, багровое пятно расплывалось по ковру. Мэру это тоже вряд ли придется по душе.

Малчек взглянул на Клер и был поражен, увидев выражение недоумения на ее лице.

Но она качала головой с безумной, пугающей настойчивостью, беззвучно споря с ним.

Малчек нагнулся к телу и стянул шлем, внезапно охваченный ужасающим подозрением. Густые, кудрявые светлые волосы упали из-под ободка пластика, освобожденное от застежки и каски лицо стало более широким и полным.

– Это не человек из парка, – тихо сказала Клер, не отрывая взгляда от маски смерти у ее ног. – Это не тот мужчина, которого я видела.

Но Малчек уже знал это прежде, чем она заговорила. Он узнал это лицо, знал его из давних дел несовершеннолетних и совсем недавних арестов.

Все оказалось хуже, чем он предполагал.

Эдисон передоверил свой собственный контракт.

ГЛАВА ОДИННАЦАТАЯ

Кабинет комиссара полиции куда Малчек вошел впервые, произвел на него сильное впечатление. Не отличной деревянной отделкой, не тяжелыми шелковыми шторами, не глубокими мягкими кожаными креслами горчичного цвета и не явно часто используемыми книгами по юстиции, но человеком в нем. Контрастом.

Он знал репутацию Клайда Реддесдэйла, как и любой коп в городе. Раз в жизни кому-то все-таки хватило ума назначить идеального человека на эту должность. Имея приличное состояние, Реддесдэйл тем не менее прослужил в полиции восемнадцать лет, придя на службу сразу после окончания юридической школы. Человек необыкновенных способностей, он мог выбирать из доброй дюжины предложений, сделанных ему солидными адвокатскими фирмами, политиками, ФБР – что только душа пожелает.

Но он хотел стать обычным уличным полицейским. Зарабатывать своим горбом повышение по службе, продвигаясь к должности, которую он теперь занимал, и делать то, что он считал необходимым. За два года пребывания в комиссарском офисе одних он заставил зашевелиться, других поставил на уши. У Реддесдэйла имелись собственные представления о том, как должна работать полиция. Хотя за годы работы он и научился пересматривать свои методы, основные же идеи остались неизменными.

Одна из них провозглашала книжку устава незаменимой. Ею можно открывать двери. В ней можно писать. Ею можно разбить окно, чтобы выпустить дым или газ. И если действительно угодил в трудную ситуацию, последние страницы могут заменить туалетную бумагу.

А в других случаях она просто была рядом, пока ты пытался по-человечески справиться с работой полицейского. Слишком часто Реддесдэйл убеждался, что выбирать приходилось между тем, как следует поступать, и тем, как сработает. Неизменно он выбирал последнее и волновался о критике позже. Малчек был с ним согласен. В большом городе с самыми разнообразными этническими и религиозными группами, с деньгами, политикой и социальной напряженностью, где туристы, террористы и мафиози бок о бок сидели в лучших ресторанах рядом с простыми гражданами, единственной надеждой оставалось умение лавировать.

«Реддесдэйлу, наверно, пришлось встать на целых два устава, чтобы пройти ограничение по росту», – решил Малчек. А если не так, то годы вогнали его на несколько дюймов в землю, потому что он казался карликом, сидя за своим массивным столом. Он смотрел на Малчека и остальных мужчин и выслушивал их проблемы, свернувшись в кресле как ребенок.

То, что на часах было два часа утра и его и капитана Халливелла вытащили из постелей ради этой конференции, казалось, совсем его не волновало. Ему было интересно.

– Значит, ты предлагаешь нам поставить все на карту? Так что ли?

– Более или менее.

– Халливелл? – бледно-голубые глаза вперились в широкое лицо капитана, пока тот обдумывал.

– Придется увязывать слишком много свободных концов, – наконец-то неохотно выдавил Халливелл.

– Но нам это по силам?

Халливел посмотрел на Малчека, взглянул мимо того на Гонсалеса, расположившегося в соседнем кресле. Пауза затянулась, никто не двигался.

– Можно попробовать, – сказал он, его тон выдавал уверенность в быстрой неудаче. – Но придется как следует надавить сверху, чтобы это провернуть без шума.

– Как раз поэтому, вероятно, лейтенант Малчек попросил о встрече со мной посреди ночи?

Малчек кивнул. Это было смелой и рискованной идеей. Часто повторяемое утверждение комиссара, что любой коп мог прийти к нему в любое время дня и ночи могло оказаться лишь красивой фразой.

Реддесдэйл пристально смотрел на Малчека – его взгляд пробирал до костей, – определяя его давление пульс, пищеварение и какие ему нравятся женщины. По крайней мере, так казалось Малчеку.

– Объясни мне еще раз.

Малчек вдохнул, выдохнул, уперся носком ботинка в ковер:

– Эдисон работает на своей репутации. До того как у нас появилось описание, данное мисс Рэнделл, у него не было лица. Все свои задания он получает через связного, Морри Воллака, и, по-видимому, общается с ним только по телефону, так как, по слухам, Морри его тоже ни разу не видел. Мы знаем, что он белый и высокий; одни говорят – привлекательный, другие – нет.

– Мисс Рэнделл говорит «да»?

– Что он привлекательный? Да.

– Почему бы ему тогда не сделать пластическую операцию? Она видела его всего лишь раз, хотя и запомнила хорошо. Ему достаточно сменить лицо.

– Я думаю, он не может.

– Почему нет?

– За годы обозначилась определенная схема в его работе. Проходят два или три месяца – затем серия убийств. Потом опять пауза. Еще убийства, и так далее. По какой-то причине он придерживается расписания. Я думаю, у него есть другая жизнь, в которой его лицо хорошо известно. Из которой он может исчезнуть только в определенное время. Может быть, даже семья. Он не может изменить себя.

– Он мог бы инсценировать автокатастрофу.

– Несомненно. Но он считает, что легче, быстрее и гораздо менее утомительно просто убрать мисс Рэнделл. Я также считаю, что он тщеславный человек. И для инсценировки аварии требуется время.

– Почему «тщеславный»?

– Конечно, он мастер на прикрытия, но известность он любит. Ему нравится, чтобы мы знали, что именно он сработал, поэтому он оставляет на месте преступления характерные следы, своего рода товарные знаки. В целях рекламы, я полагаю. Полезно, если работа успешна. Иногда он прогорает, но не часто. Как, например, сигары взорвались не во рту сенатора Сантоса, а снесли голову его ассистенту, поскольку тот отвечал за влагоподдерживающую установку для сигар сенатора.

– Так это дело рук Эдисона?

– Я считаю, да.

Он повторил то, что однажды уже говорил Гонсалесу.

– Вот почему они забегали в ФБР насчет этой Рэнделл! Знаешь, они хотят забрать ее себе.

Малчек напрягся.

– Это наше дело, а не их.

– Пока да, – ровно проговорил Реддесдэйл.

В лице и голосе Малчека начала проявляться резкость.

– Нам все еще приходится у них спрашивать? Они не имеют права указывать нам, что делать, пока все касается только нашего штата, так ведь?

Реддесдэйл неожиданно улыбнулся, вмиг молодея лет на десять. Коротко стриженые седые волосы на его голове сидели вроде шапочки, загорелая кожа лица осветилась сиянием ровных белых зубов.

– Похоже, у них есть навязчивая идея, что деятельность Эдисона может быть расценена как федеральное преступление.

Реддесдэйл встал, подошел к кофеварке и занялся разливанием дымящегося кофе по чашкам. Он не потерял еще извечный полицейский вкус к постоянному кофе, но добавил во все чашки щедрые порции жидкости из бутылки с наклейкой, которая заставила Малчека слегка поднять брови.

– Они это серьезно? – спросил Халливелл маленького комиссара, когда тот вернулся к своему большому, прибранному столу. Стол был тщательно отполирован, за исключением пятна в виде нескольких пересекающихся белых колец, которое виднелось рядом с правым локтем комиссара. Он, не глядя, поставил на них кружку.

– Они всегда серьезно, Том. На первой же неделе работы в Бюро им делают пластическую операцию. Отсекают мускулы для улыбки. Поэтому-то я туда и не пошел – не хотел расстаться со своей очаровательной ухмылкой, – Реддесдэйл продемонстрировал ее.

Малчек решил, что он был прав. Действительно, не стоило с ней расставаться.

Реддесдэйл посерьезнел и обратился к Малчеку:

– Так ты, значит, считаешь, что можешь выманить Эдисона, ударив по его репутации и тщеславию?

– Да, сэр, – Малчек отхлебнул кофе из чашки. – По моему мнению, Эдисон полон самомнения. Это уязвит его, если станет известно, что он сработал неряшливо. Даже если ему удастся быстро опровергнуть слухи, это будет означать, что о нем говорили как о сделавшем работу неряшливо. Появятся сомнения. Ему это не понравится.

– И тогда он кинется за Рэнделл? А ты уверен, что он кинется?

– Я уверен.

– Тогда он не просто захочет ее убрать, но сделать это впечатляюще, с размахом. Чтобы заставить нас выглядеть последними ослами, так?

– Скорее всего.

Реддесдэйл крутанулся в кресле, сделав полный оборот, как мальчишка на карусели. Его лицо показалось и исчезло во втором круге. Никто из присутствующих не улыбнулся, хотя Реддесдэйл явно наслаждался ездой. Он резко остановил кресло.

– Скажи мне, что Майк на это годится! – прикрикнул он на Халливелла.

Капитан слегка побледнел, не желая брать на себя ответственность.

– Он может, – наконец произнес он.

– Я тебя не спрашиваю, может ли он. Я знаю, что он может. Я бы не стал вылезать из теплой постели, если бы не знал этого о нем. Я спрашиваю тебя, сможет ли он?

Халливелл нервно облизнул губы.

– Он сможет, – раздался лаконичный голос Гонсалеса с другой стороны, первый раз за весь разговор.

Взгляд Реддесдэйла моментально уперся в него.

– Ты его друг, – это прозвучало как обвинение.

Гонсалес не поддался:

– Я пойду вместе с ним куда угодно, – сказал он тихо, – а свою пушку оставлю на столе.

Это было потрясающее заявление.

Комиссар безоговорочно поверил в него до последнего слова, так как знал, что Гонсалес никогда не видел засекреченное личное дело Малчека. А он видел. Не афишируя в департаменте, Реддесдэйл, в специальной комнате, которую оборудовал в подвале через неделю после вступления в должность, хранил копии полных личных дел всех, кто имел звание выше сержанта, в специальной комнате, которую оборудовал в подвале через неделю после вступления в должность.

Малчек не знал, что и думать о словах Гонсалеса, сказанных негромким голосом. Он решил поразмышлять над ними позже.

– Ты понимаешь, что придется добиться от нее согласия в письменном виде? Она не обязана подставлять свою шею под удар подобным образом, – задумчиво проговорил Реддесдэйл.

Малчек вздохнул:

– У нее нет выбора. Мы можем держать ее под защитой, но как долго? Недели? Месяцы? Или мы отпускаем ее и надеемся, что все население Сан-Франциско будет держаться от нее подальше. Или даем ей ружье и уповаем, что ей хватит времени выстрелить.

– В то время как ты предлагаешь комбинацию всех трех на блюдечке с голубой каемочкой, так? – усмехнулся Реддесдэйл.

– Достоинство высокой концентрации в моем плане, несомненно, присутствует, – улыбнулся Малчек в ответ.

Халливелл сказал:

– Я все равно считаю, что ей лучше оставаться здесь, где мы можем держать ее под наблюдением, а не тащить через весь штат с тобой за компанию.

– Со мной и шестью другими, – поправил его Малчек. – И не просто шестеро. Я уже объяснял.

Халливелл устало махнул рукой:

– Да, да… Суперпсихи, как и ты. Холостые, меткие стрелки, с опытом секретной работы, ориентирующиеся в лесопарках, желательно отличное управление мотоциклом, опыт походной жизни и что там еще? Голубые глаза?

– Один голубой, другой карий, – вставил Гонсалес.

– Да, точно так, – буркнул Халливелл и запил свое недовольство кофе.

– Я просто считаю, что, если все как следует организовать, мы сможем снизить опасность для других людей до минимума. Он вполне способен взорвать все несчастное рекламное агентство лишь бы добраться до нее. Ты хочешь не спать ночами, думая об этом?Ему нет ни малейшего дела, скольких он отправит на тот свет вместе с ней. Если же рядом будем мы, рискуют максимум восемь человек. Дешево?

– Едва ли, – засмеялся Реддесдэйл и загибая пальцы, перечислил: – Дополнительные машины, расходы на восьмерых, зарплата, которую мы могли бы и здесь использовать.

– Майк любит деньги тратить, – проворчал Халливелл.

– Вещи дешевле, чем люди, – сказал Майк.

– Ты ведь не всегда так думал, стрелок? – отпарировал Халливелл.

Только Реддесдэйл видел, как кулаки Малчека сжались и расслабились, палец за пальцем. Гонсалес сидел, уставившись в пустую чашку, Халливелл смотрел в упор в глаза своему подчиненному.

– Может быть, я изменился, – бесстрастно произнес Малчек. – Может быть, есть много вещей, которые понимаешь в жизни позже, в том числе собственные ошибки.

Халливелл фыркнул.

– Расскажи об этом папе Римскому. Реддесдэйл подождал, но Малчек ничего не ответил. Ничего.

– О'кей, Майк, валяй со своим планом. Я подпишу все приказы, – неожиданно сказал комиссар.

Он уже достаточно увидел.

Халливелл уставился на него.

– Так сразу?

– А как еще?

Реддесдэйл все еще сидел за своим массивным столом, когда раздался стук в дверь. Он решил сегодня уже не возвращаться домой, а подождать, пока Демпстер и секретарши появятся в полдевятого. Поспать можно было на кожаном диване, стоявшем у стены. Ему приходилось это делать довольно часто.

Конечно, придется вытерпеть нескрываемое неодобрение на лице Демпстера, когда тот увидит его бреющимся в ванной. Дэмпстер был помощником предыдущего комиссара, который плавал в политических водах как рыба. Когда босс целиком перешел в политику, Демпстер остался ни с чем. Он явно не вписывался в новое окружение. Так как ему оставалось всего шесть лет до пенсии, Реддесдэйл оставил его у себя. Превыше всего Реддесдэйл ценил эффективных, а Дэмпстер был эффективным. Комиссар игнорировал свои личные чувства к загнанному в рамки протокола заносчивому ассистенту, поскольку Дэмпстер знал все и вся – систему в департаменте и как в ней делались дела. Он держал офис на плаву, а это давало Реддесдэйлу возможность свободно работать. И если за это он платился атмосферой постоянного неодобрения, то, значит, это была цена, которую необходимо было заплатить. Существуют гораздо более важные проблемы, более важные люди, чтобы тратить на них свою энергию.

– Войдите, – отозвался Реддесдэйл, когда стук в дверь повторился.

– Я знал, что ты так скажешь, – пробормотал Малчек, устало опускаясь в кресло, из которого поднялся двадцать минут назад. Он потер глаза негнущимися пальцами и несколько раз автоматически взъерошил волосы, взглянув на Реддесдэйла только когда кресло комиссара скрипнуло. Казалось, взаимопонимание, которое возникло между ними, когда они впервые пожали друг другу руки, говорило само за себя. Она было так многогранно и выразительно, что слова были бы лишь пустой тратой времени.

Бледно-голубые глаза впились в Малчека.

– Кому из них ты не доверяешь?

– Не так все просто. Хотел бы я, чтобы было наоборот, – сказал Малчек.

– Если бы это было просто, здесь начальником была бы моя матушка, а не я.

Малчек устало улыбнулся.

– Дом – я еще могу поверить. Или удачно выбранное время. Но ведь там шесть спален. В задней прихожей три двери были открыты, а этот сукин сын без колебания входит в спальню к ней.

Реддесдэйл наградил его неодобрительным взглядом.

– Ты мог бы менять ее спальню, если их было шесть.

– Она столько пережила… Было бы несправедливо еще и это на нее вешать, поэтому я включал и выключал свет во всех комнатах и позволил ей иметь свою постель. Она…

– Ладно, у тебя хорошие манеры и ты ее чуть не потерял. Я лютеранин, исповедей не выслушиваю. Выкладывай.

– Утечка информации.

– Очевидно. Сколько человек было в курсе?

– Около пятидесяти. Если же кто-нибудь разговорился в раздевалке, – больше. Но ведь парень полез на крышу со всеми документами и вызов телемастера был сделан в управление. Его послали отсюда.

– Это очень неопределенно. Очень, очень неопределенно.

– Что я могу сказать? – Реддесдэйл пожал плечами. – Я был бы рад поработать ногами вместо тебя, но смешно бы выглядел болтающимся в дежурке. Выбери кого-нибудь.

– Гонсалес.

– А не Халливелл? – он видел, как Малчек поколебался в политических раздумьях. – Забудь о рангах.

– Тот слишком стар. Дрожит, боится.

– А Гонсалес?

– Насколько я его знаю, он всегда был надежен, и ему нечего терять. Разведен, дети живут отдельно, на полдороге к пенсии. Он хороший работник, ему не все равно.

– Я знаю. Я сам использовал его дважды на особых заданиях. Рот закрытым он держать умеет, – он усмехнулся, увидев выражение лица Малчека. – Если бы он не умел, ты бы не выглядел сейчас таким изумленным, так?

Малчек кивнул и отпил несколько глотков кофе, пока Реддесдэйл медленно совершил несколько оборотов в кресле. Это явно вошло у него в привычку, и ему не было дела, что думали о ней другие.

– Конечно, у нас есть подразделение внутренних дел, чтобы расхлебывать подобные дела. Для этого они там и сидят, – заметил он после нескольких минут молчания.

Малчек не ответил, и Реддесдэйл кивнул.

– Да, я тоже. Но, для того чтобы подобрать дерьмо с пола, нужны пылесосы.

– Возможно. – Реддесдэйл стукнул чашкой о стол. – О'кей, Майк, я поговорю с Гонсалесом, и мы начнем потихоньку раскрывать твое местонахождение. Но за это ты должен привезти Эдисона живым. Это мое условие.

Малчек был ошеломлен.

– Но почему, черт подери?

– Мы можем использовать его. Когда он поймет, что его взяли и ему некуда деваться, он купит как можно больше подстилок, чтобы ему не пришлось продать. За четверть часа Эдисон может накрыть многих крупных ребят.

– Вот именно. Даже если я дам ему возможность жить, его бывшие наниматели на это не согласятся.

– Но я хочу эти четверть часа. Больше, если возможно.

– Я не могу обещать. Каким образом?…

– Ты можешь обещать постараться. Я понимаю, это трудно, но ты можешь постараться. Если он убит, и ты ничего не мог поделать, я буду это знать. Но если ты мог оставить его в живых и не сделал этого, я поджарю тебя как бифштекс. Договорились?

Малчек вздохнул. Он хотел увидеть Эдисона мертвым, но аргументов у него не было. По крайней мере, для этого человека.

– Договорились.

– Что насчет девушки? – поинтересовался Реддесдэйл.

– Я ее еще не спросил. Нет смысла.

– Она потянет?

– Только один способ это узнать, не так ли?

– Она твое слабое звено. Ты не можешь в одно и то же время стрелять и нежничать: плохо влияет на прицельность.

– Я знаю. Не думаю, чтобы я ей нравился, но она мне доверяет.

– А тебе она нравится?

– Да, нравится, – Малчек сам удивился тому, что сказал. Но это была правда. Клер ему нравилась. Она не скулила, а кусалась. А с этим он мог иметь дело.

– Лучше ты, чем я, – сказал Реддесдэйл, поднимаясь. – Удачи, Майк.

– Она мне понадобится.

– Если все провалится? Ты сам не знаешь, как ты прав!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Высокий мужчина подобрал газеты, накопившиеся в его отсутствие. Он не отменял доставку. Ему нравилось не спеша просматривать новости, когда он возвращался домой.

Он поставил чемоданы в сторону, намереваясь распаковать их позже. Он был голоден и хотел позавтракать, хотя время уже шло к двум часа дня.

Когда яйца, бекон, колбаски, омлет, жареная картошка и кусочки нарезанных помидоров художественно расположились на тарелке, он взял ее в кабинет и уселся в кресло, чтобы читать газеты за едой.

Методично рассортировав их в хронологическом порядке, он успел съесть одно яйцо, две полоски бекона, половину помидоров и колбаску, прежде чем потерял аппетит.

«Перестрелка в Калифорнии завершилась триумфом полиции» – гласил заголовок на первой странице второго раздела «Таймс». Под ним находилось неразборчивое мертвое лицо, которое могло принадлежать кому угодно, и фотография Клер Рэнделл рядом с полицейским, улыбающимся в камеру.

С бешенством, поднимающимся к горлу вместе с полупереваренной пищей, он прочитал о собственной смерти. Это было неприятно, но с этим можно было справиться. К телефону его бросили в слепой ярости слова полицейского на фото, лейтенанта Малчека:

«Я не очень удивлен, что нам наконец удалось его уничтожить. Мы уже давно имеем с ним дело, и в последнее время его работа явно становилась все более и более неряшливой. Эта операция была особенно небрежной, и было всего лишь делом времени для какого-нибудь полицейского положить ему конец. Так случилось, что это оказался я, но на моем месте мог бы быть любой новичок».

Он пренебрег посредниками и позвонил самому Воллаку, в гневе больно прижимая ухо трубкой:

– Скажи всем, что я не мертв и это был не я в К…калифорнии, я к этому не имею никакого отношения.

– Ты же все это устроил?

– Нет, Воллак, я заплатил, но устроил это ты. Ты поручил дело одному из своих маленьких протеже, и он не справился. Но когда все узнают, ты м…можешь сказать им, что я еще на покой не собираюсь. Скажи им, чтобы следили за газетами, и они узнают что-нибудь интересное об этой Рэнделл и этом болтливом фараоне.

Он со всего размаха бросил телефонную трубку на рычаг и вернулся к газетам. Он был так зол, что только минут через двадцать ему удалось сосредоточиться на словах. Фотография рядом с колонкой Мэри Вайат привлекла его внимание. Обычно он не читал страницу для женщин, но знакомое лицо Клер Рэнделл и полицейского принудили его к этому.

«Эта парочка приковывает к себе взгляды. Она невысокого роста, с темными волосами, хорошенькая, с задорным смехом и быстрым умом. Он красивый и бдительный, его улыбка неохотно появляется и неохотно исчезает. Это, в самом лучшем смысле слова, романтическая история. В конце концов, сколько еще драконов, которых могут побеждать отважные рыцари, осталось в наши дни? Но как раз это и удалось сделать лейтенанту Малчеку для своей возлюбленной леди, Клер Рэнделл.

Получив задание охранять ее от профессионального убийцы, известного как Эдисон, он убил его, спас ей жизнь и сделал предложение в течение суток.

«Очень быстро узнаешь того, с кем судьба сводит тебя во время стрессовых ситуаций. Я знаю, многим это покажется слишком поспешным, но, правда, я чувствую, как будто знаю Майка уже несколько лет, а не дней», - счастливо призналась мне Клер Рэнделл.

Он не отпускает ее от себя, как будто привычка охранять стала неотъемлемой частью его отношения к ней. Я спросила, была ли это любовь с первого взгляда, но он покачал головой:

«Я бы не сказал. Честно говоря, я даже не могу точно сказать, когда это началось. Я просто внезапно понял что это Она, и все».

И всем ясно, что для мужчины действия это действительно Все. Он спас свою принцессу, и теперь она принадлежит ему. Я спросила, назначен ли уже свадебный день.

«Еще нет, но скорее всего сразу же после медового месяца», - со смехом начала она, потом поймала его взгляд и остановилась. Нет никакого сомнения, кто доминирует в этой паре.

«Мы оба находились в крайнем напряжении последние десять дней, - негромко сказал мне лейтенант Малчек. - Мы просто отдохнем вместе, и все». И это было все.

Я оказалась по другую сторону двери еще до того, как поняла, что интервью закончено. Красивый победитель дракона для Клер Рэнделл - может быть, но такая властность не для меня. Я никогда не могла смотреть на мужчину глазами как у нее, полными слепой любви. С другой стороны, мою жизнь никогда не спасал отважный рыцарь.

Быть может, я что-то упускаю в жизни».

Закончив читать статью, Эдисон понял, что над ним издевались.

– Ты – ублюдок, – выдохнул он, глядя на фотографию Малчека, улыбающегося своей девушке. – Ты – хитрый ублюдок.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Клер до конца осознала происходящее минут через сорок после того, как они выехали из Сан-Франциско.

Она украдкой наблюдала за Малчеком. Первые минуты поездки он двигал челюстью, стискивая зубы, словно хотел кого-то перегрызть. Его глаза следили за тем, что происходило позади них, так же пристально, как и за тем, что было впереди. На нем были темные очки, руки крепко сжимали руль. Постепенно, с милями, исчезающими под колесами автомобиля, напряженные морщины вокруг его рта и глаз разгладились. Он уже не так часто бросал взгляд в зеркальце, не посматривал на бардачок.

Несмотря на утренний час, было жарко и передние окна машины были открыты. Бюджета на непредвиденные расходы департамента полиции Сан-Франциско не хватало на машины с кондиционером. Они обогнали несколько автомобилей с семьями. Когда дорога начала забираться в горы, все больше машин с прицепленными трэйлерами ползли по краю бетона, как покрытые хромом динозавры.

– Каникулы начались, – заметил Малчек, когда двое ребятишек с сияющими лицами показали им языки, наслаждаясь своей недосягаемостью за задним стеклом родительской машины. Клер ошарашила их, высунув язык в ответ. Дети засмеялись и что-то сказали родителям. Когда Малчек включил сигнал поворота и обогнал машину с ребятишками, их родители улыбнулись Малчеку и Клер.

«Мы выглядим для них совершенно нормальными, – подумала Клер. – Как обыкновенная пара». Она улыбнулась в ответ, и улыбка осталась на ее лице. Даже когда она захотела перестать улыбаться, то не смогла. Ей казалось, что они оставляют страх позади, где-то в городе. В мчащейся машине она не ощущала себя в западне, как было в тайнике. По крайней мере, одно преимущество в плане Малчека было: Клер чувствовала себя не как жертва, а как охотник. Дорога взбиралась все выше, вместе с ней поднималось и настроение Клер.

В конце концов не в силах сдержать широкую идиотскую улыбку, она глубоко вдохнула и закричала, раскинув руки и вовсю раскрыв рот.

Малчек чуть не съехал с дороги.

Бешено глянув на нее, он прокричал:

– О, господи! Женщина, что с тобой происходит?! Ты чуть нас не сделала дорожным происшествием под номером 873.

– Я?! В самом деле я? Майк Малчек Народный Герой и Покровитель Беззащитных Женщин! Думаешь, нас на шли бы через тысячу лет в грунте этого каньона и изумились бы? Посчитали бы нас ужасно странными, женщина и мужчина в металлической коробке?

Он не верил своим ушам – она уже с ним препиралась. Его нога автоматически отпустила акселератор, машина стала замедляться, и он увидел, как сверкают ее глаза, с вызовом уставившиеся на него. Клер была так довольна собой, такая сумасбродная и глупая, что он засмеялся. И как и она, он не смог остановить смех.

– Ты сумасшедшая, – только и сумел выговорить Малчек.

Она никогда еще не видела на его лице больше, чем улыбку, да и та была вежливой. Если он смеялся, это всегда было коротко и сухо, над чем-то, о чем знал только он. Сейчас же она была в восторге от результатов своей выходки. Было ли это вызвано облегчением после двух предыдущих дней, прошедших в интенсивной подготовке, или роскошным утром и дорогой, расстилавшейся перед ними, Клер не смогла бы сказать. Все, что она видела, – это то, что внутри хладнокровного, властного полицейского скрывался человек.

– Ты прекрасен, Майк Малчек, – сказала она ему.

– А где же «Народный Герой»? – упрекнул он ее, все еще веселясь.

– И Покровитель Беззащитных Женщин. И кто-то еще?

– О, поэт, любовник, философ. Вес, что есть хорошего.

– Особенно поэт.

– Да, особенно. Я читаю и пишу.

– Сигаретным воздухом дышу.

Это бессмысленная рифма их доконала. Малчек почувствовал, как в груди у него что-то рвется, нить за нитью.

Чем больше он смеялся, тем глубже ему дышалось. И чем глубже ему дышалось, тем лучше он себя чувствовал.

Но услышать свое имя по радио, совсем этого не ожидая, действует отрезвляюще. Голос, передающий новости, безжалостно стер улыбки с их лиц.

«История Клер Рэнделл и полицейского Майка Малчека, как оказалось, еще не завершилась. Прошло всего несколько дней с того момента, когда лейтенант Малчек застрелил убийцу, покушавшегося на жизнь мисс Рэнделл. После этого они объявили о своей помолвке, и этот роман привлек широкое внимание публики. Тем не менее час назад взрывы подложенных бомб разнесли квартиры обоих. Во время взрывов Малчек и Рэнделл дома не находились. Разрушения очень сильные. Представитель департамента полиции сказал, что взрывы, вероятно, являются делом рук хулиганов или людей с неустойчивой психикой, привлеченных рассказами газет. Мы не смогли связаться с мисс Рэнделл или лейтенантом Малчеком для комментария».

Последние слова диктора утонули в потоке десятиэтажных ругательств, которые когда-либо слышала Клер. То, что половина из них была на русском, совсем не помогало. (Это было единственное наследство, доставшееся Малчеку от его деда, приехавшего в Америку из России.) Когда тот немного остыл и замолчал, Клер рискнула заговорить:

– Мне жаль, Майк. Я имею в виду твою квартиру.

Он пожал плечами.

– Это было лишь место, чтобы ночевать, но все равно она застрахована, – глянув на нее, он улыбнулся, – хотя страховой компании явно не придутся по душе «сильные разрушения».

Он показался Клер до неприличия жизнерадостным, после того как выпустил пар. Ее же слегка затошнило, и не только от известия окончательном разрушении квартиры, но и от того, что действительность так неожиданно и грубо вновь ворвалась в ее жизнь. «Это научит меня, как думать, что я в безопасности», – подумала она, крепко сжимая руки, чтобы остановить дрожь. За ней все еще охотились, в любую минуту она могла погибнуть. В отчаянии она оглянулась на машины сзади, посмотрела на дорогу впереди.

– Ты уверен, что они тут? Рядом с нами?

– Кто? Мои люди? Абсолютно уверен. Не волнуйся, Клер. Мы готовы к встрече с ним.

– О боже, Майк… – она едва могла говорить. Дрожь от пальцев перебежала к кистям, затем, как змея, скользнула через все ее тело, и Клер ничего не могла с ней поделать.

Ничего не говоря, Малчек щелкнул сигналом поворота, вклинился между «шевроле» и «кадиллаком» и, съехав на пыльную обочину, остановил машину. Когда мотор заглох, единственным звуком было лишь шуршание шин безразлично проносившихся мимо них автомобилей.

– Выкладывай, Клер. Я даю тебе последний шанс.

– Я могу передумать? Я могу вернуться обратно?

Он вздохнул, уставясь на каменную стену, которая возвышалась в нескольких дюймах от ее окна.

– Ты можешь делать все, что хочешь.

Клер смотрела ему в глаза, чувствуя подступающие предательские слезы. «Он довольно маленький, – подумала она, – худой, с тонкими костями, невысокий, ненакачанный, совсем не похож на телохранителя». Эдисон был большим, она ясно это помнила. Высокий, длиннорукий, с широкой грудью.

Большой грузовик замедлил ход, проезжая мимо них, и Малчек закрыл рукой дымчатый экран люка на крыше автомобиля, через который пекло жаркое солнце, нагревая машину как духовку.

Клер все еще смотрела на Малчека, не в силах отвернуться. «Что я здесь делаю, с этим маленьким мужчиной. В любую минуту Эдисон может подобраться сзади и застрелить меня. Сейчас солнечный свет, через секунду – полная тьма». Ее дрожь усилилась, захватывая все внутренности. Казалось, даже кости стучали. Голос Малчека прервал ее мысли:

– Он считает, что, разрушив наши дома, заставит нас чувствовать себя в изгнании и быть уязвимыми, как будто у нас больше нет укрытия, чтобы спрятаться, когда разразится гроза. Это значит, что он зол, а это хорошо. Его злость и ярость гораздо более опасны для него, чем изгнание для нас. Мы всегда можем купить новую мебель, а он не может исправить те ошибки, которые сделает за него ярость. Он пока не причинил нам никакого вреда, Клер, ничего не изменилось.

Малчек почувствовал, как дрожит Клер, и повернулся к ней. Темные глаза поглотили его, и он увидел в них сомнение. «Она снова уменьшается, – подумал он. – Странно, какой крошечной становится она в своем страхе, сжимаясь в какую-то птичку, с маленькими перышками и без крыльев». Он придвинулся к ней и обнял в инстинктивном порыве утешить испуганного ребенка.

Прижимаясь к Малчеку, Клер еще сильнее ощутила, что он сложен далеко не так крепко, как Эдисон. Но его мышцы были упругими и сильными. Руки его тоже были сильными, и она постепенно перестала дрожать, затихнув в их объятиях. «Я здесь в полной безопасности, – сказала она себе в изумлении. – Меня никто не тронет, кроме этого человека. Почему я в этом так уверена?» Она проиграла в уме только что сказанные им слова.

– Откуда ты знаешь, что он думает?

Его негромкий голос звучал совсем близко от ее головы, и она поняла, что его лицо прижималось к ее волосам.

– Я не знаю откуда, но я знаю.

– А это значит, что Эдисон знает, о чем думаешь ты?

– Вероятно.

