Шарлотта Роган

Шлюпка

Посвящается Кевину, а также Оливии, Стефани и Нику с любовью

Я же воспел о потопе людям.

Слушай!

Сказание об Атрахасисе, заключительные строки

Пролог

Сегодня я повергла в шок своих адвокатов и даже сама удивилась, что вызвала у них такую реакцию. Когда мы во время перерыва выходили из здания суда на обед, разразилась гроза. Адвокаты поспешили укрыться под навесом ближайшего магазина, чтобы не испортить костюмы, а я замерла под открытым небом и принялась ловить ртом капли дождя, мысленно переносясь назад во времени и в который раз проживая тот, другой дождь, что накрыл нас сплошной серой завесой. Тот ливень канул в небытие, но сегодняшний эпизод впервые навел меня на мысль, что я и сама рискую остаться там же, увязнуть в прошлом и не найти сил вырваться из десятого дня, с которым в шлюпку пришел дождь.

Он был холодным, но радость наша не знала границ. Сначала шлюпку заволокло дразнящим туманом, а потом на нас разом хлынуло как из ведра. Запрокинув головы, мы раскрыли рты и подставили живительным каплям распухшие от жажды языки. Мэри-Энн не смогла или не захотела разомкнуть губы ни чтобы напиться, ни чтобы заговорить. Мы с ней ровесницы. Ханна, которая немногим старше, влепила ей пощечину: «А ну открывай рот, не то хуже будет!»

Скрутив Мэри-Энн, она зажала ей ноздри, чтобы заставить дышать ртом. Так они и сидели, сцепившись в зловещий клубок, и Ханна не давала ей сомкнуть челюсти, чтобы спасительная влага мало-помалу капала в разинутый рот.

— Сюда, сюда! — призывал мистер Райхманн, глава небольшой адвокатской группы, которую наняла для меня свекровь, но не из беспокойства за мою судьбу, а из опасений, что я окажусь за решеткой и тем самым запятнаю репутацию семьи.

Райхманн и его помощники звали меня под навес, но я притворилась глухой. Они страшно разозлились, что их не слышат, точнее, не замечают, а это уже совсем другая штука — на мой взгляд, куда более оскорбительная для записных ораторов, которым безраздельно внимают судьи, присяжные и другие участники процесса: те, кто поклялся говорить правду или воспользовался правом хранить молчание, а также те, чья свобода зависит от конкретной доли истины, которую они решат приоткрыть. Когда же я наконец очнулась и перешла к ним под навес, промокнув до нитки и дрожа от холода, но все же улыбаясь самой себе и радуясь вновь обретенной толике фантазии, они загалдели:

— Что это за выходка? О чем вы только думаете, Грейс? Вы рехнулись?

Адвокат Гловер, самый доброжелательный из всей троицы, накинул мне на плечи свой пиджак, и вскоре ручьями текущая с меня вода пропитала дорогую шелковую подкладку и наверняка бесповоротно испортила вещь; приятно, конечно, что обо мне проявили заботу, но я бы предпочла, чтобы испорченным оказался пиджак статного, импозантного Уильяма Райхманна.

— Пить захотелось, — ответила я, так и не утолив жажду.

— Мы же идем в ресторан. До него рукой подать. Через пару минут вы сможете заказать любой напиток по своему выбору, — убеждал мистер Гловер, а двое других тыкали пальцами в указанном направлении, бормоча какую-то ерунду; но мне нужна была дождевая и морская вода — вся бескрайняя ширь океана.

— Надо же! — выдавила я, смеясь от мысли, что могу выбрать любой напиток, только не тот, которого мне хотелось.

До этого я две недели провела в тюрьме и сейчас глотнула свободы лишь в ожидании вердикта. Хохот гигантскими волнами сотрясал мои внутренности, поэтому адвокаты сочли за лучшее оставить меня в вестибюле, куда мне и принесли еду, чтобы я клевала сэндвич под бдительным оком гардеробщика, восседавшего на своем насесте. Так мы и косились друг на друга, словно две птицы, а меня до колик распирало от смеха: еще немного — и мне бы сделалось дурно.

— Итак, — начал мистер Райхманн, когда мы воссоединились после обеда, — обсудив это происшествие, мы пришли к выводу, что защита по линии невменяемости может, несмотря ни на что, оказаться вполне перспективной.

От мысли, что я не в себе, защитники воспрянули духом. Если до обеда они проявляли нервозность и пессимизм, то теперь, дружно закурив, стали поздравлять друг друга с успешным завершением какой-то неизвестной мне тяжбы. Вероятно, заподозрив у меня нервное расстройство и едва оправившись от первого шока, адвокаты решили заручиться медицинскими документами, пригодными для использования в суде; теперь они по очереди похлопывали меня по плечу и увещевали:

— Не волнуйтесь, дорогуша. Вы и без того достаточно пережили. Доверьтесь нам, мы свое дело знаем.

Упомянув какого-то доктора Коула, они добавили: «В высшей степени благожелательный человек, вот увидите» — и стали сыпать его регалиями, которые для меня были пустым звуком. Не знаю, кто из них — Гловер, Райхманн или тихоня Лиггет — придумал уговорить меня восстановить по памяти цепочку в двадцать один день, чтобы впоследствии предъявить суду мой «дневник» в качестве оправдательного документа.

— Но если мы будем делать ставку на ее невменяемость, то затея с дневником теряет всякий смысл, — осторожно предположил мистер Лиггет, словно боясь нарушить субординацию.

— Пожалуй, вы правы, — согласился мистер Райхманн, поглаживая свой крупный подбородок. — Давайте посмотрим, что еще она учудит, а потом уж примем окончательное решение.

На обратном пути в зал суда, где мне вместе с двумя другими обвиняемыми, Ханной Уэст и Урсулой Грант, предстояло выдержать битву не на жизнь, а на смерть, адвокаты смеялись, размахивали сигаретами и высказывались в мой адрес так, словно меня рядом не было. Мне исполнилось двадцать два года. Замуж я вышла два с половиной месяца назад — и более полутора месяцев оставалась вдовой.

Часть I

День первый

В первый день мы почти все время молчали: просто не могли осмыслить трагедию, которая разворачивалась у нас на глазах в бурлящей воде, и силились хоть что-то понять. Вахтенный матрос Джон Харди, единственный член экипажа, оказавшийся в спасательной шлюпке номер четырнадцать, с самого начала принял командование на себя. Чтобы добавить нашему суденышку остойчивости, Харди закрепил за каждым пассажиром определенное место сообразно его комплекции, а поскольку шлюпка сидела в воде очень низко, нам было запрещено вставать и перемещаться без разрешения. Откуда-то из-под сидений он извлек румпель, прикрепил его к рулю и, кивнув на четыре длинных весла, распорядился, чтобы те, кто умеет грести, принимались за дело. Весла тут же оказались в руках троих мужчин и крепко сбитой женщины по имени миссис Грант. Харди скомандовал им отплыть как можно дальше от тонущего судна и еще прикрикнул:

— Шевелитесь, не то и вас утянет под воду, к чертовой матери!

Сам Харди стоял как вкопанный и, ни на миг не теряя бдительности, умело маневрировал среди обломков, грозивших опрокинуть шлюпку, а гребцы молча работали веслами; от напряжения у них вздулись мышцы и побелели костяшки пальцев. Другие пассажиры неумело хватались за длинные концы весел, но только мешали: лопасти то и дело проскальзывали над волнами вхолостую, даже не касаясь воды, или чиркали по поверхности вместо того, чтобы погружаться в воду ребром и делать мощный захват. А я, переживая за гребцов, упиралась ступнями в дно шлюпки и с каждым взмахом весел напрягала плечи, как будто это могло волшебным образом ускорить ход. Временами Харди нарушал тягостное молчание, бросая фразы вроде: «Отойти еще метров на двести — и мы в безопасности», или «Минут десять, от силы двадцать — и судно полностью затонет», или «Девяносто процентов женщин и детей спасены». Его слова внушали мне уверенность, хотя только что у меня на глазах какая-то женщина, бросив за борт свою маленькую дочь, прыгнула следом и скрылась под водой. Не знаю, видел ли это Харди — скорее всего, видел: его черные глаза, стрелявшие из-под тяжелых бровей, не упускали, как мне казалось, никаких деталей. Я не стала его поправлять, а тем более уличать во лжи. Он виделся мне военачальником, поднимающим боевой дух армии.

Поскольку нашу шлюпку спустили на воду одной из последних, под нами уже кишело сплошное месиво. У меня на глазах столкнулись две шлюпки, лавировавшие среди обломков, и я, с трудом сохраняя рассудок, поняла, что Харди уводит нас к открытой воде, куда еще не успели пробиться остальные. У него снесло бескозырку, волосы развевались на ветру, глаза сверкали; он был в своей стихии, а мы обмирали от ужаса. «Поднажми, братцы! — крикнул он. — А ну покажите, из какого вы теста!» — и гребцы удвоили усилия. Тут у нас за спиной прогремело несколько взрывов, а пассажиры, оставшиеся на борту «Императрицы Александры» или попадавшие в воду, заголосили, как грешники в аду, да простится мне такое сравнение. Обернувшись, я увидела, как неповоротливый корпус океанского лайнера с содроганием накренился, а в иллюминаторах пассажирских кают заметались рыжие языки пламени.

Нас окружали куски искореженной обшивки, полузатопленные бочонки и бухты канатов, похожие на свернувшихся змей. Прибившись друг к другу, мимо проплыли шезлонг, соломенная шляпка и, кажется, детская кукла — зловещие напоминания о чудесной погоде, которой встретило нас то утро, и о праздничной атмосфере, царившей на пароходе. Когда на волне подпрыгнули три бочонка, Харди вскричал: «Анкерки — то, что надо!» — и по его приказу мужчины выловили два из них, после чего он самолично затолкал их под треугольное сиденье на корме шлюпки. В них пресная вода, втолковывал он нам, а раз уж нас не затянуло в воронку от тонущего судна, совсем уж глупо было бы подохнуть от голода и жажды; но я так далеко не заглядывала — мне было не до того. Видя, что шлюпка едва не зачерпывает бортами воду, я думала только о том, что любое промедление уменьшает наши шансы отойти на безопасное расстояние от тонущего лайнера.

Мимо шлюпки проплывали мертвые тела; оставшиеся в живых пассажиры отчаянно цеплялись за любые обломки; я заметила еще одну молодую женщину с ребенком — смертельно бледный мальчуган кричал и тянулся ко мне. Подойдя ближе, мы увидели, что его мать мертва: ее тело бессильно висело поперек какой-то доски, а белокурые волосы веером распустились по зеленоватой водной поверхности. Малыш был в крошечном галстуке-бабочке и в подтяжках; меня поразила несуразность такого наряда, хотя я всегда ценила красивую, подобающую случаю одежду и сама в тот день, как на грех, надела корсет, нижние юбки и мягкие ботиночки из телячьей кожи, совсем недавно купленные в Лондоне. Кто-то из мужчин в шлюпке закричал: «Подойти чуть ближе — и мы дотянемся до ребенка!» На что Харди отозвался: «Отлично, кто из вас готов махнуться с ним местами?»

У Харди был хриплый голос старого морского волка. До меня не всегда доходил смысл его слов, но от этого моя вера в него только крепла. Он был своим в этой водной стихии, он знал ее язык, и чем меньше понимала в его словах я сама, тем было вероятнее, что их поймет море. Вопрос мистера Харди остался без ответа, и мы проплыли мимо плачущего в голос мальчика. Субтильного вида мужчина, сидевший рядом со мной, запротестовал: «Уж лучше дитя подобрать, чем какие-то анкерки!» Но теперь для этого пришлось бы развернуться, а потому краткий порыв сочувствия к тонущему малышу стал быстро угасать, и все промолчали. Упорствовал только худощавый старичок, но немыслимая какофония, в которую сливались адский рев пламени, ритмичный скрип уключин и человеческие голоса, отдающие команды или отчаянно зовущие на помощь, заглушала его пронзительный голос: «Он же совсем кроха. Сколько в нем может быть весу?» Впоследствии мне сказали, что этот настойчивый человек — англиканский священник, но тогда я не знала ни имен, ни рода занятий моих товарищей по несчастью. Никто ему не ответил. Гребцы налегали на весла, а мы раскачивались вперед-назад в такт их движениям — ничего другого нам, похоже, не оставалось.

Вскоре неподалеку от нас возникли трое мужчин, которые плыли в нашу сторону мощными, размашистыми саженками. Один за другим пловцы ухватились за спасательный трос, закрепленный по периметру шлюпки, и этого оказалось достаточно, чтобы через борт хлынула вода. На мгновение один из них встретился со мной взглядом. Его чисто выбритое лицо посинело от холода, но в голубых глазах явственно читалась радость избавления. По приказу Харди первый гребец ударами весла заставил разжаться одну пару рук, цеплявшихся за трос; потом настал черед голубоглазого. Было слышно, как деревянная лопасть бьет по суставам пальцев. Занеся ногу, Харди своим грубым ботинком ударил несчастного в лицо. У того вырвался душераздирающий крик боли. Я не нашла в себе сил отвернуться; никогда в жизни ни одно человеческое существо не вызывало у меня такого мучительного сострадания, как тот безымянный незнакомец.

При описании этой драмы, происходившей по правому борту спасательной шлюпки номер четырнадцать, я поневоле упускаю из виду тысячи других трагедий, что разыгрывались среди бушующих волн у нас за кормой и по левому борту. Где-то там был и мой муж Генри: возможно, он сидел на веслах и тоже бил кого-то по рукам или же сам пытался забраться в шлюпку, но получил отпор. Я утешала себя мыслью, что Генри, который ценой неимоверных усилий обеспечил для меня место в шлюпке, ради собственного спасения действовал не менее настойчиво; но смог бы он поступить как Харди, если бы от этого зависела его жизнь? А я смогла бы?

До сих пор не могу выбросить из головы жестокость мистера Харди: конечно, это было чудовищно; конечно, никому из нас не хватило бы духу мгновенно принять такое кровавое решение; конечно, оно спасло нам жизнь. Вопрос в другом: правомерно ли считать это жестокостью, если любое другое действие обрекло бы нас на верную смерть?

Был полный штиль, но все равно вода раз за разом захлестывала перегруженную шлюпку. Пару дней назад адвокаты экспериментальным путем подтвердили, что появление еще хотя бы одного взрослого человека средней комплекции в шлюпке данного типа создало бы непосредственную угрозу нашей жизни. При всем желании мы не смогли бы спасти других и при этом выжить. Мистер Харди это знал — и не дрогнул. Только его решительное командование в те первые минуты и часы провело черту, за которой нас ждала могила на дне океана. И оно же восстановило против него миссис Грант, самую сильную и громогласную из женщин. Она вскричала: «Изверг! Немедленно вернитесь, нужно спасти ребенка!» — хотя определенно понимала, что тем самым мы бы подписали себе смертный приговор. Зато она показала всем свою человечность, а Харди заклеймила как выродка.

Многим даже в таких условиях не изменяло благородство. Более стойкие женщины проявляли заботу о слабых, а самоотверженные усилия гребцов позволили нам быстро отойти от тонущего лайнера. В свою очередь, мистер Харди, который не оставлял намерения нас спасти, мгновенно выделил для себя тех, кто ему доверял. Остальные далеко не сразу определились в своих пристрастиях. Я, например, вначале тянулась к пассажирам первого класса, игнорируя всех остальных, — оно и неудивительно. Вопреки всем тяготам последних лет, я очень быстро привыкла к роскоши. За нашу каюту люкс Генри выложил больше пяти сотен долларов, и я все еще тешила себя картинами триумфального возвращения к родным берегам — не в качестве несчастной жертвы кораблекрушения и дочери банкрота, а в качестве королевы бала, хотя мои туалеты и драгоценности покоились среди водорослей на дне океана. Вот Генри наконец-то представляет меня своей матери, и она сменяет гнев на милость, не устояв перед моим обаянием и свершившимся фактом женитьбы сына. А мошенники, разорившие моего отца, пробиваются к выходу сквозь толпу, обливаемые всеобщим презрением. В отличие от меня, Харди, проявив то ли жизнестойкость, то ли беспринципность, мгновенно освоился в суровых обстоятельствах; могу объяснить это его матросской сметкой и отсутствием — видимо, врожденным — душевной тонкости. Он прикрепил к поясу нож и повязал голову каким-то куском ветоши неизвестного происхождения, составлявшей разительный контраст с золотыми путницами на бушлате, но эти нарушения уставной формы, которые говорили о его приспособляемости и готовности к любым испытаниям, только укрепили мое доверие. Когда я наконец догадалась посмотреть на другие шлюпки, те уже были точками на горизонте, и это показалось мне добрым знаком, поскольку открытое море таило меньше опасностей, чем бурлящий водоворот вблизи места кораблекрушения. Мистер Харди учтиво обращался к женщинам «мэм» и усадил самых слабых на лучшие места. Он регулярно справлялся о нашем самочувствии, как будто от этого что-нибудь зависело, и поначалу женщины в ответ на его галантность кривили душой, заверяя, что все в порядке, хотя все видели неестественно скрюченную кисть руки миссис Флеминг и полуобморочное состояние испанки-горничной по имени Мария. Не кто-нибудь, а миссис Грант изготовила из подручных средств лубок для сломанной руки миссис Флеминг, и все та же миссис Грант первой задала вопрос, который не давал покоя многим: как в нашей шлюпке очутился Харди? Позже мы узнали, что, вопреки инструкции, предписывающей, чтобы в каждой шлюпке находился опытный моряк, капитан Саттер и большая часть экипажа оставались на борту: они помогали пассажирам и всеми силами сдерживали панику. А мы, медленно, но верно удаляясь от парохода, понимали, что лихорадочная спешка, с которой загружались спасательные средства, возымела противоположное действие — тонущее судно резко накренилось; положение усугублялось еще и тем, что перевозимые в трюмах грузы начали смещаться к одному борту, и наша шлюпка уже не могла опуститься вертикально вниз. Она ежесекундно подвергалась риску удариться о вздымающийся борт, зацепиться или опрокинуться, а матросы, вращавшие шкивы, просто выбивались из сил, чтобы удержать нос и корму шлюпки на одном уровне. Шлюпка, опускаемая вслед за нашей, просто перевернулась вверх дном, обрушив женщин и детей в морскую пучину. С душераздирающими криками они барахтались в воде, но мы не сделали ничего, чтобы им помочь; не будь с нами Харди, мы бы, скорее всего, разделили их судьбу. После всего, что произошло, на свой вопрос о жестокости я отвечаю так: если бы мистер Харди тогда не оттолкнул утопающих, это пришлось бы сделать мне самой.

Ночь

Часов, наверное, через пять нашего дрейфа небо на западе порозовело, затем окрасилось сиреневатым и, наконец, пурпурным, а солнце, как будто раздувшись, сползло к темнеющей линии горизонта. Вдалеке от нас другие шлюпки раскачивались и подпрыгивали на волнах, в точности как наша, окруженная этой черно-розовой бесконечностью; нам оставалось только ждать, ибо теперь наша судьба зависела от других капитанов и экипажей, которые наверняка приняли наш сигнал бедствия.

Я не могла дождаться темноты: мне требовалось как можно скорее опорожнить мочевой пузырь. Харди разъяснил, как это можно будет проделать. Женщинам предлагалось воспользоваться одним из трех деревянных ковшей, изначально предназначенных для вычерпывания воды со дна шлюпки. Терзаясь неловкостью, Харди предложил отдать один ковш в распоряжение миссис Грант, чтобы мы подзывали ее по мере надобности и менялись местами с кем-нибудь из сидящих у борта.

— Тьфу ты! — Мистер Харди комично насупил густые брови. — Дело-то нехитрое! Разберетесь как-нибудь.

Всего пару минут назад он уверенно объяснял назначение каждого предмета из описи оснащения спасательной шлюпки, а сейчас щекотливая тема едва не лишила его дара речи.

Когда огненный диск солнца полностью погрузился в океан, я дождалась своей очереди и пристроилась с ковшом возле борта. К моему ужасу, сумрачное небо и сгустившаяся ночь не сделали меня невидимкой: вокруг просматривались оттенки света и тени, а за тенями — блеск глаз. Я сгорала со стыда: покров тьмы оказался ненадежным, да к тому же в нашей части шлюпки люди сидели так плотно, что уединиться было попросту невозможно. Хорошо еще, что вокруг меня оказались в основном женщины и у них хватило деликатности ничего не замечать. Все мы были на равных; очень скоро у нас сложился неписаный устав, запрещавший всякое упоминание естественных надобностей. Мы закрывали на них глаза, руководствуясь чувством такта, и сохраняли приличия, хотя наша жизнь подвергалась смертельной опасности.

До этого я не могла думать ни о чем другом и пропустила мимо ушей сообщение мистера Харди о наших обстоятельствах и аварийных запасах. Теперь мне стало понятно, что в каждой шлюпке имеется комплект из пяти одеял, спасательный круг на длинном канате, три деревянных ковша, две банки сухих галет, анкерок с питьевой водой и две жестяные кружки. Кроме того, мистер Харди где-то раздобыл полголовки сыра и пару буханок хлеба, да еще выловил среди обломков две дополнительные емкости с пресной водой, — по его мнению, они выпали из перевернувшейся шлюпки. Он рассказал, что на палубе «Императрицы Александры» в особом ящике раньше хранились компасы, но во время прошлого рейса ящик куда-то запропастился, а судовладелец не успел поставить новый, поскольку из-за событий в Австрии вынужденно передвинул отплытие на более ранний срок.

— Хотите верьте, хотите нет, но моряки тоже тянут, что плохо лежит, — сказал он. А потом со значением добавил, что вовремя смекнул прихватить с собой брезентовый чехол от дождя, защищавший шлюпку на палубе лайнера.

— Зачем он нужен? — возмутился мистер Хоффман. — Такая тяжесть, да к тому же много места занимает.

Но мистер Харди твердил свое:

— В шлюпке недолго промокнуть, вот увидите. Кто знает, сколько еще нам болтаться по волнам.

Многие пассажиры надели спасательные жилеты; правда, хранились они в каютах, и, когда началась паника, не всем хватило самообладания и времени, чтобы их вытащить. Сам Харди, две неразлучных сестры и старичок по имени Майкл Тернер остались без жилетов.

Вскоре после моего возвращения на место Харди вскрыл одну из банок и впервые роздал нам галеты — твердые как камень небольшие квадратики, которые невозможно было надкусить, не размочив слюной или водой. Сжимая губами такой сухарь, я ждала, когда же краешек размякнет у меня во рту, а сама тем временем смотрела в небо, на мириады звезд, которые пронзали необъятную тьму, бескрайнюю, как океан, и молилась хранившим меня силам природы, чтобы они уберегли и моего Генри.

В душе у меня теплилась надежда, но женщины одна за другой не выдерживали и заливались слезами. Харди выпрямился в раскачивающейся лодке и провозгласил:

— Может, ваши близкие погибли, а может, и живы. Считайте, что они плывут в шлюпке, как мы, и не тратьте драгоценную влагу на слезы.