От нее требовалось доверять не только его телу. Она внезапно успокоилась, и он это почувствовал. Момент слабости прошел, Клер приходила в себя. Малчек встал. Постепенно она выпрямилась, и он разжал руки.

– Все нормально?

Клер кивнула, не поднимая глаз.

«Ну что ж, так даже лучше, – подумал он, глядя на блестящую завесу ее волос. – Не знаю, как я сейчас выгляжу, но готов поспорить, что не очень вдохновляюще». Ее тело было таким теплым, что ему не хотелось отпускать ее из объятий. Его рукам не терпелось гладить, узнать, раскрыть и удивить ее. Прямо здесь, среди бела дня, с сотнями машин, проносившихся мимо, и с убийцей, ждущим где-то рядом.

Он резко выговорил ей:

– Я не хочу, чтобы это повторилось. У меня нет на это времени, ты поняла? – И он добавил, повторив слова Реддесдейла как поговорку: – Я не могу целиться и нежничать одновременно.

– Я прекрасно поняла. Больше этого не случится.

Клер сложила руки на коленях.

Малчек не продолжил разговор. Снова сев за руль, он завел мотор и, как только появился просвет, встроился в поток транспорта.

Они потеряли около десяти минут. А возможно, и что-то большее.

Малчек поставил солнечную заслонку обратно на место, и мотоцикл отстал на пару автомобилей. Он не винил ее за срыв. Он проходил через это сам: одинокая пустыня, где земля уходит из-под ног, и ты не можешь двинуться с места.

Старик в саду внезапно обернулся, но пуля уже была в воздухе. Хрупкие кости брызнули в разные стороны в чудовищном разрушении; рот, раскрытый в крике, без челюсти, без носа, без глаз, горло, все еще трепещущее в стоне смерти, медленной смерти, слишком медленной смерти.

Тонкая струйка пота скатилась по его животу, а рубашка прилипла к плечам.

Он поправил боковое зеркальце рядом со своим окном, управляя одной рукой, и, дотянувшись до задней двери через спинку сиденья, открыл окно.

Скоро предстояло остановиться где-нибудь для ланча.

Во второй половине дня они начали заезжать в мотели, и им удалось снять номер в третьем по счету, расположенном на краю Ричардсон Гроув. Малчек был доволен. Это место было первым в списке альтернативных вариантов. Значит, Гарнер и Мартин смогут раскинуть палатку достаточно близко.

Когда они въехали в городок, чтобы найти ресторан, он увидел, что открытый автомобиль одного из его людей припаркован у входа в соседний мотель. Не всегда все будет так удачно складываться, и Малчек подумал, что было бы неплохо запастись везением на потом. Оно им еще пригодится.

Он решил уехать из Сан-Франциско, хотя знал, что большого значения это иметь не будет. У Эдисона были связи везде, если бы он захотел их использовать.

Его план предполагал, что они будут передвигаться с места на место, но не слишком интенсивно. Они проведут здесь завтрашний день и дадут Эдисону первый шанс. Утром они будут с открытыми ртами бродить вместе с толпой туристов. Вместе с толпой, но чуть в стороне, нежно поглощенные друг другом, как и полагается типичным новобрачным. Малчек стремился к уединению, чтобы уменьшить опасность для других.

Необъятный северный полукруг Национального Парка расстилался перед ними, прекрасный под голубыми небесами и жарким сиянием лета. Малчек и шесть его людей были знакомы с местами, которые намеревались посетить, – одни больше, другие меньше. Вместе они были способны обеспечить надежное прикрытие. Малчек связывался раз в день с одним из них.

И, конечно, с Гонзо.

Гонзо будет раскрывать их с тыла, с каждым днем расширяя круг их уязвимости, пока Эдисон не узнает то, что надо.

Малчек подождал за столиком, пока открытый автомобиль не въехал на стоянку. Когда Терсон и Гамбини уселись за столик в десяти футах от Клер, сзади и чуть справа, один лицом к входу, другой к кухне, Малчек поднялся и нашел телефон у двери в официантскую.

Гонсалес был встревожен.

– Ты опоздал на целый час, – упрекнул он.

– Эй, я в отпуске, приятель, – дружелюбно отозвался Малчек.

– У меня плохие новости.

– Если насчет квартир, то мы уже слышали по радио.

– Ясно. Она в порядке?

– У тебя отцовский комплекс. У нее все отлично, – он глянул в сторону их столика. Клер просматривала меню, немного бледная, но в целом выглядевшая хорошо. Она переоделась в белое платье, которое облегало ее грудь и разлеталось от бедер, затянутое красным пояском вокруг узкой талии.

– Как работает прикрытие? – спросил Гонсалес, возвращая его к разговору.

– Пока нормально. Гарнер и Мартин на мотоцикле, Терсон и Гамбини в машине. Они сейчас здесь, дежурят в ресторане. Завтра они поедут дальше, а Ван примет нас от них. Он меняется с Дэвисом, в грузовиках.

– И когда ты снова увидишь Гамбини и Терсона?

– Послезавтра. Они сменят машину на фургон где-нибудь поблизости от Форест Глен, а на следующий день на открытый бьюик.

– Слушай, да у тебя разработана отличная система!

Малчек не нуждался в одобрении Гонсалеса, он знал, что план сработает.

– А ты как там, подбираешься? – он снова оглядел ресторан, двери, лица, пыльные машины на стоянке, остывающие после захода солнца. Звуки скрипок раздавались из динамика над его головой и разносились по ресторану вместе с запахом жареной ветчины и лука.

– Я проговорился о Ричардсон Гроув сегодня утром в дежурке первым десяти. Будем продолжать в том же духе. Ты все еще уверен, что тебе это надо?

– Да. При условии, что твои ребята не рассиживаются, а смотрят в оба, чтобы поймать его до того, как он до нас доберется. Что слышно на улицах?

– Ни черта. Глухо.

– Весело, – хотя, на самом деле, это было совсем не весело. – Он, что, платит?

– Скорее всего. Или кто-то держит это под контролем. Что бы там ни было, никто ничего не знает, и, не правда ли, сегодня хорошая погода? Ты же знаешь, как они тянут эту волынку. Сплошные улыбки.

– Да уж, знаю. Продолжай там, хорошо?

– Эй, я пока еще не в отпуске, – поддел его Гонсалес.

– Я не разъезжаю по окрестностям с хорошенькой цыпочкой, наслаждаясь видами, потребляя отличную, заранее оплаченную еду, и не сплю на чистых до скрипа простынях.

– Рад это слышать, – сказал Малчек. – Связаться со мной, если понадобится, можешь через Терсона.

– Как долго?

– Он сообщит тебе, когда уезжает.

Когда Малчек вернулся к столику, Клер была заметно встревожена.

– Тот мужчина на меня все время смотрит, вон в том углу.

Он взял меню, слишком быстро его раскрыл и позволил листку с напечатанными фиолетовыми чернилами названиями вин соскользнуть на пол. Когда, подняв его, Малчек уселся снова, мужчина уже находился в поле его зрения.

– Он все еще наблюдает за тобой? – спросил Малчек, вставляя листок с названиями вин под скрепку на верхнем крае меню.

Она посмотрела в угол:

– Нет, с тех пор, как ты вернулся, больше нет. Он один из твоих?

– Нет, – улыбнулся Малчек, – он один из твоих.

– А это что еще значит?

– Это значит, что, как напомнил мне только что Гонсалес, ты «хорошенькая цыпочка». Парень думал, что ты здесь одна, вот и все. Теперь он знает, что ты со мной. Конец истории.

– Он не один из?…

– О, он, конечно, мог бы оказаться моим человеком. Но это хороший пример того, почему я тебя с ними не познакомил. Если ты знаешь, что он за тобой наблюдал, значит, ты тоже за ним наблюдала. Ты к этому не привыкла, и я не хочу раскрывать своих людей. Ясно?

Клер устало посмотрела на него. На Малчеке была темно-голубая джинсовая рубашка с открытым воротом, джинсы и легкая куртка, которая скрывала ремень с револьвером.

– А что мне делать, если бы тебя застрелили? Откуда я знаю, к кому бежать, к кому обратиться за помощью?

– Если я падаю на пол, ты падаешь тоже, – он улыбнулся, словно они обсуждали, какой из шести видов торта выбрать. – Лежи тихо. Они сами к тебе подбегут. Не волнуйся об этом. Так, что у тебя будет?

– Язва желудка.

– Хочешь вместе с ней салат или жареную картошку?

В его голосе не отразилось никакой реакции на ее выпад, и Клер осознала, что, пожалуй, это было одной из причин, почему она старалась его поддеть. Он мог просто отрезать ее от себя без малейшего усилия. Те считанные разы, когда он вышел из себя и ответил ей тем же, она чувствовала триумф. Но внезапно это показалось ей никчемной тратой сил и времени. В конце концов, он охранял ее жизнь.

– Я возьму баранину, – извинилась она.

Спать рядом с тем, кого ненавидишь, – легко.

Спать рядом с тем, кто тебе нравится, – совсем не легко. Особенно если ты твердо решил не симпатизировать ему больше, чем есть.

Перед тем как покинуть утром город, Малчек надел на палец Клер обручальное кольцо и пробормотал:

– Этим кольцом я тебя маскирую.

Она ничего не ответила, продолжая расчесывать волосы. Может быть, чуть более энергично.

Ситуация могла бы быть простой. Они оба были здоровые и привлекательные люди, ни один из них не был ханжой. Было бы так естественно сказать: «Слушай, раз уж мы здесь вместе…», – и воспользоваться случаем. Но хотя с первого взгляда все казалось простым, им было не так легко.

Поэтому двуспальная кровать в первом мотеле оказалась проблемой. Кинуть жребий, кто будет спать на полу, казалось слишком по-детски. В конце концов, они оба приготовились ко сну и легли в кровать, каждый завернувшись в свое одеяло.

Он ощущал ее наготу под белой фланелевой пижамой, которую Клер выбрала, чтобы казаться бесполой. На самом же деле пижама обрисовала ее тело даже более отчетливо, чем это сделала бы ночная сорочка.

Обычно Малчек спал раздетым, но для путешествия позаимствовал у друзей пижаму. Она стесняла его, и он не смог заснуть, пока не забросил верхнюю ее часть обратно в чемодан.

Позже, когда ее рука нечаянно коснулась его голой спины, Клер почувствовала бархатистое тепло кожи, но ей пришлось заставить себя отвернуться. Желание провести рукой по изгибу его позвоночника и шраму на плече было таким сильным, что сделало ее руку почти неуправляемой. Клер боялась того, что она могла сделать. Рука была подобна живому существу, которое хотело мягко подползти к нему в поисках тепла, потому что солнце зашло и ночь была холодна.

Через некоторое время оба заснули.

Первый раз за много дней Малчек сумел глубоко заснуть, зная, что Гарнер и Мартин где-то снаружи, в темноте сменяют друг друга, чтобы вести наблюдение из своего спального тента.

Кошмарный сон застал его врасплох.

Он не приходил к нему уже более трех лет. Может быть, подействовал салат с креветками, может быть, фильм о войне, который они смотрели по телевизору, а может быть, просто усталость.

Какая бы причина ни была, его сознание поднималось из глубин сна и веки начали дрожать. Он изогнулся, зажал в кулак простыню, бормоча что-то все более и более настойчиво. Потом негромко застонал.

Клер села в постели, напуганная, не осознавая, что разбудила его. Потом, когда он снова забился в конвульсии, она повернулась к нему и увидела, как второй крик готов вырваться из его горла. Мускулы его шеи напряглись, губы над стиснутыми челюстями раскрылись, потом начали разжиматься зубы. Слабый свет, падающий с улицы, превратил его лицо в маску нечеловеческого ужаса, крик пузырился из рта, как рвота.

Инстинктивно она придвинулась к нему, обхватила его руками, укачивая и успокаивая.

– Тихо, все в порядке, Майк, все хорошо, ты здесь, со мной.

Она прижалась к нему, заставляя его ужас исчезнуть, и Майк вздрогнул, сел и проснулся в одном неистовом движении. Его крик захлебнулся, глаза широко открылись в темноту.

Клер все еще прижимала его к себе, и ее волосы закрывали ему рот. Малчек даже не осознавал, что она рядом.

– О господи, – сказал он до странного ровным голосом.

Потом опять:

– О боже мой, – и его затрясло. Она разжала руки, медленно, не зная, хотел ли он ее прикосновения. Через некоторое время он отбросил одеяло и встал рядом с кроватью, черная тень без лица.

– Извини, – сказал он коротко и исчез в ванной. Она включила свет и прислушалась к шуму льющейся воды. Потом за закрытой дверью наступила тишина. После долгого, слишком долгого ожидания Клер забеспокоилась и постучала в дверь ванной. Ее босые ноги поджимались при прикосновении к холодному полу.

– Майк, у тебя все в порядке?

– Все нормально. Спи дальше, – его голос был сильным, спокойным, совершенно нормальным. Это стоило ему больших усилий.

Малчек лежал в теплой воде, как его учили, и слышал, как она забралась обратно в кровать. Его голова упиралась затылком в стенку ванны, и время от времени он прислонялся щекой к холодному кафелю, чтобы охладить горящую кожу.

Пройдет еще много времени, прежде чем дрожь прекратится, прежде чем сверкающая реальность кафеля и зеркала уничтожит тьму и позор в его сознании. Прежде чем он сможет выбраться из ванной, вытереться, снова надеть пижаму и лечь в кровать рядом с Клер.

То, что кошмар снова вернулся к нему, – уже плохо. Еще хуже, что она это видела.

Когда Малчек наконец вернулся в комнату, он знал, что она не спит, он чувствовал ее тревогу даже на расстоянии. Когда он зажег спичку, чтобы закурить непривычную для него сигарету, огонек отразился в ее глазах.

Она вздохнула. Малчек надеялся, что она не заговорит, но ему следовало бы знать ее лучше. «Без сомнения, у нее есть в запасе какое-нибудь едкое замечание», – решил он и обхватил себя за плечи.

– Это часто случается? – в ее голосе не слышалось никакой агрессии.

Он облегченно расслабился.

– Этого не случалось уже несколько лет. Я думал, что уже больше никогда не случится.

– Это война? Что-то произошло на войне?

– Да. Я бы не хотел об этом говорить. Все уже в прошлом.

– Конечно, прости.

Неожиданно для него она не воспользовалась отличной возможностью для сарказма и дилетантских рассуждений. Постепенно Малчек благодарно принял комфорт ее молчаливого присутствия. Он воткнул сигарету в пепельницу и лег под одеяло.

Клер не заговорила. Но под одеялом ее рука нашла его руку. Малчек сжал ее пальцы.

Он смотрел на игру света и тени на потолке, прислушиваясь к случайным машинам, проезжающим мимо. Безликие пассажиры, едущие в неизвестность.

Спустя некоторое время ее дыхание стало медленным и ровным. Длинные сонные вздохи отдавались в его голове, и Малчек куда-то уплывал на их волнах.

«Крошечная Клер, уменьшающаяся с каждой минутой в своем страхе, как я могу объяснить тебе? Я не могу, так же как не смог рассказать своему отцу. Он отослал меня с убеждением, что армия сделает то, что не удалось ему. Что она превратит меня в мужчину. А вместо этого… – Он вздохнул, закрывая глаза. – А вместо этого одна грязная ночь за другой, одна грязная пуля за другой».

Отец умер незадолго до того, как Малчек покинул Вьетнам. Из-за того, что его горе перемешалось с позорным облегчением, что отец никогда не сможет потребовать от него правды о войне, Малчек так и не позволил себе оплакать его смерть. Ни разу с тех пор.

Как могли Клер или его отец понять, какой мразью он там стал? Понять, как он этим занимался и продолжал отлично выполнять свою работу до тех пор, пока… Нет! Нет! Нет! Это был возврат его кошмаров.

Твердая земля под босыми ногами, заросли терновника и папоротника, револьвер, оттягивающий руку.

Он повернул голову на подушке и неотрывно смотрел на профиль Клер, пока более спокойный сон не сморил его.

Проснувшись утром, он обнаружил, что Клер отвернулась от него во сне, но ее рука все еще была в его, маленькая и теплая.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

На девятый день Клер начало казаться, что всю свою жизнь она провела как туристка. Что она и Малчек любовались каждым деревом в лесу, впитали в себя каждый пейзаж, каньон, долину или ущелье, которые только можно было найти в Национальном Парке.

Это могло бы быть приятным времяпрепровождением, если бы Малчек присоединился к ее оханью и аханью. Он же всегда смотрел куда угодно, но только не на пейзаж. В каком-то смысле он продолжал вести себя, как и в городе. Точно так же заходить вперед ее в любой бар, ресторан и комнату мотеля, те же ритуалы настороженности и подозрения. Как-то вечером, выйдя из ванны, Клер обнаружила его стоящим у окна. Ее чемодан стоял под вешалкой, и когда она пересекла комнату, чтобы его взять, то заметила, как Малчек передвигается от одной к другой стороне окна, как будто что-то ища снаружи. При этом он мурлыкал себе под нос.

– Я догадалась, – сказала она. – У нас из окна открывается прекрасный вид на колонию нудистов.

– Нет, – лениво ответил Малчек, – просто оцениваю возможные траектории.

Он присел на корточки, чтобы взглянуть на горы, которые возвышались позади мотеля. На улице стояла почти непроглядная тьма, но Малчеку удалось увидеть вершину холма, и он решил, что угол слишком острый для того, чтобы о нем беспокоиться. Леса были более опасны чем горы. Малчек задвинул занавески, включил свет и обернувшись, увидел, что Клер смотрит на него в испуге

– Что случилось? – в ее глазах появился след глубокого страха, которого он не замечал уже Давно.

– Извини, это просто привычка. Я всегда это проделываю на новом месте. Даже если я один и не работаю.

– Но почему?

Он неожиданно смутился.

– Это то, зачем я здесь, разве не так?

– Да, но ты сказал, что делаешь это все время.

– Это всего лишь привычка, – он безуспешно попытался рассмеяться. – Знаешь, как собаки мочатся вокруг новой территории, чтобы ее пометить. Может быть, это как раз то, что делаю я. Я не успокаиваюсь, пока не выясню все слабые места. Все подступы, возможные пути отхода и так далее. Мне обязательно нужно знать выход, где бы я ни находился.

Она продолжала смотреть на него.

– А у тебя, конечно, нет никаких глупых привычек? – проворчал он и вышел из комнаты.

Клер стояла рядом с чемоданом, глядя вслед Малчеку. Это была первая вспышка раздражительности с той ночи, когда Малчеку приснился кошмарный сон, и, хотя на следующий день он выглядел утомленным и опустошенным, он был гораздо более расслабленным и приветливым, чем когда-либо. Как будто кошмарный сон очистил его организм от яда. Клер не думала, что это стоило того. И, по-видимому, облегчение было временным. Но в этот период она позволила себе симпатизировать Малчеку все больше и больше. Он был мужчиной, который наклонялся покормить белок, который оставлял «на чай» усталым официанткам больше, чем хорошеньким. Ей нравилось быть окруженной его бережной заботой.

Теперь вернулся другой мужчина. Незнакомец.

Клер вздохнула и начала перебирать вещи в чемодане, отыскивая белое платье. Оно нуждалось в стирке. Когда она вытащила его, коричневый стеклянный пузырек выпал из чемодана и укатился на ковер. Клер вспомнила, как сунула его в чемодан вместе со своими вещами из ванной комнаты в предыдущем мотеле. Из любопытства она прочитала наклейку: «М. Малчек. Палудрин. Принимать при необходимости. Доктор К. Стаммель». Этикетка принадлежала аптеке в районе, где жил Малчек. Она засунула его обратно в боковой карман в чемодане. Скорее всего, это замораживающее средство, чтобы держать его таким же ледяным и недоступным, как раньше.

Как глупо было бы думать, что прежний Малчек исчез. Ведь оставались те же ритуалы, та же настороженность, иногда резкие приказы отойти или стоять неподвижно. Улыбки смягчали их, но они оставались приказами, и она повиновалась. Она знала, что каким-то чудесным образом, который она была не в силах понять, Малчек постоянно оплетал их сетью из других наблюдателей. Маленькие записки появлялись неизвестно откуда на полу машины, иногда она поворачивалась и заставала его опускающим руку после какого-то тайного сигнала кому-то, куда-то. Клер смирилась с тем, что не знала, как работает его система.

Ей почти хотелось, чтобы Эдисон предпринял еще одну попытку, по крайней мере, это было бы хоть каким-то разрешением нелепой ситуации.

Когда Малчек вернулся в комнату, он услышал журчание душа и голос Клер, вызывающе фальшиво распевающий песню. «Пой на здоровье, крошка, – подумал он, – ты это заработала».

Он нетерпеливо порылся в своем чемодане, разыскивая пачку сигарет. Потом зажег одну и прищурился от вспышки сухого табака. Его сигареты неизменно были несвежими, он выкуривал всего две-три в неделю.

– Привет, – сказала она, выходя из ванны и вытирая волосы широкими рукавами махрового халата. – Я буду готова через несколько минут.

– Можешь не торопиться.

– Но ты сказал, что умираешь от голода, – она перебирала вещи в своем чемодане, каскад шелка и нейлона ниспадал из ее рук, когда она уставилась на Майка.

– Все кончено, Клер. Ты свободна.

– Гонсалес его поймал? – она знала, что Малчек только что звонил в управление.

Он кивнул.

– Не сам Гонзо, но один шериф, в местечке под названием Пауковые Луга.

Она не могла поверить.

– Они уверены?

Малчек коротко улыбнулся, так как ее слова прозвучали эхом его вопроса Гонсалесу. На другом конце провода голос Гонзо был ликующим и необычно приподнятым:

– По обвинению в изнасиловании, ты можешь в это поверить? – радостно кричал он в ухо Малчеку.

– Этот шериф либо не промах, либо ему нечего делать, кроме как рассиживаться на заднице и читать объявления о розыске. Короче, он сказал, что ему показалось что тот парень выглядел знакомым. И тогда он вытащил листок и посмотрел опять. Он говорит – это Эдисон, точно.

– Черт, это чушь какая-то, – запротестовал Малчек.

Гонсалес засмеялся.

– Это то, что я ему сказал. Я заставил его прислать отпечатки пальцев и сравнил их с теми, которые имеются в твоей картотеке.

– Но там только частичные.

– Да, я знаю. Но тем не менее я нашел семь пунктов схожести. Это совсем неплохо.

– Но и не доказательство.

– Что ты от меня хочешь – группу крови и девичью фамилию его матери?

– А они у тебя есть?

– Еще нет, но будут.

– Так где, ты сказал, он находится?

– В малюсеньком городке, недалеко от тебя, под на званием Пауковые Луга. На шоссе номер 32. Ты там должен быть завтра, так?

– И у них есть телепринтер, в городке с названием Пауковые Луга? Этот шериф, действительно, не промах!

– Да нет, господи боже мой. Он съездил на машине в Парадиз и послал их из тамошнего полицейского участка.

– Ах так… Значит, Эдисон теперь в Парадизе? – Это звучало подходяще, но маловероятно.

– Ну… Вообще-то… Нет, он все еще в Пауковых Лугах.

– Почему?

Голос Гонсалеса стал извиняющимся.

– Ну… Этот шериф Хоскинс… Он немного беспокоится по поводу доставки Эдисона в тюрьму Парадиза.

– Что еще? – Малчек начинал уставать от разговора.

– Ну… Девчонка, которую изнасиловали…

– Девчонка? У меня нет на него информации как на извращенца.

– Нет, нет… Ей пятнадцать, шериф сказал, и все приней. Ну… Кажется, она его племянница. Маленький город, сам понимаешь. И…

– И он отделал Эдисона по полной программе, ты мне это пытаешься сказать? Здорово, – Малчек секунду подумал. – Значит, говоришь, шоссе 32. С моей стороны от Парадиза, или с твоей?

– С твоей.

Малчек вздохнул.

– О'кей, мы заберем его с собой. Этот Хоскинс, он на первенство не будет претендовать?

– О, нет. Мне кажется, он хочет из этого дела поскорее выбраться. По-моему, он Эдисона побаивается и уже не очень уверен по поводу обвинения изнасиловании.

Малчек усмехнулся и покачал головой, взъерошивая рукой волосы. «Надо постричься», – в который раз подумал он.

– А чем этот шериф занимается в остальное время?

– Вообще, он местный торговец крупой и кормовыми.

– Храни боже полицейских-любителей.

– Он схватил его, так ведь? – казалось, Гонсалес был обижен недостатком энтузиазма у Малчека.

– Да, конечно, ему повезло, а ты и я, и профессионалы из большого города даже близко не подошли. Я тебя понял. Мы заберем его оттуда завтра. Я соберу всех своих – у нас должна быть смена. Надеюсь, шестерых достаточно, чтобы справиться с Эдисоном.

– Вас же семеро.

– У меня еще девушка, или ты забыл?

– А, да. Она, пожалуй, не захочет проехаться домой рядом с Эдисоном.

Малчек усмехнулся.

– Нет, почему-то мне так не кажется.

Когда они наконец-то вернулись в мотель после ужина с остальными шестью полицейскими, Клер чувствовала себя отдохнувшей и беззаботной. В отличие от Малчека, она много выпила. Он стоял, наклонившись к телевизору, переключая каналы, когда она подошла к нему сзади провела руками по спине и плечам, взъерошила волосы. Еще минуту он продолжал регулировать цвет лица ведущего, затем выпрямился и повернулся к ней без всякого выражения.

– Я просто… – она поколебалась под взглядом его холодных, зеленых глаз, но продолжила: – Я просто хотела сказать спасибо за… все… что ты сделал… Я имею в виду… Я знаю, опасность… Он мог бы…

– И ты хотела бы сказать спасибо в постели, так? – его легкий металлический голос резко прервал ее заикание. Она даже отступила на шаг под его действием.

– Ну… Это…

Он наклонил голову к плечу.

– Это приятный жест, я не против. Не так-то легко спать с хорошенькой цыпочкой, ночь за ночью, ничего не предпринимая. Конечно. Почему бы и нет?

Он оглядел Клер с ног до головы, усмехнулся и потянулся к ней. Она отступила еще на шаг.

– Не прикасайся… Ты превращаешь это в физический акт.

Его глаза сузились.

– Ну и что, что это еще может быть? Приятный жест, как я и сказал. Люди этим занимаются все время, и это нормально.

– Я не хотела сделать приятный жест, – она боролась со смятением и шоком от его неожиданной бесцеремонности. – Я… Ты мне нравишься, Майк. Ты особенный. Я чувствую, что я…

– Это мило. Ты мне тоже нравишься, – сказал он не терпеливо.

Почему-то в его устах это прозвучало совсем по-другому, и он разрушал что-то каждый раз, когда говорил. «Она опять сжимается», – подумал он в отчаянии, прячась за собственным лицом.

– Нет, – она наконец отвернулась. – Извини… Я, кажется, слишком много выпила.

Он с силой сжал за спиной кулаки и сказал самым ледяным тоном, на какой только был способен:

– Так ты хочешь трахаться или нет?

Она вскинула голову и ее плечи сжались.

– Нет. Нет, спасибо. Я… не… хочу… трахаться. Забудь об этом. Извини.

– Как скажешь. Изнасилований я и сам не люблю.

Он увидел, как она, не глядя, схватила пижаму и захлопнула за собой дверь в ванную.

Малчек закрыл глаза. «Ты подонок, – сказал он себе, поворачиваясь, чтобы уставиться в телевизор. – Поправка. Настоящий подонок улыбнулся бы и сказал то, что требовалось. Вес равно это был обыкновенный «культ полицейского». Всего лишь благодарность, облегчение и бутылка вина. Я тоже не хочу трахаться с тобой, Клер я хочу любить тебя, а это испортило бы жизнь нам обоим. Но если есть где-нибудь святой, покровительствующий полицейским, послушай меня, а, приятель? Не позволяй ей больше так на меня смотреть. Пожалуйста».

На экране ведущий телепрограммы увлеченно разговаривал с шимпанзе. Обезьяна продолжала есть банан глазея на публику. Тогда ведущий тоже съел банан. Малчек переключил телевизор на другой канал и стал смотреть, как храбрый герой-одиночка мощным ударом выкидывал пьяного ковбоя из окна бара, взорвавшегося миллионом осколков.

«У меня в душе есть место только для меня одного, – попытался он объяснить парню в белой шляпе. – Я никого не могу впустить сюда. Мне больше не будет больно. Никто больше не сделает мне больно. Когда я хладнокровно убил своего первого, я запер дверь на замок. Она заслуживает большего».

Население Пауковых Лугов превышала тысячу, только когда в разгар сезона лыжные курорты поблизости оказывались переполнены. Теперь же, в августе, под деревьями было жарко и пустынно, а на окнах домов, прятавшихся за большими лужайками, шторы были опущены.

Следуя указаниям Гонсалеса, они, не доезжая до центра городка, свернули налево и проехали полмили по неасфальтированной проселочной дороге. Когда Малчек вышел из машины, его поразила тишина. Ни вскриков детей, ни лая собак, ничего. Позади него открытый автомобиль глухо стукнулся передними шинами о сломанный угол бордюра, а вдалеке виднелись два пыльных следа за пикапом Ван Шаатена и грузовичком Дэвиса. Гарнер и Мартин, ехавшие впереди, уже сидели под сосной, рядом со своим мотоциклом. От его мотора дрожащей дымкой поднимался жар и растворялся где-то вверху среди тяжелых ветвей. Гарнер доложил, что он проверил задний двор дома – одна машина, без каких-либо опознавательных знаков. Вокруг никого.

– Жди здесь, пока не позову, – сказал Малчек Клер, наклоняясь к открытому окну. Она кивнула и он пошел к дому. Ему подумалось: что послужило причиной уединения этого ярко-желтого дома под соснами – деньги или чье-то чувство юмора? Дом был окружен довольно большим участком земли, поросшим сорняками, и шиповник накрепко обвил безвкусный орнамент крыши и стоек веранды. Когда-то отделка была красной, но, как и желтые стены, поблекла от времени и дождей. Камин не горел. Скрипучие ступеньки объявили о его прибытии лучше всякого звонка, а входная дверь распахнулась еще до того, как он добрался доверху. Высокая фигура уставилось на него из проема за сеточной дверью:

– Ты Малчек? – проскрежетал голос, хриплый от пережитых тяжелых времен.

– Хоскинс? – Малчек раскрыл свой кожаный бумажник с удостоверением и приколотым полицейским значком, протягивая его по направлению к двери. Здоровяк едва взглянул на него, гораздо более интересуясь приближающимися от автомобиля Терсоном и Гамбини. Его глаза, напоминающие пулевые отверстия, скользнули мимо их спокойных фигур на Ван Шаатена и Дэвиса, идущих от дороги, скосились на Гарнера и Мартина, сидящих под деревом, а потом на Клер в машине.

– Ты, что, всегда с прицепом путешествуешь?

– Случайное совпадение, – ответил Малчек. – Где арестованный?

– Тут он, у меня, – рука шерифа лениво сняла крючок и распахнула сеточную дверь, которая жалобно скрипнула пружиной.

Без фильтра ржавой сетки между ними, Хоскинс оказался большим мужчиной с красным лицом, редеющими седыми волосами и заплывающим жирком животом. Под его глазом чернел синяк и полоска лейкопластыря пересекала вздувшуюся щеку. Лейкопластырь покрывал лишь часть покрытой коростой царапины, которая тянулась сердитой линией от уха к носу.

– Я вижу, вы с ним не поладили, – заметил Малчек, проходя в длинный и темный коридор, ведущий к заднему выходу из дома. Вдоль правой стены крутая вестница вела наверх, чуть дальше находилась двойная дверь. Еще одна дверь была на противоположной стороне коридора.

– Он парень не слабак, это точно, – усмехнулся Хоскинс, отпуская дверь, которая захлопнулась перед носом Гамбини, только что поднявшегося на веранду. Терсон дотянулся мимо него, открыл ее снова, и они прислонились к косяку, заглядывая внутрь, их куртки распахнуты.

– И ты уверен, что это Эдисон? – продолжал Малчек, оглядывая узкий коридор, старый дощатый пол которого был покрыт пыльными ковриками. Ведущая на улицу дверь в конце коридора висела чуть приоткрытой на старых петлях, она почернела от времени. В доме не чувствовалось присутствия женщины. Это был дом одинокого мужчины, который скупился на каждую минуту, которую ему приходилось тратить, заботясь о себе. Дом, куда приходили, чтобы уйти, аккуратный скорее от постоянного отсутствия, чем от привычки. Совсем как собственная квартира Малчека.

Хоскинс насмешливо глянул на Майка.

– Он теперь не очень-то похож на твое фото. Но он был похож. И я снял с него отпечатки… он сказал, что они подошли.

– Кто сказал?

– Твой человек… как его, Гонсалес? Он сказал мне, что позвонил тебе и ты заберешь от меня эту сволочугу.

– И ты не возражаешь? – это было сказано только из приличия. Малчек знал, что мог забрать Эдисона и без разрешения Хоскинса, и позаботится о бумажках позже.

– Нет, черт бы его побрал, мне он не нужен! У меня есть свои дела, бизнес. С самого начала от него одни не приятности.

Он повернулся и начал взбираться по лестнице, неохотно переставляя ноги.

– Гонсалес сказал, она твоя племянница.

– Шерил Энн? Да уж. Никакого покоя с той самой минуты, как ее титьки показались. Задницей виляет не хуже своей матери. Но это ведь все равно не причина для того, что он сделал? Она ведь еще совсем р…ребенок.

– Конечно.

Малчек мог себе ее представить, они все сейчас развивались раньше времени.

Добравшись до верха, Хоскинс повернул налево, вошел в открытую дверь и остановился. Малчек, следовавший за ним, заглянул из коридора в комнату, забитую тяжелой мебелью. В центре стояла темная, дубовая двуспальная кровать на которой, занимая почти все пространство, лежал мужчина. Хоскинс был прав: он не очень-то был похож на Эдисона. Клер описала его как «привлекательного». Он, в самом деле, был хорошо сложен и высок. Но лицо представляло собой поле боя однодневной давности: фиолетового-зеленого цвета, коросты на не промытых царапинах, опухшие глаза, неестественно вывернутая к уху челюсть.

– Ты сломал ему челюсть? – негромко спросил Малчек.

– Он свалился с чертовой лестницы.

– Какой неуклюжий, – подыграл Майк.

Он подошел к кровати, пригляделся к форме черепа, ушей, стриженых волос, распухших рук, стянутых слишком тугими наручниками. Затем оттянул одно веко, но глаза уже закатились. Ободок радужной оболочки был серым.

– Приятно видеть, когда за арестованным так хорошо ухаживают. Ты, Хоскинс, просто гордость сил охраны правопорядка.

– Хочешь послушать, что тебе расскажет Шерил Энн?

– Нет, спасибо.

Майк поднял одну из рук в наручниках и перевернул ее ладонями вверх. На кончиках пальцев еще виднелись следы смазанных чернил и такие же отпечатки остались на простынях. В положении правой ноги было что-то неестественное.

– Экономишь на цепях для ног?

– Я уже сказал: он упал с чертовой лестницы.

Малчек обернулся и взглянул на шерифа, прислонившегося к резному дубовому бюро рядом с дверью.

– Тебе следовало сказать Гонсалесу, чтобы он прислал машину «скорой помощи». Я тебе, черт возьми, не доктор! – прорвался его гнев наружу.

Он еще мог понять, что Хоскинс был настолько разъярен, что расквасил арестованному лицо, но сломать ногу и оставить того лежать как кусок мяса – это было уж слишком.

– У тебя на рубашке полицейский знак, черт побери, а не разрешение на пытки, Хоскинс.

– Что ты говоришь? – Хоскинс с издевкой оглядел его. – Я расскажу Шерил Энн об этой профессиональной философии, когда она выйдет из госпиталя. Ей, наверняка, понравится.

– Она в госпитале? – Малчек был удивлен. Это тоже не сходилось с данными его картотеки.

– Я же сказал, что этот парень не слабак. Любит сильно нажимать, любит врезать. Порвал ей кое-что и снизу и сверху. Ты прав, Малчек. Он не свалился с лестницы, это я его скинул. Хочешь подать жалобу о состоянии арестованного? Валяй! Мне все равно, и так уже надоело таскать этот значок.

Малчек снова посмотрел на кровать и кивнул. Пятнадцать лет – и истекает кровью. Возможно, он и сам бы скинул его с лестницы. У него были подобные случаи, и он испытывал подобную ярость, но в большом городе вокруг слишком много глаз. Здесь же Хоскинс сам себе хозяин. Эдисон неудачно выбрал место, чтобы совершить ошибку.

Малчек подошел к двери и крикнул Терсону:

– Приведи сюда Клер, но предупреди ее, что он в плохой форме.

Он увидел, как очки Терсона сверкнули, когда тот повернулся к солнцу, и оставил Гамбини одного в дверях.

– Гамбини, нам придется его на чем-то тащить. Надо соорудить что-то вроде носилок. У Ван Шаатена в пикапе полно всяких штук, которые могут пригодиться.

Черные брови Гамбини вопросительно поднялись, но он хлопнул за собой сетчатой дверью, не сказав ни слова. Клер нерешительно вошла в комнату и застыла при виде мужчины на кровати. Малчек встал рядом с ней, а она не отрывалась взглядом от неподвижной фигуры.

– Это Эдисон? – спросил он, когда прошло не меньше минуты. – Я понимаю, что по лицу трудно сказать. Посмотри на форму головы, ушей и так далее, на то, что не тронуто.

Она попыталась.

– Я думаю, что, может быть, – решила она наконец. – Такие же волосы, я имею в виду, они также растут на лбу. Это может служить?…

– Хорошо, – легкая теплота одобрения не задержалась в его голосе надолго. – О'кей, Хоскинс, мы его забираем.

Глаза верзилы изучали Клер, и что-то в их выражении Малчеку не понравилось. Он двинулся за Клер, когда она вышла, проследовав мимо шерифа, в коридор.

– Иди вниз и жди, – скомандовал он. – Я спущусь через минуту.

Она казалась бледной и избегала встречаться с ним взглядом. Малчек наблюдал, как она медленно спускалась по лестнице, посторонившись, чтобы дать дорогу Гамбини и Ван Шаатену с их импровизированными носилками.

«Еще немного, Клер, – сказал он ей про себя. – Я отвезу тебя домой, и все закончится. Через несколько месяцев я увижу тебя в суде, кивну и улыбнусь. Я ничего не почувствую. Ничего. Об этом-то я позабочусь».

Для того чтобы переложить арестованного на носилки, потребовались усилия всех трех детективов. Хоскинс даже не двинулся от бюро, безучастно созерцая их старания. Эдисон все еще был без сознания. Майк тихо приказал Гамбини радировать в Сан-Франциско, чтобы их ждал доктор и «скорая помощь», или, в крайнем случае, они остановятся в Сакраменто.

Они с трудом снесли Эдисона на носилках вниз по лестнице и положили его в кузов грузовика Дэвиса. Мартин и Терсон поедут вместе с Эдисоном, Гарнер и Гамбини будут конвоировать грузовик спереди и сзади, а Ван Шаатен отстанет, поскольку у пикапа мотор слабее и он не сможет угнаться за ними, когда они достигнут долины и выедут на скоростное шоссе.

Малчек смотрел им вслед с веранды, зная, что Клер все еще в доме. Что-то не позволяло ему отойти далеко от нее: то ли привычка, то ли взгляд Хоскинса, когда тот оглядывал фигуру Клер в белом платье. «Я уже не обязан о ней беспокоиться», – напомнил он себе. Но, когда, пикап Ван Шаатена исчез из виду, Малчек поспешно вошел обратно в дом. Клер сидела на табуретке рядом с дверью под старомодной вешалкой для пальто. Вычурные крюки торчали над ее головой из деревянной полки с зеркалом. Она выглядела изможденной и усталой, одинокая фигурка в полутьме.

Хоскинс стоял, облокотившись на перила, на маленькой лестничной площадке. Он смотрел вниз, на Клер, и Малчек почувствовал, что тот спросил о чем-то и не получил ответа. Черные глаза прицелились в него, как только он закрыл за собой сеточную дверь. Хоскинс повторил вопрос:

– Твоя леди совсем измучена, лейтенант. Может быть, она выпьет чашку к-кофе, прежде чем тронуться в путь? У меня на плите как раз сейчас подойдет.

– Клер?

Ее голова медленно поднялась при звуке голоса Малчека, как будто она находилась в другом доме, в другой комнате и услышала, как он зовет ее из сада.

– Хочешь кофе? Шериф угощает.

– А, да…да, хочу.

Клер посмотрела вверх на высокого мужчину, перегнувшегося через перила.

– Спасибо, я выпью чашку.

Она медленно встала и подошла к двери, глядя через сетку на машину снаружи. Хоскинс кивнул и сошел вниз по лестнице, улыбаясь во весь рот, словно ему только что сказали, что он похож на Джона Вэйна, с которым, кстати, не имел ничего общего.

– Нет ничего лучше к-кофе, чтобы немного приободриться. Я пью его черным, но у меня есть отличные с-сливки для леди. Вы, ребята, располагайтесь вон там, в гостиной. Я сейчас вернусь.

Он легко прошел по коридору, разговаривая с ними через плечо, и исчез за дверью. Через секунду раздался стук чашек, и Малчек повернулся к Клер.

Ледяной холодок пробежал по его спине.

Клер не отрывала глаз от зеркала. Их взгляды встретились. Ее губы слегка приоткрылись, и он не смог бы сказать, где кончалась белизна ее платья, а где начиналась кожа, – в ее лице не было ни кровинки.

– Он… Майк… – она мучительно боролась с собой, а он не знал, как помочь, что сделать или сказать, чтобы сломать оковы на ее голосе.

Малчек шагнул к ней, протянул руку. Она повернулась.

– Это он… Это он… Он заикался… его уши, его спина… я видела его в зеркальце заднего вида…

Слова потоком хлынули из нее. Она не успевала произнести их достаточно быстро, но ему больше ничего и не требовалось. Он схватил ее за локти.

– Уходи из дома, – скомандовал он тихим голосом, – иди на улицу и садись в машину.

Она одеревенела от страха.

– Иди, Клер, иди, – он подтолкнул ее одной рукой к двери, пытаясь достать другой рукой револьвер, но не успел.

Дверь справа неожиданно распахнулась и оттуда показался Эдисон-Хоскинс.

– Ну-ну, не торопитесь. К-кофе подан. Заходите в комнату.

Рука Малчека замерла на полпути к кобуре, его глаза уперлись сначала в лицо Эдисона, затем в автоматический пистолет, который тот держал в руке. В гостиной было гораздо светлее, чем в коридоре. Лучи солнца упали на лицо в дверном проеме, и Малчек увидел, что «синяк» под глазом немного размазан, а «царапина» наполовину исчезла. В полутьме коридора грим был достаточно убедительным, но не сейчас. Чтобы довершить произведенное впечатление, Эдисон свободной рукой снял с головы мягкий седой парик. Под ним оказались его собственные короткие и темные волосы, плотно прилегающие к пропорциональному черепу. С помощью языка и тыльной стороны левой руки он выплюнул изо рта подкладки, которые заполняли его щеки и приглушали голос до старческого хрипения.

– Чтобы вы наконец меня узнали, мисс Рэнделл, – улыбнулся он.

Клер рядом с Малчеком придушенно всхлипнула, возглас застрял где-то глубоко в ее горле. Этот звук разрывал Малчеку сердце, но он не осмелился шевельнуться. Он видел, что Эдисон был наготове, напряженный и возбужденный. До предела опасный, но почему-то медлящий, чего-то ждущий, чем-то наслаждающийся. Чем? Чего он ждет? Что бы это ни было, но даст ли им это шанс?

– Я предложил вам к-кофе, и вы выпьете его. Здесь. Проходите.

Пистолет в его руке указал на дверь и голос как тонкая проволока втянул их внутрь. Они вошли в гостиную. Эдисон на секунду остановил Малчека, чтобы вытащить револьвера из-за его пояса, затем несильно подтолкнул его вслед за Клер.

На круглом столике в центре комнаты стоял поднос с кофейником. Повинуясь еще одному взмаху оружия. Клер и Малчек сели на старую пыльную тахту, которая, скособочившись на согнутых ножках, стояла в оконной нише. Эдисон смотрел на них сверху вниз, стоя за столом, и кинул свой парик, как дохлую летучую мышь, рядом с серебряным подносом, рядом револьвером Майка.

– Я справлялся о тебе, Малчек, – сказал он спокойным голосом, поднимая тяжелый серебряный кофейник и разливая кофе в три чашки. – Я предпочитаю знать людей, против которых играю. У тебя потрясающее прошлое.

Малчек ощутил, что Клер начала трясти дрожь, и он взял ее за руку. Жест не укрылся от Эдисона, его пристальный взгляд стал острее.

– Знаешь ли ты, с кем рядом сидишь, моя дорогая? У этого человека на счету больше жертв, чем даже у меня. Сколько их было, Малчек? Восемьдесят семь или восемьдесят девять?

Малчек ожидал, что Клер уберет свою руку, но почувствовал, что она сжала ее еще крепче.

– Перестань, Эдисон, – сказал он хрипло голосом, срывающимся от старой и усталой злости. – Отпусти ее! Я ее увезу, она начнет новую жизнь, и я позабочусь о том, чтобы она никогда не опознала тебя. Она больше не будет для тебя угрозой, никогда. Клянусь тебе.

– Ах, к сожалению, слишком поздно, но ты, и вправду, говоришь серьезно. На самом деле, – удивленно сказал Эдисон.

– Да, серьезно. Ты это знаешь.

– Я вижу, – он спокойно повернулся, не спеша накладывая сахар и наливая сливки, зная, что Малчек не двинется с места, пока не услышит ответа.

Затем он снова обернулся к ним, пистолет замер в его руке.

– Значит, история в газете не была уткой? Ты ее в самом деле любишь? Ну-ну. Жаль, что такое чувство ничем не з…завершится.

– Увидим.

– Нет, это я увижу. Боюсь, ты будешь слишком мертв, чтобы вообще что-либо видеть. Если только ты, конечно, не веришь в привидения. Я не верю.

– Ты просто не можешь себе этого позволить.

– Избавь меня от своих едких з…замечаний. Я просто хотел взглянуть на тебя прежде чем отправить на тот свет. Ты не произвел на меня впечатления.

– Ты на меня тоже.

– Что ж, назовем это всеобщим разочарованием. Скучная вечеринка. Жаль, очень жаль. Всегда как-то надеешься на драму время от времени.

– Вот именно.

– Тем не менее, раз уж мы все здесь, давайте будем вежливы по отношению друг к другу.

Эдисон направился к Клер с чашкой кофе. Малчек, подождав, когда тот подойдет поближе, выбил чашку ногой из его руки и кинулся вперед. Но ему не удалось двинуться дальше глушителя, упершегося ему в грудь.

– Сядь, легавый! – злобно сказал Эдисон.

Малчек сел, опустив руки между колен. Кофе растекался вокруг осколков чашки по старому турецкому ковру, пятно почти касалось его ботинка.

– Как я и предполагал, ты потерял быстроту реакции, разве не так? – заметил Эдисон. – Слишком много времени проводишь за столом. Я, между прочим, себе этого не позволяю. Упражняюсь два раза в неделю в спортзале и в тире. Если уж берешься за работу, надо ее выполнять хорошо. А ты, похоже, об этом позабыл.

Малчек не ответил. Прячась за маской капитулянта, он настороженно наблюдал за Эдисоном. Рука и пистолет были устойчивы, дыхание идеально ровным, идеально медленным, несмотря на то, что казалось Малчеку довольно быстрой, даже если и предсказуемой, атакой. Быть может, Эдисон прав, он потерял преимущество в скорости. Но, значит, приобрел в чем-то другом. Возможно, тщеславие Эдисона оставляло им лазейку.

– Ничто так не льстит, как бурная овация, – начал он. – Ты любишь срывать аплодисменты, не так ли? Я же предпочитаю тихую игру.

– Как во Вьетнаме? Генерал Бекер рассказывал мне… как они тебя называли? Ах, да, Ледяной. «Ледяная комета», – говорили они каждый раз после твоей удачной работы. Некрасиво, Малчек, ах как некрасиво.

– О, боже мой! Вы, что, соревнуетесь между собой? В этом все дело? – голос Клер сорвался от недоумения.

Малчеку пришлось проигнорировать ее боль.

– Не совсем. Просто Эдисон пытается представить все в выгодном свете. Я же не отрицаю того, что сделал.

– Восемьдесят семь раз, – вставил Эдисон.

– Восемьдесят четыре раза, потому что тогда я думал, что это необходимо. И только позже я понял, как это не нужно. Как бессмысленно и неправильно. По-видимому, нашему другу, где бы он ни обучился своему ремеслу, нравится тот дешевый блеск, который, как считают некоторые люди, сопровождает подобные занятия.

– Нет, не дешевый. Я далеко не дешевый, – уцепился Эдисон.

– Прекратите! – выкрикнула Клер. – Все уже ясно. Мы здесь потому, что ты хочешь убить меня. Хорошо, если я так тебя пугаю, убей меня, но не пытайся унизить Майка в моих глазах, потому что сделать этого тебе не удастся. Мразь, как ты, не может даже близко к нему подойти, даже понять его не может таким, какой он есть.

Она внезапно встала с тахты, и пистолет Эдисона дернулся, когда тот от неожиданности отступил на шаг. Глаза Малчека сузились, и он, не поднимая головы, прикинул новое расстояние между ними. Голос Клер яростно продолжил:

– Ну, давай стреляй. Стреляй!

Эдисон уставился на нее, ухмыльнулся и засмеялся жёстким, отвратительным смехом, который продолжался недолго.

– И ты, значит, его любишь? – выговорил он сквозь смех. – Малчек, да это просто невероятно. – Он снова расхохотался. – Ну же, Клер, ты плохо разбираешься в мужчинах. Ты думаешь, что он такой расчудесный, из-за того, что он разыгрывал перед тобой роль бесстрашного защитника? Так это всего лишь роль. Пойми наконец. Под этим золотым значком он такой же, как и я. Убийца. Не больше и, скорее всего, много, много меньше. Сядь!

Малчек дотянулся до ее руки и потянул вниз, усаживая.

– Сядь, Клер, – утомленно сказал он, и она опустилась рядом с ним.

Физические силы, казалось покинули ее, но гнев не ослабел. Она не в силах была слышать поражение в его голосе.

– Мне все равно, сколько их было, – семь, семьдесят или семьсот, – сказала она Эдисону. – Это было там, а сейчас мы здесь. Он был солдатом, он делал то, что ему приказывали.

– Это не оправдание, Клер, – мягко сказал Малчек.

– Да, но с этим кончено. Кончено навсегда. А у тебя какие причины? – прошипела она Эдисону. – Деньги, величие, я полагаю.

Эдисон кивнул в знак согласия.

– Деньги, конечно, неплохие. И не облагаются налогом, заметьте. Но примечательно, что тебе захотелось узнать мои причины. Знаешь ли, ты в уникальном положении, чтобы понять, почему я этим занимаюсь. Очень уникальном. Позвольте мне рассказать вам о человеке, с которым мы знакомы.

Малчек сидел не шевелясь. Появилось что-то новое. Клер чем-то задевала Эдисона, заставляла его важничать. Костяшки его пальцев, сжимающих рукоятку пистолета, уже не были белыми от напряжения, ноги не упирались в пол, и Эдисон медленно, очень медленно перемещал свой вес на пятки. «Давай, Клер, давай!» – подбадривал мысленно ее Малчек. И ждал.

– Этот человек, которого мы знаем, – продолжал рассуждать Эдисон, – из тех, на которых все смотрят, но никто не видит. Скучный человек. Работяга. Свою работу выполняет хорошо, но без вдохновения, без искорки. Когда он вам нужен, он на месте, и не попадается на пути, когда у вас есть более интересные занятия. И в рекламе, как Вы прекрасно знаете, милая Клер, работает очень много таких людей. За спинами блестящих молодых людей и воротил бизнеса работают поденщики, труженики, не выдающиеся. Их полно в Нью-Йорке, и в Чикаго, и в Детройте, да и везде. Их то видно, то нет. Кое-чем они пользуются, но и их используют. Бог мой, как их используют.

Малчек почувствовал, как Клер внезапно замерла. Почему? Почему? Что такого сказал или сделал Эдисон? Он не понимал. Где-то, в какой-то момент разговор принял другой оборот, а он его пропустил. Он свесил голову, позволяя волосам скрывать его глаза, позволяя разговору продолжаться, и ожидал своего шанса. Эдисон так сконцентрирован на Клер, что, может быть, всего лишь может быть, он забудет на мгновение про Малчека, и Малчек начал готовился, делая медленные, неслышные вдохи.

– Клик-клик. Клер. Теперь послушаем тебя. Хорошая идея не разбирает, к к…кому она пришла.

Голос Эдисона был жестким, почти въедливым. Что он от нее хочет?

Внезапно дыхание Клер остановилось, вышло, как будто замирая навсегда. Малчеку хотелось взглянуть на нее, но он не рискнул.

– Алва? – спросила она недоверчиво. – Алва?

– Да! Да! – радость Эдисона была такой по-детски восторженной, что Малчека передернуло. – Нас ни разу не представили друг другу, не правда ли? Но ты, наверняка, видела меня, и я, наверняка, видел тебя. Я узнал имя, когда нашел его в твоей квартире. А я, знаешь ли, все еще в Нью-Йорке. О да, я знаю, что вы все думаете обо мне в ТН и других агентствах: полезный работяга. Скучная работа – давайте поручим ее старине Тому, а сами займемся чем-нибудь поинтереснее. Многие скучающие мужчины ударяются в гольф, алкоголь, женщин. Я же предпочел иную альтернативу. У меня было свое ремесло, и знал я его отлично. В твоем мире я, может быть, никто, Клер, но я лучший наемный убийца в стране. А возможно, и в мире. Скучный, тугоумный Том Алва, это правда. Это так смешит меня, когда я берусь за их маленькие заданьица и выгляжу благодарным. Как бы я хотел сказать им правду. Как бы я хотел… Что бы они сказали, если бы пес вдруг встал на задние лапы и укусил их? Эй! А ты что скажешь? Ты единственная, кто когда либо узнает! Что ты теперь мне скажешь?

Малчек почувствовал, как Эдисон жаждал принудить Клер к ответу, заставить ее изумиться, получить от нее то, чего ему так хотелось.

– Я… Это… – запиналась Клер.

Малчек вскочил, оттолкнувшись расставленными ногами, и бросился между Клер и револьвером, направленным на нее обвиняющим пальцем. Но, сделав первое же движение, он понял, что ошибся. Ему следовало бы ждать, следовало бы вспомнить, что он больше не работает в одиночку, не работал со времен Вьетнама. Но в тот момент он думал только о Клер, и теперь снаружи раздался звук, которого ему следовало бы подождать всего лишь минуту. Шум мотора мотоцикла, завывающий, газующий, приближающийся.

Гарер.

В остановившемся мгновении, зависший между Эдисоном и Клер, в долю секунды Малчек ощутил отчаяние, затем пистолет взорвался ему в лицо, и он уже ничего не ощущал.

Эдисон схватил Клер и сдернул ее с тахты, в то время как Малчек упал на пол, раскидывая руки, с залитым кровью лицом. Клер кричала и изо всех сил сопротивлялась яростной силе Эдисона, упираясь каблуками в ковер, который, пыля, рвался под ее ногами. Она мельком увидела в окно, как Гарнер бежит через газон к дому, бросив мотоцикл с еще вращающимися колесами у края дороги. Пистолет Эдисона бухнул снова, да так близко от Клер, что она почувствовала жар от выстрела. Оконное стекло рассыпалось дождем осколков. Свободной рукой Клер колотила Эдисона, но тот уклонялся, не ослабляя хватки. Медленно, но уверенно и неумолимо дуло нацелилось на нее.

Ее очередь.

Гарнер, должно быть, услышал крики еще до того, как разбилось окно. Он взлетел вверх по ступенькам, держа револьвер в руке, и исчез за стеной. Его окрик заглушил скрип сетчатой двери, и Эдисону пришлось повернуться навстречу большей опасности. На мгновение он потерял равновесие, и Клер, в последний раз отчаянно потянув свою руку, вырвалась от него и налетела спиной на стол. Эдисон на секунду заколебался, куда направить револьвер, и в этот момент Гарнер выстрелил из темного коридора. Звук был оглушительный, особенно по сравнению с мягким, полуприглушенным треском автоматического пистолета Эдисона. Эдисон выругался и бросился к противоположной стене комнаты, чтобы простреливать коридор под более удобным углом. Воспользовавшись этим, Клер на четвереньках проползла немного под столом и потянула его на себя. Кофейник, пролетев мимо ее головы, грохнулся на пол, расплескивая горячую жидкость на подол ее платья. Сливки и сахар тоже свалились на ковер, а потом упало что-то еще.

Револьвер Майка.

Она дотянулась до оружия, схватила и уставилась на него, ощущая вороненую тяжесть в своей руке. Круглая крышка стола загораживала ее от Эдисона, и она не знала, сообразил ли тот, что револьвер Майка оказался у нее. Грохот и стук стола, по-видимому, ошарашили Эдисона и Гарнера, поскольку на секунду наступило затишье.

– Это ты там, лейтенант? – раздался голос Гарнера из коридора.

Пистолет Эдисона снова мягко фыркнул, и когда Клер закричала в ответ: «Здесь только я», ее слабый голос затерялся в раскатах ответного выстрела Гарнера.

Что-то задвигалось в комнате, и Клер, выглянув из-за края стола, увидела, как Эдисон бежит через гостиную к кухне.

– Он уходит через заднюю дверь! – закричала она и трясущимися руками подняла револьвер Майка.

Двумя пальцами Клер нажала на курок и прогремел оглушительный грохот от выстрела, и отдача больно ударила Клер кистям рук. Эдисон, споткнувшись, продолжал двигаться в сторону кухни. В ярости и от ужаса Клер начала всхлипывать и нажала на курок еще раз, хотя все расплывалось у нее перед глазами. И еще раз.

Она слышала шаги в коридоре, мельком заметила, как Гарнер, все еще в шлеме, пробежал мимо открытой двери к кухне. В то же самое время из задней части дома послышался другой звук – захлопнулась тяжелая дверь. Стол проскрипел по линолеуму, еще раз хлопнула дверь – и наступила тишина. Теперь Клер слышала лишь собственное прерывистое дыхание. Пороховая гарь наполнила комнату. В воздухе даже висел еле заметный след дыма, изворачивающийся и закручивающийся вокруг себя, словно угорь.

Внезапно позади дома взревел мотор машины, шины захрустели по гравию. Клер слышала, как звук мотора огибающей угол здания машины сначала удалился, а затем снова стал громче, когда автомобиль, объезжая веранду, рванул к дороге.

Шатаясь, Клер добрела до окна и ухватилась за изогнутую спинку тахты, чтобы не выпасть наружу. Машина, действительно, выруливала на щебеночную дорогу, и ее задние колеса сильно занесло. Эдисон. Уезжает.

Гарнер выбежал из-за угла дома в направлении к своему мотоциклу, и Эдисон выстрелил в него через открытое окно машины. Гарнер упал, широко раскинув ноги и пытаясь ухватиться распростертыми руками за воздух, а затем жутко, как-то страшно замер. Рев мотора удалялся, как самолет, обгоняющий собственный грохот, оставляя за собой пыль, повисшую над дорогой, медленно оседающую на стоявшую «Ямаху» Малчека и Гарнера на траве.

Тишина наступила так же внезапно, как и шум. Ни пения птиц, ни криков, ни выстрелов, ни рева моторов, ни звука. Слабый ветерок шевелил ветви сосен за тюлевыми занавесками, и Клер затаила дыхание: остановился Эдисон или просто мотора уже не слышно? Уезжает он или возвращается?

А что это за тихий звук? Этот равномерный шепот за ее спиной?

Она повернулась и посмотрела на Майка, который лежал там же, где упал всего лишь несколько секунд назад. Дыхание вернулось к ней вместе с голосом, когда она застонала от его вида. Левая сторона его лица представляла собой кровавую маску, кровь стекала по волосам, в открытый рот, капала на ковер и расплывалась по нему красным пятном.

Когда же Клер, зацепившись за тахту, упала рядом с Майком на колени, она поняла, что это был за звук.

Малчек дышал. Он был жив.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Телефона в доме не было. В его поисках Клер отчаянно металась из комнаты в комнату. В большинстве из них стояла покрытая пылью старая мебель, шкафы, столы и кресла, которые, казалось, только и ждали, когда она закроет дверь, чтобы продолжить свои приглушенные беседы.

Она вбежала в кухню. Во дворе за распахнутой дверью колыхались на ветру сорняки, украшенные зонтиками одуванчиков. Пыль все еще клубилась над дорогой за проехавшей машиной Эдисона.

Клер помнила, что ей надо подойти к Гарнеру, чтобы посмотреть, в силах ли она чем-нибудь ему помочь, но она чувствовала непреодолимое желание смыть кровь с лица Майка, узнать, как сильно он ранен, как близко или как далеко он находится от смерти. Она нашла на посудной полке треснувшую миску и наполнила ее водой, добавив пригоршню соли из пластмассовой солонки, что была на столе.

Схватив с плиты неначатый рулон бумажных полотенец, она, спотыкаясь, вернулась в гостиную, оставляя след мокрых пятен на полу.

Малчек не шевелился.

Оторвав длинную полосу от рулона, она окунула ее в миску с соленой водой и начала смывать кровь с лица Малчека. Мокрое полотенце обнажало лишь неповрежденную кожу. Наконец она нашла рану, рассекавшую его скулу рваной грязной бороздой. Кроме этого, пуля оторвала кончик уха. На мгновение Клер охватила безумная мысль отыскать его на ковре. Почему-то это казалось важным – снова собрать Шалтая-Болтая.

Она продолжала равномерно смывать кровь, которая моментально снова заливала его лицо. Постепенно, дважды сменив воду в миске, Клер начала побеждать. Поток крови превратился в струйку, а затем лишь капельки выступали из раны.

Все это время Клер с чувством вины помнила о Гарнере, лежащем на траве, хотя видеть его, сидя на полу, она не могла. Если бы только Майк заговорил, застонал, шевельнулся хотя бы. Но он до сих пор лежал неподвижно.

Почему никто не пришел? Кто-то же должен был услышать выстрелы! Хотя нет, конечно, нет. Почти все выстрелы, кроме одного, раздались в доме. Дом был старый, надежной постройки и все окна были закрыты. На револьвере Эдисона был глушитель, а его выстрел заглушил снаружи мотор автомобиля. Машина мчалась на огромной скорости, но никто бы не приехал сюда только из-за этого, поскольку местные жители, вероятно, привыкли к внезапным отъездам шерифа.

Какого шерифа?

Хоскинс, который оказался Эдисоном, который оказался Алвой, все еще где-то рядом и, возможно, возвращается, чтобы разделаться с ней.

Сколько у них осталось времени?

Она посмотрела на Майка и в изумлении увидела, что его открытые глаза смотрят на нее.

– Майк, милый… о Майк, – она наклонилась над ним в ожидании хоть какого-нибудь ответа.

Сознание проступило в его глазах, как что-то поднимающееся к свету из глубокого колодца.

– Где он?

Его голос был еле слышен, почти не отличим от дыхания.

– Его нет, он уехал… Гарнер вернулся, – начала она и запнулась. – Он там, на лужайке. Эдисон застрелил его, когда уезжал… О Майк, ты в порядке?

Она прижала новый тампон из бумажного полотенца к его щеке и неловко убрала с его лба густые волосы.

Малчек с трудом сел. Клер, видя, как волна тошноты и головокружения охватила его, попыталась снова положить его на спину, но он все еще был сильнее нее, несмотря на ранение и потерю крови. И он был зол.

– А ты в порядке? – спросил он резко. – Что случилось после… Сколько времени?…

– Я в полном порядке. Гарнер подъехал, как только он… как только он в тебя выстрелил. Разве ты не слышал мотоцикла? О, дорогой, пожалуйста…

Малчек медленно отодвинулся, чтобы взглянуть ей в лицо. Чувство было такое, как будто он дотянулся до ее сердца и крепко сжал его в руке.

Потом встал, и так резко, что она чуть не упала на спину.

– Где мой револьвер? – требовательно спросил он, хватаясь за спинку тахты, когда его ноги предательски подкосились.

Клер доказала туда, где револьвер выпал из ее рук, около окна. Малчек подошел и подобрал его, на его лице появилось недоуменное выражение.

– Из него стреляли, – сказал он, поднимая револьвер, чтобы понюхать дуло.

– Я… я стреляла, – заикнулась она. Малчек уставился на нее, и ей почему-то стало стыдно за свое признание.

– Я думала, он тебя убил… Я… он был на столе.

Малчек взглянул на валявшийся на ковре поднос, разбросанные кофейник, молочник и сахарницу, лежащие в липкой белой луже. Стол лежал на боку, ножками кверху, как мертвое животное. Бойкая муха уже жужжала над липкой лужицей.

– Ты выстрелила в него?

Клер тупо кивнула головой и с облегчением увидела, что улыбка появилась в кончиках его губ.

– Ты попала?

– Я думаю, да. Я думала, что попала, но я не могла ничего разглядеть. От этого револьвера такая вспышка, – добавила она, словно жалуясь владельцу на плохое поведение его питомца.

Улыбка Малчека стала шире.

– Где он был, когда ты выстрелила?

– Бежал в кухню.

Клер все еще сидела на полу, рядом с миской, наполненной темной водой, окруженная комками голубоватых полотенец. Внезапно она почувствовала себя слишком усталой, чтобы двигаться.

Малчек, опираясь рукой о стену, прошел в столовую, вглядываясь в пол.

– Ты его ранила. Не сильно, правда, – не очень много крови.

Он обернулся, улыбаясь, и его взгляд упал на окно позади Клер. За ним он увидел лежащего на траве Гарнера.

– О Боже, Гарнер… – проговорил Майк. Улыбка исчезла с его лица, словно стертая бумажным полотенцем. Оторвавшись от стены, он, шатаясь, с грохотом вышел через сеточную дверь.

Малчек плохо видел сквозь туман, застилавший ему глаза. Вспышка пистолета, выстрелившего практически в упор ему в лицо, оглушила его, сила выстрела передалась через кости вокруг глаз к оптическому нерву. Он подумал, что, возможно, получил сотрясение мозга. По крайней мере, чувство было такое, словно сотни молотков стучали в голове. Правая сторона его лица опухла, ухо полыхало.

Чем ближе он подходил к Гарнеру, тем хуже все выглядело. Кровь была везде. Малчек упал на колени рядом с Гарнером и попытался перевернуть его. Эдисон прострелил Гарнеру живот.