Невзирая на его совет, всхлипы и тихие причитания не смолкали всю ночь. Я чувствовала, как трясет сидящую рядом девушку, а один раз у нее вырвался гортанный звериный стон. Я осторожно тронула ее за плечо, но, казалось, ей от этого стало только хуже; убрав руку, я стала слушать монотонный плеск волн. Миссис Грант расхаживала по рядам, всеми способами успокаивая самых безутешных, но вскоре Харди велел ей сесть на место и сказал нам, что сейчас разумнее всего будет устроиться поудобнее и отдохнуть; по мере сил мы так и сделали, прижимаясь боками друг к дружке, ободряя себя и соседей. Наперекор всему, очень многие сумели подремать.

День второй

На следующее утро, когда мы проснулись, мистер Харди огласил нам график дежурств, в том числе и для гребцов: самым крепким предстояло сменять друг друга на веслах. Миссис Грант и всем мужчинам, за исключением мистера Тернера, предписывалось занять места у бортов, рядом с уключинами, которых было восемь, и начинать грести по команде мистера Харди, посменно передавая две пары весел вперед или назад. Сам Харди прикинул силу ветра и течения, а потом я услышала, как он сказал сидевшему рядом с ним пассажиру, что грести нужно лишь для того, чтобы нас не сносило течением, поскольку сейчас самое верное дело — держаться вблизи места кораблекрушения. Все остальные по очереди орудовали черпаками. Шлюпка сидела очень низко, и, несмотря на почти полное безветрие, вода то и дело перехлестывала через перила (или, как выражался мистер Харди, через планшир), угрожая промочить нашу одежду и входившие в аварийный запас одеяла. Больше всего доставалось тем, кто сидел на носу, на корме и на длинных скамьях вдоль обоих бортов. Эти люди загораживали собою счастливчиков, устроившихся в середине.

Закончив раздачу галет и воды, Харди велел нам сложить одеяла в носовой части шлюпки и тщательно накрыть брезентовым чехлом, чтобы защитить от брызг и от возможной течи. Он объявил, что женщины смогут в очередь отдыхать там по трое, но не долее двух часов подряд. Коль скоро на борту оказалась тридцать одна женщина — если причислить к ним маленького Чарльза, — выходило, что каждая могла один раз в сутки прилечь в этом уголке, который сразу же окрестили «дортуаром». В оставшееся время там дозволялось по желанию отдыхать и мужчинам.

После обустройства места отдыха мистер Харди обязал гребцов по возможности держаться в пределах видимости других шлюпок. Чтобы приносить хоть какую-то пользу, я весь день вглядывалась в даль, защищая глаза ладонью от слепящих солнечных бликов. Так я чувствовала свою причастность к общему делу. Мистер Нильссон, представившийся сотрудником какой-то судоходной компании, всячески ратовал за четкую организацию и пожелал выяснить у мистера Харди, на какой срок хватит запасов продовольствия, но тот ушел от прямого ответа, бросив, что это не предмет для беспокойства, коль скоро нас в ближайшее время спасут, а он абсолютно уверен, что именно так и будет. Больше мы не заводили почти никаких разговоров, тем более что бессмысленные взгляды и расширенные зрачки многих женщин выдавали состояние шока. В ту пору я знала по имени только двоих пассажиров шлюпки. Полковник Марш, крупный представительный мужчина, овдовевший несколько лет назад, ужинал за капитанским столом, как и мы с Генри; а еще я узнала миссис Форестер, тихую женщину с беспокойным взглядом, которая неизменно появлялась на палубе лайнера либо с вязаньем, либо с книгой. Полковник мне энергично покивал, а миссис Форестер, даже не ответив на мою приветственную улыбку, отвернулась.

До самого вечера мы напряженно высматривали хоть какое-нибудь судно. Все это время Харди стоически молчал, изредка обрушивая на нас географические факты или свои профессиональные познания. Меня озадачила среди прочего краткая лекция о различной отражающей способности воды в районе экватора и у полюсов, где земная поверхность изогнута гораздо сильнее. Нашу спасательную шлюпку номер четырнадцать он называл вельботом и отмечал, что такой вельбот способен идти как на веслах, так и под парусом; действительно, в одной скамье, ближе к носовой части, имелось круглое отверстие для мачты, хотя ни мачты, ни паруса у нас не было. Кроме того, Харди рассказал, что из-за разницы в скорости вращения Земли, которая на экваторе гораздо выше, чем у полюсов, на земной поверхности образуются различные зоны ветров. В момент кораблекрушения мы шли курсом на запад в районе сорок третьего градуса северной широты, а поэтому оказались как раз в зоне преобладающих западных ветров. Он уточнил, что западный ветер — это тот, который дует с запада на восток, а не наоборот, и что мы находимся на пересечении оживленных путей, которые были освоены еще в эпоху парусных судов, использовавших преимущества западных ветров. По его рассказам, паруснику, идущему — как шел и наш пароход — с востока на запад, приходилось бороться и с течением, и с ветром, но изобретение парового двигателя позволило сократить маршрут, сдвинув его к северу, хотя идти по-прежнему приходилось против ветра. На горизонте — как раз там, где ожидалось, — в результате этих рассказов перед нами возникали видения многочисленных, на любой вкус, пароходов, спешащих к нам на выручку. Но мистер Нильссон быстро избавил нас от иллюзий:

— Кого сейчас понесет в Европу? Там война в разгаре!

При упоминании о войне полковник расправил плечи и с готовностью подтвердил: «Вот именно», однако Харди, мрачно взглянув на обоих, возразил:

— Есть ведь регулярные рейсы. Вы, главное дело, не зевайте, а то, не ровен час, угодим какой-нибудь посудине под киль.

В ожидании встречного парохода субтильный человечек — как выяснилось, священник — повел нас в молитве. При совершенно заурядной внешности у него оказался чарующий голос, и, когда он заговорил, я уже не могла отвести от него глаз. Позднее я обнаружила, что, рассуждая о малознакомых материях, он терял этот дар и только в молитве обретал себя; слова его разносились над водой, объединяя нас всех. Этот человек определенно нашел свое призвание, а я уже не впервые задалась вопросом: если обстоятельства вынуждают тебя играть роль, противную твоей природе, правомерно ли считать это человеческой трагедией? Впоследствии мне пришлось пересмотреть свое мнение о священнике, и его тенорок стал казаться мне свидетельством слабости, но тогда отрадно было смотреть на это одухотворенное верой лицо и слушать, как высокий голос вдыхает жизнь в древние слова молитвы.

Несмотря на общую цель, среди пассажиров начались дрязги, вызванные мелочной завистью. Сидевшие вдоль бортов сильнее рисковали промокнуть от брызг, чем устроившиеся в середине, а когда мистер Харди установил очередность пользования «дортуаром», одна бесцеремонная особа, миссис Маккейн, потребовала обеспечить право на внеочередной отдых для дам ее возраста. Никаких доводов она не слушала, но, пролежав под брезентом считаные минуты, заявила, что там невыносимо жарко, а потому ее очередь следует передвинуть на ночное время. Из-за большой скученности перемещаться по шлюпке было опасно, и, когда миссис Маккейн, возвращаясь на место, пошатнулась, через борт потоком хлынула вода, отчего мистер Харди рявкнул:

— Сидеть по местам, никому не вставать без моего разрешения!

Мистер Хоффман первым высказал то, о чем думали все: шлюпка перегружена. Через пару минут полковник Марш указал на гравированную латунную табличку, прикрученную к правому борту, рядом со вторым рядом весел: «Вместимость 40 человек». Хотя нас было всего тридцать девять, все видели, что шлюпка сидит в воде слишком низко и спасает нас только штиль. Надпись на табличке озадачила всех, и в первую очередь дисциплинированного полковника Марша: он хотел не только порядка во всей вселенной, но однозначности правил.

— Одно дело — устное распоряжение, — твердил он, — но кто-то же выгравировал эти цифры на века! — Беспрестанно протирая пальцами латунь, он пересчитывал по головам тридцать девять пассажиров и удрученно качал своей крупной головой по поводу такой несуразицы.

В какой-то момент он попытался найти понимание у мистера Харди, но тот лишь огрызнулся:

— А что вы предлагаете? Жалобу настрочить?

Впоследствии мы выяснили, что длина этого плавучего средства составляла двадцать три фута, ширина — семь футов в самой широкой части, а осадка — менее трех футов по центру и что прежние владельцы «Императрицы Александры» в целях экономии внесли поправки в проект спасательных шлюпок, которые теперь, в силу своей конструкции, могли вместить только восемьдесят процентов от запланированного предела в сорок человек. А заказ на таблички, очевидно, изменить не потрудились. Думаю, наша шлюпка не затонула в первый же день только благодаря тому, что в ней оказались преимущественно женщины, причем стройные, весившие меньше среднего.

Мистер Хоффман и мистер Нильссон часто сидели голова к голове, отчего у меня возникало впечатление, будто их что-то связывает, но, поскольку их места были на корме, а мое — в первой трети шлюпки, ближе к носовой части, ни поговорить с ними, ни расслышать их беседу мне не удавалось. Иногда они втягивали в разговор мистера Харди, хотя тот по большей части держался отчужденно. Перемещение по шлюпке давалось нам с трудом, и, когда очередная тройка женщин, направляясь к «дортуару», сделала неосторожное движение, шлюпка опять зачерпнула бортом воду. Мистер Нильссон шутливо поинтересовался, не желает ли кто-нибудь поплавать, а еще лучше — вдвоем, но полковник Марш его окоротил:

— Неплохая мысль. Покажите пример — сигайте за борт.

— Да тут никто, кроме нас с Харди, ни бельмеса не смыслит в судоходстве, — парировал мистер Нильссон и объяснил, что вырос в Стокгольме, где яхты едва ли не привычнее автомобилей. — Столкнете меня за борт — вам же будет хуже, — вызывающе добавил он, и от его шутливого настроя не осталось и следа.

— Речь идет не о том, чтобы сталкивать кого-то за борт, — речь идет о добровольцах, — резонно заметил мистер Хоффман, но тогда еще мы находились в шлюпке менее двух суток.

На море почти все время стоял штиль, и мы пока верили, что спасение близко. Мало-помалу Харди перестал отмахиваться от замечаний мистера Хоффмана и, похоже, начал к нему прислушиваться. Еще утром, в ответ на предложение как-нибудь объединиться с другими шлюпками, он громогласно заявлял:

— Нечего пороть горячку. Нам бы не пропустить пароход или траулер.

Однако теперь эта троица все чаще о чем-то переговаривалась, и к вечеру, когда мистер Хоффман опять стал излагать свои планы на случай экстренной ситуации, Харди согласно кивнул и устремил взгляд за горизонт, как будто увидел нечто скрытое от других.

— Если поднимется ветер, спорить и препираться будет поздно, — услышала я слова мистера Нильссона, обращенные к полковнику Маршу. — Планы нужно строить заблаговременно — для верности.

Однако мистер Харди был не из тех, кто повинуется чужим приказам, и у меня возникло такое чувство, будто мы все стали заложниками каких-то тайных помыслов, но в тот миг мои мысли сковало страхом; только сейчас, находясь во власти совершенно иных сил и оглядываясь назад, я могу предположить, что сети интриг и обмана плелись в шлюпке с самого начала.

Как ни странно, с течением времени в голове у меня прояснилось. В первые часы после кораблекрушения ужас лишил меня способности трезво мыслить: я не чувствовала ни холода, ни жары, ни голода, ни жажды, принимала желаемое за действительное и докучала сидевшей рядом девушке: «Что там такое, Мэри-Энн? Впереди, чуть левее. Блестит на солнце, видишь?»; или: «Что там за темное пятно, Мэри-Энн? Похоже, корабль, да?»

К вечеру второго дня, когда громадный оранжевый шар солнца тяжело опустился в океан, люди уже достаточно отошли от первого потрясения, чтобы начать жаловаться на затекшие мышцы и промокшие ноги. Мистер Хоффман объявил:

— Если добровольцы не сыщутся, будем тянуть жребий.

Тут молчаливая Аня Робсон, о которой Мэри-Энн говорила «дамочка из третьего класса», бросила на мистера Хоффмана суровый взгляд и накрыла сынишку, Чарльза, полой своего плаща. Она не хотела, чтобы ребенок такое слышал.

— Следите за своей речью, — неизменно повторяла она, если кто-то из мужчин заговаривал о смерти или отпускал крепкое словцо. — Здесь дети.

Не понимаю, почему она так остро реагировала, — видимо, это позволяло ей забыть о море, которое бесконечностью простиралось вокруг, меняя цвет от синего к серому, когда на солнце набегала тучка, или от серого к алому, когда пылающее светило спускалось к горизонту. Молодая немка по имени Грета Виткоппен разрыдалась, и вначале я решила, что она боится наступления темноты или скорбит о потере кого-то из близких, но потом стало ясно, что ее устрашали мужские разговоры.

Миссис Грант наклонилась к ней и похлопала по плечу:

— Успокойтесь. Вы что, мужчин не знаете?

Это мгновенно привело Грету в чувство, и она во всеуслышание заявила:

— Только людей пугают. Зачем говорить такие вещи?

В другой раз она обратилась непосредственно к мистеру Харди:

— Советую задуматься, как вы выглядите в глазах общества.

— В глазах общества! — ухмыльнулся Харди. — Общество знать не знает о моем существовании.

— Со временем узнает, — решилась она. — И будет судить ваши дела.

— Оставьте это для историков! — прокричал ей Хоффман, а Харди рассмеялся навстречу поднявшемуся ветру:

— Мы покамест не канули в историю — и слава богу! На свалку истории нам еще рановато!

По-моему, Грета первой приняла сторону миссис Грант. Я услышала ее сентенцию:

— Если они не думают о людях, вспомнили бы Господа. Господь вездесущ. Господь все видит.

На это миссис Грант ответила:

— Что с них взять — мужчины. Едва ли не каждый мнит себя богом.

А потом она у меня на глазах похлопала Грету по руке и прошептала:

— Мистера Харди я беру на себя.

Из всех пассажиров шлюпки только три женщины из Италии, да еще гувернантка Мария совсем не говорили по-английски. Итальянки, одетые как одна в длинные черные мантильи, тесной кучкой сбились впереди, то храня молчание, то разражаясь быстрыми, неразборчивыми тирадами, будто у них убегало невидимое молоко. Мария направлялась в Бостон, на службу в богатую семью, проживавшую в самом дорогом районе — Бикон-Хилл. Она то и дело закатывала истерики, но это не могло меня растрогать. Даже самые добросердечные из женщин понимали, что такая потеря самообладания может передаться остальным. Немного владея испанским, я пыталась ее успокоить, но каждый раз она вцеплялась мне в одежду, вскакивала со скамьи и принималась размахивать руками; другие женщины утомились усаживать ее на место и сочли за лучшее не обращать внимания.

Признаюсь, я подумала: как легко было бы подняться на ноги и под видом помощи столкнуть Марию в воду. Она сидела прямо у борта; мне было ясно, что без нее самой и ее экзальтированных выходок всем стало бы только лучше. Спешу добавить, что ничего подобного я не сделала, а упоминаю об этом с единственной целью: показать, как быстро в такой ситуации расширяются границы представлений, как хорошо я в глубине души понимала мистера Хоффмана, предложившего облегчить лодку, и как трудно забыть подобное предложение, единожды высказанное вслух. Вместо этого я поменялась местами с Марией, чтобы она, если не удержится на ногах, рухнула на голову мне или Мэри-Энн — только бы не в соленую морскую пучину.

Теперь я оказалась у самого борта, и гребцы, пытаясь противостоять течению, обдавали меня брызгами. Как следует подумав, я вытянула руку и коснулась воды. Она обожгла меня холодом и будто бы потянула за пальцы, соблазняя погрузиться глубже; впрочем, вода здесь была ни при чем — виной всему были рывки нашей шлюпки, а еще, не исключаю, мое не в меру разыгравшееся воображение.

День третий

За минувшие двое суток нашего дрейфа первоначальный шок отступил. Зрачки у Марии сузились до нормального размера; она даже скорчила смешную рожицу малышу Чарльзу, когда тот высунул нос из-под материнского плаща. Мы отплыли на значительное расстояние от места кораблекрушения, и останки лайнера нам больше не попадались, но, возможно, мы болтались на одном месте, а обломки просто отнесло течением. В общем, «Императрица Александра» исчезла без следа. Если бы не наше бедственное положение, кто-то мог бы подумать, что ее и вовсе не было. Мысли о пароходе перекликались с моими размышлениями о Боге: оба были первопричиной всего, но либо оставались невидимы глазу, либо устранились, разбившись о свою же преграду.

Священник сказал, что это испытание укрепило — или обещало вот-вот укрепить — его веру; миссис Грант, по ее словам, напротив, укрепилась в своем безверии; а хрупкая Мэри-Энн примирительно шепнула: «Тише, тише, это уже не важно» — и торжественно затянула псалом за тех, кто в море. Мы подхватили, ощутив душевное волнение перед лицом своей трагедии и своей избранности. Меня растрогало, что даже миссис Грант пела вместе со всеми, — так велико было чувство единения и радости оттого, что мы остались в живых.

Если Мэри-Энн с детской наивностью принимала буквальный смысл библейских истин, то я, воспитанная в англиканском духе, смотрела на мир с практической точки зрения. Все то, что подвигает людей к нравственности, я считала добродетельным, но никогда не углублялась в дебри, чтобы решить, в какие именно догматы я верю, а в какие — нет. Я с почтением относилась к Библии — к тому внушительному фолианту, что недвижно покоился в маминой комнате, где мы с сестрой усаживались перед сном, чтобы послушать сказку на ночь. Был у меня и собственный томик Библии, маленький и неказистый, откуда надлежало заучивать отрывки для воскресной школы; после конфирмации, в одиннадцатилетнем возрасте, я убрала его в ящик комода и больше не доставала.

Мистер Харди сохранял уверенность и даже некоторую мрачноватую веселость.

— Везет нам с погодой, — заметил он. — Ветер юго-западный, очень слабый. Чем выше облака, тем меньше влажность. Не иначе как такая погодка еще продержится.

Меня это никогда не интересовало — ни до, ни после, но в тот миг мне по какой-то причине вдруг захотелось выяснить, почему облака белые, ведь считается, что они состоят из воды, а она бесцветная. Я спросила об этом у мистера Харди — кто, как не он, должен был знать такие вещи, но в ответ услышала:

— Море бывает синим, бывает черным, да любого, считай, цвета, а барашки на волнах белые — и все это вода.

Мистер Синклер, с которым я прежде не общалась, хотя и не раз сталкивалась на палубе, где он дышал воздухом в инвалидном кресле, тоже откликнулся на мой вопрос: не будучи специалистом, он где-то вычитал, что цвет облаков обусловлен преломлением солнечных лучей, а также тем, что при низкой температуре в верхних слоях атмосферы мельчайшие капли воды превращаются в кристаллики льда.

Зато мистер Харди разбирался кое в чем другом. Он рассказал, что на «Императрице Александре» имелось двадцать шлюпок, из которых не то десять, не то одиннадцать были благополучно спущены на воду. Это означало, что по меньшей мере половине из восьмисот пассажиров удалось спастись. В отдалении мы видели две шлюпки, но не представляли, какая судьба постигла остальные. Поначалу мистер Харди приказал гребцам не приближаться к другим спасательным средствам, но полковник Марш высказался за то, чтобы подойти на безопасное расстояние и выяснить, нет ли там наших родных и близких; у меня захолонуло сердце при мысли, что в одной из шлюпок может оказаться мой Генри, целый и невредимый. Но Харди отрезал:

— А что толку? Все равно мы друг другу не поможем.

— Мы сильны числом, — вмешался мистер Престон, хранивший самый серьезный вид, и я прыснула, решив, что это шутка: он ведь служил бухгалтером.

— Хотя бы удостоверимся, что они живы-здоровы, — настаивал полковник; ему вторил и мистер Нильссон — один из тех, кто помогал Харди отталкивать пловцов и, с моей точки зрения, не отличался особым человеколюбием.

— А если нет? — бросил Харди. — Что тогда? Последнюю рубашку отдадим? — Он не унимался: дескать, невооруженным глазом видно, что одна шлюпка перегружена не меньше нашей, а у второй остойчивость ни к черту.

— Что вы имеете в виду? — переспросил Хоффман.

— Вон у нее какой крен.

Из-за того что Харди переговаривался, естественно, с теми из мужчин, которые сидели ближе к нему, складывалось впечатление, будто только к ним он и прислушивается. Мистер Синклер, у которого отказали ноги, но не голова, и священник, чьим моральным авторитетом нельзя было пренебрегать, сидели в носовой части шлюпки, не имея возможности поговорить с Харди, но сейчас они вступились за женщин. Мистер Синклер сказал:

— Некоторые хотят узнать, нет ли там их спутников или мужей.

Его приятный тембр придал этому пожеланию особую убедительность. Священник добавил:

— Не далее как вчера вы говорили, что наша шлюпка перегружена. Если вы правы насчет второй шлюпки, туда можно было бы пересадить несколько человек.

Но его голосу не хватало силы, отчего такое предложение прозвучало необдуманно и вяло. Не дав ему договорить, Харди замотал головой:

— Сами посудите: будь у них возможность принять на борт кого-нибудь еще, неужели люди из перегруженной шлюпки не использовали бы такой шанс? Те шлюпки гораздо ближе друг к другу, чем к нам.

— Надо хотя бы переговорить с пассажирами, — стоял на своем полковник.

— Так и быть, — сдался Харди после долгой паузы. — Подойдем на расстояние слышимости, а дальше я сам решу.

Гребцы налегли на весла, а у меня перехватило дыхание на подходе к ближайшей шлюпке. Я молилась о встрече с Генри, не смея надеяться. Мэри-Энн зашептала, что готова принести в дар морю свое обручальное кольцо, лишь бы ее мать оказалась в одной из этих шлюпок, и я знала, что такие мысли возникают не только у нее. Мы шли навстречу солнцу, и его слепящие лучи мешали разглядеть лица. Только вблизи я узнала Пенелопу Камберленд, с которой познакомилась на «Императрице Александре», но мужчин насчитала всего четверых, и Генри среди них не было. Под горестные вздохи мистер Харди вскричал:

— Ближе нельзя! Суши весла!

Какой-то бородач осведомился, как мы держимся; потом они с Харди еще обменялись парой слов, перекрикиваясь на расстоянии.

— Со вторым вельботом контакт есть? — спросил его Харди.

— Есть! — прокричал в ответ бородач, который, видимо, был за старшего. — Там народу — менее половины лимита, но с ними судовой штурман, так он, похоже, спятил: говорит, им нарочно пробили днище. Хотел часть пассажиров пересадить к нам, а когда я отказал, он двоих вышвырнул за борт. Пришлось их подобрать. Сами видите, что у нас творится.

Действительно, та шлюпка была перегружена сверх всякой меры — как и наша.

— Среди вас моряки есть? — прокричал Харди.

— Нет!

— Аварийный запас под банками — нашли?

Бородач кивнул. Мистер Харди прокричал ему, что перед крушением были отправлены сигналы бедствия и несколько радиограмм, а значит, помощь должна подоспеть в течение суток, самое большее двух; что пора бы кому-нибудь уже прийти нам на выручку и что в ожидании спасательной операции нам выгодно держать друг друга в поле зрения.

Меня даже не насторожило, что мы впервые услышали о каких-то радиограммах, но мужчины стали наперебой допытываться, каково было их содержание и поступил ли хоть один ответ.

— Какой там ответ, когда на судне пожар был, — отрезал Харди и тут же спросил бородача, известна ли ему фамилия штурмана с другой шлюпки.