Когда Клер вышла из дома, Малчек держал в руке рацию от мотоцикла. Вызывая Гамбини, он смотрел, как Клер медленно подошла по газону к Гарнеру и остановилась, глядя вниз. Радио слегка захрипело и голос Гамбини запищал, как пойманное насекомое, совершенно неразборчиво. Слишком поздно Малчек вспомнил, что громкоговоритель Гарнера был установлен в шлеме, которого нигде не было видно. Длинные волосы Гарнера саваном окутывали его лицо.

– Слушай, Гамбини, я тебя не слышу. Я могу только передавать. Это Майк говорит. Гарнер убит. Здесь был Эдисон. Я не знаю, кого вы там везете в грузовике, но то, что не Эдисона, – это точно. Он сбежал отсюда в… – Он повернулся к Клер. – Ты видела машину?

Она секунду смотрела на него.

– Темно-зеленая. Кажется, «Кугар», как моя.

– А номер не запомнила?

Она покачала головой, и Майк снова заговорил в рацию:

– Эдисон в темно-зеленом «Кугаре», номеров не знаю, возможно, направляется к вам, он ранен. Надеюсь, пуля в нем засела. Возвращайтесь скорее сюда, черт бы вас побрал!

Он уронил рацию и подошел к Клер.

– Пошли. Мы уезжаем.

Она в недоумении взглянула на Малчека:

– Уезжаем? И оставляем его здесь?

– Мы ничем не можем ему помочь. Скоро здесь будут ребята.

– Но…

– Пошли.

Он взял ее за руку. Его чуть-чуть качало, но он держался.

– Если Эдисон остановится на минуту, чтобы поразмыслить, он вернется. Он знает, что ты осталась жива, а это значит, что он так ничего и не добился. Садись за руль.

Он потащил ее к машине. Клер неохотно подчинилась, оглядываясь на Гарнера, распростертого на траве. Малчек выудил ключи из кармана джинсов и отдал их Клер, потом обошел машину, чтобы сесть на пассажирское сиденье. Когда Клер включила мотор, Майк захлопнул дверь.

– Развернись и езжай обратно, в направлении Лассена.

– Обратно?!

Малчек кивнул, перезаряжая револьвер, лежащий у него на коленях. Кровь опять потекла у него по щеке, но теперь лишь тонкой струйкой, и он механически вытер ее рукавом, словно это был пот. Ухо уже почти не кровоточило. Кровь засохла на его так и не стриженных волосах, приклеивая их к голове.

– Давай, давай, крошка. Двигайся, – проворчал он.

Клер повиновалась. Машину из-за спешки заносило, но все же Клер справилась с поворотом. Автомобиль выехал на покрытую гравием дорогу, по которой они приехали… когда? Час назад? Казалось, прошло несколько дней, а на самом деле не больше часа.

Злость, которая еще владела Малчеком, подавила на время его чувства к Клер. Он не мог сейчас об этом думать. Он разберется с этим позже. Сейчас только гнев.

Если бы Гонсалес чудесным образом материализовался вдруг на обочине, Малчек бы, не задумываясь, всадил ему пулю между глаз. Ему очень хотелось это сделать. Боже, как ему хотелось это сделать!

Вместо этого он сказал:

– Расскажи мне об Алве.

Часом позже они свернули с главной дороги, когда грохот в его голове начал заглушать шум мотора, заставляя сжиматься зубы. Тем более, что он все равно не хотел больше оставаться на шоссе.

Они ненадолго остановились возле аптеки, а затем проехали через деловой район городка, который назывался Фрэйджер Гроув и располагался в долине среди холмов в конце дороги. Как и во многих других окрестных городках, его население прибывало во время лыжного сезона. Он находился слишком далеко от главных маршрутов, чтобы привлечь случайных летних туристов, но тем не менее, в нем оказалось два довольно больших мотеля. Малчек выбрал второй и послал Клер уладить формальности. С его запекшимися от крови волосами, рассеченной щекой и напряженными до предела нервами, что было очевидно, ему, без сомнения, отказали бы в комнате.

Клер вышла из офиса и показывала ему девять пальцев. Малчек развернул машину, довольный тем, что она выбрала номер, который не был виден с дороги из-за большой неоновой рекламы мотеля во дворе. Он припарковался задним ходом, потому что их передние номера находились под менее удобным для любопытных углом. Клер ждала у двери и взяла из его руки свой чемодан.

– С моими руками еще пока все в порядке, – огрызнулся он.

– С моими тоже. Разве жизнь не прекрасна? Наши руки работают.

Малчек уничтожающе взглянул на нее, злясь по привычке и из-за неотвязной мысли о чьем-то предательстве. Но, глядя на хитрую улыбку, Клер не смог долго сердиться.

– Как твои колени? – осведомился он.

– Далеко не такие волосатые, как твои.

– Заткнись.

– Не хочу.

Майк покачал головой, почти улыбнулся и подождал, пока она закрыла дверь комнаты на замок. Бросив на пол чемоданы, он проследовал прямо в ванную и включил воду. Затем начал сдирать с себя пропитавшуюся кровью рубашку, оставляющую ржавые следы на его бледной коже. Достав шампунь, который купила Клер, он включил воду и над раковиной.

Двадцать минут спустя он, чистый и дрожащий, заснул в кровати. Пожалуй, это было к лучшему: он не слышал, как всхлипывала Клер, перевязывая рану на его лице.

Когда он очнулся, в комнате было темно. В тревоге он резко сел, и молот снова ударил его по лицу, раскалывая череп.

– О, Боже!

Он подождал с минуту, пока худшие ощущения не пройдут. За приоткрытой дверью в ванную горела лампа. В падающем оттуда свете он разглядел Клер, все еще одетую, свернувшуюся калачиком на соседней кровати. Он дотянулся до лампы на тумбочке и включил ту ее часть, которая изгибалась к нему умирающим тюльпаном. Рядом с лампой лежал его револьвер. Он вспомнил, что был настолько не в себе, что бросил его на пол в наполненной паром ванной, под кучей джинсов. Теперь мокрые джинсы висели на спинке стула, а револьвер был начисто протерт, даже покрыт сверху тонкой пленкой масла. Наверно, Клер достала наборчик для чистки оружия из его чемодана. Он взглянул со своей кровати на ее лицо спящей Клер, повернутое к нему на подушке.

– Клер, – прошептал он.

Она не шевельнулась, но легкая сонная улыбка тронула ее губы. Рядом с револьвером она поставила пластиковый пузырек с аспирином, стакан воды, спички и его бутылочку с полудрином. Черт! А что ему делать с этим? Рискнуть? Больше ничего не оставалось. Все будет нормально, он делал это и раньше. А теперь уже недолго осталось. Он взял четыре таблетки анальгина, зажег сигарету и прислонился к спинке кровати. Стрелки часов показывали полночь.

Клер все еще не шевелилась, но дышала, видела сны, улыбалась.

«Как ты прокралась мимо меня, Клер? – спросил он мысленно. – Как тебе удалось забраться внутрь? Почему ты этого захотела? Эдисон сказал тебе правду обо мне. Я убийца. Почему ты этому не поверила?»

Комок подступил к его горлу. Он вминал сигарету в пепельницу, пока та не расплющилась.

Малчек встал, натянул брюки, вытащил темный свитер из открытого чемодана, не переставая смотреть на Клер. Потом встал около ее кровати, не отрывая от нее взгляда. «Она некрасивая, – решил он. – Нос слишком короткий, а рот слишком широкий. Морщинки начинают проступать вокруг глаз. Почему же она такая красивая? И почему я могу смотреть на нее, только когда она спит?»

Он повернулся и вышел, заперев за собой дверь. Напротив мотеля, на обочине, находилась телефонная будка. Малчек ясно помнил номер, по которому хотел позвонить. По вымощенной камнем дорожке от угла мотеля он дошел до будки и, войдя в нее, разбил лампочку над головой, перед тем как закрыть за собой дверь.

Реддесдэйл снял трубку после второго гудка. Малчек назвал себя и взорвался от негодования:

– Гонзо подвел меня, Реддесдэйл, он подставил меня, мило при этом улыбаясь. – Малчек чувствовал, как в нем снова закипает гнев. – Она лежала там совсем одна. И, кроме него, рядом с ней никого не было.

– Он не делал этого, – голос Реддесдэйла звучал раздражающе спокойно.

– Он сделал, черт побери! Этот подлец водил меня за нос, а я шел за ним, напевая. Это была ловушка, вонючая ловушка.

– Это была ошибка.

– Ошибка? Черта с два! Есть в Пауковых Лугах шериф Хоскинс?

– Нет.

– Ах, нет. Большой сюрприз! И кто же лежит у вас в госпитале со сломанной челюстью? – Он осознал, что орет в трубку, и покрепче закрыл дверь кабины.

– Мы еще не знаем. Но это не Эдисон.

– Господи! Да я знаю, что это не Эдисон. Эдисон чуть мне голову не снес.

– Где ты сейчас?

– В Южной Америке. Опля. Что ты собираешься делать с Гонзо?

– Ничего.

– Ничего?! Боже, да он же продал меня! Он сказал мне о Хоскинсе. Он сказал, что все о'кей, и он послал меня прямо в западню. Он – та чертова утечка, которую мы поручили ему искать. Какой подарок! Разве не чудесно?

Аспирин не действовал, и его голова раскалывалась, когда он повышал голос.

– Это была ошибка, Майк. Почему ты не хочешь этого понять? Мы все так сильно хотели поверить в то, что это Эдисон, что сделали ошибку. Мы не проверили. Ты сам, возможно, не проверил бы. Разве мы обычно проверяем каждого полицейского, который звонит по полицейской линии, или который посылает нам отпечатки через полицейский телетайп? Разве мы спрашиваем, когда он окончил Академию?

– Эдисон купил кого-то в том участке.

– Разумеется, он купил кого-то в том участке, начальник Парадиза теперь с ума из-за этого сходит. Но Эдисон должен был знать твой маршрут еще до того, как он все это устроил. Задолго до того.

– Гонсалес продал его Эдисону.

– Нет! – Реддесдэйл терял терпение. – Это Гонсалес послал Гарнера назад, чтобы узнать, почему ты не догнал остальных. Это был не я. Я торчал на проклятом собрании гражданского комитета. Это был Гонзо.

– Ах, так?

– Да, так. Когда Гамбини позвонил из телефона-автомата, чтобы сообщить о состоянии арестованного, Гонзо захотел поговорить с тобой. Тот сказал ему, что ты все еще в доме. И Гонзо приказал Гарнеру вернуться, на всякий случай. Когда подъехали остальные и узнали, что ни тебя, ни девушки там нет, он чуть на стенку не полез. Мы все чуть не полезли. Почему ты уехал?

Малчек прислонился к стенке кабины и прижался лицом к холодному стеклу. Ночь была теплая и насыщенная густым пряным запахом сосен. Одинокий автомобиль показался в отдалении. Малчек инстинктивно пригнулся, но машина безразлично прошуршала мимо.

– Майк? Ты еще там?

– Здесь я, здесь.

– У тебя все в порядке? Мы нашли много крови в доме, – в голосе Реддесдэйла зазвучала внезапная забота. – А девушка в порядке?

– Она в порядке. Меня только царапнуло. Мой отец всегда говорил, что в нас есть кровь Романовых, поэтому она так быстро выходит.

Реддесдэйл начал ругаться, плавно и быстро. Если бы у Малчека и были сомнения в том, что комиссар начинал в полиции с самых низов, эта тирада бы их развеяла. Каждая фраза была чистым жаргоном участковых.

– Впечатляет, – заметил Малчек. – Даже я некоторых из них не знал.

– Ха. Ладно, ты собираешься вернуться?

Малчек вздохнул:

– Нет.

В трубке наступило молчание.

– Майк…

– Слушай, все элементарно. Если это был не Гонзо – о'кей, это был кто-то еще. Я не возвращаюсь назад, пока ты не отыщешь эту утечку и не заткнешь ее, или пока ты не схватишь Эдисона. Я не могу подать его тебе на блюдечке.

– Что ты имеешь в виду?

– Я надеюсь ты сидишь? Клер узнала Эдисона не только потому, что видела его в парке с Дондеро, – она знала его. Только она не сообразила этого до несколько часов назад. Он хотел, чтобы она узнала его, поэтому-то он все и подготовил. Ему нужна была публика, которая бы им восхищалась, хотя бы на несколько минут.

– О чем ты говоришь?

– Помнишь, Клер сказала, что он выглядел почти знакомым, потому что у него правильное красивое лицо?

– Да.

– Так вот, дело не только в этом. Он выглядел знакомым потому, что она видела его раньше. В Нью-Йорке, в своем агентстве, в барах и клубах, где бывают люди из рекламного бизнеса. Видела его и не видела, потому что тогда он был никто. В очках, как у сельского сантехника, сутулый, тихий, поденщик. Его имя – Том Алва. Он мелкий внештатный художник по проектам, который делает скучную работу с мелкими клиентами.

– Алва?

Малчек устало произнес имя по буквам.

– Но почему тогда он просто не… – начал Реддесдэйл.

– Из-за меня, – прервал его Малчек. – Из-за того, что я влез в это дело и поиздевался над ним. Это его достало. Кто-то над ним смеется, кто-то его унижает. Он очень ревностно относится к своей репутации убийцы. Клер была для него опасна вдвойне, потому что, если она когда-либо видела его в Нью-Йорке и сложила вместе два и два, – он был бы обложен с двух сторон.

– Господи!

– Знаю. Мне следовало оставить ее в больших красных руках Халливелла. Тем не менее дай эту информацию в газеты, хорошо? Это снимет ее с крючка, после этого она уже не может причинить ему вреда. По поводу меня скажи, что я мертв. Это должно вывести нас из-под удара. Когда он будет у тебя в руках, мы вернемся и она выступит свидетелем по делу Дондеро, если тебе понадобится. Но мне почему-то кажется, что на него повесят дела покрупнее. Видит Бог, тебе не должно потребоваться много времени, чтобы найти его теперь, обладая всей информацией.

– Наверно, нет. Как я буду…

– Я свяжусь с тобой сам. Давай просто договоримся, что Клер где-то в безопасности и покончим с этим.

– Майк…

Ему внезапно захотелось обратно в комнату, увидеть, проснулась ли она, убедиться, что она существует в реальности.

Он быстрым движением повесил трубку и уставился на скрученный пластмассовый шнур, закручивающийся все туже и туже в темноте. Где-то прокричала сова, и захлопали быстрые крылья.

Что если Эдисон вернулся в Пауковые Луга как раз вовремя, чтобы увидеть, как они уезжают из дома? Что, если он сейчас где-то рядом?

Он захлопнул дверь телефонной кабины и зашагал, хрустя по камням рядом с дорожкой, затем перешел на траву. Обойдя здание мотеля, он осмотрел стоянку. «Кугаров» на ней не было, и у Эдисона не хватило бы времени, чтобы что-то предпринять, и Малчек был уверен, что никакие автомобили за ними не следовали. Клер назвалась вымышленным именем, и их комнату не было видно с дороги. Главное шоссе было в шести милях, и у них было не больше причин свернуть именно здесь, чем где-либо еще. Пока все шло хорошо, Малчек был в этом уверен.

Когда он повернул ключ в замке и неслышно проскользнул в дверь, Клер не спала и ждала, свернувшись клубком в единственном кресле. Ее глаза были широко открыты в пустоту. Он захлопнул за собой дверь и щелкнул замком.

– Мне нужно было сказать им об Алве. Я не хотел тебя будить.

Она все так же молча смотрела на него.

– Пока мы в порядке. Я проверил. Это лишь дело времени, пока его схватят. Все будет кончено… – Он не мог произнести вслух слова. – Мы… я и ты…

Потом он перестал стараться и просто смотрел на нее.

Клер чувствовала, как будто она утопает в темноте. Она пришла в ужас, когда, проснувшись, обнаружила, что Майка нет. Ей казалось, что она просидела в кресле несколько часов, ожидая, когда он, наконец, появится в дверном проеме. Живой, настоящий, вернется, чтобы без слов на нее смотреть. На его щеке белел пластырь. Черты лица были слегка освещены тусклым отсветом снаружи. Вся его фигура была прямой и надежной, как меч между ней и окружающим миром.

– О, Майк…

Она бросилась к нему в стремительном порыве, который не могла, не хотела сдержать. Рот Майка прижался к ее губам, и они раскрылись от его нетерпеливого желания. Он не мог больше удерживать свои руки, не мог не касаться ее, всей, быстро и жарко. Наконец, после стольких дней и ночей притворства, он сжимал ее в своих объятиях. Клер растворилась в нем, прижимаясь к нему, чувствуя острые кости его бедер, тугие мускулы его ног, поднимающееся в его теле желание.

Малчек начал говорить с ней, не в силах остановиться. Молчаливый мужчина, замкнутый и скрытный, вдруг широко раскрылся перед ней. И Клер дала ему то нежное и любящее молчание, в котором он так нуждался, отвечая ему только языком тела.

Он отнес ее на кровать и раздел, словно неожиданный подарок. Он ласкал ее грудь, его язык прикасался к ее шее и животу, наконец его руки скользнули между ее ног, длинные тонкие пальцы погрузились во влажную теплоту. Она распускалась навстречу будто цветок, ноги и рот – как лепестки. Ее руки настойчиво двигались в нетерпении обладать им и узнать его. Его твердые плечи, позвоночник, теплый атлас его живота и его жар, который двигался сквозь ее ищущие руки подобно нетерпеливому слепому животному в поисках дома.

Она приняла его тело в свое и обняла, поднимая бедра, чтобы ответить на его толчок своим, а потом опять и опять. Он бешено двигался внутри нее бьющим бархатным молотом, узкой рыбой, ныряющей в серебряное море, сначала в глубину, а затем все выше и выше.

Наконец они оба простонали в темноте долгим открытым вздохом освобождения от самих себя. Свет он неоновой рекламы падал на них разноцветными пятнами, когда они лежали рядом, почти не решаясь поверить в то, что двери между ними открылись навсегда.

Перед самой зарей, когда Клер мирно спала на его плече, боль от раны разбудила Малчека. Он лежал без движения и терпел, не желая беспокоить Клер.

«Внезапно жизнь становится простой, – решил он. – Все те другие дороги. Все другие пути, и вот, оказывается, куда я шел все это время. Я не мог свернуть, и не стоило даже пробовать».

Он смотрел, как свет от мигающей лампы рекламы дрожит на потолке. Было бы здорово, если бы это что-то значило. Возможно, пульсирующий свет посылал ему закодированное сообщение, которое он не мог прочитать.

Белый, оранжевый. Белый, белый, оранжевый, белый.

Шифры, которым научил меня отец.

И усталость сломала последний барьер. Теперь, после стольких лет, он признался себе в том, что эта последняя пустота остается в нем и никогда уже не будет заполнена снова. Слезы медленно и горячо бежали по его щекам: он беззвучно оплакивал смерть своего отца. Ушедшего прежде, чем Малчек смог попросить прощения. Мертвого уже тогда, когда он убивал во Вьетнаме.

Еще одна дорога, которая окончилась много лет назад.

Еще один пропущенный перекресток.

Они выехали из мотеля на заре, заплатив вперед еще накануне вечером. Между сосен висели облака тумана, и неподвижные ветви виднелись в полутьме, иногда капли еле слышно падали с концов сосновых иголок. Перед мотелем стояло еще три машины с запотевшими стеклами, жалюзи на всех окнах мотеля были опущены.

Малчек позволил машине катиться вниз по небольшому уклону дороги с выключенным двигателем, боясь потревожить тишину окружавшего их леса. Он не запустил мотор, пока они не проехали довольно приличное расстояние в сторону шоссе, и сделал это очень-очень мягко. Они все еще не обменялись ни словом, как будто находились в сговоре с утром, двигаясь, как утренние звери, тихо и медленно.

Когда они выехали на шоссе, оно было черным в полумраке и пустым, машины почти не встречались. Малчек остановился на перекрестке, просчитывая возможные варианты.

Он не знал, насколько сильно ранен Эдисон и как это отразится на его поступках и намерениях, если отразится вообще. Он повернул машину на север.

Как только выйдут газеты, Эдисон узнает, что больше не сможет вернуться домой, никогда. Он будет где-то в бегах, и за ним будут охотиться, пока не схватят.

– Сколько у тебя осталось денег? – спросил он Клер.

Она повернулась, вздрогнув от его голоса, прозвучавшего среди полного молчания.

– Я не знаю.

– Посчитай.

Она достала сумочку и пересчитала деньги.

– Около трехсот долларов. Зачем?

– Достань карту и найди ближайший большой город.

После минуты шуршания бумагой, она сказала:

– Реддинг. Следующий поворот направо.

Он свернул направо на следующем перекрестке.

Когда Малчек позвонил этим вечером Реддесдэйлу уже из другого мотеля, связь была плохой. Голос комиссара звучал устало, но победно. История Алвы была опубликована в дневных номерах газет.

– Рассказываю новости, Майк. ФБР обыскало квартиру Алвы. Все было на месте, чистенько и аккуратненько. Весь арсенал в подвале, взрывчатка. Файлы, картотеки, как с иголочки.

– Он ведь бизнесмен, – заметил Малчек. Он смотрел, как Клер идет от чемодана к комоду с полными руками его носков. Он еще не сказал ей, что рано утром они снова уезжают.

– Но дело вот в чем. Все файлы закодированы каким-то шифром. Мы нашли несколько интересных имен, но вся полезная информация зашифрована. Феды просто бесятся. Они подключили компьютер, но один из федов сказал мне, что это, скорее всего, так называемый «книжный шифр». Пока они не знают, что за книга, этот шифр невозможно расколоть.

– Я бы не стал пробовать Библию.

На другом конце трубки помолчали.

– Как ты?

– Устал. Что у тебя еще?

– Отпечатки, естественно. Он служил снайпером в Корее.

– Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

– Хорошо. Сегодня в банках Реддинга довольно оживленно.

Малчек перевел дыхание.

– Да, я отхватил себе богатую невесту. Всегда знал, что меня ждет красивая жизнь.

Клер обернулась и высунула ему язык.

– Я бы тебя поздравил, если бы на этом все закончилось, – Малчек слышал шуршание бумаги на другом конце провода. – В девять тридцать утра главный офис «Банк оф Америка» в Реддинге связался в офисом «Банк оф Америка» здесь в Сан-Франциско, по поводу счета Клер Рэнделл. Она разговаривала персонально с одним из вице-президентов БА, и они закрыли ее счет. Она вышла из банка с семнадцатью тысячами долларов наличными, к большому сожалению официальных лиц Реддинга, которые не смогли убедить ее так не поступать.

– Ее парень не верит в кредитные карточки.

– Ага. В два тридцать главный офис Первого Федерального Банка в Реддинге связался с Первым Федеральным в Нью-Йорке по поводу счета Томаса Алвы. Он вышел из банка с девятью тысячами наличными, к большому огорчению официальных лиц, которые не смогли его убедить, что чеки безопаснее.

Малчека бросило сначала в жар, затем в холод. Два главных банка находились в одном квартале в центре Реддинга. Только разница во времени между побережьями и пара сотен ярдов разделяли их. Клер заметила выражение его лица и села рядом на кровать.

– Что-нибудь о нем слышно?

– Ничего, – скорбно сказал Реддесдэйл. – Мы разослали его портрет по аэропортам, автобусным и железно дорожным станциям, на обе границы, номер паспорта, описание – что только можно.

– Он может купить новый паспорт в любой момент.

– Разумеется. ФБР нажимает, Майк. По-видимому, некоторые из имен произвели большой фурор. Большой бизнес, профсоюзы, политика.

– Становится дешевле убить своего оппонента, чем платить за выборную кампанию.

– Это точно. Как ты думаешь, что он собирается делать?

– Взять деньги и сматываться, что еще? У него за границей должен быть в запасе приличный капитал. Я бы на его месте сбежал. Что ты сказал обо мне и Клер?

– Ничего. Все думают, что я какой-то гениальный детектив, который все вынимает из шляпы.

Малчек было улыбнулся, но рана напомнила о себе.

– Что слышно на улицах? Ему сейчас необходима помощь, хотя, я думаю, в связи с возросшей популярностью, он обнаружит, что цены поднялись.

– Пока ничего. Это дело времени.

Малчек повесил трубку, в задумчивости продолжая держать на ней руку. Всего лишь дело времени. Конечно. Но как долго? Если Эдисон на свободе, как они могут быть уверены, что находятся в безопасности? Как они могут знать, не затаился ли он совсем рядом?

Следующие два дня прошли мирно, но неспокойно. Они постоянно переезжали с места на место, находясь в напряженном ожидании. Эти переезды изматывали их обоих: одинаковые мотели, одинаковые дороги, одинаковые рестораны. Они могли рассчитывать лишь друг на друга. Но так не могло продолжаться долго.

Однажды за завтраком в маленькой столовой в Виде ожидание окончилось. История Эдисона-Алвы все еще занимала первые страницы газет. «Фотографии и интервью бывших коллег только льют бальзам на душу этого негодяя, если он все еще где-то здесь, чтобы этим наслаждаться, – ворчал Малчек. – Наконец-то добился славы и признания, хоть и за такую цену».

Он перевернул страницу и оцепенел. Его лицо окаменело, стало таким белым, что Клер пролила кофе, ставя чашку на стол.

– Что такое? Они его поймали? Медленно, осторожно он положил газету на столик между ними и показал, что увидел. Совершенно пустая страница, только три черных слова в центре.

После долгого молчания Клер отрешенно произнесла:

– Жирный шрифт «носсос». Он всегда его использует, это его любимый. Его даже за это поддразнивали.

Рука Малчека коротко задрожала, он схватил край газеты, комкая ее. Слова тем не менее ясно выделялись:

МАЛЧЕК, ТЫ ПОКОЙНИК.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Реддесдэйл, не переставая, ходил кругами по кабинету, и Гонсалес взял у него из рук чашку, чтобы снова наполнить ее кофе. Как только комиссар кончил разговаривать с ФБР, Демпстер принес еще одно сообщение от специального отряда, который охотился за Эдисоном. Реддесдэйл взял в одну руку дымящуюся чашку и пригоршню отпечатанных листков в другую, приказывая Демпстеру принести с первого этажа еще один пузырек «сам знаешь каких» таблеток от доктора. Как всегда старик неодобрительно посмотрел, но пошел выполнять поручение без комментариев. Это было необычно. Возможно, даже у Демпстера кончались запасы брюзгливости.

Снова раздался звонок телефона, на этот раз белого, и Реддесдэйл глянул на Гонсалеса.

– Он обнаружил.

Он поднял трубку, и до Гонсалеса даже через стол донесся сердитый голос Майка. Комиссар кивал и кивал, ожидая возможности заговорить.

– Майк, ради бога, заткнись и слушай, хорошо? Мы взяли парня из газеты, вывернули его наизнанку, но результатов никаких. Вчера курьер пришел из одного из филиалов «Дей Стар Индастри» – знаешь, один из конгломератов шоу-бизнеса? Он передал проект, сказал, что срочная работа, предварительная кампания для новой рекламы. Парню и в голову ничего не пришло, проект нормальный, курьер назвал ему правильный номер счета в банке – обычный бизнес. Он запустил его немедленно. Что?

Гонсалес видел, как лицо комиссара несколько раз изменило выражение.

– Нет, курьер был пешкой, обычный, которого они используют. Ну конечно, мы проследили. Каким образом проект попал в этот филиал, никто не знает, и никто не берет на себя ответственность. Чем выше мы забираемся, тем все более непонятно. Да и какая разница? Мы знаем, кто это сделал, но чего мы не знаем, так это то, что он под этим подразумевает.

Из телефона полился поток сердитых яростных слов, затем наступило молчание. Реддесдэйл уронил трубку на рычаг и посмотрел на Гонсалеса.

– Он отрезает себя от нас. Он говорит: только в этом офисе знали, что он еще жив. Утечка где-то здесь, рядом, широко открытая. Он больше не хочет иметь с нами дела. Никакого. Он говорит, что мы можем прекратить наблюдение за границами. Эдисон никуда не сбежит, пока не разделается с Малчеком. Как раз это он и имел в виду. По крайней мере, Майк говорит, что он имел это в виду.

– Наверно, он знает, что говорит, – тяжело произнес Гонсалес.

Реддесдэйл кивнул, развернулся в кресле и устремил взгляд в окно, Гонсалес грузно опустился за его спиной в одно из кожаных кресел. В комнате жужжала муха, кружа вокруг двух мужчин, которые не решались обменяться взглядом или словом.

На всякий случай.

Крупный мужчина осторожно снимал повязку, отдирая от раны длинный, узловатый бинт. В нескольких местах выступили капельки крови и гноя, но рана была чистой и уже заживала. Он продезинфицировал кожу вокруг раны, залив ее антисептиком, и приклеил новый, чистый пластырь поверх болезненного месива.

Закончив процедуру, он спустил старую повязку в унитаз и начал бриться. Его глаза были ясными, он уже не боялся, что начнется заражение крови. Ночью он спал очень хорошо.

Когда Морри наконец позвонил из телефона-автомата, с первых же слов он почувствовал панику в его голосе.

– Кончай, Морри, я не хочу об этом слышать. Я уже говорил тебе, что мне нужно. И еще я говорил тебе, что случится, если я этого не получу.

– Том, пожалуйста, они за мной по пятам ходят. Как долго ты еще собираешься здесь болтаться, в конце концов? Они до тебя доберутся, это точно, не вечно же ты будешь от них скрываться.

– Я буду скрываться столько, сколько мне нужно. Они не знают и половины моих возможностей.

– Но это так глупо. Том! Зачем это вообще тебе нужно? Я пошлю кого-нибудь, чтобы убрать этого полицейского, после того как ты будешь за бугром, и девушку тоже.

– Нет. Я это должен сделать сам. Из-за него мне пришлось оставить то, что было очень хорошей жизнью, и я хочу, чтобы он за это заплатил. Я этого так не оставлю. Меня не побеждает никто. Никто.

– Ты сумасшедший, – выдохнул Воллак.

Эдисон коротко рассмеялся.

– Нет, не с-сумасшедший. Злой, как черт, но не с-сумасшедший. Я не собираюсь сбегать как последний неудачник, Морри. Я хочу обосноваться где-нибудь здесь, на новом месте. Если меня выведет из собственной игры какой-то к…коп с шилом в заднице, это не понравится моим будущим клиентам. Я не могу позволить себе подобную популярность. Я должен с этим покончить. Так, что, ты узнал мне номер?

– Я-то узнал, но пользы от него никакой. Машину, за которую Малчек расписался в департаменте, нашли в Виде вчера днем. В багажнике ничего, внутри пусто.

– Черт, – его ум принялся за работу, – большой город этот Вид?

– Не очень. Зачем тебе?

– Д-достань мне машину и фотографии их обоих. И еще фэбээровское удостоверение, не обязательно очень хорошее. Паспорт готов?

– Нет… он еще…

– Ты начинаешь меня злить, Морри. Мне достаточно сказать одно слово своему адвокату. Я тебя предупреждал. Вся информация о том, что я сделал для твоих клиентов, записана черным по белому, и ключи у него. Я спрашиваю тебя еще раз: паспорт готов?

– Я получу его сегодня днем. Куда его доставить?

Эдисон дал ему адрес в Салиносе.

– Припаркуйся у дома, ключи оставь в выемке за задней шиной. Точно к двум. Все остальное засунь в бардачок. Я буду держать связь.

– Том…

– Чао, Морри.

К полудню следующего дня он уже знал, что они едут на север от Вида в голубом «фольксвагене». Он сообщил Морри номер машины и приказал ему использовать связи в департаменте полиции Сан-Франциско, чтобы внести автомобиль в список угнанных машин. Затем он плотно поужинал и заснул как ребенок в лучшем отеле Вида.

«Фольксваген» нашелся два дня спустя на стоянке поддержанных машин в Реддинге. Другой машины они там не купили. Но владелец стоянки сказал, что они взяли такси, и он знал водителя, который часто появлялся в этом районе. Таксист сказал, что отвез их в аэропорт. Он посмотрел на полицейский значок Эдисона, на фотографии и выбрал фото Малчека с пририсованными усами. «Но девушка с ним была блондинка, – сказал он, – и очень беременная».

Хорошенькая девушка за стойкой третьей авиалинии, к которой он обратился, резервировала им место на рейс в Крешент-Сити с пересадкой в Аркаде. Она согласилась с усами на лице Малчека, но сказала, что девушка беременной не была. Она запомнила их, потому что они, казалось, о чем-то спорили. Мужчина был очень бледен, и оба выглядели усталыми, как будто заканчивали долгое путешествие, они отправлялись в новое.

Чтобы не вести машину через горы, он купил билет на следующий рейс до Аркады, а автомобиль оставил на стоянке в аэропорту.

Как только самолет поднялся в воздух, он достал фотографии и просмотрел их снова. Он нарисовал много вариантов – бороду и усы на Малчеке, очки, различные прически и цвет волос – на обоих. Было ясно, что Малчек знал секреты успешной маскировки так же досконально, как и он сам.

Не следует надевать ужасный парик, изображать сильный венгерский акцент, наклеивать пышную бороду и усы, надевать темные очки и опираться на трость.

А следует быть как можно проще. Фараоны с ума сходили, пытаясь добиться надежного описания от свидетелей. Большинство людей на ходу замечают и запоминают лишь одну или, в лучшем случае, две черты. Не многие сходились во мнении на чем бы то ни было, а если и сходились, то на одной, бросающейся в глаза, особенности.

Поэтому использовать надо не просто хромоту, а надевать явно поношенный гипс со множеством подбадривающих надписей на нем. Нависшие брови. Или безобразная бородавка, от которой никто не может отвести глаз, чтобы заметить, высокий ты или нет. Если очки – то с необычной оправой, например проволочные, как у бабушек, или у Бадди Холли. Очень большие усы. Очень кудрявые волосы или лысина – лысина всегда выручает. Черта должна быть преобладающей, но простой.