— Блейк! — прогремело в ответ. — Его фамилия Блейк! — И бородач махнул в сторону другой шлюпки, качавшейся на волнах в четверти мили к востоку.

— Блейк? Точно? — переспросил Харди, обращаясь скорее к себе, нежели к своему собеседнику, и мне показалось, что по его лицу пробежала мимолетная тень, как будто эта весть озадачила его сильнее, чем он хотел показать. Но он тут же продолжил: — По возможности не теряйте нас из виду, а если начнется шторм, налегайте на весла и разворачивайте нос против ветра. Тогда сумеете продержаться.

С этими словами он дал гребцам знак к отходу.

— А как же вторая шлюпка? — забеспокоился полковник, но мистер Харди наотрез отказался к ней приближаться, заявив, что ему и без того все ясно.

Полковник заворчал, но смирился; если решение мистера Харди и было кому-то не по нутру, все прикусили язык. Сейчас я склоняюсь к мысли, что пренебрежение полупустым спасательным средством стало нашей роковой ошибкой. Трудно было поверить, что этот Блейк будет продолжать расправу, а их знакомство с мистером Харди могло сыграть нам на руку. До сих пор удивляюсь, почему смолчала миссис Грант. Если она и собиралась вмешаться, ее, видимо, опередил полковник, изменивший направление разговора.

— Откуда вы в таких подробностях знаете, что происходило в радиорубке? — обратился он к мистеру Харди.

— От Блейка. Когда рвануло, вся палубная команда бросилась наверх, к шлюпкам, чтобы обеспечить посадку пассажиров. Я смотрю — Блейк уже тут. Это, кстати, он мне приказал: «Давай-ка в четырнадцатую, дружище. Без моряка на борту им каюк».

И правда, мне смутно помнилось, что в тот трагический день мистер Харди у меня на глазах переговаривался с каким-то человеком. В других обстоятельствах я бы решила, что они ожесточенно спорили, но среди общей сумятицы и неразберихи такое даже не пришло в голову. На мой взгляд, те двое почти не различались формой одежды, только у Харди рукава были гладкими, а у другого на обшлагах поблескивал золотой позумент. Теперь мне стало казаться, что именно этого человека и остановил Генри, когда мы выскочили на палубу после взрыва. Вскоре появился Харди; тот офицер сразу оставил нас на его попечение, а сам побежал дальше. Признаюсь, среди этого хаоса я мало что соображала и опомнилась лишь тогда, когда меня подхватили чьи-то сильные руки. Шлюпка начала опускаться; передо мной промелькнуло взволнованное лицо мужа, и больше я его не видела.

Мистер Харди решил нас приободрить. Напомнил, что мы находимся в районе оживленных морских путей, и объявил, что держит курс на Большую Ньюфаундлендскую банку: в этом названии чудилось нечто прочное и незыблемое, сродни меловым скалам Дувра или облицованной мрамором громаде здания, где служил Генри.

— К вашему сведению, этот район нанесен на карту, — добавил Харди.

Как такое возможно? — усомнилась я, в отчаянии озираясь по сторонам. Мыслимо ли отличить один квадрат океана от другого, если здесь нет никаких ориентиров, ни клочка суши, а есть лишь бескрайняя синева, играющая нами, как жалкой пылинкой?

Харди с самого первого дня вызывал у меня восхищение. Тяжелая нижняя челюсть и слегка выдающийся вперед подбородок не делали его менее привлекательным, но скитания по морям наложили свой отпечаток на его внешность и осанку. Его открытый, бесхитростный взгляд не вязался с образом прожженного морского волка. Даже в этом тесном мирке Харди постоянно был при деле. Похоже, он сроднился с морем, но никогда с ним не фамильярничал; единственный из всех, он принимал наше положение как данность. Все остальные роптали. Мэри-Энн донимала соседей бесконечными сетованиями:

— За что? За что нам такое, Боже милостивый? Чем мы провинились?

Мария с кастильским выговором твердила то же самое. Священник, истолковавший эти вопросы буквально, всерьез решил ответить проповедью, но мистер Харди не терпел славословия.

— У человека один путь: родился, страдал, помер. С чего вы взяли, что заслуживаете другой участи? — прикрикнул он, видя, что обтекаемые фразы священника не находят никакого отклика.

После каждого такого выпада полковник Марш ворчливо повторял:

— Его бы в полк — там живо спесь собьют.

Как будто нам ничего не стоило перенестись на твердую землю, вскочить в седло и ринуться в атаку под началом полковника.

Свои высказывания мистер Харди стремился облечь в конкретную форму, тогда как священник, полковник и особенно миссис Грант склонялись к философствованиям и общим словам. Например, Харди говорил так: «Если затянуть пояса, еды хватит на пять дней, а то и на шесть»; как я сейчас понимаю, он был силен тем, что верно просчитал наши возможности, вычислил, что мы находимся строго между сорок третьей и сорок четвертой параллелями, а кроме того, не обнаружил ни малейшей склонности к самокопанию. Миссис Грант, напротив, прибегала к расплывчатым, малозначащим словам утешения. И все же меня трогало, когда она, поворачиваясь то к одной, то к другой женщине, проявляла нежную заботу: «Плечо не болит?» или: «Закройте глаза и думайте о хорошем». Что касается священника, он счел своим долгом порыться в памяти, выбрать подходящие к случаю нравоучительные строки из Священного Писания и декламировать их вслух. Меня это раздражало, зато нелюдимая Изабелла Харрис, потерявшая при кораблекрушении свою больную мать, постоянно обращалась к нему с вопросами вроде: «Что говорит об этом Второзаконие?» — и священник в угоду ей цитировал, как помнил: «Всякое место, на которое ступит нога ваша, будет ваше; от пустыни до моря западного будут пределы ваши».

В то утро мы прониклись духом единения. Все своими глазами увидели, что представляет собой шлюпка, где нет мистера Харди, и возблагодарили судьбу, которая поставила нами командовать настоящего моряка, сведущего в направлениях ветра и переменчивости погоды. На поясе у него висел нож в засаленном чехле. Не кто иной, как Харди поднял на борт проплывавшие мимо анкерки, что в тот момент показалось мне верхом сумасбродства. Кто, кроме него, в тот ужасный день заглядывал хотя бы на десять минут вперед, думая о нашем спасении? Пожалуй, только священник и Аня Робсон, которые думали не только о себе, могли отдаленно сравниться с мистером Харди. Священник еще в самом начале требовал взять на борт тонущего ребенка, тогда как Аня день и ночь укрывала под полой плаща своего сынишку Чарли; никто не сомневался, что ради него она тысячу раз пошла бы на смерть. Возможно, миссис Грант тоже была не чужда самоотверженности, поскольку любая из нас могла рассчитывать на ее надежную руку и сосредоточенный, неулыбчивый взгляд, полный участливого сострадания.

Как я уже сказала, первоначальное потрясение у нас прошло — вернее, было загнано внутрь. Мы растрачивали свое драгоценное дыхание на песни, смех и пустую болтовню. Мистер Харди, приохотивший нас по очереди рассказывать какие-нибудь истории, спросил:

— Известно ли кому, откуда у нашего парохода такое имя — «Императрица Александра»? — и рассказал, что имя это было присвоено лайнеру в день коронации российской августейшей четы, Николая и Александры.

Мистер Синклер уточнил, что отец Николая не одобрял этот брак и молодые обвенчались только после его смерти.

— Из-за этого коронацию отложили больше чем на год. Когда же она состоялась, ликующая толпа задавила тысячи крестьян, которые устремились за бесплатным угощением. В честь нового императора готовился пышный бал; Николай считал, что празднества следовало бы отменить из уважения к памяти жертв, однако ему посоветовали непременно туда поехать, дабы не оскорбить устроителей-французов. Этот случай потом долго вспоминали: одни усматривали в нем дурное предзнаменование, другие — безжалостную сущность самодержавного строя.

— Так вот, — продолжил мистер Харди, — пароход ничем с виду не выделялся, а потому владельцы надумали дать ему громкое имя, чтобы только привлечь внимание. Как-никак оснащен он был неплохо и мог бы приносить солидные барыши…

Голос его дрогнул, и дальше рассказ повернул совсем в другое русло. Судовладельцы, мол, жалованье платят грошовое, спекулируют громким именем и в ус не дуют; но, видимо спохватившись, что чересчур разболтался, Харди резко оборвал себя на полуслове и только добавил, что в итоге судно «продали ушлому янки, который знал, как выжать из этой чертовой посудины уйму деньжищ».

Поскольку Мэри-Энн обожала слушать про свадьбы, она захотела узнать у мистера Синклера, насколько пышной была царская свадьба.

— Мне известно только, что праздновали ее в Санкт-Петербурге, в Зимнем дворце, — отозвался мистер Синклер, — а Зимний дворец поистине великолепен.

При этих словах Мэри-Энн ткнула меня локотком и прошептала:

— Этот пароход был словно судьбой предназначен для вас с мужем. И фамилия у вас зимняя, Винтер, и сами вы — новобрачные.

Хотя Генри, отправляясь в Лондон по делам, решил взять меня с собой в самую последнюю минуту — сказал, что не вынесет разлуки, а кроме того, хочет отпраздновать нашу свадьбу в Европе, чтобы его не заклевала мать, которая рисовалась мне огромным ястребом, — слова Мэри-Энн высветили мою избранность и вместе с тем обреченность. В последующие дни я занималась тем, что придумывала для нас с Генри изумительной красоты особняк под названием «Зимний дворец». Прохладные анфилады оканчивались солнечными террасами, арочные окна выходили в изумрудный парк. Это была архитектура моей мечты; я часами бродила из зала в зал, на ходу меняя податливые детали внутреннего убранства.

По мнению Генри, попасть в Лондон проще всего было на ходком пакетботе, небольшом почтово-пассажирском судне. Тогда мы еще не были женаты, а потому Генри хотел избежать встреч с кем бы то ни было из знакомых, чтобы нас не разоблачили до обмена кольцами, — перед отплытием у нас было времени в обрез; тем не менее капитану мы представились как супруги. Генри шутки ради выставлял нас парочкой весьма скромного достатка, обещая, что обновлением своего гардероба мы займемся уже в Лондоне. Я умолчала, что мне, в сущности, нечего обновлять, и мысленно посмеялась: вот до чего дожила — притворяюсь бедной!

На пакетботе было еще семеро пассажиров, и среди них только одна женщина. Всех нас кормили в кают-компании вместе с капитаном, совсем по-домашнему, и мы сами накладывали себе еду с больших подносов, которые передавались с одного конца стола на другой. Однажды разговор коснулся избирательного права для женщин, и одинокую пассажирку спросили, каково ее мнение на сей счет.

— Да мне как-то все равно, — ответила она, польщенная таким вниманием: обычно мы с ней не принимали участия в общей беседе.

А я вдруг с горячностью выпалила:

— Разумеется, женщины должны голосовать! — Не то чтобы я и в самом деле так думала, но просто считала, что мужчины нагло манипулируют этой беззащитной женщиной для доказательства собственных идей.

Когда мы остались вдвоем, Генри с гордостью сказал:

— Думаю, они от тебя такого не ожидали!

За общим столом мы с ним обычно помалкивали, предпочитая беседовать наедине.

После рассказа мистера Харди пассажиры стали вспоминать, где именно их застал взрыв, и гадать, чем он был вызван. Мнения разделились: одни считали взрыв главной причиной гибели судна, другие — побочным эффектом.

— Побочным эффектом чего? — спросил полковник, но никто ему не ответил.

У многих не сходил с языка «Титаник», картинно затонувший года два назад. Оказалось, что среди выживших была младшая сестра миссис Маккейн, и мы жадно слушали рассказ о ее приключениях, требуя новых и новых подробностей. На «Титанике» ощущалась нехватка спасательных средств, но уж тех, кому посчастливилось занять место в шлюпке, спасли очень скоро.

— «Титаник» затонул ночью, и многие пассажиры даже не успели толком одеться, — рассказывала миссис Маккейн. — Моя сестра уже говорит об этом с юмором, но она страшно терзалась оттого, что на ногах у нее были только расшитые самоцветами арабские тапочки, а потому при посадке в шлюпку, равно как и при высадке, из-под платья у нее виднелись голые лодыжки.

Все пассажирки нашей шлюпки, включая меня, разом взглянули на свои ноги и залились румянцем: этот рассказ очень кстати напомнил, что где-то еще существует мир, в котором люди терзаются от вида своих голых лодыжек. Мистер Нильссон, служивший в какой-то судоходной компании, рассказал, что другой лайнер, точную копию «Титаника», планировалось назвать «Гигантиком», но после катастрофы владельцы пароходства «Уайт-стар лайн» одумались и дали ему имя «Британник».

— Так лучше звучит; да и зачем искушать судьбу.

— Можно подумать, «Титаник» погубило его название, — возразила миссис Маккейн. — «Титаник» столкнулся с айсбергом. Может, и с нами случилось то же самое?

— Исключено, — заявил мистер Харди. — После гибели «Титаника» трансатлантические маршруты были смещены к югу, чтобы такое не повторилось.

Мистер Синклер добавил, что к большинству шлюпок «Титаника» помощь подоспела в течение четырех часов, и эти сведения вкупе с тем, что прежде говорил мистер Харди, внушили нам веру в близкое, хотя и запоздалое, спасение.

Мистер Харди рассказал, что после крушения «Титаника» требования к безопасности ужесточили; впрочем, на деле они подчас не соблюдались. Из-за пожара на борту «Императрицы Александры» и сильного крена судна спусковые механизмы заедало, а на палубе, понятное дело, начался полный хаос, потому как люди не понимали, что стряслось и куда им кидаться.

— Меня буквально выбросило из постели, — вставила миссис Форестер, молчаливая пожилая дама, которую я не раз встречала на палубе. — После обеда я пошла в каюту вздремнуть, а Коллин отправился играть в карты. Я было подумала, что это он вернулся, как всегда, в подпитии да и рухнул прямо на меня. Конечно, я за него переживаю, но он из тех, кому море по колено, — надеюсь, выжил.

Это было весьма вероятно — выжить удалось и нам, хотя каждому врезалось в память, как некоторые бросали детей в море, чтобы спасти их от бушующего пламени.

Изабелла поинтересовалась:

— Почему нашу шлюпку сперва начали спускать на воду, а потом опять подняли? — Вслед за тем она обратилась непосредственно к мистеру Харди: — Вы-то должны знать. Сами ведь рассаживали пассажиров.

Мистер Харди, который сегодня был непривычно разговорчив, ответил только:

— Понятия не имею.

Но Изабелла не унималась:

— Как вы думаете, кто-нибудь подобрал ту девочку, что ударилась головой о борт нашей шлюпки при подъеме?

— Какую девочку? — заволновалась миссис Флеминг: она пребывала в полном отчаянии, не зная, какая судьба постигла ее семью, и не питала тех иллюзий, которыми утешались остальные.

— Ту, которую сбило нашей шлюпкой.

— Разве кого-то сбило? Это была Эмми? Речь ведь не об Эмми, правда? — Миссис Флеминг объяснила, что мужа с дочерью оттерли от нее во время безумного столпотворения у шлюпок, а она не сразу это заметила. — Они держались за мной! Я где-то сломала запястье, и Гордон протолкнул меня вперед. Я думала, они сзади!

Ханна, пригвоздив Изабеллу суровым взглядом, заявила:

— Она ошиблась. Никто головой не ударялся. — И тут же выдумала, будто видела полупустую шлюпку, подбиравшую людей из воды.

Ее поддержала и миссис Грант, которая пресекла всякие кривотолки. Она резко сменила тему и принялась рассказывать, как мистер и миссис Уортингтон в самый разгар паники сидели в шезлонгах и спокойно покуривали.

— Он говорит: «Перво-наперво спасайте женщин и детей», а она: «Я без моего Уорти никуда».

Что-то похожее я потом услышала про супружескую пару с «Титаника» и задумалась, не перекроила ли миссис Грант старую историю, чтобы отвлечь миссис Флеминг от скорбных мыслей.

— Вот что значит настоящая любовь! — мечтательно произнесла Мэри-Энн.

Ужас и смерть в этом рассказе подернулись романтическим флером и даже приобрели некую осмысленность. Если вдуматься, Генри тоже проявил ко мне истинное чувство, разве что без эффектных фраз и без сигареты. Я старалась не вспоминать паническое выражение его лица, когда он в сутолоке подтолкнул меня к мистеру Харди, умоляя во что бы то ни стало найти мне место. Мы даже не попрощались: я хотела расцеловать Генри, взять с него обещание сесть в следующую шлюпку, но он, не замечая ничего вокруг, отдавал какие-то распоряжения мистеру Харди, а я онемела от страха. Теперь я рисовала в своем воображении картину, где он машет мне с палубы, сидя в шезлонге, и гнала от себя видения, в которых он барахтался в черной, холодной воде и отчаянно хватался за обломки корабельных досок. Но больше всего мне нравилось представлять, как Генри, в шикарном костюме, купленном по случаю нашего бракосочетания, встречает меня в Нью-Йорке. Генри обладал удивительной способностью получить столик в переполненном ресторане или в последний момент достать билеты в оперу. По странной иронии судьбы тот же магический дар позволил ему раздобыть билеты на «Императрицу Александру». Из-за войны, маячившей на горизонте, многие американцы спешили вернуться на родину, и о каюте первого класса не приходилось даже мечтать, но, когда я полюбопытствовала, как ему это удалось, он лишь сказал: «Это маленькое чудо. Как и наше с тобой знакомство, которое избавило меня от женитьбы на Фелисити Клоуз».

Мистер Харди повторял: «Шлюпок было предостаточно — двадцать штук, на сорок человек каждая», но теперь даже невооруженным глазом было видно, что вместимость шлюпок завышена. Впрочем, это была неплохая выдумка, которая помогла мне убедить себя, что Генри спасся, хотя я сама видела, какой хаос царил на «Императрице Александре» в последние минуты ее существования. Потом стало известно, что почти все шлюпки правого борта уничтожил огонь, а многие другие отчалили от пылающего судна полупустыми.

В четыре часа мы съели по галете с кусочком сыра. Полковник Марш был обладателем больших карманных часов, и Харди поручил ему следить за временем. Теперь он то и дело требовал: «Время, сэр!» — и полковник, достав из кармана свой хронометр, объявлял точное время. При этом он раздувался от собственной значимости, но старательно напускал на себя скромный вид, как бы преуменьшая свою немаловажную роль. Мистер Харди уже говорил ему, что с помощью часов можно определить долготу, и они долго обсуждали, как это делается. Как видно, собравшись с духом после такой беседы на равных, полковник решился:

— Нельзя ли слегка увеличить наш паек? Припасов здесь хватает, да к тому же на таких оживленных путях вот-вот появится встречное судно.

Помимо всего прочего, коробки галет и анкерки с питьевой водой загромождали корму. Но мистер Харди наотрез отказался пересмотреть размер пайка.

— Харди-то у нас кремень! — почти любовно посмеивались мы.

Оставаясь совершенно разными, все постепенно сплотились вокруг него — похожим образом вокруг простой песчинки образуется жемчужина.

Высокие облака стали золотисто-розовыми; кое-где их пронзали сверкающие пучки солнечного света.

— Посмотрите! — воскликнула хозяйка гостиницы, миссис Хьюитт, и все умолкли, потому что солнечный луч пронзил шлюпку, и мы, потрясенные, озаренные этим дивным светом, плыли в торжественной тишине, пока Мэри-Энн не запела «Храни нас Бог в потоке дней».

Как и следовало ожидать, горничная-француженка Лизетт расплакалась; пока не стихли последние ноты песни, над шлюпкой было чистое небо.

Смысл этого природного — или божественного — явления вызвал множество пересудов. Священник сказал:

— Осмелюсь предположить, этот луч света знаменует, что все мы в этой шлюпке избраны для спасения.

— До спасения еще дело не дошло, — заметила Ханна.

Я хотела сказать: «На Бога надейся, а сам не плошай», но после первых трех слов осеклась, поймав на себе оценивающий, если не пронзительный взгляд миссис Грант. На этот раз она не пела вместе с остальными и, казалось, ушла в себя, не разделяя возвышенного чувства единения на фоне красоты заката и не радуясь, что судьба к нам милостива. Зато остальные не впали в уныние даже после того, как мистер Харди провел ревизию наших припасов и внес поправку — теперь воды и съестного оставалось дня на три-четыре; все думали, что столько не понадобится.

Ночь

Опустилась тьма, но мы продолжали петь. Ханна, которая успела сблизиться с миссис Грант или была знакома с нею прежде, смотрела на меня с каким-то странным выражением; я инстинктивно пригладила волосы, решив, что мой вид вызывает осуждение. У Ханны были серые глаза и длинные, густые волосы, которые морской ветер скручивал в тугие пряди. Наброшенная на ее плечи тонкая пелерина крыльями развевалась на ветру, отчего Ханна делалась похожей на богиню в облике птицы. Когда настала ее очередь вычерпывать воду, она поменялась местами с моей соседкой и, обняв меня за плечи, шепнула на ухо, что даже сейчас видит во мне красавицу. Никогда еще я не была так счастлива, по-настоящему, глубоко счастлива. Мне повезло выжить, да еще безраздельно завладеть вниманием другого человека. Ее дыхание согрело мне щеку, а когда она слегка отодвинулась, мы еще долго смотрели друг на друга. Я убрала с ее лица прядь волос и откинула ей за спину. Хотела улыбкой выразить свои чувства, но из этого, похоже, ничего не вышло. Дело в том, что до этого я поймала на себе взгляд мистера Харди и буквально оцепенела от холода, одновременно ощущая и тяжесть, и невесомость: он смотрел сквозь меня, будто плотского во мне было не больше, чем в воздухе, но глаза его пронзали меня насквозь, и я преисполнялась тем же трепетом, что поразил Деву Марию, когда к ней спустился архангел Гавриил с благой вестью. Перед Ханной я тоже робела, хотя и не так, как перед мистером Харди, но теперь подумала, что мы сможем подружиться. Затянувшееся молчание прервала миссис Кук, спросив:

— Кажется, в другой шлюпке была Пенелопа Камберленд, это так?

Никто не отозвался, и после короткой паузы я ответила, что тоже узнала ее.

— Вы заметили, как они с мужем из кожи вон лезли, чтобы получить приглашение за капитанский столик? Вот вам и сливки общества. Миссис Камберленд других за людей не считала, но таким особам не приходит в голову, что другие отвечают им взаимностью. Однажды я ненароком подслушала их спор: оказывается, мистер Камберленд не так уж обеспечен, как они изображали. Эта мадам заявила: «Капитанский стол не про нас: у меня нет ни одного приличного платья!» А он: «Да кому придет в голову разглядывать твое платье?» А она ему, с такой досадой: «Много ты понимаешь!» — и фыркнула еще.

Прошло несколько минут, и миссис Кук зашептала мне на ухо:

— Разумеется, она передо мной ужом вилась, но меня не проведешь. Она ведь была уверена, что таким, как я, не место за капитанским столом. Давала понять, что компаньонка ничем не лучше прислуги и что я только лишь заботами миссис Маккейн оказалась в первом классе. Вбила себе в голову, что компаньонка нужна миссис Маккейн потому, что у той мужа нет. Сама-то выскочила замуж, вот и заносилась перед одинокой женщиной. А уж какие взгляды на нее капитан бросал! Там дело нечисто, помяните мое слово!

Вряд ли справедливо было обрушивать всю враждебность по отношению к чете Камберленд на молочно-белые плечи Пенелопы, а мистера Камберленда при этом сбрасывать со счетов. Что до меня, я находила Пенелопу обворожительной, а ее благоверного — занудой, но жена, как известно, всегда представляет собой более легкую мишень. Я попыталась объяснить, что попасть за капитанский стол можно только по личному приглашению капитана и основанием для такого приглашения, насколько мне известно, служит положение в обществе, а значит, нет смысла рассуждать о шатком финансовом благополучии Камберлендов и о каких-то происках с их стороны.

— Вот и я говорю! — зачастила миссис Кук в полный голос, либо пропустив мимо ушей все разумные доводы, либо желая настоять на своем. — Не было у них ни положения, ни денег! Слышала я, как ее муженек с капитаном Саттером договаривался. Не скажу, что разобрала все до последнего слова, но суть уловила; после того случая они с женой, что ни день, мчались в ресторан впереди всех и качали права. Вы ведь тоже сидели за капитанским столом, Грейс, не так ли? Камберленды хоть раз обмолвились, за что им такая честь?

— При мне — нет, а расспрашивать я не привыкла. По моему опыту, любое событие можно объяснить хоть пятью причинами, однако главной всегда окажется шестая.

Я действительно кое-что знала о Камберлендах, но поклялась хранить тайну и не видела оснований посвящать в нее назойливую миссис Кук.

Конечно, попытка прекратить поток ее измышлений была сродни порыву остановить на полпути океанскую волну. Миссис Кук считала себя непревзойденной рассказчицей, а сидящие рядом с ней внимали каждому ее слову. Когда ей задавали вопросы, она в угоду своим слушателям придумывала новые гипотезы и подробности. Теперь она изрекла:

— Кто привык к большим деньгам, того оскорбляет сама мысль, что его жизнь может в одночасье измениться. К примеру, мистер Винтер и вы, Грейс, были весьма состоятельными людьми, правда? Наверно, вы и помыслить боялись, что фортуна от вас отвернется?

Мне с детства внушали, что разговоры о деньгах — это дурной тон, поэтому я решительно заявила, что финансовыми вопросами в нашей семье занимается Генри, а я их практически не касаюсь.

В своих рассказах миссис Кук не чуралась интимных подробностей и зачастую переходила на заговорщический шепот, подогревая интерес слушателей, так что мы вынужденно придвигались к ней поближе, чтобы ничего не упустить. Другой рассказчик, мистер Синклер, человек достаточно образованный, делился с нами тем, что узнал из книг. Его голос рокотал над водой, и зачастую все пассажиры шлюпки поневоле становились его слушателями, особенно по вечерам, когда звуки разносились дальше, чем днем. В какой-то связи разговор у нас зашел о памяти, и мистер Синклер поведал, что уже очень давно, в четвертом веке до нашей эры, Аристотель затрагивал эту тему в одном из своих трактатов.

— Аристотель утверждал, что память сопряжена только с прошлым, но не с настоящим и не с будущим, — начал он, однако его тут же прервал мистер Хоффман:

— А то мы без него не знали!

Но я попросила не перебивать, и мистер Синклер продолжил:

— Аристотель разграничивает собственно «память», которая, с его точки зрения, развита даже у медлительных, и «припоминание», которое легче дается проворным и сметливым.

За точность дальнейшего изложения не поручусь, но смысл сводился к тому, что не бывает памяти о настоящем, ибо оно постигается только ощущением, тогда как память — это воспроизводимое впечатление о каком-нибудь событии прошлого. Припоминание — это и есть то самое воспроизведение: человек запускает мыслительный процесс и с его помощью извлекает сведения из памяти, которая сама по себе не подлежит мгновенному воспроизведению. Я не случайно заговорила об этом именно сейчас: мои записи требуют настойчивого припоминания. Бывает, вспомню какие-нибудь одно событие, а второе приходит много позже, тянет за собой третье, четвертое и так далее, пока не выстроится вся цепочка.

Следующий рассказ мистера Синклера был про Зигмунда Фрейда, который совершил революцию в науке о человеческом сознании, но писал скорее не о том, что мы помним, а о том, что забываем, — процесс этот неотделим от наших жизненных стимулов, главными из которых являются инстинкты самосохранения и продолжения рода. С моей точки зрения, мистер Синклер мог дать сто очков вперед миссис Кук, но женщины в большинстве своем предпочитали слушать именно ее.

Ночь была безлунной, в воздухе собиралась влажная тяжесть. Умиротворяющее впечатление от тихого вечера постепенно улетучилось, хотя особых неприятностей не произошло, если не считать прогноза на утренний дождь, брошенного мистером Харди мистеру Хоффману. Когда мы представили, чем обернется для нас ненастье, по рядам прокатились нервные смешки.

После этого все разговоры прекратились, каждый остался наедине со своими мыслями, и тишину нарушали только мерные удары воды о днище шлюпки. Примечательно, что в первые ночи все пассажиры спали: одни в нашем «дортуаре», по очереди, другие — прислонясь к соседям или положив голову на колени тому, кто не возражал. Мы объясняли это изнеможением и пережитыми потрясениями (еще не ведая, какая бездна изнеможения и потрясений ждет нас впереди), но сохраняли оптимизм и репетировали в уме, как будем живописать эти приключения близким, когда вернемся домой.

Среди ночи меня разбудили крики. Кто-то из мужчин спешил оповестить, что вдалеке показались огни. Подтвердить это никто, включая меня, не смог, хотя я и вглядывалась в ночной мрак до боли в глазах. Снова провалившись в сон, я очнулась перед самым рассветом, встала и вознамерилась пройти в маленькую туалетную комнату, которая была у нас с Генри в каюте, но вовремя вспомнила, где нахожусь. Тогда я засунула под юбку один из ковшей и облегчилась, суетливо одергивая платье и стараясь не привлекать внимания. У меня вызывало легкую неприязнь поведение мужчин, которые без лишних церемоний расстегивали брюки, чтобы пустить струю прямо через борт. Со временем неловкость утратила свою остроту: мы так мало пили, что позывы возникали все реже и реже. Но взаимная неприязнь никуда не делась. Просто для нее находились иные поводы.

День четвертый

Ложная ночная тревога или, скорее, неподтвержденная весть об огнях на горизонте имела тягостные последствия. Среди пассажиров возобновилось обсуждение последних минут нашего парохода; романтика вчерашнего пения и восхитительного зрелища солнечных лучей оказалась бессильна перед жестоким разочарованием этой ночи, и мы начали погружаться во мрак уныния. Пасмурная погода только усугубляла это чувство. На неразличимом горизонте серое небо перетекало в серое море. Харди обратился ко мне:

— Облака-то нынче не белые, верно, миссис Винтер?

И Мария, заслышав это, уже собралась вскочить и рвать на себе одежду.

— Сидеть, — рявкнул Харди, — не то привяжу!

Не понижая голоса, миссис Грант осведомилась:

— Кто именно увидел эти огни?

— Престон — вот там сидит, — поспешил дать ответ мистер Синклер. — Он и увидел.

— Да, это правда. Я же не выдумываю. — Круглолицему, солидному мистеру Престону словно не хватало воздуха.

— В какой стороне? — светским тоном поинтересовалась миссис Грант, словно выясняла дорогу к отелю. — Постарайтесь вспомнить.

Мистер Престон заметно приободрился:

— Пять румбов от ветра.

Харди научил нас использовать деления циферблата и стрелки часов, чтобы определять местоположение объекта относительно направления ветра или курса судна, поэтому все мы, получив точные сведения, разом повернули головы, будто надеялись что-нибудь высмотреть справа по носу. В голосе миссис Грант всегда звучала неослабная весомость, авторитетность, которая переходила на любого, к кому она обращалась, а мистеру Престону, как я поняла, только и требовалось уважительное внимание к его словам.

Но тут вмешался Харди.

— За последний час направление ветра изменилось на сорок пять градусов. — И он махнул рукой совсем в другую сторону.

— Ох! — вырвалось у Престона, который приуныл, боясь лишиться доверия. — В конце-то концов, я же бухгалтер, а не моряк, но люди моей профессии славятся своей четкостью. Я приметлив, да и память — как у слона. Это вам любой подтвердит, кто меня знает. Говорю, что видел огни, — значит, видел.

— Минуту внимания! Слушайте все! — выкрикнула миссис Грант. Меня удивило, что у нее вдруг прорезался такой громоподобный голос: до сих пор ей вполне хватало даже шепота, чтобы диктовать свою волю. — Мистер Престон видел огни вот там. — Она кивнула в ту сторону, куда указал Харди. — Нам нельзя терять бдительность. Вы должны установить наблюдение, мистер Харди. Думаю, нам следует разделиться на вахты по четыре человека, чтобы каждый в течение часа просматривал свой сектор в девяносто градусов.

А дальше она сама разделила всех пассажиров на девять смен, освободив, разумеется, от этой повинности мистера Харди, а также Ханну и себя: дескать, у них будут обязанности более общего свойства, но в крайнем случае они смогут встать на замену. Мистер Харди выслушивал эти распоряжения с каменным лицом: не иначе как ему претило идти на поводу у женщины.

Все утро кто-нибудь да порывался расспросить мистера Харди насчет тех огней, но он отмалчивался. Наверное, был оскорблен, что миссис Грант с ним не посоветовалась, распределяя новые обязанности. «Теперь уже скоро», — твердил он, оставляя нашему воображению рисовать картины ближайшего будущего. Вначале я решила, что он имеет в виду появление судна, которое возьмет нас на борт, но потом, когда меня обдало морскими брызгами, мне подумалось, что речь идет о дожде, который долго собирался, но так и не пролился с небес. И лишь совсем недавно, недели две назад, я сообразила, что говорил он совершенно о другом: о назревающем соперничестве между ним и миссис Грант, о кризисе власти, а возможно, о прояснении умов: люди очень скоро сообразят, что почем, и вернутся под его командование, — но тогда у меня не было оснований для подобных выводов.

На завтрак мистер Харди роздал галеты, а когда пустил по рядам жестяную кружку с питьевой водой, предупредил, что этого объема должно хватить на троих. Я выпила ровно столько, сколько мне причиталось, но так поступили немногие. Харди угрюмо наблюдал, как люди вырывают друг у друга кружку, расплескивая драгоценную влагу.

— Как дети, право слово, — упрекнул он.

С этого момента он сам отмерял норму на одного человека и вручал ее каждому в отдельности.

Когда миссис Флеминг опять стала вслух размышлять, что же могло статься с ее дочкой, Изабелла воскликнула:

— Она имеет право знать! Я бы, например, не хотела, чтобы от меня скрывали правду.

И хотя миссис Грант сделала строгое замечание Изабелле, которая сама не ведала, что говорит, мистер Престон не сдержался:

— А ведь я тоже это видел.

Тут миссис Флеминг вскочила со своего места и, спотыкаясь о наши ноги, пробралась к Изабелле и мистеру Престону. Дергая их за рукава, она сыпала вопросами:

— Что? Что вы видели? В какую шлюпку ее посадили? Ведь не в ту, которую спустили следом за нашей? Не в ту, что перевернулась?

Мистер Престон прикусил язык, нервно стреляя глазами от миссис Флеминг к миссис Грант.

— Ну же, черт бы вас побрал! Начали — договаривайте! — визжала миссис Флеминг, и ее сломанная рука неестественно болталась из стороны в сторону. — Следующая за нами шлюпка перевернулась. У меня на глазах. Так были в ней Эмми и Гордон или нет?

— Там, как бы это… — замямлил мистер Престон.

— Давайте выкладывайте, — вмешался мистер Хоффман. — Где ваша хваленая четкость?

— Вот именно, выкладывайте! — надрывалась миссис Флеминг, поднимаясь со дна шлюпки, где, несмотря на все наши усилия, хлюпала вода.

Я обхватила ее, пытаясь поддержать, но только Ханне удалось втиснуть миссис Флеминг на сиденье между мною и Мэри-Энн, а миссис Грант заправила ей руку в косыночную повязку и набросила одеяло поверх промокшего до нитки платья, чтобы унять озноб.

— Хуже уже не будет, — бросил мистер Хоффман. — Скажите ей все как есть.

— Вы тоже ее видели? — Безумными глазами миссис Флеминг уставилась на мистера Хоффмана, и тот не стал запираться:

— А как же, конечно видел.

Больше никто не произнес ни слова. А священник совсем сжался внутри своей просторной сутаны при виде этой сцены отчаяния.

Мистер Хоффман заговорил без эмоций:

— Когда нашу шлюпку опустили до середины, а потом зачем-то стали поднимать, девочку задело бортом. И выбросило за ограждение. У меня на глазах она упала в воду. Скорей всего, она утонула.

— Это еще неизвестно, — вставила Ханна. — Откуда нам знать?

— Возможно, ее подобрали, — робко предположил священник, и я поняла, что все не сговариваясь вспомнили, как тянул к нам ручонки малыш в галстуке-бабочке и как Нильссон и Харди били веслами тех несчастных, что цеплялись за нашу шлюпку.

Сотрясаясь в неудержимом ознобе, миссис Флеминг беспрестанно повторяла:

— Благодарю вас, лучше уж знать правду.

А я про себя думала: как можно принимать на веру слова Хоффмана, если на палубе была такая сумятица?

Когда стало смеркаться, случилось нечто необъяснимое: две итальянки, которые до этого молчали, пронзительно вскрикнули и начали судорожно креститься, не разжимая объятий. И только мистер Синклер, инвалид, сумел для нас перевести, что в ответ на их молитвы им было откровение: половина из нас погибнет.

— То есть половина из нас выживет, — поправила миссис Грант, давая понять, что тема закрыта.

Казалось, миссис Флеминг пришла в чувство, и я с гордостью думала, что в этом есть и моя заслуга — ведь это я гладила ее по руке, нашептывая: «Мало ли что они тут наговорили. Вы не верьте». Потом я рассказала ей о своей краткой, но такой счастливой семейной жизни, о наших с Генри планах свадебного банкета, и меня поразило до глубины души, когда она заявила:

— Если уж говорить начистоту, Грейс вообще не место в этой шлюпке.

— Что вы, что вы! — стала увещевать Мэри-Энн все тем же примирительным тоном, каким она постоянно обращалась к миссис Флеминг.

— Как видно, ты пребываешь в неведении, Мэри-Энн, но я-то знаю. Шлюпка перегружена именно по вине Грейс. Все слышали, что сказал мистер Хоффман? Нашу шлюпку опустили до середины, а потом зачем-то стали поднимать. Мистер Харди рассадил пассажиров и приказал спускать шлюпку на воду, но тут прибежали Грейс с мужем и давай его уламывать. О чем у вас был разговор, Грейс? Это всем интересно. Я обратила на тебя внимание только потому, что ожидала увидеть в шлюпке мою Эмми. Она все время держалась за мной. Меня со сломанной рукой пропустили вперед, но я бы ни за что не села в шлюпку, не будучи уверенной, что моя дочь окажется рядом. Что посулил твой муж мистеру Харди? Когда шлюпку подняли, в нее тут же запрыгнули мистер Харди и Грейс. А Эмми, по словам мистера Хоффмана, столкнули в воду. Если Грейс не желает с нами разговаривать, пусть мистер Харди ответит!

— Шлюпку подняли только для того, чтобы выровнять, — бросил Харди. — Судно дало крен чуть ли не в двадцать градусов, под ногами солярка, пассажиры вцеплялись в каждого, на ком видели морскую форму. Поглядел бы я, как вы стали шкив крутить в таких условиях!

— Лодку подняли только в угоду вам и Грейс, других причин не было. Я же не слепая!

— Не надо так, — выдавила я: тот миг начисто стерся у меня из памяти — помню только, как из ходовой рубки валил дым, а я, с трудом переставляя ноги в толчее и сумятице, слепо двигалась куда-то рука об руку с Генри, пока неведомая сила не оторвала меня от палубы, чтобы перенести в шлюпку.

Теперь я могла только лепетать какие-то пустые слова, все еще прижимая к груди миссис Флеминг, но та не унималась:

— Отвечай: это из-за тебя перегружена шлюпка или нет? Это из-за тебя погибла моя дочурка Эмми?

Ее надтреснутый голос понизился до шепота, и другие пассажиры, которые, вероятно, не слышали продолжения, уже заговорили о своем. Только Мэри-Энн, хлопотавшая рядом со мной над миссис Флеминг, сделала еще одну попытку ее успокоить:

— Ну будет, будет, моя хорошая. Один человек погоды не делает.

— Если бы один, — прошипела миссис Флеминг, как будто открывая страшную тайну. — Я еще до двух считать не разучилась. Тут и она, и Харди. Получается двое, верно?

— И слава богу, — сказала Мэри-Энн. — Без мистера Харди мы бы пропали.

— И с ним пропадем! — проскрипела миссис Флеминг. — Помяни мое слово.

Мы с Мэри-Энн переглянулись, но миссис Флеминг уже выдохлась и замолчала. Я так и просидела до вечера, приобняв ее за плечи и утешая, как ребенка. Похоже, она ненадолго задремала, но, проснувшись, сразу заявила:

— Жаль, что ты не утонула. По справедливости рядом со мной должна сидеть Эмми, но твой муж купил тебе билетик, так ведь? В этом все и дело. Кабы не ваши деньги, не было бы и перегруза. Кабы не ваши деньги, моя дочурка Эмми была бы жива.

Обижаться на нее не стоило: она была убита горем и, как видно, заговаривалась. Я только и ответила, что на борт «Императрицы Александры» никто не мог попасть без билета.

— Не хочешь понимать — не надо, — начала она ровным тоном, но вскоре напускное спокойствие улетучилось без следа, и она разбушевалась: — Этой здесь не место! Этой здесь не место!

Трое мужчин еле-еле скрутили миссис Флеминг. Затихнув, она в конце концов обмякла всем телом между мной и Ханной, погрузившись то ли в сон, то ли в транс. Когда подошла моя очередь вычерпывать воду, вместо меня ковш взяла Мэри-Энн, чтобы только не будить миссис Флеминг.

Из-за сильной облачности солнце померкло в ожидании заката, но в полумраке я заметила, что миссис Флеминг немного успокоилась. Когда она попросила ковш, я подумала, что это для естественной надобности. Мне и в голову не могло прийти, что она станет пить морскую воду. Сама я этого не видела, однако ночью у нее начался сильный озноб, и мне то и дело приходилось поправлять сползавшее с ее плеч одеяло; мы с Ханной по очереди крепко прижимали ее к себе. В забытьи она пробормотала что-то нечленораздельное, а к утру была мертва. Позже, когда мистер Хоффман принял сторону Харди, миссис Грант поспешила обвинить Хоффмана в иезуитстве, поскольку жестокостью правды он убил миссис Флеминг.

«Императрица Александра»

Пассажиры шлюпки сплетничали о мистере Харди: дескать, они приметили этого мрачного типа, когда он нес вахту на «Императрице Александре», и уже тогда раскусили, какое у него недоброе сердце; что до меня, во время рейса я его вообще не видела. Обслуживающий персонал и палубные матросы были для меня как предметы мебели, одетые в форму и расставленные по местам для удобства пассажиров, коих представляли в первую очередь мы с Генри. Меня ослепил не только великолепный лайнер, но и собственный муж: широта его натуры вполне соответствовала его состоянию и манерам. В Лондоне Генри накупил мне целый ворох нарядов, и я летала по палубам, как сказочная принцесса, глядя вокруг с пристальным, но избирательным вниманием: меня привлекали хрустальные люстры, высокие бокалы для шампанского, морские закаты, что окрашивали небо яркой палитрой цвета, — и нисколько не интересовали винтики сложного механизма, который обеспечивал своевременную сервировку столов и верный курс лайнера. В шлюпке я сразу узнала полковника и миссис Форестер, а через некоторое время — еще и миссис Маккейн, которую частенько можно было застать за игрой в бридж или за сосредоточенным чтением романа в библиотеке на верхней палубе, зато ее компаньонку миссис Кук и прислугу Лизетту, хоть убей, не припоминала.

Впоследствии у меня появилось более чем достаточно времени, чтобы поразмышлять о событиях на пароходе — о тех, что сохранились в памяти, и тех, что из нее стерлись, — и я попыталась воспользоваться наукой припоминать и забывать, о которой говорил нам мистер Синклер. Как-то раз доктор Коул сказал, что мозг иногда сам подавляет травмирующие воспоминания; возможно, так оно и есть, но сдается мне, что неспособность вспомнить — это отнюдь не патология, а вполне естественное следствие неизбежного положения дел, ведь в каждый отдельно взятый момент внимание человека теоретически могли бы привлечь сотни разных вещей, но органы чувств улавливают и обрабатывают только одну или две.

Тем не менее одно происшествие, связанное с экипажем «Императрицы Александры», мне все же удалось вспомнить. Перед отплытием из Ливерпуля, когда я стояла у перил, с изумлением глядя на толпы провожающих, которые пришли помахать с причала, мимо меня быстрым шагом, едва не переходя на бег, пронесся капитан Саттер. Его ботинки грохотали по палубе, а следом поспешали несколько матросов, сгибаясь под тяжестью двух больших деревянных сундуков, запертых на массивные навесные замки. Нервно оглядываясь через плечо, капитан бормотал: «Вот болваны», а потом опять устремлялся вперед и с криком «Дорогу! Дорогу!» прокладывал путь среди сотен пассажиров, которые высматривали на причале своих близких.

— Почему было сразу не оттащить их в камеру? — зашипел капитан матросам, поравнявшись со мной. — Вы бы еще объявление разослали, чтобы любой ворюга точно знал, что искать!

Я двинулась следом, но держалась на безопасном расстоянии; всякий раз, когда капитан поворачивался в мою сторону, распекая своих подчиненных, мне приходилось делать вид, будто я высматриваю кого-то в толпе, но ему было не до меня. Когда они начали спускаться вниз, у меня, словно у нарушительницы какого-то неписаного закона, екнуло сердце, и я отстала еще больше, но все же без труда расслышала каждое слово, гулким эхом отдававшееся в шахте трапа. Эта странная процессия остановилась у двери по соседству с конторой судового казначея, и капитан громко спросил:

— Мистер Блейк, ключ при вас?

Чтобы не быть застигнутой на месте — их миссия, судя по всему, близилась к завершению, — я поспешила наверх. Кажется, эта дверь вела в бронированное хранилище, куда уже была сдана шкатулка, в которой лежали мои кольца, фамильные часы Генри и еще колье, купленное им для меня в Лондоне. Когда впоследствии Пенелопа Камберленд шепнула мне о двух сундуках, набитых золотом, я поняла, что это не выдумка.

Генри больше моего интересовался другими пассажирами, но проявлял ко мне такое внимание, что моя потребность в общении (прямо скажем, невысокая) была целиком и полностью удовлетворена. Скажи я хоть слово — и он бы перестал допоздна просиживать за игрой в карты или вести беседы о политике в курительном салоне, но я не возражала. Мне даже нравилось перед сном побыть одной, расчесать на ночь волосы, разостлать постель и дожидаться мужа. Любуясь лунной дорожкой, тянувшейся за стеклом иллюминатора, я благодарила судьбу, что встретила Генри, да еще в тот момент, когда от отчаяния уже готова была пойти в гувернантки. В безмятежном уединении каюты люкс, с бельгийским кружевом и фаянсовой раковиной, я оглядывалась на события минувшего года, чтобы найти в них хоть толику смысла, но в итоге пришла к единственному выводу: что мои родители — безвольные люди.