А затем затеряться в толпе. Среди большого, безликого среднего класса – приличные люди, которые никого не волнуют, пока выглядят чисто, нормально одеты, улыбаются и произносят одни и те же банальности.

Привет, ребята. Он улыбнулся и отложил фотографии.

К полуночи, в Аркаде, ему пришлось признать, что маленький озорник хорошо знал правила игры. Даже слишком хорошо. Они сошли с самолета в Аркаде, но не сели на рейс в Крешент Сити. Он обошел все авиалинии, компании по прокату машин, стоянки подержанных автомобилей, такси, автобусы, даже лодочников в извилистой бухте. В результате он решил, что они автостопом поехали на юг или восток, а не на север. Он готов был поспорить, что они стояли, где-то рядом с автомобилем, который Малчек высмотрел на стоянке в аэропорту, открыв капот и изображая поломку. Приближался лихорадочный конец лета, и город был переполнен туристским транспортом и приезжими. Они выбрали подходящее место: оживленная трасса, туристы, жара и легкомысленный сезон. Теперь ему придется либо опять носиться вокруг, задрав хвост, тратя деньги и оставаясь открытым для удара, или связаться со своим человеком в департаменте. Рискованно, но выбора не было. Время поджимало. По правде говоря, у них времени было больше, чем у него.

Он стоял, уставившись на карту в автобусной станции. Неразборчивая за грязным пластиком, она все же показывала, против чего он играл. Целый проклятый штат Калифорния, где все отлично проводят время. Миллионы людей в движении.

Он вытер рукавом пот с лица и, постукивая газетой по бедру, наблюдал за ленивым танцем пчелы по пластиковому покрытию карты. Она стукнулась, потом отлетела, опять стукнулась и отлетела.

Как Малчек, двигаясь, двигаясь.

Внезапно злость охватила его, и он изо всех хлопнул газетой по стене, превратив пчелу в бесформенное пятно. Какой-то старик, ворча, обернулся на шлепок и зашаркал дальше. Пчела расползлась широкой полосой. Он был так поглощен своей радостью от уничтожения воображаемого Малчека, что вовремя не заметил легкого прикосновения к руке. Когда он спохватился, вторая пчела успела ужалить его несколько раз.

Выругавшись, он смахнул ее прочь, и глянул на руку. Между костяшек уже набухал волдырь, и он автоматически пососал укушенное место. «Может быть, это урок, который полезен нам обоим, Малчек», – подумал он, шагая к автобусу на Сан-Франциско.

Не терять хладнокровия и следить, кто у тебя за спиной.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Шум беспокоил Малчека. В конце концов он выбрался из кровати, чтобы в который раз бросить взгляд на пустую улицу. В комнате было холодно, и он подумал, что почему-то так и не смог привыкнуть к пижаме. Снаружи никого не было, только дорога, светофор и пустая коробка из-под сигарет на кромке травы. Была ли она там раньше? Майк протер глаза и направился в ванную, чтобы выпить таблетку аспирина. Он не заметил, как вода полилась через край стакана, и вытер руку, прежде чем вытащил таблетку из почти пустого пузырька. Случайно он взглянул на себя в зеркало и поморщился. Наверно, из-за усов его лицо казалось таким белым. И из-за темных кругов под глазами.

Возвратясь в комнату, он снова выглянул в окно. Он был уверен, что сигаретной пачки там раньше не было. Может быть, он услышал шум, когда кто-то проходил мимо. Может быть, этот кто-то выбросил пустую пачку. Кто это был?

– Майк, – позвала Клер тихим голосом. Она научилась говорить тихим голосом, чтобы не заставлять его бросаться к револьверу или к двери.

– Все хорошо, крошка, спи.

– Легко сказать, но не можешь же ты ожидать, что я смогу заснуть, когда ты стоишь против света абсолютно раздетый. Сон – не совсем то, что приходит мне в голову.

Он улыбнулся и, подойдя к кровати, поцеловал ее и лег рядом. Когда он обнял ее, Клер поняла, что он слишком измотан, и не стала повторять намек. Прижавшись к его плечу, она почувствовала его острые кости.

– Ты, вообще, спал? – спросила она через минуту.

– Конечно, я просто вышел в сортир. Спи.

Но ее глаза оставались открытыми и смотрели в окно. Что он увидел за окном на этот раз? Она научилась не задавать вопросов. «Ничего, – ответил бы он. – Ничего».

Через некоторое время его дыхание стало ровным, и она поняла, что Майк заснул. Надолго ли в этот раз? На час? На два? Не больше, он никогда не спал больше. Каждую ночь она все время просыпалась, чтобы снова увидеть его стоящим у окна. Разные окна, разные мотели, разные города – только его поведение оставалась неизменным. Готовый к броску, готовый столкнуть ее с кровати, готовый выхватить револьвер и нацелить его на дверь. Он даже проделал это один раз, а потом ждал, держа револьвер в вытянутых руках, пока владелец мотеля отнес мусор в мусорный бак, закрыл крышку и, насвистывая, вернулся в офис.

Дни проходили не лучше. Он никогда не садился за руль. Он доверял ее водительским способностям, но не только поэтому. Он хотел, чтобы его руки были свободны. Когда они останавливались в маленьких ресторанчиках только с одним входом или покупали бутерброды в дорогу, он ел очень мало. Клер провела рукой по его груди и снова ощутила его ребра и впалый живот. Даже легкого прикосновения кончиков ее пальцев было достаточно, чтобы заставить его повернуться и беспокойно зашевелиться во сне.

А теперь они сняли квартиру. «Чтобы не повторяться», – сказал он ей. Они заплатили вперед за три месяца, но покинут ее через несколько дней, чтобы снова вернуться в бесконечную вереницу мотелей.

Закупив продукты в ближайшем супермаркете, Клер приготовила большую кастрюлю супа, которую всегда держала горячей на плите, и это сработало чуть лучше. Казалось, он регрессирует к звериному образу жизни. Он спал и ел нерегулярно, как кот. Он засыпал днем, но только когда был уверен, что она поглощена книжкой или телепрограммой и не двинется из комнаты.

Иногда внезапно они возвращались в постель, и их любовь была глубокой и неистовой, а затем, прежде чем она успевала сказать нежные слова, его уже не было рядом. Он был где-то около окна, около двери, прислушиваясь, всегда начеку.

У него появилась навязчивая потребность в чистоте и порядке. Он не мог терпеть малейшей неприбранности. Каждая вещь, как только использована, должна была быть убрана на место. Ему всегда необходимо было знать, где и что находится. Они покупали шесть газет в день, и он тщательно изучал их в поисках малейшей детали, которая сообщила бы ему о чем-то, затем аккуратно складывал их и выбрасывал.

Револьвер постоянно находился при нем, на бедре или в руке. Он постоянно разбирал его, разводил чистящий раствор в кофейной кружке, работал круглой щеточкой и ветошью, чтобы удалить несуществующие пятнышки ржавчины и грязи с барабана и предохранителя. Даже когда они занимались любовью, револьвер лежал на тумбочке рядом с кроватью. Стоил Клер повернуть голову, как она видела поблескивающий синим отливом металл. С ружьем, купленным два дня назад, он обращался точно так же.

В тот вечер он вошел в спальню, раньше чем обычно, и застал ее на коленях у шкафа, где она выравнивала его туфли, трогающей револьвер. Ее пальцы гладили резьбу на рукоятке.

– Если хочешь, то можешь взять его в руки, – сказал он со странной улыбкой в уголках губ. – Он не заряжен.

– Зачем стараться делать его красивым – горько спросила Клер. – Ведь он предназначен для того, чтобы убивать. Зачем притворяться со всеми этими росписями и завитушками? Это так нелепо.

– Я согласен. В армии у нас завитушек не было.

– Только зарубки?

Это была шутка, но Клер немедленно пожалела о сказанном. Вскочив, она подошла к Майку, но бледность вокруг его рта говорила больше, чем могла сказать она.

Клер знала, что происходит, но не знала почему. Снова и снова она спрашивала Майка: «Почему мы не можем вернуться?» Почему он не доверяет их охрану департаменту? Раньше ему требовалось шесть человек, как же теперь он собирается справиться в одиночку?

– Но ты же еще жива, разве не так? – ответил он ей и не захотел больше разговаривать на эту тему.

Она знала, что Малчек все еще поддерживал связь с Реддесдэйлом, но только ночью. Поздно ночью, и его короткие односложные беседы ничего для нее не проясняли. Больше он ни с кем не разговаривал.

Все, что она знала – это то, что они выжидали, что он боялся, что он становился худее, бледнее и изможденнее с каждым часом и днем.

Она только ждала, когда он начнет ее за это ненавидеть.

Когда он разбудил ее, было еще темно.

– Оденься, дорогая. Что-нибудь потеплее и быстро.

– Мы уезжаем? Но я не сложила вещи. Я не…

– Нет, мы не уезжаем. Но нам нужно кое-что сделать. Давай, крошка, двигайся.

Она сделала так, как он сказал, и они вышли к машине. Он нес зачехленную винтовку под одеялом. Они поехали по тихим улицам, спящим под фонарями. При звуке мотора где-то залаяла собака, но больше ничто не шевелилось.

Майк ехал минут двадцать, мимо темных магазинов и супермаркетов Крешент Сити, мимо домов, вокруг залива и вниз по шоссе. Через холмы и в лес.

Они оставили красный «фольксваген» на краю щебеночной дороги, в нескольких милях за Мельничным Ручьем. Еще одна букашка в лесу. Кинув быстрый взгляд вокруг, он напрямик пошел через подлесок и начал искать то, что ему было нужно. Глядя на него, несущего винтовку в одной руке, Клер подумала, что, наверное, он чувствует себя как на войне. Еще один вопрос, который не следует задавать Майку.

Небо светлело, и Клер восхищенно огляделась вокруг. Те рощи мамонтовых деревьев, которые они видели раньше, должны были бы подготовить ее к этому лесу, но эти парки, расположенные севернее, были девственными лесами, более высоких тонких, прибрежных мамонтовых деревьев, без какого-либо наведенного блеска. Более частые осадки вызвали к жизни густой подлесок, заросший папоротником, который шелестел между стволов гигантов, а утренний туман медленно плыл белыми лентами над рощами и ручьями долины. Стволы упавших деревьев тяжело лежали между их стоящими собратьями, их чешуйчатая, покрытая пятнами лишайника кора, была наполнена столетней пыльной плесенью и покрыта дорожками, протоптанными муравьями. Плотный фимиам влаги и времени наполнял этот храм. Иногда они шли по грудь в зелени, беспорядочно поливаемой дождем с потревоженной листвы. Это место было необычно тихим, но время от времени невидимые живые существа двигались под папоротниками, разбегаясь при их приближении, тревожные писки предупреждения внезапно раздавались где-то рядом с их щиколотками.

Они продирались около двадцати минут, пока Малчек не нашел подходящий просвет. Когда Клер расстелила одеяло, он зарядил винтовку и сделал несколько пробных выстрелов в древний ствол, лежащий на дальнем краю поляны. За исключением нескольких раз в подвале оружейного магазинчика, ему еще никогда не приходилось стрелять из карабина Руджера.

Винтовка издала неприятный шлепок, который удивил Клер. Она ожидала более громкого и резкого звука. Более грохочущего и менее похожего на удар кнута. Малчек выстрелил еще пять раз, затем опустил ружье и подошел к сидящей на одеяле Клер. Достав из кобуры револьвер, он протянул его ей.

– Я хочу, чтобы ты научилась пользоваться этим оружием, – он показал на револьвер. – Это «Смит и Вессон», тридцать восьмой калибр, пять пуль в барабане. Он у меня уже три года и слегка скашивает влево.

Он тронул приклад винтовки.

– Это новая модель карабина Руджера, «мини-14». Пневматическое полуавтоматическое оружие, в каждом магазине десять патронов.

Он быстро показал ей, как заряжать ребристый металлический магазин и менять режим стрельбы.

– Для тебя эффективное расстояние револьвера будет максимум двадцать пять ярдов. Из Руджера можно легко убить на расстоянии до трехсот ярдов. После этого все зависит от способностей стрелка.

– Я не хочу никого убивать, Майк, – запротестовала она.

– Ты выстрелила в Эдисона. Разве ты не хотела его убить?

– Да… но я думала, что он убил тебя, мне было все равно. Я просто хотела… хотела…

– Скажи это.

– Я хотела ранить его. Я хотела, чтобы он кричал и ему было больно.

Ее голос превратился в стыдливый, хриплый шепот среди шороха леса. Он почти дрогнул, но сдержался.

– Я хочу, чтобы ты помнила, что ты чувствовала, дорогая. Признай свои чувства, ощути их. Это во всех нас.

– Но…

– Всех нас. Просто некоторые могут вытерпеть больше, чем другие, прежде чем сломаться. Человек – это хищник, понятно? У него десять пальцев на руках, десять на ногах, нет хвоста, и он уверен, что он лучше других хищников. Но это не так. Человек – это всего лишь, волк с большим мозгом. Может быть, это спасет тебе жизнь, поэтому не отказывайся. Заряди револьвер.

– Но почему?

– Потому, что ты права. Потому, что я не могу все делать один. Потому, что мне необходимо знать, что ты можешь меня поддержать. Потому, что ты – это все, что у меня сейчас есть. Заряжай револьвер.

И она начала учиться, выслушивая изнурительно подробные инструкции своего эксперта. Терпеть этого не могла. Начала интересоваться. Заинтересовалась. Начала уставать. Устала. Начала скучать. Заскучала. Начала злиться. Разозлилась. Сопротивлялась. И, наконец, ей разрешили отдохнуть.

В ее голове перемешались давление на курок, заряженные магазины, миражи и движущиеся мишени, отдача и так далее. Малчек, казалось, все еще не был до конца удовлетворен, но ей уже не было дела. Не в силах хотя бы изобразить вежливость, она упала на одеяло, и, уткнувшись головой в колени, абсолютно отключилась от леса, звуков выстрела и Малчека.

Он ничего не сказал, а занялся чисткой оружия, а потом аккуратно сложил оставшиеся мишени у края одеяла. Когда он заговорил, это был голос человека, готового к следующей атаке.

– Пошли, Клер. Я не хочу оставаться здесь больше, чем необходимо. Мы полностью открыты, он может появиться откуда угодно.

– Тогда почему?… – безразлично проронила она, обращаясь сама к себе.

– Иногда приходиться выбирать, крошка. То, что ты узнаешь оружие и сможешь прикрыть меня, было более важным, чем тот риск, которому мы подвергались. Но чем дольше мы здесь остаемся, тем больше рискуем. Я хочу уйти отсюда, пока не слишком поздно. Пошли.

Она тяжело и медленно поднялась, устало обняла винтовку.

– Может быть, нам это действительно пригодится.

– Что?

– Может, Бонни и Клайд тоже так начинали.

Он уставился на нее.

– Это не смешно.

– Тебе мало, что кажется смешным в последнее время.

– И ты можешь меня за это упрекнуть?

– Нет, ты слишком занят, упрекая меня.

Он вздохнул.

– Это неправда, Клер.

Она, передразнивая, вздохнула в ответ.

– О, это правда. Изматывающие дни, Майк, изматывающие дни, и тебя уже тошнит от них, разве не так? Тебя учили быть охотником, а сейчас охотятся за тобой. Ты хочешь преследовать Эдисона, вместо того чтобы ждать пока он найдет тебя, но ты не можешь. Из-за меня.

Она говорила все громче и сильнее сжала ружье. Его взгляд скользнул с ее лица на руки и Майк почувствовал, как натянулись за его коленями поджилки.

– Клер, я люблю тебя.

– О да! Да. Но ты не можешь убивать, когда я вишу на твоей шее, ведь так?

Он посмотрел на нее долгим взглядом. В уголках ее рта выступила слюна, в глазах стояли слезы. Берега океана.

– Клер!

– Знаешь, я могла быть застрелить тебя прямо сейчас. Я теперь умею, ты научил меня, как убивать, и знаю про оружие.

– По-видимому, не очень хорошо. Я считал, что учил тебя никогда не поднимать заряженное ружье выше уровня колен, если не собираешься стрелять.

Она глянула вниз. Винтовка был нацелена прямо в его ремень, между дулом и пряжкой не больше двадцати дюймов. Хотя каждый мускул его тела тянул его упасть или бежать, Малчек продолжал спокойным голосом:

– С другой стороны, может быть, ты и права. Зачем ждать, пока Эдисон убьет нас, когда мы легко можем сделать это сами, избавив его от хлопот.

Он видел, как ее обида отступила, когда Клер поняла, что только что бессознательно сделала, что за трагедия могла бы случиться из-за секунды неосторожности. Она, не двигаясь, смотрела на него, а когда шок проступил в ее глазах, она пришла в себя.

Ружье не упало на землю. Его быстрая рука поймала его всего в шести дюймах от одеяла. Клер упала рядом, скорчившись, как больной ребенок, плача, извиняясь, слепо ища его прощения. У него стучало в голове, и во рту стало сухо. Он обнял ее и подумал, что хотел бы знать то волшебное слово, которое помогло бы им обоим.

Когда худшее было позади, он начал говорить в ее волосы, оглядывая деревья вокруг них, прислушиваясь к любому звуку над ее последними, прерывистыми, дрожащими вздохами.

– Все хорошо? – он слегка отодвинулся и посмотрел на Клер. Она несчастно покачала головой.

– Как долго еще, Майк?

– Пока ты не научишься.

– Я не имела в виду оружие.

– Я знаю, – он настороженно посмотрел на лес вокруг них. – Ну, все. Мы хорошо поработали. Пора возвращаться. Все будет хорошо.

Но позже этим днем, когда они занимались любовью и он входил в нее все глубже и глубже, Клер почувствовала, как обнимающие ее руки дрожат от напряжения.

Раньше этого никогда не случалось.

К десяти вечера она поняла, в какую переделку он угодил. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели старый фильм с Кирком Дугласом, успокаиваясь от неизбежного триумфа хорошего шерифа над плохим бандитом. Он встал во время рекламной паузы и вернулся в теплом свитере, остановившись по дороге, чтобы установить термостат на более высокую температуру.

– Что-то холодно здесь становится, – объяснил он, снова садясь рядом и обнимая ее.

– Ты шутишь. Здесь ужасно жарко. Но через двадцать минут его начало знобить.

– А ты, действительно, не притворяешься. Тебе и в самом деле холодно, – сказала Клер, поворачиваясь, чтобы в изумлении взглянуть на него.

Его кожа была почти голубой, а легкая дрожь перешла в прерывистые резкие судороги, почти конвульсивные.

– Что с тобой? Ты, наверно, подхватил простуду, там…

– Это не простуда, дорогая. Это глупость. Если ты еще об этом не догадалась, я несчастный осел!

Еще одна волна дрожи сотрясла его, и он обхватил себя руками, наклоняясь вперед, словно у него болел живот.

Клер испуганно смотрела на него.

– Майк, ты не… ты не… привык к чему-нибудь, так ведь? Тот пузырек, с таблетками, пустой?

Малчек глянул на нее со злостью:

– Не будь дурой, Клер, конечно, нет. О, господи…

На секунду ей показалось, что он сейчас потеряет сознание, его глаза закатились и он сильно напрягся. Через минуту дрожь снова возобновилась.

– Глупо здесь сидеть. Давай забирайся в постель, и я включу электрическое одеяло. Видишь, я оказалась права. Хорошо, что мы его купили.

– При нормальном ходе событий я вполне способен согревать тебя в постели, – помпезный тон его заявления был слегка смазан стуком его зубов. – Просто так случилось, что в данный момент у меня трудности.

Он последовал за ней в спальню, неохотно позволил ей снять с себя ботинки и, не раздеваясь, забрался под одеяло. Она еще раз повернула ручку термостата и тревожно посмотрела на Малчека. Ей нравились темно-коричневые простыни, которые были в этой маленькой роскошной квартирке, но сейчас его лицо на фоне наволочки казалось мертвенно бледным и отливало голубым. Он сжал челюсти, чтобы остановить их вибрацию.

– И когда это чудесное одеяло собирается нагреться, к следующему Рождеству? – выдавил он сквозь зубы.

Клер просунула руку под угол одеяла – оно было уже довольно горячим. Она присела на край кровати.

– Ты сказал минуту назад, что это была глупость. Что это на самом деле?

– Ты поверишь, если я скажу малярия?

– Я поверю даже в черную лихорадку с истоков Замбези.

– Нет, это старая, скучная, обычная малярия. Многие из нас ее подхватили во Вьетнаме. У них было «лекарство», но от него становишься ярко-желтым. Большинство из нас перестали принимать таблетки, когда почувствовали себя лучше. Никто не хотел выглядеть желтолицым – так тебя легко застрелят. И все было нормально, мы были здоровы. А потом, несколько лет назад я переработал и бах! – все вернулось. Мой доктор предложил то же самое лекарство, но я сказал, что копов и так по-разному обзывают, еще и «желтопузый» меня не устраивало. В конце концов он дал мне еще что-то, и мне стало лучше.

– Особенно сейчас.

– О'кей, он не говорил, что это меня вылечит. И он предупреждал, что если я не буду следить за своим здоровьем, не буду поддерживать форму, это может вернуться. – Начался следующий приступ дрожи. – О черт! Он, действительно, знал, что говорил. Короче, я привез с собой таблетки, так? Нет проблем.

– Я принесу их.

Клер вошла в ванную и вернулась с маленьким коричневым пузырьком, отвинчивая на ходу крышку. Наклонив его над ладонью, она попыталась вытрясти таблетки наружу. Но ничего не выпало, хотя она слышала, как внутри что-то гремело. Потыкав пальцем внутрь, она вытащила то, что мешало – пакет силиконового геля, чтобы держать таблетки сухими. Она отчаянно потрясла пузырек еще раз. Ничего. Таблеток не было.

Пузырек был пуст.

Она показала его Майку, и его лицо еще больше побледнело.

– Я слышал постукивание. Я подумал… Клер отвернулась, не в силах смотреть на возрастающую жестокость судорог.

– Я позвоню доктору.

– Нет! В этом нет необходимости. Слушай, у меня уже так было. Клер, не о чем волноваться. Я точно знаю, что произойдет, так что успокойся. Все просто. Озноб будет продолжаться еще немного, а потом поднимется температура, может быть, очень высокая. Мне будет довольно плохо, но только на несколько часов, а потом жар спадет и меня прошибет пот.

– Боже, но ты же не можешь…

– Да не трясись ты обо мне, ради бога. Если я могу это пережить, то ты точно сумеешь. Просто оставь меня в покое. Через несколько минут мне уже будет все равно.

– Давай я схожу в аптеку и куплю обыкновенного хинина. Он же должен помочь?

– Теперь это уже не имеет значения. Как только приступ начинается, то продолжается до самого конца. Хинин может помочь, чтобы остановить следующий приступ, но мы поговорим об этом потом. Не выходи из квартиры одна.

– Следующий приступ? – Это звучало все хуже и хуже.

– Они повторяются. В этом-то все и дело. Они приходят каждые два дня.

Он закрыл глаза и отдался дрожи, сжимая одеяло вокруг трясущегося тела, пока выключатель на тумбочке не начал произвольно включаться и выключаться от перегрева.

Клер некоторое время продолжала смотреть на него, пораженная безраздельной и властной силой приступов. Его лицо осунулось, ногти стали голубыми от холода. Наконец, не зная, что еще сделать, она легла в кровать рядом с ним, пытаясь добавить тепло своего тела к теплу одеяла. Через несколько секунд она вспотела, но Майк оставался холодным.

– У меня выдающиеся способности превращать мужчин в дрожащее желе.

– Я не думаю, что хочу об этом знать.

– Трус.

– Клер, обними меня пожалуйста. Сделай так, чтобы мне стало тепло.

Его тихий голос ошеломил ее как крик. Это было так не похоже на него умолять о чем бы то ни было. Он всегда был сильным, он был у руля. Теперь, в первый раз, он нуждался в ней, а она ничем не могла ему помочь.

Она уже не могла его согреть. Малчек становился все холоднее и холоднее.

К трем часам ночи он впал в беспамятство. Последний раз, когда Клер измеряла его температуру градусником из автомобильной аптечки, он показал 104 и 4, а потом Малчек случайно уронил его на пол. Сначала вместе с температурой пришли боль и рвота, а затем, когда этот период прошел. Малчек так неистово поворачивался и изгибался, что Клер лишь иногда удавалось обтирать его тело мокрыми полотенцами, которые она мочила в тазике, наполненном водой со льдом.

Он лежал раздетым на темных простынях, и его желто-белая кожа туго обтягивала кости, испуская больше жара, чем электрическое одеяло. Как только Клер смачивала кожу, она мгновенно высыхала, испаряя влагу.

Клер была в ужасе. Для нее любая температура выше 103 означала немедленную госпитализацию. В отчаянии она снова и снова прикладывала полотенца, пока простыни по обе стороны кровати не промокли насквозь, но под его телом они оставались совершенно сухими.

В доме и на улице стояла мертвая тишина. Не проезжали мимо машины. Фонари освещали пустые улицы. Внезапно где-то вдалеке залаяла собака, отрывистый звук проникал через открытое окно. Прохладный ночной ветерок помогал снизить жар Малчека не больше, чем вода со льдом.

Сначала Майк постанывал от боли, но через некоторое время стоны сменились бормотанием, а затем горячечным бредом. Клер тошнило от некоторых вещей, сказанных им в беспамятстве. В его жизни было достаточно жестокости и насилия, чтобы запятнать сотни умов. Вьетнам, городские улицы, подворотни – все это изливалось из его рта.

Потом все стало проще. Гораздо проще.

«Помоги мне, Клер. Помоги мне, Клер. Помоги мне, Клер.» Но она ничего не могла поделать.

К пяти часам она была убеждена, что он умрет. Такое испытание разрушило бы даже здоровое тело, а тело Малчека было далеко не в лучшей форме. Недостаток еды, недостаток сна – он сжигал себя еще до того, как это начала делать лихорадка. Теперь он, казалось, исчезал у нее на глазах.

Бред прекратился. Малчек лежал недвижно, в горячке, запавшие глаза закрыты, губы сжаты, дыхание частое и тяжелое, как у загнанного оленя.

Фамилия первого доктора в телефонном справочнике была Аароне. После первых сонных вопросов о состоянии больного голос в трубке стал твердым и ясным.

– Ваш муж сказал Вам правду, миссис Майклз. Вы все делаете правильно. Я знаю, что он выглядит плохо, но, поверьте мне, лихорадка скоро прекратится. Как только это случится, попытайтесь дать ему как можно больше пить, так много как только сможете. Я зайду утром, перед тем как поехать в офис, и дам ему таблеток.

– Вы хотите сказать, пусть примет пару аспиринок, а Вы позвоните утром?

Доктор сухо рассмеялся, и Клер ненавидела его, до боли в руке сжимая телефонную трубку.

– Может быть, это действительно так звучит, но, поверьте мне, пожалуйста, поверьте мне, если бы можно было сделать хоть что-нибудь практическое, я бы приехал через пять минут.

Он помолчал и вздохнул.

– Послушайте, я представляю, как вы должны быть напуганы. Малярия – это обычно лишь одна из болезней в репортажах ночных новостей. Рытье канала – и люди мрут, как мухи. Но во многих странах малярия такая же обычная болезнь, как корь, даже сегодня. В некоторых случаях она может быть до черта упрямой, даже в дни так называемых медицинских чудес. Но он не умрет, я обещаю Вам. Ему станет лучше еще до того, как я приеду. Посторонние люди не смогут ухаживать за ним лучше, чем Вы, а Вы мне кажетесь разумной девушкой. Увидимся через несколько часов.

Она сидела, уставившись на телефон, после того как врач повесил трубку. Все было кончено. Завтра Майк будет слаб, опустошен, не в силах обеспечивать их безопасность. Все было кончено, их побег пришел к концу. Даже Малчек должен теперь признать поражение. Они не могли больше оставаться одни. Любовь была более важной, чем честь, что бы и подразумевалось под этим словом.

Ей не было никакого дела, если Эдисон взорвет целый штат, лишь бы Майк остался жив. Она чувствовала почти облегчение от того, что для нее выбор был сделан. Для них обоих.

Оставалось только совсем неясным, как это реализовать. Позвонить Гонсалесу? Но Майк держал связь с Реддесдэйлом, и только с Реддесдэйлом. На это должна быть причина. Может быть, Гонсалес все еще под подозрением? Клер вошла в спальню и нагнулась над Майком, умоляя его сказать личный номер телефона комиссара, но Малчек либо не слышал, либо «замок» в его голове был настолько крепок, что оставался закрытым даже в беспамятстве.

Она набрала номер справочной службы, но ей сказали, что домашний номер телефона Реддесдэйла не включен в телефонный справочник. Секунду подумав, она спросила номер его офиса. Кто-то же должен быть там – ведь полиция работает днем и ночью!

Но когда после двух звонков включился автоответчик. Клер сообразила, что хотя полицейские и работают днем и ночью, но только не административный персонал. Но, в конце концов, какая разница? Это же номер телефона в офисе самого Реддесдэйла, разве не так? Раз Майк доверял ему, значит, могла доверять и она. Ждать до утра казалось невыносимым. Клер хотела покончить с этим немедленно. И еще – она не хотела, чтобы ее от этого отговорили.

– Комиссар, это Клер Рэнделл. Майк и я в Крешент Сити, и Майк очень, очень болен. Наш адрес: 312 Блэйн Стрит, квартира 4В. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь забрать нас домой.

Она положила трубку. Теперь их спасение в руках Реддесдэйла. Как долго еще придется ждать?

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Эдисон рукавом стер влагу с лица и натянул на голову моряцкую вязаную шапочку. Если тот человек принесет то, что нужно, всем неприятностям скоро придет конец. Возможно, уже завтра он сядет на самолет в Рио.

Ему не хотелось встречаться лично, но это было условием сделки. «Лицом к лицу или ничего», – сказал голос в трубке телефона маленькой гостиницы, где жил Эдисон, выдавая себя за рыбака. Полиция искала человека в бегах, а не того, кто сидит на одном месте. Кто заподозрит, что парень, трудно зарабатывающий на кусок хлеба, – затаившийся беглец? Достать рабочие документы оказалось для Морри легче легкого – у профсоюзов тоже были свои секреты.

Утренний туман все еще окутывал Эмбракадеро, но верхушки башенок моста виднелись все яснее с каждой минутой, когда облако тумана уходило в открытое море вместе с отливом.

Эдисон наблюдал за маленьким человеком, идущим ему навстречу вдоль набережной. Пальто из верблюжьей шерсти, блестящие туфли, очень хорошие. Удивительно, как меняют человека деньги.

– Ты какой-то с-слишком короткий для полицейского, – сказал Эдисон.

– Когда я поступал на работу, они еще не смотрели на рост, – последовал короткий ответ.

– Что ты принес?

– То, что ты хотел, – их адрес. По-видимому, Малчек болен, позвонила девушка. К счастью, я пришел рано утром и обнаружил сообщение на автоответчике.

– Так где они? – поторопил Эдисон.

Коротышка взглянул на него снизу вверх, и Эдисон был искренне удивлен, увидев на его вкрадчивом лице враждебность. «В глазах, – решил он. – Он не дает ей выхода, но она там». Он ждал.

– Ты убьешь их, а потом покинешь страну, так? Уедешь навсегда?

– Да, да. Где они?

Коротышка дал ему адрес.

– Когда ты с ними покончишь, я больше не на крючке у Воллака, ясно? Он больше ничего от меня не получит, никогда. У меня есть что терять, и я не хочу этим рисковать. Ни для кого.

Эдисон пожал плечами.

– Разбирайся с Воллаком, а не со мной.

– Но ведь именно ты получил доказательства от бывшего комиссара. А не Воллак.

– Это правда, но если я в Бразилии, то ты мне в Сан-Франциско как-то ни к чему.

– А как насчет твоих файлов, всех этих зашифрованных документов? Что, если они расшифруют?

– Это уже не мои проблемы. Но они с этим помучаются, это не так-то просто. Тем не менее я тебя запомню, ты здорово мне помог. Может быть, я когда-нибудь вернусь домой. Если ты еще будешь поблизости, я с тобой свяжусь, – Эдисон дружески усмехнулся. – Я не люблю терять вещи. Даже маленькие. Такой как я могу воспользоваться кем угодно. Я только начал в-восхождение.

– Нет, – прозвучал испуганный шепот. – Нет, ты не можешь. Я все отдал тебе, все до конца. Делал все, что ты просил, лгал, врал, всех предал. Ты, самодовольный негодяй, ты не смеешь обещать отпустить меня в одну минуту и забирать свои слова обратно в следующую.

Эдисон пожал плечами.

– Почему бы и нет? Кто мне может запретить? Ты?

Движение было медленным, и он ждал его с самого начала. Либо это, либо засада. Адрес появился слишком легко, наверняка, он ложный. Но Эдисон заметил неудачное движение к внутреннему карману секундой раньше и сейчас – к карману пальто. Почти смешно, как обыкновенные людишки думают, что могут с ним справиться.

Он выхватил нож и всадил его под ребра маленького человечка еще до того, как пистолет показался из кармана верблюжьего пальто. Голубые глаза слегка выкатились, и Эдисон подхватил свою жертву под правую руку, не давая ей упасть на землю. Для наблюдателя со стороны это выглядело как дружеский жест. Раздалось еле слышное бульканье, когда нож повернулся влево, а потом вправо, и тонкая струйка крови сбежала по заостренному подбородку, прежде чем глаза закатились навсегда.