Деловые партнеры, обманувшие моего отца, фактически оборвали его жизнь. Лишившись патентов, на которых держался его бизнес (под них же были заложены конторские помещения и наш дом), он застрелился. На кого отец покинул жену с двумя дочерьми? У мамы опустились руки, она перестала за собой следить и, выходя время от времени в магазин, распугивала своим видом даже малолетних попрошаек, которые прятались в канаву и указывали на нее пальцами. Моя сестра Миранда, наоборот, засучила рукава и нашла место гувернантки, а потом стала уговаривать и меня последовать ее примеру, но я воспротивилась. Очевидно, во мне заговорили мамина покорность, которая требовала, чтобы я сидела сложа руки в ожидании чуда, и одновременно решимость Миранды — вполне возможно, та самая решимость, которая заставила моего отца пустить себе пулю в лоб, лишь бы не знать унижения бедностью, а вывод отсюда один: наши лучшие качества под другим углом зрения видятся худшими. Как бы то ни было, во мне определенная фамильная черта проявилась иначе, нежели в моей сестре; не скрою, в детстве мать нередко называла меня упрямицей. Миранда после отцовских похорон тут же кинулась вспоминать арифметику и французский, а потом умчалась в Чикаго, откуда присылала удручающие, на мой взгляд, письма о детском распорядке дня и успехах своих подопечных в учебе. Нет, скорее всего, никакой решимости во мне не было. Скорее всего, я была неисправимой мечтательницей, как наша мама, и только по счастливой случайности избежала безумия, обретя ту любовь и защищенность, которой так жаждало ее сердце.

Когда мы с Генри садились на пароход, отплывающий в Лондон, наследник Австро-Венгерского трона эрцгерцог Фердинанд был убит сербскими националистами во время посещения столицы Боснии, а когда Австро-Венгрия в ответ стала угрожать Сербии войной, нам посоветовали не задерживаться за океаном и как можно быстрее вернуться в Нью-Йорк. Большинство пассажиров «Императрицы Александры» бросились за билетами в последний момент, желая немедленно покинуть Европу, и этим усиливалось ощущение, что какая-то всесокрушающая сила сжимает нас в безжалостных тисках. Из-за больших маневров, которые разворачивались на европейском континенте, наше обратное путешествие с самого начала подернулось тягостным налетом горечи, что лишь подчеркивало разительный контраст между роскошью этого круиза и моими совсем недавними беспросветными невзгодами. Капитан регулярно получал радиограммы и оглашал их общее содержание за столом, вызывая оживление среди приглашенных мужчин, которым нравилось демонстрировать перед дамами свое компетентное мнение о текущих событиях. Мы с Пенелопой Камберленд прислушивались к разговорам наших мужей, однако беседовали в основном между собой, не решаясь при них обсуждать вопросы, в которых мало что смыслили. Узнав, что вместе с эрцгерцогом была убита его супруга Софи — притом она ждала ребенка, а пуля угодила ей прямо в живот, — мы с Пенелопой ужаснулись. Теперь-то, решили мы, и у нас есть полное право выразить свое мнение вслух: в кои-то веки женщина фигурировала в политических событиях мирового масштаба. Но разговор вскоре вернулся к захватам территорий и объявлениям войны, которые следовали с удручающей регулярностью.

— Надо же, один убитый герцог — и столько неприятностей! — шепнула я Пенелопе.

— Эрцгерцог! — поправила Пенелопа, и мы не удержались от смеха.

Но в основном наши с ней разговоры вертелись вокруг свадебных дел (она ведь тоже совсем недавно вышла замуж), и, отдавая себе отчет в легковесности этой болтовни на фоне бурлящих вокруг серьезных дискуссий, мы сошлись во мнении, что мир стал бы гораздо лучше, если бы людей больше волновали свадьбы, а не войны.

Мы довольно быстро сдружились, и как-то раз Пенелопа наклонилась ко мне ближе, чем обычно, и тихо спросила:

— Тебе, наверное, любопытно узнать, почему нас с мистером Камберлендом не сразу начали приглашать за капитанский стол?

Разумеется, я сгорала от любопытства, но не подала виду.

— Мой муж служит в крупнейшем британском банке, — продолжала она, — и сопровождает в Нью-Йорк большой груз золота.

Она рассказала, что ее муж всегда носит на поясе особый ключ, и, поскольку ему приходится постоянно поддерживать связь не только со своими подчиненными, но и с капитаном, они просто нашли благовидный предлог для общения, чтобы у пассажиров не возникало лишних вопросов.

— Естественно, это связано с войной, — доверительно прошептала она.

Генри попросил меня взять Пенелопу под свою опеку. Его банк планировал завязать деловые отношения с банком, в котором служил ее муж. А еще раньше он говорил, что его коллеги-банкиры внимательно следят за развитием событий в Европе, поскольку война всегда приносит огромные прибыли.

После этого мое отношение к Пенелопе, можно сказать, потеплело; я-то уже утвердилась в своем новом качестве, а она еще робела, и мне пришлось ее убеждать, что она, как никто другой, достойна сидеть за капитанским столом. Я просветила ее в вопросах этикета. Одолжила ей пару своих новых платьев, научила элегантно шуршать юбками, держать спину и смотреть поверх голов. Посоветовала в затруднительных ситуациях улыбаться и смеяться (только не в голос); капитан тоже внес свою лепту — он закрепил за ней право преимущественного входа в ресторан, как будто и не рассматривал для нее других возможностей.

— Даже если в глубине души ты в это не веришь — притворяйся, — твердила я.

На «Императрице Александре» у нас с Генри впервые произошла ссора. Он успел мне внушить, что родители знают истинную причину расторжения его помолвки с Фелисити Клоуз, а когда я интересовалась подробностями, всякий раз отвечал: «Им все известно» или «Как я могу жениться на Фелисити, если не испытываю к ней никаких чувств? Это было бы непорядочно по отношению к ней — я прямо так и сказал», но в конце концов выяснилось, что он просто-напросто умолчал о моем существовании.

— Что будет, когда мы вернемся в Нью-Йорк? — Я желала прояснить ситуацию до конца. — Как ты меня представишь? Надо немедленно известить твоих родителей!

— На устройство всех дел мне потребуется несколько дней, но родителям я хочу сказать лично, — не сдавался Генри. — А кроме того, я еще должен подыскать для нас дом, но тебе не о чем беспокоиться. Мебель и шторы выберешь по своему вкусу.

Он забрасывал наживку, как рыбак, вознамерившийся приманить глупую молодь, но я не клюнула.

— А мне что прикажешь делать? Где я буду жить?

— Разве ты не можешь некоторое время пожить у мамы? По-моему, это вполне естественно.

— Она уехала к своей сестре в Филадельфию. И вообще, я хочу жить с тобой!

Приобняв меня за плечо, Генри нежно прошептал: «Любимая моя» — и так раза три-четыре, но я стряхнула его руку.

— Ты просто меня стыдишься! — воскликнула я, холодея от глубинного смысла его слов.

Потеряв надежду меня разубедить, Генри со скрипом дал согласие в тот же день пойти в радиорубку и отправить своей матери радиограмму о том, что он возвращается в Америку с женой. Тогда я еще не до конца понимала всю важность этого шага: не отправь Генри такое сообщение (а у меня не было ни малейшей уверенности, что оно ушло), мне вряд ли удалось бы доказать факт нашего брака, потому что свидетельство покоилось на дне морском вместе с Генри. Разумеется, лондонский чиновник сделал соответствующую запись в своем реестре, но магистрат находился в чужом государстве, которое к тому же погрязло в войне.

Мы с Пенелопой дружно пришли к мысли, что мир становится все шире и опаснее, втягивая нас в дела тех стран, о которых мы прежде слыхом не слыхивали. Теперь, когда я пишу эти строки, мне понятно и другое: насколько опасен мир, который замыкается сам в себе, сужаясь до размеров щепки; а во время наших океанских скитаний я долгими часами размышляла, доведется ли мне увидеть мир оптимального размера, где не нарушается равновесие сторон, где потрясения не бьют через край, где я буду в безопасности. В детстве я верила, что наша семья надежно застрахована от всех бед, а потом мой отец разорился и пустил себе пулю в лоб. Мать, увидев на вощеном полу густое кровавое пятно, выронила стопку белья с только что вышитым вензелем — и в одночасье лишилась рассудка. Поначалу «Императрица Александра» тоже виделась мне надежной. На какой-то наивный миг я получила все, что хотела, и даже больше, но на поверку и это оказалось лишь приятной иллюзией. Я спрашивала себя, может ли человек надеяться хоть на что-нибудь, кроме иллюзорного везенья, ведь мой опыт подсказывал, что этот мир в основе своей смертельно опасен. Этот урок я усвоила на всю жизнь.

Часть II

День пятый

Священник прочитал молитву, мистер Харди с полковником опустили тело миссис Флеминг в воду, и тут мы заметили, что в пределах видимости осталась только одна шлюпка. Вторая ночью куда-то делась. Все были подавлены этой дурной вестью, тем более что ей предшествовала кончина миссис Флеминг; один лишь Харди непривычно оживился и даже объявил, что собирается побаловать нас рыбным блюдом. Расчехлив нож, висевший у него на поясе, он занес его над головой, перегнулся через борт и стал вглядываться в воду. Тучи рассеялись, и освещенный солнцем полупрозрачный океан засверкал исполинским бриллиантом; не прошло и часа, как Харди молниеносно пронзил ножом воду и втащил в шлюпку огромную рыбину. Приплюснутую, почти метровой длины, буроватую, в пятнышках. Она билась на дне шлюпки, пока Харди не вспорол ей брюхо от жабр до хвоста, после чего, дернувшись еще пару раз, рыбина затихла.

— Кушать подано, — провозгласил Харди, поднимая улов на вытянутых руках, чтобы чешуя заиграла на солнце.

— Мы будем есть ее сырой? — не поняла Изабелла, а Харди хмыкнул:

— Ни в коем разе — запечем под чесночно-сливочным соусом.

Я поймала себя на том, что всерьез размышляю, как это можно сделать: если Харди сказал, значит, так оно и будет. Даже после того, как он роздал нам куски сырой рыбы, с которых стекала красноватая слизь, перепачкавшая его руки, эта иллюзия развеялась не сразу, и я за милую душу съела свою порцию, тогда как Грета едва успела перегнуться через борт, а Мэри-Энн вообще отказывалась, пока я не посоветовала ей представить, что мы пришли к ней на свадебный банкет и приступаем к рыбному блюду.

Жевала я не торопясь, хорошо понимая, насколько ценны для моего истощенного организма белок и влага. Еда оказалась слегка солоноватой — возможно, из-за того, что мистер Харди, выпотрошив тушку, промыл ее в океанской воде; но больше всего сырая рыба поразила меня своей фактурой. Она не расслаивалась, как запеченная, а оставалась плотной и мускулистой — почти живой. Разумеется, я бывала на фермах, где разводят коров и свиней, и знала, что даже в городе можно купить живую курицу, которую при тебе зарежут, поэтому я не заблуждалась насчет процесса превращения живности в еду. Но, поедая эту рыбину, я чувствовала, что вплотную подошла к тонкой грани, которая отделяет живое от мертвого; какие элегантные имена ни давай деликатесам — «coq au vin», «ангелы верхом», «омар „Ньюбург“» — жестокая реальность заключается в том, что выживание одного вида зависит от истребления других.

Рыба придала нам бодрости. Когда Аня Робсон внушила Чарли, что он кушает пирожок, у нас родилась идея по очереди называть любимые блюда и делать вид, будто мы сейчас пируем. Полковник рассказал забавную историю про армейское довольствие, а миссис Маккейн настолько увлеклась описанием воскресных обедов у них в доме, что ее пришлось остановить. Мэри-Энн смогла только повторить мою выдумку про свадебный ужин, а когда очередь дошла до меня, я выпалила:

— Ничего нет лучше сырой рыбы. Я вошла во вкус!

— Вот и славно — потом добавка будет, — отозвался мистер Харди.

Наши глаза на миг встретились. Он еле заметно кивнул, словно поблагодарил за услугу. Я ответила тем же и весь вечер с удовольствием вспоминала тот молчаливый диалог. Кстати, я давно ждала от Харди подобного знака внимания, но уже отчаялась. Потом я не раз пыталась перехватить его взгляд, но он либо не замечал, либо делал вид, и я отругала себя за назойливость.

Удачная рыбалка заметно укрепила наш дух после того случая с огнями. Казалось, все так просто: вот Харди достает нож, свешивается за борт — и вот уже вытаскивает из воды наше пропитание. Когда немногим позже это действо повторилось, Мария и горничная миссис Маккейн, Лизетта, стали беззастенчиво бросать на Харди томные взгляды.

Священник вроде как благословил нашу трапезу, и мы, съев только по маленькому кусочку, испытали телесное довольство, потому что вспомнили о милосердии Божьем и уверились, что Харди достаточно вонзить свой нож в океанскую плоть — и она исполнит наше желание. Но не тут-то было. День за днем мы ждали новых даров моря, но Харди не оправдал наших ожиданий, и все решили, что он попросту ленится; никто не подумал, что ему тоже может изменить удача, а главное — что поднявшийся ветер подернул рябью кобальтовую поверхность воды и лишил ее прозрачности. Безмятежность океана, которая сопутствовала нам целых пять дней, ушла — вместе с ощущением прошлого и будущего — за пределы нашего близорукого воображения.

Рыба стала символизировать все то, что при желании мог бы совершить Харди, если только не докучать ему вопросами о наших перспективах. Постигшая его неудача была не единственной причиной для подспудно растущего недовольства. Он все время пугал нас неминуемой переменой погоды, предупреждая:

— Сами увидите, что значит перегруженная шлюпка.

Но мы не хотели ничего слушать. Нас злила и собственная беспомощность, и его возможная правота. Не угасать же нам, как миссис Флеминг? Но чувство гнева и недоверия крепло исподволь. А вечером пятого дня мы еще были благодарны Харди за «чудо с рыбами».

Священник любил пересказывать библейские истории и не преминул воспользоваться случаем, чтобы поведать нам о рыбах и хлебах. Когда он заводил притчи или псалмы, Мэри-Энн с Изабеллой оставляли любое занятие, а Аня Робсон усаживала маленького Чарли на колени и не затыкала ему уши. Должна признаться, что даже мне приносили временное успокоение эти знакомые истории, хотя некоторые из них отличались изрядной мрачностью. Людям нравятся повторения. Они любят знать наперед, чем дело кончилось, даже если кончилось оно гибелью всего человечества, кроме Ноя, во времена Всемирного потопа. Священник привычно находил параллели между известными сюжетами и нашими злоключениями в шлюпке, а история с ковчегом прямо напрашивалась на такое сравнение. Проявив творческую жилку, священник привязал к нашей ситуации даже скитания Моисея в пустыне и Красное море, расступившееся перед евреями. Он научил нас словам «Песни Моря» — как раз о том, как Господь спасает избранных, а враг камнем идет ко дну, — чтобы мы могли декламировать ее по памяти после счастливого избавления.

Мистер Синклер рассказал, что история о Ноевом ковчеге пришла в христианскую традицию из древних языческих преданий.

— В вавилонских сказаниях также упоминается потоп, а вместе с ним и знакомые нам приметы: ворон, голубка. Это не может быть простым совпадением, — пояснил он, но священник поспешил отмести эту мысль как еретическое заблуждение.

Мэри-Энн заметалась — не столько опасаясь ереси, сколько не зная, чью сторону принять в этом споре, священника или же мистера Синклера, чья точка зрения совпадала с моей. К счастью, мистер Синклер проявил не только образованность, но и миролюбие, успокоив страсти цитатой — предположительно из Боккаччо — о том, что люди скорее склонны верить плохому, нежели хорошему, и что без мифов не было бы поэзии.

Шли дни, и я уже стала сомневаться, действительно ли Харди кормил нас рыбой, или это было коллективной галлюцинацией. Настоящее застыло в неподвижности, а прошлое спрессовалось и ушло так далеко, что допускало множество толкований, как отрывок плотного богословского текста. Легче было поверить, что мы родились в этой шлюпке, чем вспомнить, что раньше у всех были свои судьбы, свои предки и кровная связь с прошлым. А будущее оставалось непроницаемым — даже для мыслей. Где доказательства, что оно существует? Или когда-нибудь наступит? Подобно истории с рыбами, его следовало принимать на веру.

Ночь

Удивительно, насколько изменило наш настрой даже ничтожное количество пищи в желудке. Когда мы жались друг к другу, спасаясь от вечернего холода, миссис Кук опять принялась сплетничать, но на сей раз — по поводу королевской семьи, и сыпала такими подробностями, которых никак не могла знать. Тем не менее нас это позабавило, и я невольно ловила каждое слово, как и остальные женщины, сидевшие в нашей части шлюпки. Когда ее фантазия иссякла, инициативу перехватила Мэри-Энн, которая стала рассказывать про людей своего круга, но у нее хромала логика, а вздохи и восклицания заменяли едва ли не половину слов.

Обычно у нас были в ходу разговоры совсем иного свойства, которые множились с наступлением темноты, когда мы были рады любому способу скоротать время. Люди, переходя на шепот, могли делиться секретами, а то и просто обрывочными впечатлениями, подслушанными диалогами и даже украдкой перехваченными взглядами. В части толкования взглядов Изабелла превзошла всех остальных. «Вы заметили, как посмотрел на меня мистер Харди? — с содроганием начинала она, а потом добавляла: — Так смотреть может только сущий дикарь!»

По одному-единственному взгляду она сочиняла целые романы, и впоследствии сторона обвинения настолько заинтересовалась этими домыслами, что стала принимать их за чистую монету. Изабелла приписывала Ханне и миссис Грант изобретение тайного зрительного кода и с готовностью растолковывала свои наблюдения каждому, кто оказывался рядом. Мне, например, она поведала, что тяжелый взгляд, который Ханна послала мистеру Хоффману, на самом деле означал ведьминское проклятье, а через некоторое время, когда Хоффман споткнулся и едва не выпал за борт, Изабелла высмотрела меня среди пассажиров и со значением спросила:

— Убедилась?

Бывало, слушательницы запоминали рассказанные им по секрету истории, перекраивали их на свой лад и пускали дальше. Так, я поделилась с Мэри-Энн планами сближения с матерью Генри, а потом этот рассказ возвратился ко мне вывернутым наизнанку: якобы мать Генри отказала мне от дома. Со сплетнями бороться бесполезно, только хуже будет, поэтому я даже не стала восстанавливать истину, а просто зареклась откровенничать с кем бы то ни было.

Я случайно услышала, как миссис Кук рассказывала миссис Маккейн, что перед самым отплытием из Лондона оказалась свидетельницей перепалки между мистером Харди и капитаном Саттером. Тогда она еще не могла знать, что судьба сведет ее с Харди, и не стала вслушиваться, но подумала, что матроса хотят списать на берег. Стычка закончилась тем, что мистер Харди вроде как подчинился условиям капитана, а тот ему пригрозил: «Если что — я тебя вот этими руками за борт вышвырну!»

Весь вечер эти две сплетницы строили догадки насчет той ссоры, как будто сейчас это имело какое-то значение, как будто могло добавить какие-то штрихи к характеру мистера Харди, который мы досконально изучили за время нахождения в шлюпке. Через пару дней, когда мы с миссис Кук рядком лежали на одеялах в нашем «дортуаре», она и мне пересказала тот же случай, расцветив его новыми деталями.

К тому времени Харди успел рассказать нам кое-что еще о человеке по имени Блейк, и она решила, что Харди и капитан сцепились именно из-за него. Как всегда, она не преминула выставить себя провидицей:

— Я мгновенно поняла, что наши пути еще пересекутся.

Полковник Марш вполголоса сообщил разным людям, что однажды сам видел, как мистер Харди безропотно отдал кому-то из офицеров бутылку виски. Может, это и был Блейк? Может, он забрал над Харди немалую власть? Или они сообща проворачивали подпольные махинации? А может, что-то не поделили? Слухи множились, затягивая в свой водоворот все новых и новых слушателей и рассказчиков, которые пришли к единодушному заключению, что у мистера Харди весьма темное и сомнительное прошлое. Любая история, связанная с Харди, была на вес золота, но требовала осмотрительности, чтобы предмет обсуждения ни о чем не догадался. Шепотки вплетались в канву предыдущих откровений, которые повторялись заново и толковались с такой одержимостью, как будто могли раз и навсегда прояснить, почему мы оказались посреди безбрежного океана, одни в целой вселенной.

Мистер Престон, поборник точности, в первый же день рассказал мистеру Синклеру, что нашел общий язык с судовым казначеем и от него узнал, что владелец лайнера увяз в долгах. А в шлюпке у мистера Престона возник вопрос: не сказалось ли бедственное положение владельца на техническом оснащении судна и удалось ли в полном объеме завершить все необходимые приготовления к рейсу? Слово за слово собеседники решили, что катастрофа была подстроена самим владельцем парохода для получения страховки. Ухватившись за брошенную мистером Харди реплику о том, что лайнер перешел в руки человека весьма оборотистого, мистер Престон опять вытащил на свет свой разговор с казначеем. По сравнению с другими пассажирами шлюпки деликатности у бухгалтера не было ни на грош. Ему и в голову не приходило, что в речи могут быть полутона и подтексты; я ни разу не видела, чтобы он склонял голову к собеседнику, понижая голос. Если ему хотелось высказаться, он рубил наотмашь, и этой ночью громогласно обратился к полковнику:

— Мне казалось, тут упоминали, будто «Императрица Александра» перешла в другие руки и могла бы давать прибыль! Как по-вашему, не приврал ли Харди насчет этой сделки?

Естественно, мистер Харди, который в тот момент вычерпывал воду, не мог такое стерпеть: он метко запустил в Престона черпаком и выкрикнул:

— Стал бы я дальше горбатиться на старого владельца, на скупого хорька! Довольно этот гад моей крови попил!

Если такие доводы и не убедили мистера Престона, возражать он поостерегся.

Не мне осуждать людей за болтливость и даже за отступления от истины — им нужно было как-то убивать время; да и мы с Мэри-Энн грешили тем же. Описывая свою первую встречу с Генри, я часами плела словесное кружево: как он был одет, как подкатил к банку на сверкающем лимузине, как проявлялся постепенно, не вдруг, мало-помалу, словно портрет маслом на холсте. Такое предисловие растягивалось у меня минут на десять, а то и больше, если у Мэри-Энн возникало желание задавать вопросы, чтобы восполнить мельчайшие подробности. У моей туфли отломился каблучок, я ковыляла по тротуару, а Генри галантно вызвался обыскать водосточный желоб и противоположный тротуар, но ничего не нашел и предложил подбросить меня до дому.

— Прямо Золушка! — восхищалась Мэри-Энн.

Не часто я в шлюпке смеялась в голос. Мэри-Энн, сама того не ведая, попала не в бровь, а в глаз. Я умолчала, что в тот день отнюдь не впервые увидела Генри на тротуаре у подножия мраморной лестницы банка; да ведь и Золушка со своими сестрицами услышала о прекрасном принце задолго до бала — просто моя версия нравилась мне куда больше. Во-первых, именно в тот день Генри остановил на мне взгляд своих голубых глаз, а во-вторых, в таком варианте история получалась более романтичной. Меня совершенно не тянуло вспоминать, как до этого я целую неделю убила на то, чтобы проследить за его ежедневными передвижениями, и как однажды понапрасну слонялась до темноты возле банка, ковыляя на одном каблуке.

В свою очередь Мэри-Энн рассказывала, как покупала приданое в Париже, как хорош ее жених Роберт и как он под птичий щебет лишил ее девственности на уютной лесной полянке, напоенной ароматом жимолости. Это случилось в выходной день, когда они с матерью собирались в Европу, а Роберт приехал к ним в загородный дом попрощаться.

— Что значит «лишил»?! — взвилась я, в последний миг спохватившись, что об интимных делах кричать не принято. — Ты сама преподнесла свою девственность ему в дар.

Немного поразмыслив, я добавила, что, по моему опыту, люди, способные отдавать, получают взамен не менее ценные, а то и более ценные подарки, но Мэри-Энн безумно страшилась беременности, а еще пуще боялась сгинуть в океане, не успев искупить свой грех перед Господом, хотя допускала, что и в самом деле заслуживает смертной кары. Она спрашивала моего мнения, и меня удивило, что ей непременно хочется найти четкую границу между грехом и безгрешностью — этакую плотную завесу, легко преодолимую для простого смертного, но непроницаемую для греха. Впрочем, она призналась, что ее одолевают не столько духовные, сколько чисто житейские терзания, а это, с ее точки зрения, лишь многократно усугубляло первородный грех и повергало ее в бездну раскаянья.

— Ведь мне надлежит думать только о Господе, правда? — допытывалась она. — А я больше беспокоюсь на свой счет: вдруг я с животом не влезу в подвенечное платье, а еще хуже — вдруг Роберт меня бросит и ребенок будет незаконнорожденным?

После всех этих сетований у меня сложилось впечатление, что Мэри-Энн очень смутно представляет, как наступает и как распознается беременность, но я по мере сил ее приободрила:

— Подвенечное платье безвозвратно утеряно, ты согласна? Значит, одной заботой меньше. Все равно придется новое покупать. Другой вариант — поступить как мы с Генри: просто зарегистрировать брак, без суеты и без помпы. Нет, я бы ничуть не возражала против роскошного платья и пышной церемонии, но иногда обстоятельства заставляют нас жертвовать романтикой. Что же касается второго пункта, в случае необходимости всегда найдутся люди, которые помогут в этом вопросе.

Потом я еще прибавила, что проблемы нужно решать шаг за шагом, не забегая вперед:

— Другого пути нет.

Но Мэри-Энн стояла на своем и продолжала стенать, что нынешнее испытание послано ей за грехи.

— Что за вздор! Выходит, ты согрешила, а мы все расплачиваемся?

Ее взгляд говорил, что мне виднее, а я повторяла, что, в моем понимании, она вообще не согрешила, что я и сама пошла на этот шаг, не дожидаясь визита в лондонский магистрат, и что нарушение условностей только добавляет приключению особой пикантности; но мои слова разбивались о стену тысячелетнего христианского вероучения. Когда луна тронула шлюпку серебристым сиянием, Мэри-Энн пробралась к нашему субтильному священнику и поведала ему на ухо свою душераздирающую историю. Я видела, как священник взял ее узкое лицо в ладони и большим пальцем начертал ей на лбу крестное знамение, предварительно макнув руку через планшир, как будто океан превратился в святую чашу, придвинутую ему для сиюминутного таинства. После исповеди Мэри-Энн немного успокоилась, а через пару дней получила естественное опровержение беременности.

В шлюпке оказалось столько женщин, что по крайней мере некоторые из них неизбежно должны были столкнуться с женскими проблемами. Однако все помалкивали. Я, кстати, уже подумала, что пережитые каждой из нас потрясения и общее обезвоживание организма могли нарушить не только слюноотделение, но и физиологический цикл. Когда Мэри-Энн подергала меня за рукав и шепотом призналась, что у нее началось кровотечение, я даже растерялась. Потом, улучив момент, я привлекла внимание Ханны, и та выдала мне несколько полосок ткани, оторванных от старой нижней юбки. После того как Мэри-Энн управилась со своими делами, я с благодарностью кивнула Ханне. Второй раз за время наших скитаний по океану мы задержали друг на дружке взгляд чуть дольше, чем требовалось. Ее полуулыбка, мелькнувшая в ответ на мою признательность, исчезла, сменившись совершенно другим выражением, как будто на моем лице или у меня за спиной она заметила что-то жуткое, и моим первым порывом было оглянуться через плечо, чтобы избежать опасности. Но мне хотелось продлить наше безмолвное общение, столь же волнующее, сколь и тревожное, и Ханна отвела взгляд первой — ее окликнула миссис Грант, просившая передать холщовую сумку с ветошью.

Наступила пятая ночь, которую нам предстояло провести в шлюпке; мужчинам по-прежнему не давал покоя вопрос, в каком техническом состоянии вышла в рейс «Императрица Александра» при новом владельце. Мистер Престон утверждал, что это вопрос первостепенной важности. Он отказывался прислушиваться к мнению меньшинства, считавшего, что это уже не существенно. Что уж теперь. Все равно ничего не исправить. А мистер Синклер в доказательство этого мнения предложил нам провести, как он выразился, мысленный эксперимент:

— Давайте заменим в этой дискуссии слово «пароход» словом «мир». Представим, что мир пришел в негодность, а мы об этом не догадываемся. Даже мысли такой не допускаем. Существенно это или нет? — Чтобы мы вникли, он выдержал паузу, а потом продолжил: — Теперь представим другое: да, нам стало известно, что ответственный за состояние нашего мира бессовестно пренебрегает своими обязанностями. Это что-нибудь меняет? Меняет ли это нашу жизнь на земле? Я утверждаю, что в случае с миром, равно как и в случае с «Императрицей Александрой», мы загнаны в тиски сложившихся обстоятельств, а потому необратимые, непостижимые события, которые ввергли нас в нынешнее состояние, не просто становятся менее существенными — они вообще перестают что-либо значить.

Изабелла потребовала объяснений, кто именно несет ответственность за этот мир, — если мистер Синклер имеет в виду Господа, пусть прямо так и скажет. Но если ответственны сами люди, то им никогда не поздно признать свои ошибки и перемениться. Я невольно покосилась на священника в полной уверенности, что он сейчас выскажется, но тот угрюмо смотрел поверх планшира, оставляя свои соображения при себе. Вместо него заговорил Харди:

— Все зависит от того, попадется ли нам когда-нибудь этот бездельник. А коли призовет меня к себе сам Создатель, уж я-то порасскажу, что творится на этой проклятой земле.

День шестой

Поначалу Харди был для нас едва ли не оракулом. Говорил он скупо и зачастую невнятно, а потому, даже когда не оправдались его первые предсказания (спасение все не приходило, а ясная погода держалась день за днем), мы не видели оснований для тревоги. Впрочем, кое-кто стал требовать уточнений: «Ветер сейчас западный или юго-западный? Это хорошо или плохо?», или «Красный рассвет — это к чему?», или «О чем говорит желтовато-розовое свечение вокруг Луны?»

— Это к перемене погоды, — отвечал Харди; в самом деле, на шестые сутки голубое небо скрыли рваные тучи, сквозь которые лишь изредка проглядывало недовольное солнце.

Ночной штиль сменился ветром, который будоражил морскую поверхность, резко менявшую цвет, если на нее падали солнечные лучи. Изумрудный блеск и мерцание кобальта отступали перед совсем другими красками, не голубоватыми, не серыми, а просто бездонно-темными. Барашки небольших волн падали в шлюпку через планшир, и мистеру Харди пришлось вытащить из-под своего сиденья жестяные кружки, чтобы поставить вычерпывать воду еще двоих, невзирая на предупреждения мистера Нильссона, что в питьевую воду из-за этого будет попадать соль. Он заставил всех назубок выучить расписание дежурств: воду теперь могли вычерпывать пять человек, четверо следили, не появится ли на горизонте какое-нибудь судно, еще двое были поставлены наблюдать за той шлюпкой, что оставалась в пределах видимости, а на веслах предписывалось сидеть по четыре человека одновременно, чтобы удерживать нос шлюпки строго навстречу волнам, которые грозили нас опрокинуть. Шестерке женщин надлежало высматривать в воде рыбу, но волнистая рябь сводила все наши усилия на нет. Вдруг, ко всеобщему изумлению, Джоан вскричала: «Вижу!» — но это оказалась рыбина, пойманная мистером Харди: он подвесил ее за бортом, опустив для сохранности в холодную воду. Каждый час полковник командовал: «Время!» — и мы либо брались за другое дело, либо отдыхали на своих местах, либо уходили по двое, по трое в носовую часть, чтобы прикорнуть на отсыревших одеялах, даром что укутанных брезентом. Мистер Харди умело справлялся с нормированием припасов, хотя порция воды была безжалостно уменьшена, а к рыбе добавлялась уже не целая галета, а кусочек на один укус. Священнику было поручено дважды в день читать молитву, и в тот вечер Харди поднял вторую рыбину над головой, чтобы получить благословение Небес.

В тот день Ханна пребывала в дурном расположении духа. Она пребольно пнула Мэри-Энн, посчитав, что та поставила ногу на территорию, которую Ханна считала своей, из-за чего Мэри-Энн тихонько заплакала, закрываясь рукавом; а во время завтрака Ханна возмутилась:

— С какой стати мы должны голодать, если нас вот-вот спасут?

Наверное, мистера Харди так или иначе объявили бы виновником нашего истощения и всех прочих мытарств, но мне показалось, что Ханна преследовала свои личные цели. Она исподволь пыталась разжечь недовольство в остальных: я заметила, как она, еле скрывая мрачную усмешку, кивнула миссис Грант, когда другие пассажиры стали эхом роптать вслед за ней. Я и сама, глядя на рыбу и бочонки с водой, недоумевала, зачем Харди так скряжничает.

Невзирая на запрет пересаживаться без разрешения, Ханна сказала, не понижая голоса:

— Ладно, Мэри-Энн, хватит сырость разводить. Давай-ка поменяемся местами, — и втиснулась рядом с миссис Грант, бесцеремонно вытеснив Мэри-Энн, которая взглядом стала искать защиты у Харди; но Ханна взглянула на него с открытым вызовом, и он смолчал.

Думаю, в ту минуту Харди лишился в наших глазах доли своего авторитета. Ему нужно было немедленно заставить Ханну вернуться на свое место, но тогда он этого не сделал, а потом было уже поздно.

Не найдя поддержки, Мэри-Энн не смогла противостоять напору Ханны и в конце концов пересела на свободное место у борта, так что мистер Престон оказался между мною и Мэри-Энн. Ханна склонила голову к миссис Грант, и к концу дня роптало уже большинство, хотя впрямую никто не высказывался.

В течение дня ветер постепенно усиливался, и как раз в тот момент, когда Ханна и еще две женщины встали со своих мест и направились к Харди с требованием увеличить обеденный паек, на шлюпку налетела большая волна и, окатив с ног до головы сидящих по левому борту, смыла одну из спутниц Ханны в море. Сама Ханна вовремя вцепилась в крупную, немногословную миссис Хьюитт, которая, взвизгнув, рухнула на дно шлюпки. Я слышала, как кто-то выкрикнул имя Ребекки Фрост, горничной с «Императрицы Александры»: до этого она незаметно сидела у кормы. Хотя мы с Ребеккой за все время не сказали и двух слов, я видела, с каким обожанием она смотрела на Ханну, а Ханна улыбалась ей в ответ; но сейчас Ребекка молотила руками по воде в кильватере шлюпки, пока ее не накрыло волной. Следующая волна обрушилась ей на голову, но она опять вынырнула из черной воды; не могу забыть ее молящий взгляд, устремленный, как мне казалось, прямо на меня.

— Сделайте что-нибудь! — завопила я.

Впоследствии Ханна под присягой заявила, что только они с миссис Маккейн призывали Харди к действию, а я лишь праздно наблюдала со стороны, из чего следует, что Ханна не настолько хорошо осознавала происходящее, как пыталась представить.

Мистер Харди стоял на корме. Слабые солнечные лучи окрашивали тучи за его спиной мертвенным синевато-багровым цветом. Голова Ребекки лишь наполовину виднелась из темной воды. Пряди волос ползали по ее лицу, как черные змеи, а белые руки с мольбой хватали воздух.

— Всем сидеть! — рявкнул Харди, и Ханна после своей оплошности послушно села, в кои веки прикусив язык, а я кричала:

— Неужели никто не поможет?

Двое мужчин, поднявшись со своих мест, пытались добросить до Ребекки спасательный круг. Шлюпка сильно раскачивалась из-за неравномерного распределения веса, и с каждым их движением через борт переливалась вода.

— Вычерпывать воду! — кричал Харди. — Кто поставлен вычерпывать? Нечего глазеть, а ну — за работу! — И он выхватил спасательный круг.

— Она вот там! — закричала миссис Грант и указала на Ребекку, которая неистово размахивала руками и захлебывалась, тщетно пытаясь что-то сказать.

Ее платье надулось колоколом, чепец облепил голову, и, хотя спасательный жилет удерживал ее на поверхности, волны то и дело захлестывали ее с головой, а течение относило все дальше от шлюпки. Лицо Ребекки выражало скорее удивление, чем страх, и мне слышался ее почти вежливый зов: «Сюда, мистер Харди, я здесь». Она не сомневалась, что будет спасена, и все мы пока еще были в этом уверены. Море бурлило, как никогда прежде, и уровень воды в шлюпке поднимался. Харди призывал дежурных вернуться к работе, но драгоценные мгновения уходили, поскольку все либо наблюдали за Ребеккой, либо отчаянно старались удержаться на скамьях во время килевой качки, и тогда до моего сознания стало доходить, что спасение Ребекки никак нельзя считать решенным делом.

Казалось, прошла целая вечность, пока Харди не приказал гребцам направить к ней шлюпку, и, когда он выловил Ребекку из воды, я не почувствовала, что на моих глазах свершился подвиг. От Харди по-прежнему исходило ощущение всемогущества и способности подчинять своей воле природу и ход событий, но теперь в нем сквозила некая злокозненность. В последующие дни я старалась думать, что его колебания в деле спасения Ребекки проистекали из честной невозможности быстро решить, какой способ будет безопасным при неспокойном море, перегруженной лодке и неустойчивом равновесии, — многие вскочили на ноги вместо того, чтобы оставаться на местах, как им было сказано. В то же самое время меня посетила мысль (которая, должно быть, мелькнула и у мистера Харди), что Ребекка стала жертвой своеобразного естественного отбора, и если уж ее смыло за борт — так тому и быть. Вслед за этой мыслью пришла другая: все усилия Харди были направлены на спасение тех, кто в шлюпке, а не тех, кто — не важно, по какой причине, — в воде. А напоследок, как вода в плохо законопаченную пробоину, в сейф моего сознания просочилась мысль о том, что Харди хотел преподать нам урок. Я-то и раньше прекрасно понимала, что моя судьба в его руках. Для меня такие уроки были излишни.

Полагаю, что эти же мысли посетили многих: над шлюпкой туго натянутой струной повисла тишина, и я раз за разом ловила устремленные на Харди взгляды — уже после того, как он наконец втащил Ребекку на борт, а одна из итальянок помогла ей снять мокрую одежду и укутала бедняжку одеялами. В этих взглядах было поровну страха и восхищения, смешанного с уважением, хотя нельзя сказать, что именно эти чувства читались в глазах Ханны или миссис Грант. Разумеется, страх мог быть вызван ветром, который не просто усилился, а буквально сгибал нас пополам, или голодом, или непросыхающей сыростью; да к тому же все видели, как Ребекка оказалась на волосок от гибели. Мы сидели по местам, дрожа, как бездомные собачонки, но, когда миссис Грант стала мелкими, осторожными шажками пробираться к Ребекке, чтобы ее утешить, шлюпку качнуло, мистер Харди прикрикнул на людей с черпаками, а итальянки завыли оперными голосами, обратив трагические лица к небесам. Все это время миссис Кук, которая оставалась удивительно смиренной, если только не рассказывала свои истории, без всякого толку терла волосы Ребекки намокшей тряпкой, а потом Харди поднял банку с галетами к темному вечернему небу, священник натужно, с деланым энтузиазмом призвал Иисуса Христа, и мы в полном унынии вяло дожевали положенные нам крохи.

Не представляю, о чем думала Ребекка, если она вообще могла думать. Съежившись от холода, она долго лежала в «дортуаре». В какой-то миг у нее вырвалось:

— Если бы только маленький Ганс был здесь!..

Было видно, как ее трясло под влажным одеялом.

Харди отозвался грубо:

— Вот еще, куда б мы его дели?

Досадовал, похоже, не один Харди. Мистер Хоффман со своим другом Нильссоном о чем-то шептались, переводя взгляд с Ребекки на планшир, оказавшийся теперь у самой воды, хотя и не ниже, чем раньше, и я поняла: они считают, что Харди поторопился втащить Ребекку на борт.

Ночью ветер немного утих, зато нас окутал густой туман. Когда через сутки с лишним он рассеялся, другой шлюпки нигде не было видно. Не могу передать, как я расстроилась. Одно дело — просто знать, что где-то поблизости есть люди, и совсем другое — видеть их в пределах досягаемости, а иногда и в пределах громкости голоса, пусть даже мы никогда не сходились с другой шлюпкой настолько близко, чтобы различить лица или разобрать слова.

Дни седьмой и восьмой

В течение этих двух дней мы не раз слышали звук туманного горна. Его невозможно было спутать ни с чем. Миссис Грант спросила, можно ли предположить, что на другой шлюпке имеется соответствующее приспособление, и Харди ответил:

— Предположить можно что угодно, только, по мне, это пароходный гудок.

Все разволновались, но почти полное отсутствие видимости привело нас в отчаяние. Мы кричали до хрипоты. Молотили по бортам веслами, черпаками — всем, что попадалось под руку, но к полудню гудки прекратились; а когда туман рассеялся и мы не увидели второй шлюпки, ощущение было такое, словно над нами кто-то поднял завесу, за которой скрывалась полная безысходность. Гудки слышал каждый, тут даже сомнений не было — это не огни, которые видел один лишь мистер Престон. После длительных обсуждений — Харди в них не участвовал, он молча измерял угловой размер солнечного диска — мистер Престон заключил, что пассажиров второй шлюпки подобрали, а у нас шансов на избавление не осталось. Но мистер Нильссон возразил:

— Если нам было видно ту шлюпку, значит, и нас из нее видели, — это точно. Спасательное судно не могло уйти из этого района просто так: люди потребовали бы продолжения поисков.

— Вы Блейка не знаете, — пробормотал Харди. — Блейк что угодно может выкинуть.

— Блейк, — повторил мистер Престон. — Это ведь он прибежал из радиорубки. Он помогал спускать нашу шлюпку на воду.

— Он был вторым штурманом на «Императрице Александре», — вклинилась Грета.

— Ага, — кивнул Харди. — Не человек, а мерзкое отродье.

Повернувшись ко мне, мистер Престон спросил:

— Вы ведь знали мистера Блейка, да?

Я такого человека не припоминала.

— Ну, тогда супруг ваш его знал — вы втроем на палубе стояли, я сам видел.

Моим ответом был только непонимающий взгляд; тогда Престон украдкой покосился на Мэри-Энн и проговорил: «Обознался, наверное», но у меня было полное ощущение, что он недоговаривает; оставалось только гадать, какие у него мысли и что наплела ему Мэри-Энн, пересказывая очередную изменчивую байку.

— Почему вы так уверены, что вблизи от нас держалась именно шлюпка Блейка, а не та, к которой мы подходили? — спросил полковник. — Мы ведь ни разу не имели возможности ее разглядеть.

— Это Блейк, зуб даю, — сказал Харди. — Другая шлюпка битком набита, а у него полно свободных мест. Заметьте, он даже не сделал попытки к нам подойти.

— Мы бы сами могли подойти, да вы запретили! — вскричала Ханна.

— Блейк — бешеный пес. Двоих за борт выкинул — или вы не слышали, что бородатый сказал? Капитан теперь ему не помеха: сожрал бы меня и не поперхнулся. Лучше уж держаться подальше.

— То есть безопасней для вас лично, — сказала Ханна.

— Безопасней — оно и есть лучше. Вы на берегу обретаетесь, а я всю жизнь в море хожу. На море опасных типов хватает!

— Включая вас? — осведомилась Ханна, но я склонна была верить, что Харди просто не хотел подвергать опасности нас всех. А Ханна специально распускала слухи, будто Харди заботился лишь о спасении собственной шкуры.

— Мы не знаем, почему Блейк выбрасывал людей за борт, — весьма вероятно, что они представляли угрозу для остальных. Но у него в шлюпке как-никак были свободные места, верно? — Миссис Грант в конце концов озвучила мысль, которая посетила меня — а возможно, не только меня — пару дней назад. — А если его шлюпка действительно дала течь, мы вполне могли помочь ее законопатить, а уж потом пересадили бы туда часть пассажиров. Попытка не пытка. Во всяком случае, мы бы не подвергались такой опасности, как сейчас.

Как и во многих других случаях, предложение миссис Грант было лишено практического смысла: она не потрудилась объяснить, как можно законопатить чужую шлюпку, не имея ни материалов, ни инструментов, и тем не менее мысль о корыстных мотивах мистера Харди мало-помалу начала занимать наши умы. И в самом деле, он ведь обычно выражался без обиняков; почему же мы только сейчас услышали про Блейка? Возможно, Харди все это выдумал, чтобы скрыть собственные просчеты. Возможно, Харди как раз и был сомнительным типом.

Полковник решил вернуть разговор к более насущным делам.

— Готов поспорить, другая шлюпка угодила в тумане под какой-нибудь пароход и затонула, — сказал он. — Если ее пассажиров подняли на борт, то хотя бы один из них должен был упомянуть, без оглядки на Блейка, что мы находимся поблизости.

— Разве на пароходе столкновение со шлюпкой могло остаться незамеченным? Уж вахтенные бы всяко почувствовали удар и бросились выяснять, что это было, — высказалась миссис Маккейн, тогда как миссис Кук, на первых порах едва ли не самая говорливая, впала в какой-то ступор.

Харди не мешал нашим домыслам. Когда его припирали к стенке, он отделывался скупыми «Все может быть» и «Это вряд ли». В конце концов миссис Грант не выдержала:

— Мы все ждем, что спасение придет неведомо откуда. А нужно разработать определенный план действий и рассчитывать только на себя.

Тут я даже на миг повеселела. Оставалось только удивляться, почему до сих пор никому не пришло в голову такое простое и очевидное решение. Какой смысл упрямо держаться вблизи места катастрофы, если здесь нас определенно никто не искал?

— Правильно! — воскликнула я, и остальные подхватили:

— На Бога надейся, а сам не плошай!

Я привыкла руководствоваться этим принципом; возможно, его приверженцы выглядят самонадеянными скептиками, но другие, которые его не приемлют, всегда казались мне беспомощными иждивенцами. Когда солнце впервые выглянуло из тумана, я ему не обрадовалась, потому что ночная темнота и плохая видимость давали мне убежище, а эти прозрачные дни, открывавшие нам бесконечную даль, за которой мир изгибался и уходил в никуда, только угнетали своей пустотой. Но теперь все изменилось: у нас возник план, и горизонт указывал нам путь — к западу!