Эдисон бережно усадил труп на скамейке, лицом к заливу. Большими пальцами рук он прикрыл его веки. Прохожие будут думать, что невысокий мужчина задремал, и не станут его тревожить. По крайней мере, некоторое время.

Сев рядом с мертвецом, Эдисон вытащил нож из его тела и засунул обратно в чехол под толстым голубым свитером. Потом он достал бумажник коротышки и просмотрел его содержимое. Да, он был методичен как всегда, и вот он, адрес. Крешент Сити, 312 Блейн Стрит, квартира 4в. Сверху неразборчиво были написаны инициалы: М. и Р.

Лениво он переворачивал кредитные карточки, решая, что делать в первую очередь.

Боже, ну и имечко! Калун Фарли Демпстер. От такого кого угодно передернет.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Лихорадка прекратилась в шесть пятнадцать утра. Доктор Аароне приехал около восьми.

Испуганный неожиданным стуком в дверь и движением Клер, когда она поднялась, чтобы открыть, Малчек в тревоге широко открыл глаза.

– А это еще кто?

Клер задержалась у двери.

– Наверно, доктор Аароне. Я звонила ему ночью, когда думала, что ты умрешь.

– Ты… что?

Он с трудом приподнялся на слабых локтях, но был не в силах удержаться, и упал на бок, потянувшись к тумбочке за револьвером.

– Я думала, ты умираешь, – сказала она в оправдание.

– Но я же сказал тебе…

– Да, ты мне сказал. Но если бы сейчас за дверью оказался Эдисон, что бы ты смог сделать?

Малчек мрачно посмотрел на Клер:

– Я буду в порядке через несколько часов, приступы находят быстро, но быстро и выздоравливаешь.

– А что после следующего приступа? Что тогда? А если что-нибудь произойдет во время приступа? Что мне делать?

Стук повторился более настойчиво.

– Я люблю тебя Майк, но ты не прав. Пришло время, когда нам нужно позволить, чтобы шесть или семь человек взяли на себя работу, с которой ты пытался справиться в одиночку.

Она повернулась и вышла, прежде чем он смог ответить, с переполняющей ее виной за собственное предательство, не в силах взглянуть на него, беззащитно лежащего на кровати. Клер не хотела быть правой.

Когда доктор ушел, Клер, стараясь не скрипнуть, повернула ручку двери в спальню и заглянула внутрь. Майк спал, его лицо измучено, но уже не такое бледное на темных подушках. Она притворила дверь и мгновение стояла без движения, размышляя над тем, что сказал доктор перед уходом. Об упрямых мужчинах и неприятностях, которые те причиняют себе и тем, кто их любит. Он намекнул ей, что Майк – это мужчина, который не поддается собственным слабостям, и ей придется с этим жить.

Она уже это знала.

Кроме как в книгах, никто уже не говорит «ты создан для меня». Попробуй встань и скажи, а потом подожди, пока все засмеются. Но если каждый раз, когда ты смотришь на него, перехватывает дыхание и ты готова умереть ради него и не жить без него, и если все теряет смысл, кроме него, то что еще это может быть? И разве вымытая тарелка или выглаженная рубашка не такой же язык любви, как «о, дорогой» или «твои горящие губы прижались к моим»?

«Возможно, – неожиданно заключила она, – я и расхожусь во взглядах с феминистками, но как должны справляться с этими погонями и убийствами обыкновенные люди. Как я, обыкновенная девушка, у которой время от времени пригорает омлет и которая пришпиливает свои оторванные подолы булавками, могу иметь дело с неординарным гневом и целеустремленностью в глазах такого мужчины, как Майк».

И еще хуже: как ей оправдаться перед тем упреком, который заменит их, когда он узнает, что она обратилась за чьей-то помощью.

Он не узнает. Она ничего не скажет и пойдет мыть тарелки, надеясь на то, что помощь прибудет раньше, чем ей придется признать, что она отказала своему мужчине в праве принимать собственные решения.

В девять сорок пять зазвонил телефон.

Она была так ошарашена этим, что прежде чем поднять трубку, с минуту смотрела на телефонный аппарат. Дверь в спальню распахнулась и на пороге возник Майк.

– Алло, – осторожно сказала она.

– Это Клер? – раздался голос, которого она не узнала.

– Извините, вы, наверно…

– Клер, это Клайд Реддесдэйл. Все в порядке, тебе нечего бояться… если только, конечно… Ты одна?

– Нет… Нет… Рядом Майк.

Майк, несомненно, был рядом. Кипевший от ярости, которой Клер не смогла бы вообразить на человеческом лице, даже его руки, стискивавшие дверные косяки, выглядели сердито.

– Что… Что ты наделала? – проговорил он.

Голос в трубке продолжал:

– Теперь, Клер, я хочу, чтобы ты внимательно выслушала меня. Если я знаю Майка, ему понадобятся доказательства, что…

Майк уже был рядом с ней и выхватил трубку. Он слушал с минуту, затем заговорил:

– Она тебе позвонила?

Он послушал еще, затем тяжело опустился на кушетку, безжизненно и покорно.

– Демпстэр? Демпстэр?

Из трубки до Клер доносился голос Реддесдэйла, не перестававшего говорить. Она дотронулась до Майка в знак поддержки. Тот не ответил, даже не заметил ее руки на своем колене. Она почувствовала, как слезы поднимаются и переполняют ее глаза. Что она наделала?

Он все еще слушал, кивая, с закрытыми глазами.

– Хорошо, Клайд, хорошо. Я думаю, достаточно очевидно, что он получил то, что хотел. Иначе какой был смысл его убивать? – он открыл глаза и посмотрел на часы. – Нет, так быстро я не успею. Кто? Брэнд. Ладно, ладно, как скажешь. Хорошо, спасибо.

Малчек положил трубку и закрыл лицо руками, упираясь локтями в голые коленки. Когда он заговорил, его слова были медленными и глухими.

– Я всегда звонил Реддесдэйлу только домой, потому что существовала явная утечка через кого-то из его подчиненных. Он пытался узнать, через кого. Им мог оказаться любой из тех, кто пользовался полным доверием, включая Гонзо, Демпстэра и нескольких секретарей. Теперь-то мы знаем, что это был Демпстэр. Состарившийся, неприметный мальчик на побегушках Демпстэр, которого не замечаешь.

– Как и Тома Алву.

– Да, пожалуй. Демпстэр славился тем, что всегда приходил первым и уходил последним, и сегодняшнее утро не было исключением. Он прослушал автоответчик, записал наши координаты и отвез их Эдисону.

– О боже.

– Возможно, он намеревался убить Эдисона и скрыть свое собственное предательство. Возможно, и нет. В кармане его пальто был старый револьвер, когда тело нашли у залива полчаса назад. А Эдисон не убил бы его, не получив то, что хотел.

Его руки все еще закрывали лицо. Клер встала и пересекла комнату, похолодевшая и заторможенная. Ее тело стало точно магнит, который тянул ее провалиться сквозь землю.

– Прости, Майк, – сказала она одеревеневшими губами.

Он опустил руки и глубоко вздохнул, глядя как она неподвижно стоит у столика.

– Кажется, все нормально. Они связались с местным шерифом, и он будет здесь с минуты на минуту, чтобы отвезти нас куда-нибудь в безопасное место. Эдисон не сможет добраться сюда раньше полудня, если он, конечно, не на борту космического корабля. Так что, никакого ущерба.

– Ты шутишь.

Малчек поднялся, шатаясь, подошел к ней и, обхватив за локти, повернул к себе. Она не поднимала глаз.

– Если ты думаешь, что я могу сердиться на тебя за то, что ты сделала, то ты права. В старые времена я бы просто вывел тебя в сарай и высек. Но вот мы здесь, в наши дни, застрявшие с тем, что называется равенством полов. Когда я лежал там… ты была главой семьи и ты приняла решение. Правильное оно или нет, ты следовала ему. Ну что ж теперь поделать! Если это может служить утешением, то так случилось, что я считаю его правильным. Мне действительно нужна помощь, Клер. Я не могу больше притворяться суперменом, так ведь? Черт, да стоит только посмотреть на меня!

Но она не посмотрела.

– Ну же, упрямица, – тихо сказал он. – Посмотри на меня.

Она вдохнула и горячо заговорила в его шею.

– Если я обещаю быть очень-очень хорошей с сегодняшнего дня и пользоваться машиной только по средам и печь твои любимые печенья и всегда смеяться над твоими шутками, обещаешь мне одну вещь?

– Что? – он вытер слезу с ее щеки.

– Когда ты выздоровеешь, отведи меня в сарай и высеки… совсем немножко.

Его руки сомкнулись вокруг нес.

– Хорошо. Совсем немножко.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Шериф Брэнд оказался высоким худым мужчиной с проницательным взглядом и резкими манерами.

Они сидели, почти касаясь коленями, в его кухоньке: пожилой мужчина, в брюках с заглаженными стрелками и Малчек, в потертых джинсах и спортивном свитере, который купила ему Клер. На нем был изображен поросенок, который после неоднократных прохождений через сушильные аппараты прачечных выглядел довольно грустным, но Малчеку все еще нравился.

– Твой комиссар объяснил мне ситуацию в общих чертах, но, может быть, ты все-таки просветишь меня до конца? Ты обычно с начальством работаешь? – начал Брэнд.

– Нет, я обыкновенный детектив, – негромко ответил Малчек.

– Но лейтенант, детектив-лейтенант?

– Да.

– Что-то мне кажется, в последнее время ты не очень-то по-лейтенантски жил? – в голосе шерифа не было враждебности. Только любопытство. Для него это было интервью с чужестранцем.

– Пожалуй, но это дело я не могу назвать рядовым.

– Я тоже, лейтенант. Ссоры на рыбалке, пьяные драки, перевозка кое-каких наркотиков через бухту – вот чем я, в основном, занимаюсь. Не так уж много в округе людей, привлекающих внимание наемного убийцы. Жизнь у нас тихая.

– Судя по тому, что мне про тебя сказали, ты не очень-то похож на провинциала.

Брэнд внезапно усмехнулся, его лицо с однодневной щетиной сморщилось в гармошку.

– Двадцать лет в Сан-Диего, вышел на пенсию лейтенантом, как и ты. Только старше, лет на сто.

Малчек кивнул, явно предпочитая иметь дело с профессионалом, чем с расторопным карьеристом, только что получившим назначение, или горячим ковбоем, которому не терпится прославиться. Он посвятил Брэнда в детали, мало что утаивая, кроме своих чувств к Клер. Он полагал, что их и так видно. Пока они говорили, два помощника шерифа с серьезными лицами боком протиснулись в кухню и заняли стулья у окна и двери, сидя расслабленно, но наготове.

– Ну, как я понял, выбор у тебя небольшой, – заключил Брэнд. – Тебе придется вернуться, это ясно. Но сегодня вечером или завтра утром?

– Сможешь выделить людей для охраны сегодня вечером?

– Конечно.

– Тогда завтра. Рано утром. Я отосплюсь после приступа и к утру буду в полном порядке.

Но утром стало ясно, что ни один вертолет не поднимется в воздух. Сильный шторм надвинулся с юго-запада после полуночи. К рассвету деревья вокруг дома шерифа неистово гнулись под ветром, подставляя серебристые листья дождю, который беспорядочной дробью бил по стеклу.

– Наверно, тебе лучше лететь десятичасовым вечерним пассажирским рейсом, – сказал Брэнд.

– Нет, спасибо. Я взял Клер и сбежал как раз потому, что Эдисону нет дела, кто умрет вместе с нами. Я не хочу падать под крики пятидесяти человек. Ни за что.

– Тогда придется переждать.

Малчек отвернулся от окна и подошел к Клер, которая сидела в кресле и притворялась, что читает книгу. Он положил руки ей на плечи и задумался, рассеянно поглаживая ее шею.

Парень в темно-голубом свитере почти дремал, когда после полудня два автомобиля остановились на другой стороне улицы. Ветер и дождь, стучащий по крышам заброшенного деревянного домика, напевали колыбельную, которой он не мог сопротивляться. Ему повезло, что он нашел это укрытие напротив дома Брэнда. Он отлично видел сквозь деревья, когда они вышли из дома: девушка и мужчина, окруженные помощниками шерифа и другими полицейскими в штатском. Он записал детали на скомканном коричневом бумажном пакете, в котором принес сэндвичи. Когда машины отъехали, парень слез с дерева и, с трудом преодолевая шквальный ветер, прошел один квартал до телефонной будки. Он позвонил по номеру в Клемент Глене.

– На автомобилях, как ты и думал. Ты был прав, всего две машины, оба «форда». Девушка в белом «фальконе», парень на переднем сиденье желтого «галакси». В каждом из них еще двое, значит, всего шесть. Правда, девушку можно не считать. Ага, я их записал, – он продиктовал номера машин. – Про это я ничего не знаю, кроме того, что парень нес чехол с винтовкой. Нет, они не взяли ни какого багажа. Только пару пакетов. Ага… – Его лицо помрачнело. – Кому я могу рассказать, черт возьми?! Я знаю, что Эдди мне сказал.

Голос на другом конце провода резал ему ухо.

– Нет, я не забуду.

Он повесил трубку и почувствовал, что ему пора найти где-нибудь туалет. Недалеко находилась бензоколонка Тексако. Он торопливо пошел к своей машине, закатывая по дороге рукава.

Клер сидела на заднем сиденье рядом с Гамбини, который придерживал рукой винтовку, лежащую у него на коленях. Терсон был за рулем.

Желтый автомобиль мелькал впереди в вечернем потоке транспорта, равномерно двигаясь мимо навесов и пустых машин, припаркованных у тротуара. Когда они ехали мимо залива, Клер увидела разбивающиеся о молы волны и затерявшийся во мраке бакен. До горизонта между низкими облаками и водой, казалось, можно было дотянуться рукой. Каждый раз, когда они выезжали из-под защиты зданий, машину слегка качало от резких порывов ветра, насквозь продувавшего улицы, ведущие к заливу.

– Не удивительно, что вертолеты сегодня не летают, – сказал Терсон, поворачивая руль вправо, когда они выехали из-за здания супермаркета. – Шквалы как минимум узлов десять, и передали, будет еще хуже. Они уже сейчас посылают рейсы вокруг гор.

«Майк все равно не сел бы на регулярный рейс», – хотела сказать Клер. Они проехали мимо женщины, которая, затащив в подъезд коляску с ребенком, обернулась, чтобы укоризненно взглянуть на ливень, испугавший ее младенца.

«Если бы мы полетели самолетом, – пожалела Клер, – мы бы уже сидели дома, в безопасности». Но Майк не мог согласиться, чтобы с ним обращались, как с посылкой. Клер могла различить силуэт его головы через заднее стекло желтого автомобиля впереди. Когда он поворачивался к Ван Шаатену, сидевшему рядом, его профиль вычерчивался на стекле. Каждые несколько минут Майк оборачивался назад, удостоверяясь, что их машина благополучно едет следом, но Клер не могла разглядеть его лица? За последнюю неделю они не разу не находились так далеко друг от друга, и ей это не нравилось.

В каждой из машин оружия было больше, чем людей, но без Майка Клер чувствовала так, словно в бурю вышла без плаща.

На перекрестке с шоссе 101 была пробка, и Терсон поставил «фалькон» сразу за желтым «галакси». Клер более отчетливо увидала Майка через полузапотевшее заднее стекло. Он улыбнулся ей.

Они выехали на шоссе 101 около пяти тридцати, но темнота уже спустилась на землю. Обманчивые, штормовые сумерки придавали необычные очертания окружающим домам, так как фонари и огни магазинов были включены раньше обычного. Дождь переливался тысячами змеек по изогнутым спинам автомобилей, их цвета казались очень яркими на фоне тяжелого серого неба. Окна машин представляли собой запотевшую тайну, и только от случайной вспышки спички неясные фигуры внутри обретали лица.

Усталые люди, едущие домой, чтобы устало провести вечер перед телевизором. Во время рекламных пауз они будут поворачиваться друг к другу и говорить: «Только послушай, как завывает этот ветер».

Револьверы будут стрелять и шины визжать внутри ящика из дерева из стекла, и актеры будут кричать: «Остановись-ка там, приятель» другим актерам, бегущим по театрально грязным переулкам. Но настоящие полицейские совсем не такие, теперь Клер это знала. Они – это Терсон и Гамбини, с оружием наготове, наблюдающие за машинами и улицами вокруг. У них тихие голоса, они стеснительны, внимательны к мелочам и пахнут одеколоном.

– Как он, мисс Рэнделл? – спросил Гамбини.

– Он довольно сильно болен.

– Сейчас выглядит вроде нормально.

– Да.

– Удивляюсь, как его взяли в полицию с такими медицинскими показаниями.

– Они поверили армии на слово, что он выздоровел.

– А-а, – Гамбини зажег сигарету, – но это было не так?

– Нет, они ошибались.

– Наверное, такое случается.

– Да, – Клер повернулась, чтобы посмотреть на последний ряд домов.

– Так или иначе, ему пора искать другую работу, – лаконично заметил Терсон.

– Только не он, – Клер удивленно повернулась к Гамбини и тот усмехнулся. – Он сумеет им зубы заговорить, вот увидишь.

– Дьявол с серебряным языком? – улыбнулась Клер, благодарная Гамбини за веру в Майка.

– О нет. До черта упрямый, вот и все. И отличный полицейский. Они на это купятся в конце концов. Вот увидите.

Двое мужчин обменялись взглядами в зеркальце, и Терсон почти улыбнулся. Клер захотелось узнать, что им известно о бегстве Майка с ней, что за версию или полуверсию им рассказали. Но спросить – означало бы впустить в машину сомнения, а они не нуждались в лишнем пассажире.

Когда они въехали в лес, ощущение было такое, как будто кто-то прикрыл последнее окно в доме. Автомобиль двигался тихо, устойчиво, гладко.

– Так-то лучше, – сказал Терсон, обгоняя пикап.

Свет фар заставлял капли дождя на лобовом стекле сверкать каждый раз, когда мимо проезжали машины. Под деревьями стояла непроглядная тьма. Через некоторое время Клер начала дремать, единственным шумом в машине было шуршание дворников, редкое щелканье сигналов поворота и мурлыкание Терсона. Люди в желтом автомобиле проступали лишь силуэтами в свете приближающихся фар. Голова Дэвиса еле виднелась над задним сиденьем, а Ван Шаатен и Майк, судя по всему, уже закончили свою беседу. Клер забылась во сне.

Через час ее разбудил раздавшийся в машине голос Майка. Секунду она ничего не могла понять, так как видела лишь Терсона и Гамбини. Затем рация щелкнула снова. Она не заметила ее, когда садилась в машину.

– Мы заедем в ресторанчик налево, за кофе. Скоростное шоссе закончилось в двух милях от Кламата, и теперь они ехали по обыкновенной дороге, окруженной неоном. Мимо пролетали городские окраины, открытые для поздних покупателей супермаркеты, аптеки, химчистки, ресторанчики и мотели. Над ресторанчиком висел плакат – «Гамбургеры Большого дерева – ешьте с великанами». Чтобы добраться до окошка им пришлось объехать вокруг одинокой секвойи, которая уныло нависала над ними. Под ее ветвями блестели лужи, расцвеченные неоновыми рекламами.

Терсон и Гамбини вошли внутрь ресторанчика и вернулись с большими контейнерами с кофе и бумажными стаканчиками. Не прошло и десяти минут, как они снова были в пути, уплетая сандвичи, которые приготовила для них миссис Брэнд.

После Кламата дорога снова превратилась в шоссе, извивающееся в свете фонарей. Несколько машин, проехавших мимо, обдали их дождем брызг, и Терсону пришлось отстать ярдов на пятьдесят от «галакси», чтобы не попадать в веер его мокрого следа. Широкие повороты и постепенные подъемы отлично спроектированной дороги усыпляли Клер. Когда машина замедлила ход, она не обратила на это внимание, пока не Гамбини не заговорил:

– Мы проезжали здесь сегодня днем – это было потрясающе. Как будто едешь через пустую церковь.

Он опустил стекло, и внезапный поток холодного воздуха совершенно разбудил Клер.

– Послушай, – сказал он.

– Но я ничего не слышу, – отозвалась Клер через секунду, – только машину.

– В этом-то все и дело. Здесь вокруг девственные леса, такие густые, что сквозь них даже ветер не может пробраться. Этот участок дороги всего лишь в паре миль от побережья, но об этом ни за что не догадаешься. – Он надкусил очередное; яблоко

Промытый дождем воздух наполнял машину запахом сосен и мокрой земли. Чуть ниже окон проносилась водяная пыль из-под передних колес. В отсвете фар Клер видела стену леса, поднимающуюся сразу за обочиной и исчезающей в темной пропасти над их головами. Гамбини медленно поднял стекло, оставив небольшую щель.

– Ты не против? Деревья пахнут лучше, чем рыба из бутербродов.

Терсон неожиданно выругался.

– Этот полуприцеп болтается в центре дороги уже десять миль. Прекрасно видит, что мы за ним едем, но разве подвинет свою задницу? Ни за что. Каждый раз, когда Ван Шаатен пытается пойти на обгон, тот съезжает в сторону еще больше.

В машине снова раздался голос Майка:

– Мне не нравится этот парень в полуприцепе. Он нас умышленно блокирует. Нам лучше перестать…

Его фраза оборвалась на полуслове, когда большой красный грузовик с прицепом резко повернул прямо перед Галакси, перегораживая буквой V обе стороны дороги.

У «галакси», следовавшего очень близко и готовящегося к обгону, шансов не было. Но Ван Шаатен сделал, что мог. Он резко вывернул руль, и капот «галакси» занесло в бампер под высокой кабиной грузовика, сильно ударяя по рулю и шинам. Клер вскрикнула, когда «галакси» ударился и въехал вверх по грузовику. Крышка капота взлетела и грохнулась на его же крышу.

– Господи, да это ловушка, – заорал Терсон, нажимая на тормоза и бросая машину в поворот еще до того, как замер «галакси». Маленький автомобиль закрутило, но Терсон использовал движение в свою пользу, чтобы как его инструктировали, повернуть назад и уносить ноги. Гамбини держал обеими руками винтовку, все еще сжимая зубами яблоко. Когда они развернулись, он прокусил его, и остаток незамеченным упал на его колени. Колеса снова начали крутиться по скользкой дороге.

Гамбини обернулся и крикнул:

– Джейк, там еще один. Они отрезают нас, черт подери!

Когда Терсон затормозил и «фалькон» почти остановился, Клер открыла дверцу со своей стороны и выпрыгнула. Она упала на мокрую дорогу, а теперь пыталась встать на склизкой поверхности опавших сосновых иголок и масляного налета. В свете фар второго грузовику, приближающегося сзади, она могли лучше разглядеть большой красный прицеп. Желтый автомобиль размытым пятном виднелся впереди, как мертвая пчела под кирпичом.

– Майк! – она старалась перекричать шум двух моторов позади нее. Вслед за ней раздался яростный вопль Гамбини. Когда она бежала к желтой машине, то увидела людей, выпрыгивающих из задних дверей кузова грузовика – четыре человека. Водитель, вылезая из кабины, встал на задний багажник «галакси», который находился под дверцей. У него в руках было такое же ружье, как у Гамбини, и Клер поняла, что это Эдисон.

Крик застрял у нее в горле, но Эдисон все же расслышал отчаянный вопль сквозь рев приближающегося грузовика и поднял голову. Одновременно поднялось и дуло его двуствольного ружья. Клер даже увидела белые зубы Эдисона, показавшиеся в улыбке, но в этот момент дверь «форда» вылетела и Малчек стремительно выбросился на дорогу. Он несколько раз перекатился и начал стрелять в Эдисона, который нависал над ним, стоя одной ногой на крыше «галакси».

Эдисон находился в невыгодной позиции, одной рукой все еще держась за дверь кабины, а другой нацеливая ружье на Клер. Выстрелом Малчека дверь выбило из его руки, и он прыгнул обратно в кабину. Малчек еще не видел Клер и кричал что-то Ван Шаатену и Дэвису, которые остались в машине. Дэвис, по-видимому, был ранен, но все-таки жив, потому что Клер заметила, как его рука подняла чехол с винтовкой и слабо швырнула его в сторону кювета. Винтовка проскользила по мокрому асфальту, Малчек залег, и в ту же секунду выстрел из ружья Эдисона разнес вдребезги лобовое стекло кабины грузовика и вокруг рассыпался каскад осколков.

Клер тоже опустилась на землю, неуклюже заползая в неглубокий кювет между дорогой и деревьями. Она шлепнулась лицом в поток дождевой воды, бегущий по дну канавы, и подняла его опять, чтобы закричать, когда с раскатистым глухим взрывом «галакси» загорелся.

Кудрявые языки пламени взбежали по кабине грузовика, и дверь с пассажирской стороны распахнулась. Люди из прицепа отступали от жара, и Клер услышала, как страшно кричит в машине Дэвис. Ее затошнило, но она продолжала ползти через грязь к Майку. Тот лежал, скорчившись, в ярдах десяти от нее, загораживая одной рукой глаза от яркой вспышки. Клер видела, что он готовился бежать к Дэвису, но, заметив ее краем глаза, замешкался.

Она не смогла бы сказать, какое чувство было сильнее на его лице, когда он обернулся, – ужас или гнев. Все что она хотела, – это быть рядом с ним, ощутить его прикосновение. Она скорее увидела, чем услышала, его отчаянный стон и крик:

– Назад, Клер, ради бога, назад!

Но она продолжала ползти к нему, помня, что крикнул Гамбини о другом грузовике, отрезающем им отступление. Если это была ловушка, то это была ловушка для них.

Через несколько секунд она уже была рядом с Майком, прислушиваясь к мелодичному потрескиванию огня над стоном и скрежетом раскаленного металла. Дэвис перестал кричать. Проскрипев тормозами, чтобы не врезаться в «фалькон», подъехал второй грузовик и луч света скользнул по Майку и Клер. Раздались выстрелы из ружья Гамбини и револьвера Терсона, когда те, оставив надежду прорваться, открыли огонь.

– О боже, он все-таки привел свою армию, – выдохнул Малчек в волосы Клер, обхватывая ее рукой.

Она, дрожа, прижалась к нему. Кювет в этом месте был чуть глубже, и вода текла по ее щиколоткам и коленям, когда Клер сжалась, опустив голову, не решаясь смотреть. Лес стоял сразу за их спинами, но хотя тяжелые ветви задерживали дождь, он все же проникал. Когда Гамбини открыл окно в машине, Клер надела плащ, чтобы было теплее, но на Майке была лишь джинсовая куртка поверх тонкого свитера. Скоро они оба промокнут насквозь.

Свет от пламени понемногу угасал и лицо Малчека исчезало в тени. Он рискнул выглянуть из-за поросшего сорняками края канавы и, нырнув обратно, прошептал ей на ухо:

– Кажется, люди Эдисона пока не очень-то торопятся присоединиться, они жмутся за грузовиком. Нам надо добраться до леса, крошка, это наш единственный шанс.

– Все городские жители, раздобудьте факелы и идите в лес, – истерически проикала Клер сквозь стучащие зубы.

– Замолчи и слушай. У тебя две минуты. Возьми винтовку. Когда я скажу «иди», – нагнувшись беги к деревьям. – Он сунул ей в руки винтовку. – Ты заряжала ее с закрытыми глазами, проделай это опять. Обоймы в наружном кармане чехла. Когда зарядишь, стреляй как можно бешенее и хаотичнее. Если во что-нибудь попадешь, хорошо. Только в меня не попади, ради бога, я буду бегущим к тебе идиотом с белым лицом.

– Но…

– Иди, иди, черт побери!

Он сильно подтолкнул ее, и она побежала к деревьям, ветви которых тяжело нависали в темноте над ее головой. Клер слышала, как щелкнул его револьвер за ее спиной, а потом первые ползучие растения схватили ее за щиколотки скользкими пальцами.

Наконец она остановилась, задыхаясь и хватая ртом воздух, рядом со стволом футов шесть в обхвате. Она отползла за него, забираясь в папоротниковые заросли, обдавшие ее холодным душем капель. Света от горящей машины все еще было достаточно, чтобы найти обоймы в кожаном кармашке чехла. Она вытащила винтовку и несколько раз повертела ее в темноте, пока не сообразила, что пытается засунуть магазин задом наперед. Когда наконец-то Клер удалось пристроить его на место, она положила в карманы плаща как можно больше запасных обойм. Осторожно выглянув из-за дерева, она щелкнула затвором и подняла винтовку к плечу. Та была тяжелой, мокрые руки скользили по прикладу. Прицелясь в кучку мужчин за грузовиком, Клер выстрелила и чуть не уронила ружье. От металла над их головами отлетел серебряный всплеск. Они бросились врассыпную. Никто не упал. Клер продолжала стрелять, но все время попадала слишком высоко. Пытаясь это скомпенсировать, она угодила в переднюю шину «фалькона», одним выстрелом отрезав Терсону и Гамбини надежду на отход. Они все еще стреляли изнутри, но до сих пор никто не появился из второго грузовика.

Клер расстреляла первый магазин, заменила его на новый и продолжила стрельбу. Это так ее захватило, что она чуть не закричала от испуга, когда Майк возник из-за дерева. Он нащупал в темноте чехол и переложил оставшиеся патроны в карман своей куртки, вместе с запасной коробкой пуль для револьвера, которую он засунул туда еще в квартире.

– Слушай, у Гамбини и Терсона забот хватает и без тебя. Что случилось?

Она объяснила ему и Майк кивнул.

– В дождь пуля всегда попадает выше, мне надо было тебя предупредить.

Резко выхватив у нее винтовку, он выстрелил вправо. Люди, осторожно выглядывающие из-за грузовика во время перерыва в стрельбе, снова скрылись из виду. Клер уловила какое-то движение перед грузовиком.

– Получай, сволочь, – проворчал Малчек. – Давай с этим покончим.

Но через секунду он перестал стрелять.

– К черту все это. Давай, крошка, мы двигаемся глубже в лес. Все, что нам нужно, – это выиграть время. Кто-нибудь, наверное, сообщил об этом хаосе на шоссе в полицию, или сообщит об этом с минуты на минуту. Мы переждем ночь и найдем помощь утром. Пошли.

Ей показалось, что они вбежали в черную дыру. Через несколько минут свет от горящей машины исчез, и они наощупь пробирались через лабиринт папоротников и корней, крепко держась за руки.

– Что бы ни случилось, не отпускай мою руку, – сказал Малчек.

Клер была слишком напугана, чтобы ответить. Этот лес очаровал ее днем, но в темноте он подавлял, вызывая страх. Они чувствовали, как огромны деревья вокруг. Наверху завывал ветер, и трещали зацепившиеся друг за друга ветви, но внизу было тихо, как на дне ночного моря. Клер кожей ощущала гигантский размер стволов. Каждый из них казался невидимой, гнетущей угрозой, как будто готовый упасть в любой момент. Это было чувство, обратное тому, что испытываешь, глядя вниз с высокого здания. Чувство головокружения муравьев на празднике великанов. Между стволами практически не было просветов, и они все время натыкались на них. Одни были шершавые, другие – гладкие. Единственным растением, растущим на земле, был папоротник, который в рассеянном, сумеречном свете, доходящем до них днем, тянулся вверх рядом с каждым деревом. Клер и Майк то продирались сквозь сплошной подлесок, то упирались носами в ствол. Между деревьями было довольно большое расстояние, но тем не менее они налетали на них с удручающим постоянством. Малчек наталкивался первым, так как шел впереди, а Клер следом натыкалась одновременно на дерево и в его спину. Он все время бурчал что-то непонятное.

– Что?

– Ничего.

– Но ты все время говоришь одно и то же.

– Если бы у тебя был русский дедушка, ты бы то же самое говорила.

Что бы эта фраза ни означала, звучала она ужасно.

Темноту, казалось, можно было пощупать, она была плотнее вокруг деревьев, безразличных к спасающимся от смерти людям.

– Знаешь, кто-то платит деньги, чтобы построить такие лабиринты, – выдохнула она, когда они прислонились к очередной древней колонне.

– Слышал. Не останавливайся, продолжай идти.

Он потянул ее от дерева, но почти сразу же натолкнулся на что-то еще.

– Осторожно. Здесь упавший ствол.

Клер протянула вперед руку, нащупывая мокрую ткань его куртки, а затем горизонтальные края шершавого ствола.

– Давай мы через него переберемся и отдохнем.

– Хорошо. – Майк согласился с ее предложением без энтузиазма, но начал двигаться вправо, прижимаясь к дереву. Оно не было таким большим, как то, что они использовали в качестве мишени в лесу несколько дней назад. Воздух проплывал над его поверхностью и касался лица Клер, нежный зефир по сравнению с неистовым ураганом, завывающим наверху в ночи. Внезапно Майк качнулся влево, и она выпустила его руку. Послышался треск, а затем наступило молчание.

– Майк!

– Я здесь. Ствол прогнивший, с дуплом на краю. Иди вперед, и ты найдешь меня.

Почти сразу же ее пальцы нащупали провал в сломанном стволе, и она, пробираясь вдоль внутренней поверхности, чуть не упала на Майка, который сидел на мягкой подстилке из старых папоротников и гнилой древесины. Он поймал ее и на мгновение прижал к себе, прежде чем усадить рядом спиной к стволу.

Где-то очень высоко ветер бушевал в ветвях, как бешеное животное, мечущееся в безвыходном лабиринте. Внизу же он двигался через лес с тихим шепотом, а дождь казался не больше, чем водяной пылью. Вокруг колыхались и шелестели папоротники, и это было очень слабым эхом неистовства, творящегося наверху.