«На Бога надейся, а сам не плошай», — повторяла я про себя — в точности с тем же выражением, с каким сказала это Фелисити Клоуз, когда заявилась ко мне домой. Она проследила за Генри, чтобы выяснить, где я живу. Одета она была прелестно, вела себя сдержанно; пожалуй, я могла бы с ней подружиться, не будь мы соперницами. Я дала ей понять, что мы с нею — девушки вполне здравомыслящие и должны рассуждать здраво, но говорила в основном она, а я только слушала. Среди прочего она сказала, что Генри воспитан в традициях, которые мне при всем желании не постичь; в скором будущем он одумается и горько пожалеет, что оказался их недостоин. И еще она сказала: «Такие эскапады совершенно не в характере Генри. Он попросту не способен к безрассудству и пылким страстям»; можно было подумать, мы говорим о разных людях. Фелисити высказалась и ушла; мне даже стало ее жаль, но в то же время я понимала, что смогла освободить Генри от гнета традиций и эмоциональных запретов, а чопорная Фелисити потерпела в этих вопросах полное фиаско. Если прежде меня и посещало смутное чувство вины, то после ее ухода оно развеялось.

Миссис Грант постоянно была начеку. Вся в черном, она туго стягивала волосы на затылке, и ни волны, ни ветер не могли растрепать ей прическу. Ее сосредоточенный взгляд не уставал от пустоты. Она обгорела на солнце. Потом кожа облупилась, лицо покрыл густой загар; а она все вглядывалась в бесконечность. Появись на горизонте какой-нибудь пароход, я бы решила, что он изменил курс под воздействием ее магнетизма и воли. Люди к ней тянулись: когда она выполняла свои рутинные обязанности, каждый норовил оказаться с нею рядом или тронуть за плечо. Я могла их понять, но сама черпала силы только у Харди.

Харди по-прежнему требовал, чтобы мы оставались в квадрате кораблекрушения: отсюда в свое время был послан сигнал SOS, отсюда мы слышали пароходный гудок, но миссис Грант яростно заспорила, и к полудню, когда вновь поднялся ветер, Харди взялся изготовить парус из брезентового чехла, прикрепив его к двум веслам узкими полосками, отрезанными ножом от одеяла. Потом он срезал спасательный трос, закрепленный по периметру шлюпки, и сделал из него шкоты для растягивания паруса в зависимости от силы и направления ветра. В отверстие для мачты он вставил длинное весло и наметил курс, который, видимо, считал единственно правильным. Для всех остальных горизонт со всех сторон был совершенно одинаков. И все-таки меня обнадеживало, что у мистера Харди, судя по всему, появился четкий план. Он ни минуты не сидел сложа руки; если миссис Грант являла собой картину безмолвной силы, то Харди воплощал бурную деятельность.

Гребцы вынули весла из уключин; прошло совсем немного времени, и мы стали набирать ход, втайне надеясь вот-вот увидеть американский берег. При помощи длинного, смахивающего на обыкновенную палку румпеля, прикрепленного к рулю, Харди старался разворачивать шлюпку по ветру, отчего в левый борт беспрестанно били воздушные потоки, а морские брызги впивались в нас как иголки. Парус так и норовил опрокинуть шлюпку, и нам приходилось все время пересаживаться, чтобы выровнять крен. Мы ни на минуту не расслаблялись; нас даже охватил какой-то мрачный азарт, когда мы всеми силами стремились удержать борт над водой, чтобы не перевернуться.

Ребекка, которая так и не оправилась после того несчастного случая, озиралась помутневшим взглядом. В какой-то миг, задержав глаза на мистере Харди, она закричала:

— Папа! Папа! Щенок выбежал на дорогу!

Миссис Грант бросилась ее успокаивать, а Ханна приговаривала:

— Никакого щенка тут нет, Ребекка. Тебе мерещится прошлое.

От этого Ребекка только разозлилась и еще больше загоревала. У нее потекли слезы. Она всхлипывала:

— Ты его всегда терпеть не мог, признайся. Только ради мамы купил его для Ганса.

Хотя эти речи были обращены непосредственно к Харди, он не отвечал и по-прежнему занимался сразу несколькими делами, которые сам для себя придумал, не советуясь с нами. В конце концов миссис Грант выхватила из своей холщовой сумки лоскут ткани, скомкала и сунула Ребекке в ладонь со словами:

— Ему ничто больше не угрожает, миленькая. Щеночек твой в безопасности.

Ребекка съежилась, начала раскачиваться вперед-назад и до вечера гладила воображаемого щенка.

Ветер крепчал, и наша скорость возросла. В воздухе мелькали черпаки, но уровень воды в шлюпке стремительно поднимался; мне даже показалось, что мы получили пробоину. Заступив на дежурство, я внимательно осмотрела дно у себя под ногами. В какой-то миг вокруг моих щиколоток закружилась воронка. Я будто очнулась от глубокого сна. Не знаю, долго ли я просидела, глядя в никуда, но «пробуждение» принесло с собой неодолимую телесную слабость; зрение утратило остроту, а слух выхватывал лишь беспорядочные обрывки чьих-то разговоров. Например, я отчетливо слышала голос Ханны: «У Харди вышел конфликт с этим штурманом, с Блейком. Иначе мы бы уже спаслись», а из ответа миссис Грант уловила лишь конец: «…не ходил под парусом… тянет время».

Когда Харди спустил парус со словами «Ветер слишком сильный» и еще «Воды много набралось, парус такую тяжесть не потянет», после чего сам взялся за черпак, даже миссис Грант не стала спорить, потому что шлюпка сразу выровнялась и потоки хлеставшей через борт воды сменились нечастыми россыпями брызг. И очень вовремя, так как вода уже доставала мне до середины голени. Я удвоила свои усилия, но черпак не слушался: слабость, туманившая ум, связала меня по рукам и ногам. Тогда-то Харди и выговорил — как мне показалось, очень тихо, но, поскольку его услышали все, он, вероятнее всего, повысил голос, чтобы перекричать ветер и хлопанье мокрого брезента, разостланного для просушки на баке: «Если не избавимся от балласта, все пойдем на корм рыбам».

Сомневаться в его правоте не приходилось. Обведя глазами кипу намокших одеял, анкерки и жестяные банки, которые Харди прятал под сиденьем, а помимо этого, жалкое подобие личных вещей, засунутых под скамьи или плавающих в рассоле, — разбухшую холщовую сумку, на которой сейчас стояли изящные ступни миссис Грант, сейф-пакет полковника, плюшевого мишку малыша Чарли, — я подумала: «Без этого можно обойтись»; мне даже не пришло в голову, что еда, питье и одеяла — это залог нашего выживания, а все остальное тянуло в общей сложности килограммов на восемь, не более: вряд ли такой груз мог склонить чашу весов в сторону спасения или смерти.

Другие раньше меня поняли намек Харди: волна ужаса отрезвила людей не хуже холодного душа, который все чаще обрушивался нам на головы. По шлюпке прокатился тихий ропот. Моя нога соприкоснулась с ногой священника, который повернулся на скамье, чтобы оглядеть, как он выражался, свою паству; мне словно передался разряд электрического тока, и только теперь до меня дошло, что мистер Харди вызывает добровольцев.

— Вот и покажите пример! — желчно бросила Ханна, как будто водную стихию обязан был остановить не кто иной, как Харди.

— Шлюпка перегружена и не может идти под парусом. Откачивать воду мы не успеваем. Ветер покамест умеренный. Но если начнет штормить, нас и без паруса опрокинет в единый миг.

Все взгляды устремились в море. Поскольку на протяжении своего часового дежурства я не распрямляла спины, разговоры о поднимающейся воде связывались в моем воспаленном сознании только с откачкой. На дне шлюпки собралась полупрозрачная зеленоватая лужа глубиной сантиметров в тридцать, сквозь которую проглядывала намокшая кожаная обувь всевозможных фасонов. Только теперь я поняла свою ошибку. Речь шла совсем о другой воде: об иссиня-черной толще, которая горбилась нескончаемыми китовыми спинами. Они то поднимали нашу шлюпку, то опускали ее в глубокие впадины.

Над нами ветер гнал тучи. Священник закрыл глаза, сцепил руки под подбородком и зашептал: «Идя долиною смертной тени, да не убоюсь я зла». Меня затрясло; впервые после кораблекрушения мною овладел страх. Мы были обречены. Это я знала наверняка или почти наверняка, но все еще полагалась на Харди, который маячил на корме, смотрел на нас в упор и терпеливо ждал, когда мы осмыслим свое положение и откликнемся на его слова.

Первым заговорил священник, но он только тянул время:

— Что вы хотите сказать? Объясните, чтобы все поняли. Мы, несомненно, примем разумное решение, если только будем знать, что нас ждет.

— А то вы не знаете, — буркнул Харди. — Если завтра погода не утихнет, нас попросту зальет. Когда вода поднимется вот до такой высоты, мы затонем в одну минуту. — Он постучал по деревянной обшивке на ладонь выше уровня скопившейся в шлюпке воды.

Конечно, он нас пугал, но я верила всему, что говорил Харди.

Перечитываю написанное — и понимаю, что в моем изложении это звучит так, будто у нас шла размеренная беседа за чашечкой чая с печеньем, тогда как на самом деле в шлюпке поднялся невообразимый гвалт: люди перекрикивали ветер и удары волн. Все заговорили разом. Слова тут же уносило ветром, и смысл их оставался неясным.

— Это при условии, что к нам не придет помощь, — мрачно сказал священник. — Вы же сами говорили, что нас найдут.

— Допустим, говорил, но ведь не нашли еще, правда же? — Харди напомнил нам о туманном горне. — У меня сомнений нету: гудки подавал огромный пароход. Если он и впрямь столкнулся со шлюпкой, на капитанском мостике ничего не заметили: это все равно как мы бы наскочили на прутик или на спичку. А если каким-то чудом людей спасли с той шлюпки, а потом стали искать нас, то, как видите, не нашли — это факт.

В шлюпке наступило молчание, за которым последовал гневный ропот. Обманутые надежды стиснули мне сердце. Больше всего меня раздосадовало, что нас водили за нос, хотя какая-то часть моего сознания подсказывала: Харди потому и согласился поднять парус, что его расчеты дали трещину, а то и провалились. В эту минуту меня переполняла ненависть к Харди, но и любовь тоже, — так или иначе, без него я уже не могла и хотела, чтобы он это знал. Чтобы его поддержать или хотя бы привлечь его внимание, я выкрикнула:

— Не надо винить мистера Харди за то, что он открыл нам правду!

И тут, к моему облегчению, ропот в шлюпке утих.

Даже сейчас могу с уверенностью сказать, что Харди бросил на меня одобрительный взгляд, и я на миг возликовала, но тут же совсем упала духом. Встретившись глазами с нашим бедным священником, я почувствовала, как у меня в груди распускается алый цветок надежды.

— Посох Твой и опора Твоя — они успокоят меня, — выговорила я, и наградой мне стала слабая улыбка не только священника, но и миссис Кук, которая, ненадолго выйдя из транса, потянулась ко мне и погладила по руке.

Харди сказал:

— Даже если ветер утихнет прямо сейчас и мы сумеем вычерпать воду, рыбы у нас остается всего ничего, а воды — по капле на брата. Без воды нам и шести дней не протянуть.

— Шесть дней! За шесть дней много чего может случиться! — почти с горячностью отозвался священник. — Да и то сказать: Сотворение мира заняло шесть дней!

— Я к чему речь веду: вы пораскиньте мозгами! — прокричал Харди и объявил пересмену: мистеру Нильссону велел стать у руля и направлять шлюпку носом против ветра, а сам принялся лихорадочно черпать со дна безропотную зеленую воду и отправлять ее за борт, к разбушевавшимся волнам.

Пересмена объявлялась еще семь раз. Прошло семь часов: я остро ощущала каждую секунду, каждую пощечину ветра, каждый бесконечный миг ужаса, каждую мельчайшую подробность той отчаянной сцены, но впоследствии мне стало казаться, что эти часы уместились в одно биение сердца. Волны чередой разбивались о форштевень, сводя на нет наши многочасовые труды, но Харди не отступал и отказывался передавать черпак в менее способные руки.

Меня охватила полнейшая апатия, неизбывная покорность — я уже готова была принять все, что пошлет судьба. Не знаю, чем это объяснить: то ли тем, что я доверила свою жизнь мистеру Харди, то ли тем, что готовилась умереть вместе с ним. Будь что будет, думала я; но другие не собирались сдаваться. Миссис Грант пробралась в середину шлюпки и прочла нам целую лекцию о человеческой воле, а священник так вдохновился, что напомнил нам о воле Божьей, и даже хрупкая Мэри-Энн на некоторое время перестала ныть и успела сурово отчитать безбожника мистера Хоффмана, не понимавшего, что вера сейчас важнее всего.

Вечером я уснула, хотя совершенно не надеялась, что такое будет возможно. Через считаные, как мне показалось, минуты меня растолкала Мэри-Энн, которая тряслась как осиновый лист.

— Ребекка… — выдавила она.

Я подняла голову и увидела, как одна из итальянок убирает с лица Ребекки спутанные пряди волос; мое внимание не сразу привлекли закатившиеся глаза и разинутый рот.

Священник прочел над ней молитву, а полковник передал ставший ненужным спасательный жилет одной из двух сестер. Затем полковник с мистером Харди подняли Ребекку и предали ее воде. С трудом просушенное женщинами платье крыльями билось вокруг тела, пару минут удерживая его на плаву. Потом Ребекку поглотили волны, и вместе с ней ушла моя последняя надежда.

Генри

О существовании Генри я узнала из раздела светской хроники «Нью-Йорк таймс», где появилась его фотография («сын тех-то», «работает там-то», «обручен с такой-то» — и так далее и тому подобное), затесавшаяся между подробностями великосветского приема по случаю его помолвки и внушительным родословным древом невесты. Эта информация меня заинтриговала, тем более что в тот период место гувернантки, подобное тому, что нашла для себя моя сестра Миранда, казалось пределом моих угасающих мечтаний. С юных лет я усвоила: меня ждет блестящее будущее, а путь мой — от родника детства по быстрым ручейкам и рекам способностей в широкую, благодатную дельту и наконец в безбрежный океан возможностей. Сейчас эта метафора звучит зловеще, но в ту пору она казалась вполне оправданной, да к тому же впереди маячил солнечный, радужный берег замужества, на котором, как мне внушали, я буду жить долго и счастливо. Когда на моих родителей свалились все злоключения, Миранда встречалась с неким молодым доктором, но их взаимопонимание не выдержало годичного испытания бедами, которые привели к смерти нашего отца. Миранду вероломство эскулапа не сломило, а лишь на время обескуражило. Трезво оценив свои шансы, она заручилась рекомендациями и посоветовала мне никогда не вверять свою судьбу мужчине.

— Неужели ты пойдешь работать на чужих людей? — ахнула я, ни на минуту не веря в разумность такого выбора.

— Зато буду сама себе хозяйкой, — объявила Миранда.

— На самом деле ты будешь служанкой, — возразила я, но Миранда из принципа (впрочем, принцип, как видно, был притянут за уши несколько позже, для оправдания единственного решения, которое пришло ей в голову) не отступилась: она укатила в Чикаго, предоставив мне искать дешевое жилье для нас с мамой, и мы по совету нашего поверенного сняли мансарду в доме его знакомых; большую часть мебели распродали, а свои вещи сложили в коробки; я считала, что это временно, и, распаковав лишь самое необходимое, составила коробки штабелями в углу свободной комнаты.

Помолвка Генри не представляла серьезной преграды. По мне, она была даже плюсом — откуда бы я вообще о нем узнала, если бы не восторги «Нью-Йорк таймс»? В том же номере газеты — в него были завернуты хрустальные бокалы, чудом избежавшие продажи, — мне на глаза попалась статья под заголовком «Оживление на лондонском рынке», где речь шла о золоте и краткосрочных облигациях, а среди прочего упоминалась и та самая финансовая компания, в которой, как я только что узнала, подвизался Генри. Бокалы тут же были забыты: я стала поспешно искать дату выхода газеты и обнаружила, что это сведения трехмесячной давности.

Уже во время нашей третьей встречи Генри изложил мне свою теорию о том, что каждому человеку написана на роду только одна великая любовь, и если он, встретив ее, пройдет мимо, то будет расплачиваться всю жизнь. Я возразила, мол, не всякий рождается на свет в том же месте и в то же время, что и его великая любовь; зачастую — а может, даже в основном — люди либо опережают, либо пропускают свой золотой век. Мне тогда вспомнилась наша мама: она явно была создана для встречи с доблестным рыцарем, но их разделяли столетия и континенты. Кстати, вскоре после того разговора Генри не пришел на свидание; чего только я не передумала, но по всему выходило, что он встречался с невестой.

— Как мне было тревожно! — воскликнула я на следующий день, бросаясь к нему в объятия. — У тебя, наверное, появились очень важные дела, иначе ты бы непременно пришел.

— Это правда, — мрачно сказал он, а потом весь вечер задумчиво молчал и не реагировал на мои слова, будто оглох.

Он сообщил, что на некоторое время уедет из города, а по возвращении сразу зайдет, но возник у меня на пороге уже через три дня — осунувшийся, в растерзанных чувствах. Я несказанно обрадовалась его появлению. Место гувернантки начинало обрастать именами и датами, и мне явственно виделось, как ручейки моих способностей поворачивают вспять, к затхлому болоту наемного труда.

— Я тебе солгал! — вырвалось у Генри, когда я, кутаясь в шаль, вышла за ним на улицу, чтобы поговорить наедине, если такое возможно в убогом квартале, где с недавних пор ютились мы с матерью.

Игравшие во дворе чумазые детишки наперебой стали клянчить у Генри милостыню, но Генри, всегда веселый и щедрый, их не замечал.

— Значит, на то были причины, — ответила я, но от такого моего великодушия и снисхождения к обману он еще сильнее помрачнел и осунулся.

Рухнув на колени прямо в грязь, он объявил, что не сдвинется с места, пока я не соглашусь выйти за него замуж.

Я потянула его за рукав и объявила: «Уже согласна!» — но он, как видно в ожидании чего-то другого, остался стоять передо мной на коленях, и тогда я во весь голос выкрикнула: «Генри! Что с тобой?» Мне с перепугу подумалось, что у него нашли какую-то болезнь, возможно даже смертельную, и теперь, обманным путем выманив у меня согласие, он собирался с духом, чтобы открыть мне правду.

В конце концов, не придумав ничего лучше, я и сама упала на колени, а любопытные дети, осмелевшие при виде двух истуканов, ходили кругами, поднимая пыль, и сгорали от желания вытянуть у Генри мелочь, которая, как им было известно, всегда водилась у него в карманах, но их удерживала на почтительном расстоянии сила наших чувств — и еще неожиданность: они никогда не видели, чтобы взрослые такое вытворяли.

Глаза у Генри потемнели; для сравнения скажу, что такой цвет приобретает море, когда над ним сгущаются тучи, но это мне пришло в голову много позже. А тогда, скованная ужасом, я безуспешно пыталась сообразить, что же заставило моего возлюбленного, светского льва, бухнуться на колени там, где под ногами не плодородная почва, взлелеянная самой природой, а месиво из конского навоза, сточных вод, мелкого сора и протухших объедков, которыми брезговали даже голодные дети.

И тут горящий взгляд Генри будто обжег меня первобытным огнем: ведь это я была той силой, что поставила его на колени прямо в грязь.

Страх прошел, но я не сразу придумала, как бы получше распорядиться своей властью, и, подавшись к нему, возвестила:

— Я нашла свою истинную любовь. — Сжав его горячие руки своими холодными ладонями, я заверила, что готова простить ему любую вынужденную ложь, вот как сейчас. — Но пустого обмана не переживу.

Я пыталась вызвать у него улыбку, однако Генри хранил самый несчастный вид. Он выглядел таким изможденным, таким трогательным, что в нем невозможно было угадать хваткого банкира, каким я его рисовала в своем воображении.

— Я солгал тебе два раза, — признался Генри. — Никуда я не уезжал, но это еще полбеды. Ужас в том, что я обручен и еще не разорвал помолвку. Я собирался, но как раз…

Естественно, я знала, что он обручен, но, когда об этом шепнули его бескровные губы, я испытала потрясение, будто впервые услышала.

— Как же ты можешь просить… — начала я. — Как же я могу….

Меня парализовала неразрешимая загадка: кто здесь субъект, а кто — объект. Кто совершил низость — он или я? Раз уж он признался, не раскрыть ли и мне свои карты? Я была к этому близка. Так и хотелось упасть ничком в грязь и молить о прощении, потому что до меня вдруг дошло: как бы ни импонировало мне его положение в обществе, сам Генри привлекал меня куда больше, и я даже не задумывалась, остался бы он сам собой или нет, лишившись своего завидного статуса, хотя такая мысль у меня промелькнула — не в силу моего эгоизма, а просто потому, что обо мне можно было бы спросить то же самое: отними у меня хоть одно из тех качеств, которые привлекали Генри, останусь ли я для него все той же Грейс?

На самом деле задумалась я о другом: если ему что-то и было от меня нужно, так это мой внутренний стержень. Достаточно вспомнить, в какой яме оказалась наша семья после развода родителей, когда ни отец, ни мать не стали бороться ни за самих себя, ни за домашний очаг, ни за детей. Из-за этого пострадали мы все. Родители, проявив эгоизм, умыли руки; я бы ни за что так не поступила по отношению к Генри, да и к себе тоже.

Я сказала Генри, что никогда его не разлюблю, но о свадьбе заговаривать не буду до лучших времен, чтобы он не подумал, будто я хочу воспользоваться его болезнью или иными обстоятельствами, которые так его подкосили; на прощанье мы поцеловались, я пообещала во всем его поддерживать, точно так же, как он, вне всякого сомнения, в трудный час поддержит меня, и отправила его домой. «Решение остается за тобой, — сказала я. — Можешь на меня рассчитывать, но давить я не стану». Меня затрясло от усилия, которого потребовали эти слова; притом что я не могла позволить себе, даже в такой напряженный момент, отбросить практические соображения, мне было не все равно, что творилось в истерзанном уме Генри.

После его ухода я поднялась к себе в чердачную каморку и набросала ответ своему возможному работодателю, сообщив, что на следующей неделе готова приехать в Балтимор. Расписание поездов я не изучила, не продумала и другие обстоятельства, но ведь главное — принять решение; меня подстегивали мысли о сестре, которая прислуживала кому-то в Чикаго, и поочередные сомнения в возможности и невозможности задуманного. Надписав конверт, я кое-как помолилась и вложила письмо между последними страницами фолианта Библии, который даже мама теперь не перелистывала; думаю, там оно лежит и сейчас.

Генри появился уже на следующий день, больше похожий на себя. При виде его я заколебалась, боясь обмануться, но при этом не хотела, чтобы он сорвался с крючка наших взаимных обещаний. В то же время меня охватил холодок страха оттого, что я могла неправильно истолковать ситуацию: не исключено, что Генри подталкивало ко мне брожение ума и общее смятение, которое испытывают мужчины на распутье. Нельзя было сбрасывать со счетов и такие возможности, как недуг или нервное расстройство, а потому я оставила при себе крутившиеся на языке вопросы, понимая, что единственный способ докопаться до истины — это дать Генри выговориться.

Я заранее надела блеклое платье и подвела глаза, чтобы они выделялись на моем пепельно-бледном лице. Не скажу, что это был маскарад или камуфляж — просто форма общения. Мне хотелось внушить Генри, что расставание с ним выше моих сил. Но при этом надо было ему показать, что я, лишенная себялюбия и настырности, внесу неоценимый вклад в его личную жизнь и карьеру.

— Должен принести тебе извинение, и не одно, — чопорно заговорил Генри с едва уловимым лихорадочным блеском в глазах. — Я поступил скверно; больше такое не повторится.

Он помедлил, и я испугалась, что это конец всему и что он намерен оставить в силе предстоящее бракосочетание, объявленное на измятой странице «Нью-Йорк таймс». До роковой даты оставалось менее четырех недель. Он перебесился и возвращается к невесте, а я сяду на поезд и отправлюсь в Балтимор, скорбя над утраченными грезами… Но Генри открыто смотрел мне в глаза, и то, что я увидела в его взгляде, растопило сковавший мне сердце холодок: я опять позволила себе помечтать. Я позволила себе надежду.

Мне хотелось броситься к нему и вытрясти из него неохотные слова, чтобы хоть как-то прояснить свою судьбу. Но я замерла как статуя, и, хотя нас разделяло добрых три фута, меня обожгло жаром его тела.

— Гореть мне в аду за то, что поступаю так с Фелисити, — выговорил Генри, — но женюсь я на тебе.

Он объяснил, что рубить сплеча нельзя, поскольку их семьи связывала давняя дружба. Я не возражала, чтобы он до поры до времени помалкивал о моем существовании, — это даже придавало особую прелесть нашим тайным встречам. Про невесту я не расспрашивала, но, думаю, было вполне простительно — а может, совершенно непростительно — предполагать, что она стала заложницей каких-то надежд и в конце концов порадуется свободе не меньше, чем Генри, вне зависимости от того, кто из двоих поймет это первым. Когда я высказала свои соображения вслух, Генри по-детски обрадовался, как будто к нему пришла любимая тетушка, пряча за спиной подарок. Ни он, ни я не верили в мою гипотезу, но она позволила Генри усомниться в мотивах Фелисити ровно настолько, чтобы сделать следующий шаг.

Часть III

День девятый

Утром Лизетта заметила какой-то предмет, качавшийся у правого борта. Оказалось, это чепец Ребекки, и я зажмурилась, чтобы, чего доброго, не увидеть в воде саму Ребекку Фрост.

Мэри-Энн в голос расплакалась. Она тоненько всхлипывала, и от ее стонов могло бы разорваться сердце, если бы моя жалость не осталась далеко в прошлом, уступив место четкому осознанию того преимущества, что шлюпка стала на двух человек легче. И вообще, слезами горю не поможешь. На меня накатило такое раздражение, что я уже готова была ее придушить. Миссис Грант, сидевшая через два ряда впереди, пробралась назад, втиснулась между нами и обняла Мэри-Энн. Та хлюпала больше часа — почти две смены откачки воды, а потом затихла и уснула на неподвижном плече миссис Грант, но моей досады от этого не убавилось. Зачем потакать слабостям? Может, другим тоже хотелось привалиться к миссис Грант, только я ее побаивалась и никогда бы не решилась напроситься. У нее к каждому был свой подход, но меня она ни разу не приветила.

Попытаюсь быть объективной. Задним числом могу признаться, что Мэри-Энн задевала во мне какие-то струнки. Она была хрупкой и миловидной. На тонком пальце болтался никчемный золотой ободок с бриллиантом. Сине-фиолетовые ниточки вен на запястье напоминали изящную каллиграфию на белом пергаменте. В иных обстоятельствах мы могли бы стать подругами, но тогда, в шлюпке, я не испытывала к ней сочувствия. Она не умела быть сильной, жизнестойкой, полезной тем, кто стремился выжить.

Мне кажется, та же мысль посещала Ханну и миссис Грант: позже я увидела, как они, склонив друг к дружке головы, с мрачным видом сидели у борта и время от времени косились в сторону Мэри-Энн. О чем у них шла речь — понятия не имею. Лгать не стану, скажу только, что до моего слуха долетело «самых слабых» и «стратегия». Не просите меня это истолковать. Даже сейчас, имея массу времени для раздумий, я не поручусь за их намерения.

Это был первый день без еды. У нас не осталось ни одной галеты, ни одного обрезка рыбы, а когда Харди раздавал питьевую воду, каждый получил по крошечному глотку. Миссис Маккейн во всеуслышание поинтересовалась, не закончилась ли у нас вода, и мистер Харди ответил: нет, не закончилась. Кроме того, он заверил нас, что течи в шлюпке нет, а под банками вода прибывает только потому, что перехлестывает через борт. Я и рада была бы поверить, но не могла. В который раз я заподозрила, что он просто хочет предотвратить панику, но ложь во спасение меня не устраивала. С Генри, кстати, у нас вышла размолвка один-единственный раз: когда он мне внушил, что его родители про меня знают. Еще до замужества я ему сказала: «Разумеется, ты волен сообщать родителям ровно столько, сколько посчитаешь нужным», но, когда у меня на пальце уже было кольцо, мне захотелось узнать истинное положение дел, и тут мы повздорили. В шлюпке у меня возникло сходное желание: точно узнать, что к чему и каковы дальнейшие планы, хотя мистер Харди, скорее всего, не лучше меня мог оценить ситуацию и наши виды на будущее. Он лишь строил догадки, вот и все, но в этом он меня превосходил. Тем не менее мы все считали его виноватым, как будто он знал правду, но скрывал — то ли по собственной прихоти, то ли в наказание за наши грехи.

Мне, как ни странно, понравилось вычерпывать воду. От этого я чувствовала себя полезной, а может, мною двигала чисто женская тяга к наведению порядка. Хоть какое-то занятие — все лучше, чем глазеть на зловеще-черное, пустое море. Орудуя черпаком, я изучала дно шлюпки: высматривала течь, но так и не нашла. Иногда я представляла, что делаю уборку в нашем с Генри несуществующем особняке, который в моем воображении уподоблялся Зимнему дворцу. Перед моим мысленным взором возникала залитая солнцем гостиная, а на самом видном месте — бабушкино канапе в стиле Людовика Пятнадцатого, которое непременно досталось бы мне в качестве приданого, но было — не от хорошей жизни — продано при переезде. Генри любил голубой цвет, поэтому стены я рисовала нежно-голубыми: достаточно голубыми, чтобы сделать приятное Генри, но не бесчувственно-холодными. Генри меня предупреждал, что от его матери, порицавшей наш неравный брак, мы, по всей вероятности, не получим ничего, но я не сомневалась, что рано или поздно добьюсь ее благосклонности.

Аня Робсон браться за черпак отказалась. Ее — единственную — освободили от всех работ. Прижимая к груди малыша Чарли, она сидела с ним на средней скамье, похожая на неподвижную ось гироскопа. Она боялась замочить юбку, которая, пропитавшись соленой водой, не высыхала по нескольку дней. Висевший в воздухе холод усугубляли страх и ветер, мокрая одежда липла к саднящей от соли коже, а как было измерить леденящее кровь ощущение, что мы по какой-то непонятной причине должны сами вершить свою судьбу?

Миссис Грант настаивала, чтобы мы попытались снова поднять парус, но всем уже стало ясно, что под ветром шлюпка будет крениться и зачерпывать бортами воду. Поэтому такой план никто не принял всерьез, но я понимала, что миссис Грант просто ищет какое-то занятие, чтобы не сидеть сложа руки. Ее предложение встретили долгим, угрюмым молчанием, которое в конце концов нарушил мистер Нильссон:

— Тогда надо грести.

Мистер Харди выдавил подобие хриплого смешка и сказал, что мы даже течение перегрести не сумеем, на что мистер Нильссон ответил: «Я не предлагаю идти на веслах до Нью-Йорка, хотя это ближе. Я предлагаю грести обратно, к берегам Англии». И он рассказал, как несколько лет назад двое норвежцев на открытом гоночном скифе пересекли Атлантический океан.

— То специально подготовленные люди! — воскликнул полковник; и в самом деле, из восьми человек, на которых рассчитывал мистер Харди, только Нильссон с полковником знали, как подступиться к веслам.

— Причем на пике спортивной формы, — добавил священник.

— Тогда, вероятно, остается только дрейфовать в сторону гибели, — сказал мистер Нильссон, и по зрелом размышлении Харди с ним согласился.

— Может, нам еще встретится какой-нибудь пароход, — сказал он, вселив в меня надежду, но тут же добавил: — А может, и не встретится.

Он пояснил, что «Императрицу Александру», скорее всего, отнесло далеко от судоходных путей, а океанских судов стало меньше по причине военных действий — потому-то нас до сих пор и не спасли.

Полковник на пару с мистером Нильссоном взялся обучать нас гребле, но многие женщины, а с ними и старичок, Майкл Тернер, оказались слишком слабы или просто не способны к этому делу. Взявшись за весла, мы приободрились: шлюпка, подгоняемая ветром, разрезала воду, а до этого мы лишь боролись с превосходящей мощью стихии, чтобы удержать равновесие. Но даже те, кто вызвался грести, быстро выдыхались. Через десять минут весло полковника выскользнуло из уключины и упало в воду; нам пришлось тратить драгоценные силы, чтобы его выловить. Полковник, мистер Нильссон и миссис Грант смогли продержаться отведенный час, но большинство сбивалось с ритма после первых же гребков. Хотя мистер Харди нарезал из одеяла специальные обмотки, ладони у нас покрылись мозолями, и я, передав весло мистеру Престону, опустила руку за борт, понадеявшись ее охладить. Но я не учла, что соль разъедает ссадины, и тут же выдернула руку из воды; с того момента, как «Императрицу Александру» поглотили волны, я ни разу не была так близка к слезам.

К вечеру стадо понятно, что грести нам не под силу. Мистер Нильссон и миссис Грант последними вытащили весла из воды и тщательно закрепили под планширом. Лицо миссис Грант не выражало никаких эмоций, а Нильссон удрученно склонил голову и ничего не ответил, когда мистер Хоффман, ткнув его в плечо, сказал:

— Мысль тем не менее правильная. Завтра опять попробуем.

Тут и миссис Грант пошла на уступку: если, мол, на веслах до Европы не дойдем, тогда уж придется под парусом, но Хоффман только пожал плечами. Излишне было напоминать, что шлюпка перегружена, и, невзирая на ободряющие слова миссис Грант, к концу дня все скисли.

Ночь

Мы отчаянно мерзли. Глядя на других, я с ужасом замечала ввалившиеся глаза и щеки. Эти перемены происходили постепенно, однако сейчас, в угасающем свете, я увидела еще и растрескавшиеся губы, и остекленевшие, невидящие глаза, и выпирающие из-под обвисшей одежды кости. У мистера Хоффмана на лбу засохла полоска крови — его ударило веслом, — но он ее не замечал. Мои черты, надо думать, исказились не меньше, но я виделась себе точно такой же, как в то последнее утро перед отплытием, когда на глазах у Генри достала зеркальце и поправила волосы. Охота рассказывать истории у всех пропала; время от времени раздавался чей-нибудь вздох да еще лающий кашель миссис Кук, который начался накануне и постоянно усиливался; я понимала, что каждый погрузился в свои воспоминания, чтобы только отвлечься от наших бедствий.

От меня не укрылось, что по мере приближения «Императрицы Александры» к Нью-Йорку Генри все больше нервничал. Они с мистером Камберлендом постоянно искали встречи; я решила, что это связано с банковскими делами, потому что в их разговорах часто упоминались «наши особые обязательства». Накануне Генри всю ночь пил и беседовал с каким-то человеком, которого встречал у родственников и на светских приемах. Глядя на отражение в зеркальной стене, я подумала, что нервозность Генри вызвана переутомлением. И только позже, когда он взял меня за руку и отвел в укромный закуток палубы, открытый солнцу, но защищенный от ветра, я поняла причину его беспокойства. «Я тут пытался набросать сообщение родителям», — сказал он, чем вызвал у меня любопытство, а затем и подозрение, что он до сих пор не известил их о нашем браке.

Вначале я разозлилась, поскольку речь об этом заходила не раз и он уверял меня, что все уладил. Но интуиция мне подсказала, что медовый месяц не время для склок. Нам бы сейчас смеяться по пустякам (над миссис Форестер, у которой вечно глаза на мокром месте, над мистером Камберлендом, который не мог стряхнуть напряжение и освоиться в новой для себя роли крупного банкира), или наслаждаться долгим молчанием глаза в глаза, или узнавать друг о друге разные важные подробности, осмысливать их и еще больше проникаться взаимным доверием. Я начала было говорить, что считала вопрос решенным, но Генри прижал палец к губам, потому что рядом возникла оживленная парочка, вышедшая на палубу подышать воздухом.

Вновь оставшись со мной наедине, Генри сообщил:

— Пришла радиограмма от моей матери: она приедет в порт… вместе с Фелисити.

— Как же так? — вскричала я и с холодеющим сердцем поняла, что кроется за этими словами. — Выходит, она надеется, что Фелисити сможет тебя вернуть! — Голос у меня дрогнул, не то от возмущения, не то от расстройства: если у его матери возник такой бредовый план, значит, она не догадывалась, что ее сын женат.

Мы стояли, глядя на безграничный океан: в одной стороне — Европа, где я была так счастлива, в другой — Нью-Йорк, где меня ожидало нечто невообразимое.

— Ты слишком долго тянул, — бросила я. — Это нечестно по отношению к Фелисити и твоей матери; это нечестно по отношению ко мне.

Генри выглядел провинившимся школяром, но возразить не мог. Он пообещал исправить положение сразу после обеда, но я сказала, что обед подождет, а радиограмму следует отправить немедленно. Мы сообща придумали подходящий текст, Генри проводил меня в нашу каюту люкс и тут же выскочил за дверь — я, правда, не поняла, с решимостью или с облегчением. Когда он вернулся, мы заторопились в ресторан, чтобы получить хороший столик, и за обедом не касались наболевшей темы. «Вопрос решен», — только и сказал потом Генри; мне хотелось расспросить подробнее, но тут кто-то хлопнул его по плечу.

Это был мистер Камберленд, у которого, видимо, появилась неотложная информация. Генри, судя по всему, был только рад и спросил, найду ли я дорогу в каюту. Вопрос меня удивил: мы ведь провели на борту пять суток. «Конечно найду», — ответила я, не узрев в его словах того смысла, который вижу сейчас.

Сдается мне, они свидетельствовали о крайнем волнении, но причиной тому вполне могли быть неурядицы в бизнесе, которые требовали внимания и занимали все его мысли. «Вопрос решен», — сказал Генри, но теперь, наблюдая за лунными бликами на воде и потуже затягивая от колючего ветра спасательный жилет, я подумала, что могла ослышаться. Нужно было вспомнить, что говорил, обращаясь к Генри, мистер Камберленд, когда они удалялись. Что-то насчет радиорубки: мол, произошел сбой, дело зависло, надо обсудить. Генри ответил: «Я только что оттуда — там все было в порядке». Потом он оглянулся на меня через плечо и кивнул, прежде чем они завернули за угол, подальше от моих ушей. Возле трапа, ведущего к нашей каюте, у меня затрепетало сердце, потому что слова Генри, если я правильно расслышала, вроде бы подтверждали, что он наконец-то известил свою мать — и очень вовремя, потому что к вечеру «Императрица Александра» затонула. Но теперь, уже в спасательной шлюпке, мне пришло в голову, что реплика Генри была адресована не мистеру Камберленду, а мне. Затем я начала мучительно восстанавливать в памяти точные слова мистера Камберленда: если я не ошибалась, их важность выходила далеко за рамки извещения родных о нашей свадьбе. А означали они вот что: судовая радиостанция в момент кораблекрушения, по всей вероятности, была неисправна и, следовательно, не могла передать сигнал бедствия. Но раз так, наше положение оказывалось куда более катастрофическим, чем внушал нам мистер Харди.

Всю ночь я просидела с закрытыми глазами, коченея от страха и холода. Изредка опускала израненные руки в воду на дне шлюпки с единственной целью — чтобы ссадины защипало от соли, чтобы испытать хоть какое-то ощущение, отличное от сковавшего меня ужаса. Мэри-Энн примостилась рядом, положив голову мне на колени, и я осторожно сменила позу — не только чтобы размять затекшее тело, но и чтобы ее разбудить, если сон у нее был чутким. Она глубоко вздохнула, но не шелохнулась.

— Мэри-Энн, — шепнула я ей на ухо, — ты не спишь?

— Что такое? — Она толком не расслышала, но, стряхнув сон, забеспокоилась. — Что случилось?

А у меня уже пропало желание с ней делиться, и я только сказала:

— Ничего особенного. Спи.

Я старалась думать о Генри и о нашей поездке в Лондон, причем только хорошее, но безуспешно; задремать удалось лишь перед рассветом.

День десятый, утро

Десятый день встретил нас шквалистым ветром и холодом. Под нами вздымались гигантские водные бугры. Несмотря на такие погодные условия, шлюпку все же не захлестывало, и мы кое-как умудрялись поддерживать уровень воды под ногами на одном уровне — не выше нескольких дюймов. Миссис Грант продолжала нас успокаивать и пару раз посетовала, что мистер Харди не разрешает поднять парус: она была уверена, что спасение наше в том, чтобы добраться до какого-нибудь берега.

Мистер Харди избегал моего взгляда, но время от времени я улыбалась ему, чтобы приободрить. Не знаю, впрочем, как это на него действовало. В моих глазах он был каким-то автоматом, совершенно непохожим на пассажиров шлюпки. Но в основном я загоняла свое внимание внутрь, чтобы связать один момент с другим и посмотреть, что хорошего или плохого из этого получится. Происходившее тем утром в шлюпке меня не трогало; все события заслоняло сущее мучение: сидеть в мокрой одежде посреди пустоты, которая стала средоточием всего — средоточием всего значимого. Измеряя время приступами озноба, сотрясавшими мое тело, или ударами сжавшегося сердца, я отвлекалась то на свою окоченелую грудную клетку, то на окоченелые ноги. И еще пыталась определить, что лучше: зажимать руки между коленями или засовывать под спасательный жилет и крепко обхватывать туловище.

Мысли вернулись к сигналу SOS, и я дважды раскрывала рот, чтобы заговорить. Вначале хотела поделиться с Мэри-Энн, а потом со священником, который перехватил мой взгляд, когда Харди не пустил по рядам чашку с пресной водой. Но язык меня не слушался, да к тому же я подумала: стоит ли сеять недоверие к единственному человеку, который может нас спасти? А кроме того, чем я могла доказать, что в радиорубке произошла неисправность? Собирая воедино эти разрозненные тревожные мысли, мой ум спустился на ступеньку ниже.

Мистер Харди упомянул, что Блейк не покидал радиорубку до того самого момента, когда огонь выгнал всех на открытую палубу; Блейк якобы подтвердил, что отправил сигнал бедствия. И правда, я вспомнила, что, прибежав вместе с Генри на палубу, заметила мистера Харди рядом с кем-то из судовых офицеров — вполне возможно, с Блейком; о чем еще им было говорить в такой миг, как не о сигнале бедствия? Но если радиопередатчик действительно был неисправен, значит, либо Блейк обманул мистера Харди, либо мистер Харди теперь обманывал нас; впрочем, если Харди нас и обманывал, то, насколько я понимала, для нашего же блага. Но мне все же казалось, что мистер Харди уверен в отправке сигнала бедствия, иначе зачем бы ему настаивать, чтобы мы держались вблизи места кораблекрушения, где нас будут искать другие суда? Однако нельзя исключать, что Блейк — возможно, на пару с Харди — находился после взрыва совсем в другом месте и Харди понадеялся, что в рубке был кто-то еще, способный отправить сигнал SOS, то есть совершить единственно возможное действие в критической ситуации. Тогда нужно допустить, что своей ложью он покрывал какие-то махинации, которые проворачивал — возможно, на пару с Блейком — в первые минуты бедствия. Но как я ни пыталась на этом сосредоточиться, в голове так и не складывалось ничего путного.

Тогда я стала репетировать свои обращения к родным Генри: о любви и неизбежности, о том, как я всю жизнь мечтала, чтобы у меня были тетушки и кузины, и как страстно надеялась, что обрету их в семействе Винтер. Пыталась ввернуть, что полюбила их уже по рассказам Генри, но выходило совсем уж фальшиво, и я решила эту часть опустить. Во время наших споров Генри повторял, что его родители обожали Фелисити Клоуз, которую знали еще ребенком, а их матери были лучшими подругами.

— Генри, — шептала я воде, подступавшей со всех сторон, — ты ведь меня не бросишь.

Во всех картинах, которые я рисовала, Генри неизменно стоял рядом; я даже не могла вообразить, как предстану перед его матерью в одиночку. Боялась, что она начнет винить меня в гибели сына, решит, что это я уломала Генри ехать в Европу, а не он меня и что это я заставила его возвращаться на «Императрице Александре», а не война, против которой я была бессильна.

Утром наконец-то пошел дождь. Вначале мелкие капли больше напоминали туман, и каждый из нас впустил в себя не более наперстка, но дождь усиливался, и вскоре мы промокли до нитки. Этот самый дождь вспомнился мне потом в Бостоне, когда мистер Райхманн подумал, что я спятила. Вокруг меня люди запрокидывали головы и ловили губами воду. Мэри-Энн опять доставила нам немало беспокойства, отказавшись раскрыть рот; Ханна надавала ей пощечин и зажала нос — только это и помогло. Мистер Харди, указывая куда-то вдаль, сказал, что погода катится ко всем чертям и мы отправимся туда же, если не сумеем трезво оценить обстановку. К тому времени мы настолько промокли и продрогли, что с трудом понимали его слова.

Наутро миссис Кук вылезла из «дортуара» и похлопала меня по плечу.

— Не забудьте накрыться брезентом, а то одеяла намокнут, — сказала она.

Мне казалось, моя очередь еще не подошла, но никто не возражал, и я отправилась в носовую часть, где зарылась в отдающие плесенью одеяла и погрузилась не то что в сон, а в какой-то дрейф внутрь себя. Там, внутри, обнаружились карманы тепла: не просто воспоминания, а отсеки, в которых жизненные обстоятельства стали менее суровыми и непреклонными. Наверное, я сознательно думала только о себе, но уже перестала понимать, что обладаю сознанием. У меня было только тело. Я машинально выполняла команды, будто впала в транс, как миссис Кук некоторое время назад. Тело с интересом фиксировало малейшие физические ощущения, а что происходило вокруг, меня не трогало.

Из ступора меня вывела Мэри-Энн, которая заняла мое место на одеялах, а я отправилась к себе на банку и узнала, что, пока я спала, миссис Кук принесла себя в жертву океану. Я не испытала никаких чувств, кроме легкого любопытства: почему она так поступила? «Харди приказал», — шепнула Ханна, а Грета добавила: «Ты же знаешь, какая она была послушная». Я с ужасом поняла, что обо мне можно сказать то же самое.

Причастность Харди к гибели миссис