– Ты думаешь, он пойдет за нами?

Каждое движение папоротника, казалось, скрывало какую-то угрозу.

– Пока нет. Может быть, вообще не пойдет. Может быть, уже идет. Я не знаю.

Это был до странного неоднозначный ответ, и Клер, дрожа, прижалась к Малчеку, ища поддержки. Но ее не было. Только ответная дрожь, переходящая в конвульсивные спазмы. Его руки становились все холоднее.

Снова начинался озноб. Он поднял руку, на которой бледно-зеленым маячком в темноте светились часы.

– Точно по расписанию. Десять минут одиннадцатого.

– О, Майк, только не это, – Клер прильнула к нему, скорее пытаясь согреть, чем согреться самой. Озноб сотрясал Майка неровными судорогами, и его зубы выбивали дрожь во влажном воздухе.

– Все не так плохо, как в прошлый раз. Я, конечно, не утверждаю, что чувствую себя прекрасно… – его голос постепенно заглох.

Но все-таки теперь это было переносимо. Возможно, предстоящая лихорадка тоже будет менее жестокой. Это может означать разницу между жизнью и смертью. Конечно, спасаться бегством под холодным дождем в мокрой одежде – вряд ли лучшее лекарство от малярии. Но, по крайней мере, от пневмонии могут вылечить.

Внезапно за деревом зашелестели папоротники. Сильнее, чем раньше. Майк скорее почувствовал это, чем услышал. Что-то или кто-то шел с другой стороны поваленного дерева. И приближался. Надежда, что это может оказаться Гамбини, Терсон или лось, вспугнутый бурей и суматохой на шоссе, рассеялась при первом же звуке.

– Чертов легавый, я до тебя доберусь!

На мгновение Малчеку подумалось, что их обнаружили, но голос продолжал монотонно бормотать, и его тревога немного утихла. Он замер, как затаившееся животное. Клер сжалась, не дыша, рядом с ним. Снова начался приступ озноба, и Майк собрал в кулак всю свою волю, чтобы дрожь через папоротник не выдала их Эдисону, который остановился за стволом упавшего дерева. Они слышали его тяжелое дыхание и почувствовали толчок, когда тот, сев на землю, прислонился к стволу, чтобы передохнуть. Их от Эдисона отделяли всего несколько футов дерева. Голос Эдисона прокричал, заглушаемый шумом деревьев и ветром:

– Я вернусь домой с твоим скальпом, маленький негодяй! Беги, беги! Я иду следом за тобой!

Ствол вздрогнул еще раз, когда Эдисон, оттолкнувшись, встал и пошел сквозь заросли. Внезапный свет вспыхнул над головами Клер и Майка, перемещаясь на поблескивающую папоротниковую массу. Яркие капли дождя сверкали на темно-зеленом фоне, оставаясь перед глазами, даже когда луч фонарика Эдисона стал удаляться в другом направлении. До них еще доносился его голос, бормочущий что-то, как далекая программа плохих новостей, а потом все затихло, кроме рева вихря и шуршания папоротника. Малчек с удовольствием прикончил бы Эдисона, но озноб означал, что он не мог как следует управлять собой, мог бы неточно прицелиться, и если бы промахнулся… Слишком рискованно, лучше выждать.

Он убрал руку от лица Клер. Дрожь еще раз сотрясла его, но Майк смог ее подавить. Клер обняла его еще крепче, и ее теплое дыхание проникало сквозь свитер. Майк зарылся лицом в ее мокрые волосы, ощущая вкус дождя на губах.

– Все будет хорошо, крошка. Мы прорвемся.

– О Майк, я люблю тебя.

– И тебе все равно… чем… кем… я был?

Вопрос, который он твердо решил никогда не задавать, все-таки вырвался наружу во время очередного приступа дрожи.

– И кем когда-либо будешь. Я не могу это остановить, это часть меня. Ты часть меня, разве ты не видишь? И я часть тебя, – она засмеялась, захихикала на грани истерики, обдавая его щеку своим дыханием. – Если я часть тебя, ты не можешь быть плохим, я никогда ни к чему не присоединяюсь, если не уверена на сто процентов.

Его губы остановили ее, и он целовал ее снова и снова. Здесь и пришло настоящее тепло. На одну сумасшедшую секунду он чувствовал себя как вампир, высасывающий тепло вместо крови, а потом понял, что это не желание. Озноб превращался в лихорадку.

Началась следующая фаза.

Он настоял чтобы они двинулись в путь, и они снова отправились в спотыкающийся, слепой, слишком медленней поход, натыкаясь то на один, то на другой гигантский ствол, промокшие и промерзшие до костей. Он намеревался пойти в сторону, противоположную той, в которую направился Эдисон, затем повернуть к шоссе, где патрули и спасательные бригады уже, наверно, их ищут. Майк хотел уйти как можно дальше от Эдисона, пока был в силах. Но даже шторм не мог противодействовать его поднимающейся температуре. Все плыло у него перед глазами. Рев бури над головой напоминал жужжание насекомых в тропических джунглях, где он убивал и убивал. Малчек сознавал, что теряет связь с реальностью. Когда он что-то скомандовал Клер и она не среагировала, он поднял руку, чтобы ударить ее, но сообразил, что говорил на поросячьем английском. Зрение изменяло ему, и ориентация путалась, пока голова не зажужжала, как улей. Через некоторое время они наполовину упали, наполовину съехали в узкий каньон, по дну которого протекал журчащий ручеек. Склоны каньона полностью скрывались под развесистыми лапами папоротника, на ощупь напоминавшими меховой покров. В овражке ветер был гораздо сильнее, и Малчеку пришло в голову, что каньон, должно быть, вел прямо к морю. Дождь лил в полную силу, и они, не спасаемые от него деревьями уже через минуту насквозь промокли.

Каждый раз, когда ветка папоротника касалась его горящего лица, Малчеку казалось, что он одновременно находится и здесь и там, в далеком прошлом.

Клер споткнулась о корень и натолкнулась на Майка. Он инстинктивно поддержал ее, не совсем понимая, кто она такая, но любя ее.

В далеких джунглях босые ноги шагали по тропинкам. Тяжелые хлопчатобумажные крестьянские куртка и брюки до колен были свободными и удобными. Под ними не было заметно, как бледен он от страха.

– Майк, нам придется где-нибудь остановиться, ты весь горишь. Майк?

Он стоял на опушке бамбуковой рощи, тонкие серебристые листья шелестели вокруг него.

– Дальше конца этого оврага мы не пойдем, – твердо сказала Клер. – Мы найдем какое-нибудь место, где можно спрятаться.

Кто это был, девушка или старик? Майк остановился, его рука по кисть утонула в папоротнике. Боль поднималась в груди. Вдох – холодный воздух, выдох – горячий. Он ощущал себя пламенем в темноте, почти видел свое дыхание, горевшее в воздухе бледным мерцающим жаром.

Он был благодарен за темноту, отсутствие лунного света, мягкий бриз. Так много листьев, беседующих среди теней, что не слышно собственного дыхания. Винтовка оттягивала руку, все тяжелее и тяжелее. Но он поднял ее и увидел в прицеле, как старик в саду внезапно превратился во всех стариков мира. Даже когда пули вылетела из дула, он видел, своего отца, деда, всех, кого он когда-либо любил, стареющих и беззащитных. Через десять невыносимых секунд он смотрел на еще одну пустую оболочку, лежащую в центре растекающейся лужи. Смотрел на все свои жертвы. И это было неправильно. Он автоматически убил охранников, выскакивающих из дома, но и это было неправильно. Он плакал потому, что это было неправильно. Он просил прощения каждый раз, нажимая курок. Он зашагал прочь, все еще держа ружье в руках, но уже зная, что больше никогда не выстрелит из него. Только не так. Даже если они будут угрожать. Все равно, что они скажут.

– Смотри, в стене маленькая ниша. Пещера… Ну почти пещера… И здесь сухо.

Клер дергала его за руку, заставляя двигаться. Это ведь не его винтовка?

Это какая-нибудь другая винтовка. Без орнамента? Без резьбы?

Почему он здесь, в холодном, продуваемом ветром туннеле? Кто-то тянет и тащит его вдоль живой стены колышущегося папоротника. Ветер рвется сквозь великанские деревья, с воем, с ревом, со свистом.

Или это не только ветер шумит в его голове?

Клер. Клер хочет, чтобы он остановился, спрятался. Но они должны двигаться. Они не слишком далеко за линией фронта, чтобы останавливаться. Когда она тянула его к пещере, он упирался и не пускал ее. Он будет защищать ее, несмотря ни на что. Он будет заботиться о ней. Он любит ее. О боже, он так любит ее! И она так нуждается в его защите!

А какой-то негодяй, по имени Малчек, пытается ее убить.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Гонсалес с трудом открыл дверцу и выбрался наружу. Он не был так испуган в машине с тех пор, как вместе с лихим сержантом гнался за бандой через Тендерлойн. Вся поездка из Сан-Франциско с Реддесдэйлом за рулем, и, незаконно включенными, но эффективными сиреной и огнями, которые чудесным образом расчищали перед ними шоссе, была сплошным кошмаром. Нет, гораздо хуже. Когда кошмарный сон становится слишком невыносимым, обычно просыпаешься. Гонсалесу, как он ни старался, это не удалось. Ни когда они проехали на красный свет и чуть не врезались в тяжело на груженный грузовик, ни когда две женщины взвизгнули и выскочили из-под колес, ни когда Реддесдэйл пригрозил вылезти и набить морду патрульному полицейскому. Узнав о ловушке на шоссе 101, комиссар пробормотал, что хотелось бы ему там оказаться, а в следующую минуту они уже были в пути.

Гонсалес слишком поздно заметил знакомые искорки в глазах Реддесдэйла: по коням – и в погоню. Его не удивило, что комиссар полиции одного из самых больших городов страны хочет лично принять участие в операции. Просто сумасшедший. Но когда они приехали на место, то, оглядывая окрестности, он чувствовал, как лихое безумие уходило, а вместо него тяжелым грузом давила депрессия.

Тягач оттащил большой прицеп к краю шоссе. Остатки желтого «галакси» все еще были смяты под его кабиной. Дождь обмыл обломки, но, когда Гонсалес подошел ближе, то почувствовал запах горелой плоти, поднимающейся от чернеющего металла. «Скорая помощь» уже увезла тела.

Чуть дальше на обочине, за белым «фальконом» со спущенной шиной, стоял второй прицеп. Их окружали два патрульных автомобиля и машина с надписью: «Департамент шерифа Крешент Сити» – замыкала этот ряд. На противоположной обочине находились два желтых джипа парковой службы. Несколько промокших, усталых мужчин пытались курить под проливным дождем.

Среди них были Терсон и Гамбини: Гамбини с перебинтованной рукой, Терсон с синяком под глазом. Они подошли к старшим офицерам с выражением злости и вины на лицах.

– Извините, – сказал Гамбини. – Их нет. Никого.

– А где они? – требовательно спросил Реддесдэйл.

Терсон вздохнул:

– Дэвис и Ван Шаатен – в ближайшем морге, «войско» Эдисона – в ближайшей тюрьме, а водитель второго прицепа – в шоке в больнице.

– Он не был в этом замешан? – спросил Гонсалес.

– Проклятая глупость. Он говорит, что проехал мимо прицепа, который за три мили отсюда съехал на обочину из-за каких-то неполадок в моторе. Вокруг стояли парни с испуганными лицами. Ну, он решил, что это не его дело, и порулил себе дальше. Потом он видит, что другой прицеп перекрыл дорогу впереди, под ним расплющена машина, полыхая как в аду, а вторая машина, наша, разворачивается. Говорит, что нажал на тормоза и больше мало что видел, так как был слишком занят тем, чтобы не перевернуться. Мы начали стрелять. Когда его грузовик остановился, он упал на пол и стал молиться. Наверно, думал, что это разбой. Черт, мы были без опознавательных знаков, что еще он мог подумать? Теперь у него нервный срыв.

– А Майк и девушка? Эдисон?

Терсон кивнул в сторону леса:

– Где-то там.

– Все?

– Все.

Они на секунду уставились друг на друга. Говорить больше было не о чем. Затем двое мужчин подошли к группе. Гамбини представил их как капитана Мура из патрульной службы и шерифа Брэнда из Крешент-Сити. Мур был старше по рангу, и Реддесдэйл обратился к нему:

– Мы понимаем, что наше присутствие здесь не входит в наши полномочия, капитан. Мы просто приехали помочь чем сможем: Малчек наш друг.

Последнее заявление явно не понравилось капитану, который считал, что комиссары полиции не должны снисходить до обычных работяг. Его подтянутая армейская выправка скрывалась под слишком большим желтым плащом, тяжело свисающим с квадратных плеч. Дождь капал мимо его лица с краев широкополой шляпы.

– Ваши офицеры дали мне понять, что сопровождали в город важного свидетеля, которому угрожала опасность. Почему меня не поставили в известность? Мы могли бы обеспечить дополнительную охрану и помогли бы избежать этого фиаско.

Реддесдэйл глянул на него:

– Это более сложное дело, капитан.

Он начал отходить от группы, и патрульному офицеру пришлось следовать за ним. Брэнд, усмехаясь, повернулся к Гонсалесу:

– Надеюсь, вы захватили достаточно ручек: он любит все в трех экземплярах.

– Серьезно? – Гонсалес с минуту смотрел на патрульных офицеров. – Он послал кого-нибудь в лес, так?

– Конечно. Лучших выпускников патрульной школы. Беда только в том, что они окончили ее месяц назад. Здешние леса им знакомы примерно так же, как и женский сортир. Ну, может, им и повезет, кто знает. Если он будет держаться подальше со своими идеями. Все время слюной брызжет, ты сам таких знаешь. Пришел сюда, просидев двадцать лет на заднице за инструкторским столом. А теперь проверяет свои теории. Все чего-то ищет. – Брэнд, казалось, был готов сплюнуть.

– Ты видел Малчека? Как он? Плох?

Брэнд, Гамбини и Терсон обменялись взглядами. Брэнд ответил:

– Да нет, вроде. Худой как палка и белый как бумага, но в остальном все нормально, я думаю. А ты что скажешь?

Гамбини кивнул.

Терсон был настроен более скептически:

– Он выдохся, лейтенант, – сказал он твердо. – Он устал до самых костей.

Брэнд предложил всем сигареты. Дождь намочил пачку, целлофан размяк.

– Он действительно ваш комиссар? – спросил Брэнд посмотрев на Реддесдэйла.

– Так написано на его двери. Лично я думаю, что он прирожденный уличный коп, которого держат привязанным к стулу.

– Судя по всему, он вырвался.

Они исподтишка глянули на резкие выразительные движения рук Реддесдэйла, когда тот разговаривал с Муром. Капитан выглядел уже менее дружелюбным.

Гамбини презрительно взглянул на лес:

– Любой десятилетний ребенок проберется мимо этих недотеп. Только посмотри на них.

Он бросил свою сигарету в лужу и с силой раздавил ее. Реддесдэйл покинул капитана и вернулся к ним.

– Капитан Мур считает, что уже достаточно людей ведут поиски в лесу. Он твердо уверен, что мы можем лишь затруднить операцию, – сообщил он ровным голосом.

Брэнд фыркнул и, помолчав, сказал:

– Ну, раз капитан так считает, комиссар, я думаю, что нет смысла торчать здесь под дождем. Почему бы Вам не вернуться со мной в Кламат и не выпить по чашке кофе или чего-нибудь еще?

Его глаза говорили совсем другое, и все это заметили. Через пять минут они уже ехали вслед за машиной Брэнда по шоссе, притихшие Гамбини и Терсон на заднем сиденье.

Проехав около мили за поворот дороги, автомобиль Брэнда резко свернул через кювет к громаде леса. Реддесдэйл сделал то же самое, машину занесло и она проскользила по грязи и сосновым иголкам, выписывая светом фар беспорядочные узоры на гигантских деревьях.

Заехав в лес ярдов на тридцать, Брэнд остановился, выбрался из машины, подошел к ним и наклонился к окну.

– Здесь проходила старая дорога дровосеков. Я думаю, один из парковых офицеров об этом знал, но Мур не дал ему и рта раскрыть, – Брэнд красноречиво высморкался в синий носовой платок. – Но дело в том, что мы сможем по ней проехать не больше полумили. Но на другом конце леса эта дорога заворачивает к скалам и мы, может статься, наткнемся на них, когда они будут выходить. Что ты думаешь?

– Я думаю, мне надо было надеть галоши, – мрачно отозвался Гонсалес.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Буря понемногу утихала. В шуме ветра уже не слышалось истерического надрыва. Ураган еще бушевал и рвался среди верхушек деревьев, но Малчек чувствовал, как он удаляется, чтобы скрыться где-то далеко от побережья.

Дважды Майку пришлось остановиться, чтобы опираясь на дерево, избавиться от завтрака, ланча и ужина, а также, наверное, и пищи прошлой недели. Клер перестала протестовать по поводу их гонки без отдыха, сберегая дыхание, чтобы оставаться живой. Она тупо продолжала следовать за Малчеком – ее ледяная рука в его жарких пальцах – и молилась, чтобы он потерял сознание. Но Малчек не терял. Он запрокинул голову, давая дождю возможность смыть горечь из его рта. Ледяные струйки падали на его глаза, волосы, щеки, но не охлаждали. Дважды он пытался снять свою насквозь промокшую куртку, но Клер от этого чуть с ума не сошла, и он оставил эти попытки.

Температура скоро должна упасть. Она была менее высокой, чем в прошлый раз, менее сжигающей, но и этого было достаточно. Самое худшее было то, что на него продолжали наплывать воспоминания. В одно мгновение вся эта дурацкая ситуация была абсолютной ясной, а в следующее он пытался вспомнить, что он хотел: или вспомнить, или забыть, или что-то еще. Единственной устойчивой мыслью была одна: идти. Идти, чтобы спастись.

Но конец приближался с каждой секундой. Его ноги тряслись, жар сжигал его изнутри. Майк ощущал себя пустой оболочкой из кожи, продирающейся сквозь ветки и листья, он недоумевал, как еще что-то до сих пор не проткнуло его и не выпустило воздух. Только боль напоминала ему о мышцах.

– Скоро мы найдем место, чтобы остановиться.

– Я давно уже нашла место, – пожаловалась Клер, – но ты не захотел туда залезть.

– Что за место?

– Маленькая пещерка, там, в овражке, за папоротником. Я говорила тебе.

– Правда? Извини. Что я сказал?

– Ты сказал, что слышишь, как звонят колокола. Ты сказал, что это ангелы.

– Боже!

Почему все еще не слышно шума моря?

– Майк, давай в следующем году поедем в отпуск в пустыню?

– Конечно, крошка. Конечно.

Он, подумав, выбрал направление и зашагал снова. Чего ему действительно не хватало, так это бойскаута. Всего одного бойскаута, пусть даже маленького. Черт, он так много забыл. И во Вьетнаме все было совсем по-другому. Кроме дождя. Дождя, который он знал так хорошо.

Остаток ночи, в пути, не останавливаясь. Следующий день в заброшенном курятнике, размером со спичечную коробку. Ночь опять в дороге. И следующая. Пришлось бросить ружье и НЗ, который он спрятал за городом. Все унесла река, своей разлившейся маслянистой водой. Она казалась спокойной, пока он не вошел в воду по пояс, но подводное течение потянуло его за щиколотки по илистому дну. Он упал. Быстро, так быстро, берега проносились мимо, как скорый поезд Санта-Фе. Он чуть не вывихнул руку, хватаясь за что попало. По берегам стоял лес, но не такой, как этот. Тонкий бамбук и лианы, везде запах гнили, и хлопанье бумажных крыльев до тех пор, пока воздух не наполнился жужжанием одного гигантского насекомого, наблюдающего, затаившегося, ждущего. Дождь, дождь, дождь… Идти, только идти, каждую милю, как последнюю, каждый час, как последний, пока ему не начало казаться, что он стоит, а джунгли движутся. Потом дерево, еще бамбук. Еще одно дерево. Маленькие деревца, можно было увидеть их вершины. Наконец-то можно было присесть на что-то, кроме склизкой, густой, черной грязи. Началась дрожь. Потом лихорадка.

– Ты слышишь что-нибудь?

Голоса крестьян, которые его нашли? Голоса армейских врачей? Врачи сказали, что он будет в порядке, как новенький. Но он не был. Ничто не было.

– Это гром… или… Майк, это прибой!

– Что?

– Этот звук. Это шумит море!

– Мы в двухстах милях от моря. Глупая женщина.

– Что? Но… Ладно, ничего. Я думаю, это море, в той стороне. Майк, это оно.

Он железной рукой остановил ее стремительный порыв, и Клер развернуло, как ребенка на карусели.

– Это море, – сказал он изумленно и тревожно.

– Да, – заикнулась она. – Я уже сказала.

– Да.

Клер беспомощно стояла, глядя на Майка. Деревья здесь были реже. Сосны и широколиственные. И больше света, даже если и был всего лишь более бледный оттенок черного. Лицо Малчека казалось белым овалом. Глаза сверкали.

Внезапно он упал на колени, резко и жестко. Она полуупала, полусела рядом с ним, ожидая чего угодно, но не этого движения. Сначала Клер подумала, что Малчеку плохо, потом, когда он пополз, она двинулась следом, грязь и листья застревали между ее пальцев.

Ничком упав на живот, Малчек вполз в низкий, круглый куст. В центре была ниша, которое какое-то животное устроило для ночевки. Малейшее движение – и они натыкались на дюймовые шипы, но места была достаточно для них обоих.

– Когда я увидела тебя в первый раз, то поняла, что ты и есть тот парень, который возьмет меня с собой в самые лучшие места, – заявила Клер, продираясь вслед за ним. Шипы цеплялись за ее волосы.

– Да уж, я человек оригинальный, – признался он устало.

Майк на секунду закрыл лицо руками, потом обнял Клер.

– Конец пути, крошка. Дальше не идем.

– Давно пора.

– Пожалуй.

Сначала, усевшись, он чувствовал себя, как будто все еще бежал, его сердце громко стучало и дыхание прерывалось. Спокойно сидеть тоже было нелегко, когда хотелось втягивать в себя кислород и тереть гудящие ноги.

Когда-то Клер спросила его, примерно сто лет назад в лесу, не казалось ли ему неестественным учить ее стрелять среди такой красоты. Тогда он сказал, что нет, но только сейчас понял ее. Другие люди отправились в рестораны и на вечеринки. Они же сидели в середине колючего куста, пытаясь спастись от смерти. Ничего себе любовное приключение!

Когда все это безумие закончится, если оно закончится и они останутся живы, смогут ли они перенести шок обыкновенного счета за электричество? И будет ли им достаточно обыкновенных счетов и повседневных забот?

Потому что, когда он будет выписывать чек Тихоокеанской Газовой и Электрической компании, внутри него будет спать зверь. Зверь, которым он когда-то был. Майк мог только надеяться, что он будет спать тихо за улыбками, детьми, Клер, повседневностью. Но он никогда не умрет.

Никогда… Никогда.

– Как ты только можешь спать сидя? – возмущенно прошептала Клер.

Он моргнул и широко открыл глаза.

– Приучаешься в карауле. На случай, если капитану вздумается обойти посты.

Она легко коснулась его щеки.

– Ты все еще горишь. Ложись. Я покараулю.

Ему только оставалось выбрать, куда прислониться: к колючим веткам или к ней.

Внезапно Малчек проснулся, как от толчка, сна ни в одном глазу. Вокруг стало немного светлее или, точнее, не так темно. Не так-то легко определить время, когда голова разлетается на кусочки.

Дождь перестал, а ураган превратился в порывистый, безголосый бриз. Майк попытался глубоко вдохнуть, но не смог. Грудь словно была обвязана стальными прутьями. Он не мог понять, упала ли температура. Одежда все еще была сырой, но он совсем не чувствовал холода. Просто замечательно!

Когда он сел, стараясь двигаться очень медленно, каждый мускул, каждая кость в его теле запротестовали, и это слабое усилие вызвало у него тошноту. «А теперь нашего смелого и отважного героя вот-вот вырвет в кустах», – презрительно усмехнулся он над собой.

Вокруг не было слышно щебетания птиц. Почему? Через секунду он понял: Ритмичное движение сквозь подлесок, шаги, пауза, снова шуршание и треск. Это, несомненно, был человек. Лоси редко разговаривают сами с собой. Это научный факт.

Малчек медленно, осторожно выдохнул, внезапно вспомнив, что задержал дыхание в груди. Прошло еще несколько минут, и донесся новый звук. Он почувствовал, что не прочь выругаться и сам. Эдисон мочился, Майк слышал журчание, за которым последовал возглас облегчения и короткий звук застегиваемой ширинки. Если только у Эдисона нет болезни почек, следующий раз ему захочется в сортир не раньше, чем несколько часов, а ведь Малчек мог бы использовать эту возможность. Чуть больше света, и он бы разглядел струйку пара от соприкосновения горячей мочи и холодного воздуха. Звук вроде бы доносился слева. Он постарался разглядеть что-нибудь в темноте, но огромные деревья, окружавшие кусты, могли бы скрыть даже десятитонный грузовик. Безнадежно.

Эдисон двинулся. Пошел дальше. Он даже не пытался делать это бесшумно.

Малчек уже обратил на это внимание. Эдисон, как и он сам, научился убивать. Но по-другому. Любой человек, производящий подобный шум, привык двигаться в группе людей. Флот, конвой, инфантерия… Умение Эдисона ходить неслышно было лучше, чем у обыкновенного человека, но далеко не безукоризненно. По сравнению с Малчеком, Эдисон двигался, как гиппопотам, и это было хорошо. Это было очень, очень хорошо.

Постепенно звуки шагов Эдисона затихли. Стараясь не шуметь, Малчек начал выкладывать содержимое своих карманов на подстилку из засохших листьев папоротника и хворостинок. Четыре обоймы для ружья, пол-упаковки патронов для револьвера. Понадобится всего один.

Клер наблюдала за ним. Он ощущал ее взгляд, прикованный к маленькой кучке смерти, растущей перед ней. Майк вытащил из кармана складной нож и засунул его внутрь правого ботинка, за щиколотку. Затем достал уже почти сухой платок и обтер ружье. Нашел хороший камень размером с кулак и завязал его в квадратный кусок материи, просовывая концы через дырку ремня, и повесил камень на пояс, за кобурой револьвера. Огляделся. Его заинтересовали шипы, хотя не было ни времени, ни материала, чтобы использовать их с толком. Наломать с пригоршню заняло не больше минуты.

Клер ни о чем его не спросила. Она знала. Может быть, она всегда знала, поэтому слова были ни к чему. Ее дело – слова, его – Эдисон.

– Оставайся здесь, пока я не вернусь за тобой, – прошептал Малчек, вытряхивая из карманов мелочь.

Он оторвал подол своей рубашки и тщательно завернул в него пули для револьвера, сплющивая то, что получилось, чтобы засунуть в задний карман джинсов. Оторвав еще одну полоску материи, он обвязал ею лоб, чтобы волосы не падали на лицо.

– Если я не вернусь за тобой, пережди здесь еще одну ночь, а потом двигайся в направлении моря. До тех пор не выходи. Хорошенько рассмотри любого, к кому обращаешься за помощью, прежде чем раскрыть себя, даже если это человек в форме.

Он протянул руку, нащупывая грязь, и захватил пригоршню. Испачкав ладони, Майк размазал ее по рукам, лицу, ушам, затылку и даже под волосами. Когда он растирал грязь по векам, то подумал, усовершенствовали ли они краску для век, с которой так носились во Вьетнаме. И что там еще было? Ах, да. Черная зубная паста.

«Если собираешься уложить в темноте желтолицего, не улыбайся. Он всадит тебе пулю прямо между зубов».

Зрелище было ужасающим. Покрытый грязью, промокший насквозь, спутанные волосы слиплись, на темном лице выделялись лишь глаза и зубы. Он превратился в кошмарную маску, которая висела перед ней во мраке, как вырезанная из тропического ореха. Одежда прилипла к нему как кожа и только тусклый отблеск оружия соединял его с этим веком. В глазах Майка блестел жар лихорадки и что-то еще. Что-то роковое и голодное. «Он измотан, – сказала она себе, – болен, измотан, измучен, живой комок нервов, плоть содрана до самого ядра». Это то, что они посылали выполнять грязную работу во Вьетнаме, делать то, о чем он кричал в бреду.

Это зверь.

Желая приободрить ее, Майк улыбнулся, не сознавая, что его улыбка выглядела не лучше, чем серьезный вид. Она еще больше усилила контраст между тем, что Клер о нем знала, и тем, что ей о нем говорили. Перед ней предстала проблема.

Звери не улыбаются.

– Бу-у, – прошептал Майк внезапно, и Клер вздрогнула. Он прошептал еще что-то.

– Чарли от этого будет без ума.

– Кто… кто этот Чарли? – запинаясь, проговорила Клер, в полной уверенности, что разум окончательно покинул Майка.

– Наш старший сын, Чарли. Представляешь, как ему будут завидовать соседские мальчишки? Для того чтобы играть в полицейских и бандитов, у него будет настоящий полицейский. Чтобы играть в войну, у него будет настоящий коммандо, собственный. Только придется следить, чтобы он не начал брать за это деньги. Торгашеский дух ему достанется от тебя.

Он наклонился вперед и крепко поцеловал ее, потом продрался на животе под терновником – и исчез.

На губах Клер остался вкус грязи, и, только спустя некоторое время, слезы смыли его.

О, Чарли, твой отец ненормальный, твой отец сумасшедший, твой отец будет… был… О, Чарли…

Через тридцать секунд деревья начали растворяться в темноте вокруг него. Ему пришлось опереться, чтобы оставаться в вертикальном положении. Отталкиваясь от дерева к дереву, как лодочник без весел, он двигался по кругу вокруг кустов, пока не нашел то, что искал, – влажное пятно. Майк подумал, что, наверное, любой профессор психологии мог объяснить ему, почему большинство мужчин предпочитают мочиться на что-нибудь. Может быть, отмечают территорию. Но Майк был этому рад. Эти маленькие детали всегда очень познавательны. Конечно, он уже знал, что Эдисон высокий, и Майку не было никакого дела до того, если он желтый или белый. И кроме того, Малчек уже не был уверен, что смог бы различить запахи мочи, ведь прошло столько времени. Ты то, что ты ешь, не так ли, приятель?

Его голова кружилась от сотен сигналов – отрывистых пульсирующих вспышек, – одни из которых что-то означали, а другие были совершенно бессмысленны. Эдисон правша, значит, он будет уклоняться вправо, как бы этому не противился. Особенно потому, что он двигался наугад, без дороги. Ага, вот и первый знак. Ветки сцепились вместе там, где их отодвинули в сторону. Ветки так не растут. Малчек шел по следу.

Мало-помалу былая сноровка возвращалась к нему. Ему приходилось беспокоиться лишь о том, чтобы не производить шума, а это было легко. Особенно сейчас, когда ему помогал слабый свет зари, обозначая предательские места, которые следовало обойти: палки, которые хрустнули бы; кучки листьев, которые могли скрывать яму; грязь, на которой он мог поскользнуться и в результате проскользить туда, куда не надо, шумно хватаясь за что попало, чтобы не упасть. И ветер стал его союзником. Он мог двигаться с ветром.

Опустившись на землю на краю поляны, Малчек смог разглядеть следы Эдисона на толстом ковре из иголок так же ясно, как на пляжном песке. Вода скапливалась под слоем иголок, и ступающая нога оставляла после себя темные лужицы. Эдисон долго стоял на этом месте неподвижно, прежде чем рискнуть выйти на поляну. Достаточно долго, чтобы его ноги оставили рядом с деревом глубокий след. Малчек улыбнулся: значит, Эдисон боится.

Прошли двадцать длинных минут, прежде чем Майк услышал впереди дыхание Эдисона. Малчек замер, его пальцы схватились за ребристую поверхность дерева, пока он заставлял свое дыхание оставаться неглубоким и медленным. Эдисон пыхтел от напряжения, продираясь сквозь подлесок, который здесь, ближе к опушке леса, был гораздо гуще. Малчек умирал от желания глубоко вдохнуть, но не решился, даже под прикрытием самого задыхающегося от пыхтения Эдисона.

Он поднял голову, чтобы оценить ситуацию. Очень хорошо. Деревья стояли здесь ближе друг к другу, между великанами росли сосны и лиственницы. Наверное, когда-то здесь были вырубки, секвойи – ревнивые деревья. Они забирают из земли все жизненные соки. Звук моря стал более различимым, но доносился откуда-то снизу. Утесы? Дышать стало легче, а Эдисон затих. Малчека охватила тревога, и он оглянулся. Никого. Все нормально. Кровь стучала в его ушах, висках, запястьях. Даже сейчас он не вспотел. Оригинальный способ не замерзать без термального белья: подхватываешь воспаление легких и ходишь с высокой температурой.

Он оторвал пальцы от ствола, отпечаток все еще виднелся на мягкой коре, когда он двинулся вперед, а потом лег на землю, прилаживая винтовку вдоль бедра. Пора рискнуть и выглянуть.

Он был почти разочарован. Наверное, Клер и он сам выглядели, как Эдисон. Одежда порвана и мокро хлюпает вокруг исцарапанного и побитого тела, ноги по колено в грязи, неестественно белое лицо. Эдисон не разыгрывал героя.

Попасть в него было бы сейчас легко: не больше сорока ярдов и ничего на пути. Эдисон думает, что куст его скрывает, но между двумя ветвями его видно, как на картинке. Я хочу попасть в горло, но все-таки лучше в плечо. Я кончаю с этим делом. Мне еще нужно семью кормить. Не хочу терять работу. Ладно, Реддесдэйл, будь по-твоему. Малчек прижался глазом к прицелу. Тоненькие черные линии расчертили ключицу Эдисона, и Майк видел даже нитки, свисающие с оторванного лацкана пиджака.

Он встал на колено, в безукоризненную позицию, идеальное равновесие, ружье устойчиво. И не смог нажать на курок.

Выдохнув, Майк отвел голову от прицела, дважды моргнул, затем снова прижал глаз к пластиковому кольцу. Эдисон не шевелился. Линии все еще пересекались на впадине под плечом, но палец Малчека опять не двинулся.

Ну, приятель, вот мы опять в деле, в старой родной позиции. Давай, ну давай! Это ведь враг, так? Он пытался убить твою женщину, так? Убей его!

Малчек выстрелил – и промазал.

Эдисон залег без единого звука. Его даже не зацепило, и Малчек это знал. Еще он знал, что следовало прицеливаться ниже, с расчетом на то, что мокрые патроны дают отклонение вверх. Он надеялся, что Бог это видел. «Ты болван», – сказал он себе.

– Сто очков за стиль, ноль за соображалку, коротышка, – раздался из-за деревьев голос Эдисона. – Но приятно знать, что ты еще где-то рядом. Я уже начинал скучать.

Малчек усмехнулся, но не ответил, только смотрел, как верхушки папоротника гнулись и танцевали под бризом с моря. Интересно, сколько у Эдисона патронов для пушки? Чтобы использовать ее, ему надо хорошо меня видеть, а шансов тогда у меня мало. Посмотрим, если удастся подрастрясти его запасы.

Майк выбрал низкий пригорок между двумя деревьями, секвойей и сосной. Если он встанет и побежит, то будет на виду выше пояса примерно полторы секунды, а затем снова скроется в подлеске. Он коротко, сильно вздохнул и сделал бросок, ожидая услышать грохот выстрелов, но не услышал их. Вместо этого, когда он бежал, позади него раздалась очередь, эхо которой сказало ему намного больше, чем он хотел бы знать.

Лежа лицом в грязи, Малчек снова вспомнил язык своего деда. Он видел ружье еще там, на шоссе. Но автомата не было видно. С его стороны было глупо предполагать, что Эдисон будет недостаточно хорошо вооружен. Наверно, автомат висел у него за поясом, рядом с запасной длинной пушкой, привязанной к ноге, чтобы можно было пустить ее в дело, когда потребуется. И я только что сделал так, что потребовалось. Винтовка была нужна, чтобы сделать большой шум в газетах, автомат – чтобы сделать все наверняка. Эдисон, конечно, псих, но это не означает, что он дурак. Тоже мне, достойные противники! Мы всего лишь пара однорогих самцов, упершихся в землю. Я с малярией, он – полоумный. Извини, Клер, я не смог так его убить, это я возвращаюсь к тебе, а не то животное, которым я был. Назови меня благородным, постарайся не рассмеяться.

Папоротник все еще качался. Это и предопределило следующий шаг. Если сомневаешься, беги изо всех сил. Малчек отодвинулся чуть назад и пополз по-пластунски. Он нашел тропинку, проторенную каким-то небольшим зверьком. Узкую, но аккуратно сделанную. Абсолютно безопасную, если за тобой не охотиться сверху белка, а что-то не похоже, что Эдисон в настроении лазить по деревьям. Папоротник не колыхнется надо мной, старина. Простые люди ходят неприметными дорогами.

Он решил двигаться к овражку, который приметил раньше. – узкую лощину, которая в начале была довольно мелкой, но потом резко углублялась и изгибалась вопросительным знаком. Если повезет, он сможет забраться по ней в тыл Эдисону, но тот тоже не спит. Знает, что я рядом. Медленнее, приятель.

Пряжка его ремня зацепила торчащую палочку, скрытую под листьями, и сухое дерево хрустнуло с коротким, но четким треском. Листья не пропустили влагу. «Черт», – мимоходом подумал он и решил быстрее укрыться в расселине.

Ружье Эдисона кашлянуло и плюнуло пулями в деревья чуть выше него. Еще несколько выстрелов прозвучали, как падающие издалека камешки. Но Малчек уже был в овражке и присел, стараясь подавить кашель, который угрожал перерасти в отрыжку желчи из его пустого недовольного желудка.

– Почему бы нам не найти хорошую полянку, Малчек, и не отмерить десять шагов. Чисто и приятно, – насмехался голос Эдисона где-то среди деревьев над его головой.

– Засунь это себе в задницу, – тихо пробормотал Малчек и кошачьими шагами начал скользить по рыхлому дну овражка. Налипшие на его ботинки мокрые листья превратили их в валенки. – А когда засунешь, спусти курок.

Овражек оказался ложным обещанием. Он стал мельче прежде, чем Малчек получил желаемое преимущество. Вниз нельзя, тогда, может быть, наверх? Он поднял голову и запрокинул ее, оглядывая деревья, у которых не было вершин. Дохлый номер. Стволы красных деревьев, не сужаясь, уносились ввысь, достаточно шершавые, чтобы упереться ногами, но слишком толстые для обхвата. Малчеку нужно было какое-нибудь молоденькое, лет на пятьсот деревце. Среди секвой попадались и другие деревья, там, где вырубленное пространство обеспечивало им достаточно света для выживания. Но вырубка даст шанс и Эдисону.

Что этот негодяй собирается предпринять? Что он замышляет?

Наверху было очень тихо. «Что-то он замышляет – решил Малчек. – Где мой индейский помощник, на которого можно положиться? Наверно, где-нибудь на фактории напивается огненной водой. А мне приходится выбираться отсюда в одиночку, со своим городским воспитанием. Вот бы сейчас симпатичную пожарную лестницу или окно на третьем этаже. Мясник потерял свою квалификации, я давно не точил свои ножи».

Он снова начал двигаться, прижимаясь спиной к склону овражка, чувствуя, как поднимается навстречу верхнему краю, пока влажные нависающие листья не дотронулись до его волос. Свежий душ капель рассыпался над его лицом. Выход из подвала, первый этаж: эксперименты животных, опавшие листья, сломанные ветки, женское белье, пожалуйста пройдите в лифт.

Затаился ли Эдисон здесь, или он там, где Малчек слышал хруст сломанного сучка? И куда он смотрит?

До сих пор как следует не рассвело, на часах пять тридцать, и деревья отбрасывают собственную тень. Здесь, на дне лесного океана, рассвет наступает позже.

Малчек вытащил замотанный в платок камень из-за ремня и, наклонившись слегка вперед, кинул его обратно в овражек. Камень мягко упал на мокрые листья, издав звук, напоминавший стук футбольного мяча, который и хотел услышать Малчек. Оглушающе близко прогремело ружье Эдисона.

«Боже, он прямо у меня над головой», – понял Майк и поднялся на край овражка, используя свое небольшое преимущество. Он мельком увидел Эдисона, стоявшего за деревом с винтовкой, направленной в другую сторону, пока шуршание листьев не объявило о появлении Майка. Дуло с необыкновенной скоростью метнулось, и Эдисон выстрелил.

«Хитрый дьявол, он ждал меня», – проворчал про себя Малчек, когда пуля слегка зацепила его плечо. Он кинул свое тело в кусты и начал двигаться быстро и пригнувшись; кровь потекла через дырку в верхней части рукава. Рана была поверхностной и Майк не обращал на нее внимания. – «Я все еще могу быстро бегать. Посмотри на меня. По крайней мере, уже достаточно светло, чтобы не натыкаться на проклятые деревья. А это еще что?»

Это был указатель. Цивильная зеленая металлическая табличка с белыми буквами и стрелкой. На ней было написано: «Папоротниковый каньон», – и от нее начиналась тропа, достаточно широкая для двоих и дочиста вытоптанная ногами тысяч туристов.

«О, Мэри, ты только посмотри на эти деревья, – передразнил Майк, сбегая по тропе, слыша за собой топот ног Эдисона, – правда, хорошо, что мы сюда приехали и сами на них посмотрели? Нам не за что не поверят, пока не покажем фотографии. Встань вон там у большого дерева и улыбнись». Малчек пронесся мимо воображаемой Мэри, фальшиво улыбающейся в воображаемую камеру и заскользил вниз по очень даже реальным каменным ступенькам, которые любезно парковая служба соорудила для удобства Мэри. К сожалению, ступеньки оказались больше препятствием, чем удобством. Дождь предательски вылизал поверхность. Майк чуть не выронил винтовку, проехался вниз по потоку в маленьком каньончике, пока не смог восстановить равновесие и снова добежать до внутренней стены, вжимаясь в зеленую завесу папоротников.

«Осторожно на первой ступеньке, Мэри», – предупредил он. Он ждал, когда появится Эдисон. Но тот не появлялся.

Наверно, тоже остановился, чтобы сфотографироваться. К черту Реддесдэйла! Как только я увижу Эдисона, то всажу ему пулю между глаз. Ну давай же, давай!

По-прежнему ничего.

Черт, черт, еще раз черт. Черт три раза вместе с рогами. Ну, давай же!

Пролет. Ладно. Он не выходит. Пока. Тогда нам, эльфам, придется найти грибок, под которым спрятаться.

Малчек начал боком продвигаться вдоль откоса, горький запах сломанного папоротника щекотал ему нос. «Интересно, то ли это место, где мы были прошлой ночью. Клер видела больше, чем я. Я находился тогда где-то во Вьетнаме. Но она сказала «пещера», разве не так? Сколько длится этот каньон? Он, должно быть, достаточно длинный, чтобы иметь имя и собственный указатель, достаточно широкий, чтобы услужливая парковая служба устроила дорожки из камней, пересекающие ручей в глубоких местах, достаточно большой, чтобы привлечь туристов». Малчек, согнувшись, следовал вперед, его глаза изучали каждую щель, каждую тень, которая была чуть темнее, чуть глубже, чем другие. Это? Это то, что он ищет? Конечно, на другой стороне ручья. Как же иначе? Что еще ты хочешь даром, танк и батальон с минометами? Вот именно. Ну, хорошо, вперед!

Он попытался перепрыгнуть через ручей и больно ударился о противоположный склон оврага. Его пальцы схватились за стены из папоротника, обрывая его, пока он не упал через отверстие, которое обнаружила Клер. Сухой папоротник задымился вокруг него пыльными клубами и перемешался с пеленой перед его глазами от возникшей усталости.

Эдисон так и не издал ни звука. Но он был там, наверху. Малчек же сумел избежать шума и, забираясь в пещеру, был на виду не больше секунды, так что, может, обойдется. Он, как пес, повернулся вокруг себя, устраивая винтовку вертикально в ограниченном пространстве. Вряд ли можно назвать это пещерой, скорее расщелина в камнях, но он был совершенно скрыт папоротником, свисающим с треугольного входа. Ждал ли Эдисон такого маневра? Он, забираясь в укрытие, потревожил растения больше, чем следовало, но, если повезет, тени и широкие листья скроют это.

Он устроился поудобнее, чтобы ждать, и жар мгновенно вернулся к нему. Сидя неподвижно, Майк мог бы постепенно отдышаться, но обручи все еще стягивали его грудь и время от времени у него перед глазами все плыло. Поток, казалось, то набухал, то убывал. Противоположный берег то приближался, то удалялся. Майк нащупал в кармане шипы терновника.

Сначала Клер подумала, что слышит шаги Малчека. Но когда они приблизились, она сообразила, что их слишком много. Люди Эдисона из прицепа? Они тяжело дышали, и до нее донеслись ругательства на испанском. Она сжалась в комок так крепко, как только могла, одновременно боясь и выглянуть, и не выглянуть. В этих сумерках так трудно…

Она не узнала первого, невысокого. Но, увидев остальных, почувствовала себя, как будто вернулась домой. Это были Брэнд, Терсон, Гамбини и Гонсалес. «Сиди на месте, они найдут тебя», – сказал Майк. О, Майк, как ты был прав! Ты был прав.

Что ей делать? Встать? Крикнуть? А что, если они подумают, что это Эдисон, и выстрелят в нее раньше, чем… Нет, они не могут. Они знают, что Майк и она где-то здесь, ведь так? Они проходили мимо, быстро удаляясь. Внезапно она заметила кучку мелочи, которую Малчек оставил на земле. Подобрав несколько монет, Клер швырнула их изо всех сил вслед удаляющимся мужчинам. Шум получился небольшой, но абсолютно неожиданный в полупритихшем лесу. Как и результат, убедилась Клер. Мужчины одновременно повернулись и на нее уставились четыре револьвера, восемь глаз и сотни обнаженных нервов.

– Майк! – раздался голос Гонсалеса.

– Нет, это только Клер, – прошептала она и начала выползать из кустов на животе, как это сделал Майк.

Когда она поднялась на ноги, до них донесся ружейный выстрел, за которым последовала автоматная очередь. Все посмотрели друг на друга.

Никто не знал, что сказать.

Клер выхватила винтовку у оторопевшего Брэнда и побежала туда, откуда долетали звуки выстрелов.

Прежде чем появился Эдисон, прошло десять минут, и Малчек чуть не пропустил его, потому что он занимался одновременно наблюдением за каньоном и рассовыванием шипов в ботинки. Только впечатление от чего-то, слишком быстро двигающегося на фоне неподвижного леса заставило его поднять глаза на верхний уступ овражка и… на Эдисона. Тот крался вдоль каньона, примерно в двух футов от обрыва, держа наготове винтовку. Он двигался так быстро, как только мог, его взгляд скользил по оврагу, наблюдая.

Малчек одобрительно кивнул и надел ботинок. Пытаешься обогнать меня? Что ж, очень, очень хорошо. Его одобрение не помешало ему хорошо прицелиться, но камешек, скатившийся из-под ноги Эдисона, помешал. Пуля попала не в ногу, куда целился Малчек, а сквозь ребра и нижнюю долю легкого.

Эдисон закричал и отшатнулся назад от силы выстрела. Малчек отпустил курок и нажал опять, но вторая пуля пролетела выше головы Эдисона, поскольку тот отползал в густые заросли. Малчек опустил дуло чуть ниже и выстрелил наугад в колыхавшиеся, ломающиеся ветки.

Не зная, попал ли он, Майк вылез из пещеры и, с плеском перебежав ручей, залег под нависающим утесом, прислушиваясь к звукам наверху. Он думал, что может рассчитывать на несколько минут передышки, пока Эдисон очухается от первого шока после ранения, но нет, тот все еще полз вдаль, ругаясь.

О'кей, малыш. Теперь ты уже не будешь так быстро бегать. Это уже что-то. Мысли Малчека торопились, когда он глядел налево и направо, стараясь решить, как более коротким путем выбраться наверх. Но определить это было невозможно, поскольку каньон тянулся в обе стороны абсолютно одинаково, не изменяя глубины. «Ясно одно: я не собираюсь вылезать здесь. Может быть, Эдисон и не ожидает очевидного, но он сориентируется достаточно быстро. Да и все равно, мне это не под силу.»

Он побежал в ту сторону, откуда пришел, спотыкаясь и шатаясь от очередного затрагиваемого усилия. Находясь в пещере, он больше ослабел, чем отдохнул. Его мышцы были слишком расслаблены, чтобы быстро включиться, а дыхание забирало все больше сил. Дважды ему пришлось остановиться, иначе он потерял бы сознание. Мир кружился вокруг него под громкий органный концерт, звучавший в его ушах. Наконец Майк добрался до каменных ступенек и почти ползком выбрался наверх, пользуясь ружьем, как посохом. Конечно, в нарушение правил.

Воображаемая Мэри все еще улыбалась там, на фоне секвойи. Тени придали ее глазам и скулам восточные черты. Улыбайся, Мэри. Будет, что рассказать внукам. Она исчезала каждый раз, когда он поворачивался. Но каждый раз, когда Майк снова смотрел на лес, она еще была там, улыбающаяся и наблюдающая за ним.

«Вверх, вот что мне надо. Классическая позиция снайпера.»

Эдисону понадобится хотя бы немного времени, чтобы оправиться от ран. Он бежал от непосредственной угрозы Малчека, но, когда он найдет подходящее укрытие, ему придется остановиться, чтобы оценить ситуацию. Пять минут, может быть, три, чтобы прийти в себя и сориентироваться. Но та скорость, с которой он удирал, означала, что рана не была тяжелой.

На этот раз тропа была союзником Майка, заворачивая обратно к папоротниковому каньону, и он молил бога, чтобы Эдисон не забрался так далеко, прежде чем остановится. Наконец он нашел подходящее дерево, молодую пихту, примерно футов тридцать высотой, росшую рядом с тропинкой и чахлым дубом. Он надеялся, что сможет допрыгнуть до нижних веток, но его грудь и голова становились тяжелее с каждой минутой. Он наклонился, вытащил складной нож из ботинка и раскрыл его. Воткнув его в дерево как можно выше, Майк подтянулся на нем, обхватил дерево и полез наверх. Шипы в ботинках не давали ему заснуть, но, по сравнению с остальным, это были комариные укусы.

Он выдыхался. «Пожалуйста, господи, помоги мне взобраться на это несчастное дерево».

Ремень от винтовки где-то потерялся, и ему приходилось толкать ее впереди себя. Иголки кололи и царапали сквозь его свитер и джинсы. Это хорошо, это все на пользу.

Он не смог забраться так высоко, как хотел – это было ему не под силу. Смирившись с этим, он расположился на довольно толстой ветке и, немного помучившись, пристроил винтовку. Ему пришлось приложить все силы, чтобы не упасть сквозь ветви на тропинку. Когда Майк почувствовал себя более или менее устойчиво, он заставил себя замереть в неподвижности. Он мог простреливать сектор примерно в шестьдесят градусов, и если надо, то и вытащить винтовку из ветвей и переставить. Но он надеялся, что делать этого ему не придется.

Малчек не поверил своим ушам, когда прогремел первый выстрел Эдисона, расщепив ветку над его головой, отчего кусочки дерева упали на его плечи. В руках Эдисона снова был автомат.

– Обезьяна на пальме, – сказал он откуда-то справа.

Слишком поздно до Малчека дошло, что тени его собственной лихорадки обманули его. В лесу стало светлее. Солнце поднималось, и молодая пихта была недостаточно густой. Более того, она стояла среди голых стволов секвой, а не среди других пихт, выделяясь на их фоне.

«В утреннем свете меня, наверно, отлично видно», и Эдисону повезло, что он попал в нужное место, в нужное время. Слушай, Бог, ты опять со мной нехорошо шутишь, – пожаловался Малчек про себя, и начал стрелять в кусты справа от дерева, равномерно и неумолимо покрывая пулями область, откуда раздался голос Эдисона. Ничего хорошего это не сулило. Когда он расстреляет магазин, Эдисон легко его прикончит. Ему нужно спуститься вниз, притом быстро. И есть только один путь.

Когда патроны в магазине кончились, Малчек просто соскользнул с ветки. Сначала медленно, потом набирая скорость, он падал с ветки на ветку, корябая дерево и себя, прижимая ружье к груди и отчаянно стараясь управлять своим телом. Земля поднялась к нему, как кулак, и ударила изо всех сил. Он ничком лежал на тропе, без дыхания, без прикрытия и без спасительного выхода. Что это будет, винтовка или автомат? Вспомнив лицо Эдисона в Пауковых Лугах, он предпочел бы винтовку. В голову, если повезет. Но ему уже давно не везло.

Воздух постепенно проник в его легкие, и он начал дышать. Невыносимо медленно Майк начал сгибать ноги, пытаясь вновь и вновь отыскать точку опоры. Винтовка выскользнула из его ладони. Что-то не так было с его левым плечом. Он не знал, был ли это результат падения, или ранения, или же окончательного предательства тела, в котором уже не осталось сил. Все, что он знал, это то, что винтовку пришлось оставить позади, а ему надо было двигаться.

Совсем близко перед его глазами папоротник вырисовывался с необыкновенной ясностью. Он мог разглядеть каждую нежную прожилку, темные споры на обратной стороне листьев-пальцев, бледные соцветия, тонкие травинки и другие растения.

Муравей, поспешно пробежал перед Майком, когда тот, превозмогая боль и отчаяние, полз к зеленому откосу. Под дубом, под огромными деревьями, под бледно-розовым небом. Его голова шла кругом.

«Помни, помни. Ты охотник, а не добыча. Никогда не думай, как жертва, только, как охотник. Поменяйся, поменяйся с ним местами, ты, осел. Если Эдисон видит тебя, что это значит?

Значит, я вижу Эдисона.

Я не лежу здесь, чтобы умереть, я лежу здесь, чтобы убить.»

Шум приблизился. Приблизился очень медленно. И Майк знал, что Эдисон тоже далеко не в лучшей форме. Значит, есть шанс.

Его пальцы наощупь потянулись к револьверу на бедре. Он чувствовал его. Кобура, перевернувшись при падении Майка, упиралась ему в живот, и все еще хранила свое смертельное содержимое. И, наверно, именно поэтому он так и не перешел к пристегивающейся кобуре. Ему нравилось продевать ремень, ощущать близкое прикосновение револьвера, как сейчас.

Слишком близкое. Не будет даже времени, чтобы вытащить его.

Если он хочет остановить Эдисона, у него всего несколько секунд. И это означает одно: ему придется стрелять вдоль собственного тела, может быть, даже сквозь него, чтобы попасть в цель.

– Хорошая была игра, правда, Малчек? – весело сказал голос Эдисона. Он был счастлив, он был так счастлив! – Разве не так? Я в погоне, ты в погоне, мы в погоне. Можешь встать? Тогда встань и прими пулю в лицо. Это прекрасно, мы прекрасны, разве ты не понимаешь? Другие никогда не узнают, то, что знаем мы, у них никогда не будет власти решать, кому жить, а кому умереть. Мы избранные. Может быть, даже святые. Мы золотые охотники, ты и я.

Эдисон шел по тропе. Хотя его слова были безумны от триумфа и усталости, Малчек знал, что его рука будет твердой и быстрой.

Хотел бы он сказать то же самое про свою.

– Но теперь пришел конец, так? – грустно продолжил Эдисон.

Сожаление, сидящее в его горле, было как жаба на гнилом полене.

– Наконец это мое решение. Как и должно было быть. Ты ведь знал это?

Эдисон возвышался массивной фигурой на тропинке, такой же большой, как секвойи, такой же большой, как вчерашние раскаты грома, нависающий, угрожающий, улыбающийся, приближающийся.

Молясь, чтобы то, что ощущали его пальцы, было правдой, Малчек выстрелил.

Опаляющее пламя обожгло его живот, и шок от взрыва под ребрами заставил невольный крик вырваться из горла. Он промазал.

Эдисон все еще улыбался, подходя. А потом, откуда-то сзади Эдисона, Малчек услышал резкий одиночный выстрел. Винтовка. Кровь хлынула из левой ноги Эдисона, тот вскрикнул и упал на траву, корчась и изгибаясь от боли.

Малчек лежал на листьях папоротника, всхлипывая и задыхаясь. Если бы только его револьвер выстрелил градуса на два выше, он попал бы Эдисону в живот и прикончил его! Но это означало бы на два градуса выше в собственное тело, и он не когда бы не узнал, проиграл он или выиграл. Теперь кто-то дал ему шанс. Гамбини? Терсон? Неизвестный лесник? Кто-то наконец подарил ему Эдисона. Но он должен быть уверен. Он должен покончить с этим делом. В глазах плыло, в ушах жужжало. Малчек слышал стук ног муравья на расстоянии, гигантского муравья в гигантском лесу. Боль пронизывала его тело, как будто кто-то пытался забраться внутрь, набивая его кислотой и льдом, стараясь вытащить его душу.

Майк не смог встать, поэтому пополз. Ближе и ближе к Эдисону, который все еще катался по тропе, шире и шире разбрызгивая кровь.

Чувствуя приближение Малчека, Эдисон повернул голову, и его глаза бешено выкатились, рот выплюнул поток проклятий.

Малчек дотянулся до покрытого лишайником ствола, рядом с тропой, его пальцы царапнули поверхность, затем схватились за шершавую кору. Его рука нашла живую ветвь и уцепилась за нее. Он подтягивался и выталкивал себя наверх, в свою очередь возвышаясь над распростертым человеком, в глазах которого еще сверкало безумие. Прислонившись бесчувственным телом к дереву, Майк вытащил из кобуры револьвер. Теперь его трясло не от лихорадки и не от галлюцинаций. Обыкновенная ярость. Чистая, сжигающая ярость сильнее, чем любое чувство, которое он испытывал в жизни. Ни одержимость и ненависть, ни вина, ни что другое. Он был сыт по горло этим проклятым делом.

Бегство, погони, глупая трата времени. Люди испуганы, люди мертвы, все из-за этой грязной скулящей твари на земле.

– Святые, говоришь? Как боги? Ну, может быть, ты и веришь в эту религию, а я нет. И никогда не верил.

Он поднял маленький вороненый револьвер выше, чтобы Эдисон как следует его разглядел.

Эдисон попытался схватить его за ноги, но Малчек пнул его в лицо и откинул назад на траву. Вдохнув и шагнув вперед, Майк тяжело поставил ногу на правую руку Эдисона чуть выше локтя и безжалостно надавил. Он слышал, как хрустнула кость, и Эдисон закричал опять, стараясь ухватиться за него свободной рукой, пальцы беспомощно цеплялись за джинсы Малчека.

Тщательно прицелившись, Малчек опустошил магазин в руку Эдисона, начав рядом со своей ногой и методично поднимая револьвер к ладони, которая дернулась от четвертого и последнего выстрела. Эдисон вскрикнул, а затем, внезапно и конвульсивно задрожав, застыл.

– Вот он ты, «бог», – добродушно пробурчал Малчек. – Боишься, что не придется тебе больше заниматься золотой охотой. И придется научится вытирать задницу левой рукой.

Он бросил разряженный револьвер на тропу. Стук ног муравья все еще звучал в его голове, так много муравьиных ног, топающих все ближе и ближе. Громче, слишком громко.

Он повернулся, и даже не удивился видению, возникшему перед ним. Реддесдэйл, Терсон, Гамбини и Гонсалес, бегущие по тропе. Следом за ними, далеко позади, Брэнд и Клер. Она плакала, опираясь на шерифа, который нес винтовку. Почему она плачет? Ведь уже все кончено.

Появились еще люди. Сцена напоминала какой-то несчастный случай, на Майка уставились глаза и лица. Может быть, они появились из деревьев. Все остановились. Все смотрели на него. Все чего-то ждали. Чего?

Реддесдэйл решил в этот застывший миг вернуться за свой стол и больше не покидать его. Что-то прошло мимо него в этом лесу. Что-то стремительное, и он не мог его догнать.

Эдисон беззвучно лежал в луже крови. Малчек стоял над ним, как исхудавшее, измазанное грязью пугало, в рваной кровавой одежде, длинные волосы спутаны, испепеляющие глаза над кривой усмешкой.

– Может быть, ему стоит выучиться вязать одной рукой, – посоветовал он, качнувшись назад и снова шагая вперед.

Гонсалес поймал его, когда он падал.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ.

Он опаздывал. Быстро пройдя по коридору и отыскав в кармане брелок со связкой ключей, он отомкнул замок двери квартиры, но она поддалась с трудом. В узком проеме торчала ручка кресла, и он толкал его дверью, пока не отодвинул настолько, что смог протиснуться через щель.

– Эй, – позвал он, – нам больше не нужно баррикадировать входы, помнишь?

Он оттащил кресло туда, где оно должно было находиться, и огляделся.

Клер красила, после того как вернулась из офиса. Опять. И что-то еще… Она неуверенно вышла из спальни.

– Тебе нравится?

– Всегда, особенного в душе.

– Я имела в виду новую лампу, – улыбнулась она, подходя ближе и подставляя лицо для поцелуя.

Он открыл один глаз и нашел взглядом лампу на столике в углу.

– Я просто с ума схожу, – наконец сказал он в ее шею.

– М-м-м, особенно когда ты намыливаешь.

– Я имел в виду лампу.

– А-а.

Он засмеялся, поцеловал ее в ухо и опустился в кресло. Когда Майк расстегнул воротничок и взял у нее стакан с напитком, Клер подтолкнула его локтем, чтобы пристроиться на ручке кресла.

– Как дела?

– От тебя пахнет скипидаром.

– Семьдесят пять долларов за унцию. Ну что, они тебя как следует отчитали?

– Не больше, чем я ожидал. Между неизбежной лекцией Халливелла по поводу несоблюдения субординации и нытья парней из дежурки, недовольных тем, что мы не пригласили их на свадьбу, все было так себе.

– Как ты себя чувствуешь?

– Так себе.

Она провела пальцем по его лицу и под воротничком, расстегнула еще одну пуговичку, стала массировать его плечи. Он наклонил голову вперед.

– О-о! Хорошо! Просто замечательно!

– Может быть, ты вернулся на работу слишком рано? Еще бы пару дней…

– Нет, я чувствую себя нормально. Я просто хотел, чтобы ты меня пожалела. Ты очень хорошо меня жалеешь. Я даже подумываю, не сделать ли ипохондрию своим хобби.

– Еще бы, – она поднялась и вышла в кухню.

Майк, не вставая с кресла, снял пиджак и бросил его на софу. Пиджак не долетел. Он поднял с пола свой стакан и сделал медленный глоток, наслаждаясь.

– Как Гонзо? – спросила Клер, стуча тарелками и кастрюлями.

– Как всегда. В воздухе висела определенная обида, пока я не попросил извинения… за все. Он был так изумлен, что угостил меня ланчем.

– А мне казалось, что ты принципиально против извинений.

Малчек улыбнулся в стакан.

– Ему тоже.

Вода на запотевшем стакане собиралась в капельки, бежала вниз по стеклу и капала ему на колено, образуя влажные круги.

– Если так и дальше пойдет, я, пожалуй, буду бесплатно обедать всю неделю.

Клер погремела посудой еще немного, потом появилась в проеме двери с деревянной ложкой в руках.

– Тебе уже дали задание?

– Конечно. Ничего особенного, восьмичасовая охрана.

– Днем?

– Для начала, да. Защита свидетеля.

Последовало молчание.

– Если она хорошенькая, я устрою тебе сцену.

– Это он, не волнуйся.

– О'кей, – она ушла обратно в кухню.

– Это Эдисон, – сказал он, спустя мгновение, передвигая стакан, чтобы накапать еще больше интересных колечек.

Она снова появилась, уже без ложки, и медленно вошла в комнату.

– Но почему?

– Почему Эдисону нужна защита? Потому что он может купить себе меньший срок, если заговорит, и он это знает. Как и все те люди, которые когда-либо его нанимали. Держать его в тюрьме слишком рискованно, это ясно. Значит, содержание под охраной, «тайник». А я, как всегда, эксперт.

– Но почему ты?

– Это приказ Реддесдэйла.

– Но это ужасно. Я не могу понять… Если… Эдисон ненавидит тебя, ты ненавидишь его…

– Я не ненавижу его. Не теперь. Когда Брэнд подстрелил его, Эдисон стал общей собственностью, а не только нашей.

Клер открыла рот, чтобы поправить его, посмотрела, как он поднимает стакан и пьет, напряженное горло, одновременно хрупкое и сильное. В конце концов это уже не имело значения. Клер нагнулась и подобрала его пиджак, а он задумчиво продолжал:

– И… Я не думаю, что он меня ненавидит. Он успокоился, он в инвалидной коляске, он понял, что для него все кончено. Если не может летать, значит, не орел. Я думаю, это урок для меня. Или наказание. Короче, это плата Реддесдэйлу за то, что я останусь при золотом значке. А я хочу при нем остаться, Клер. Это очень много значит для меня.

– О, Майк…

– Дорогая, меня могли бы выгнать в одно мгновение за любую из тех глупостей, которые я наделал. Или разнести бы в пух и прах безо всякого объяснения. А так, это для меня урок. Может быть, я в нем нуждаюсь. Я думаю, что нуждаюсь, – он притянул ее на свои колени. – Забудь о своем праведном негодовании, крошка. Это моя забота – а не твоя.

После нескольких минут молчания она взглянула ему в лицо.

– Хорошо.

Он улыбнулся, признательный за ее усилие, и взъерошил ее волосы.

– Что думает блестящая руководительница отдела о том, чтобы отправиться в постель с усталым полицейским?

– Ей придется сначала выключить плиту.

– Тогда почему бы тебе этого не сделать?

Она улыбнулась и соскользнула с его колен. Когда он поднялся и потянулся, то заметил груду писем на каминной полке. Он проглядел их и остановился на одном.

– Что это еще за счет от Тихоокеанской Газовой и Электрической компании – 23 доллара 88 центов? Мы здесь всего три недели.

– Там написано за подсоединение и все такое, – отозвалась она из кухни, потом вошла в комнату и выключила в кухне свет.

Он пробежал глазами строчки, напечатанные компьютером.

– А да, вижу.

Она подошла к нему сзади и обняла за талию, и расстегивая пряжку ремня.

– Ты не собираешься позволить такой маленькой вещице, как счет за электричество, тебя охладить, – промурлыкала она ему в шею.

– Нет, пока у меня есть такая маленькая вещица, как ты, чтобы меня разжечь.

Он позволил ей закончить с пряжкой, затем повернулся и начал нежно подталкивать ее в спальню.

– Напомни мне выписать им чек, перед тем как я уйду на работу.

Она оглянулась через плечо и приостановилась:

– А ты быстрый плательщик.

Он подумал и кивнул:

– Я решил, что так легче.

Content

Паула Гослинг
Кобра

ПАУЛА ГОСЛИНГ КОБРА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ.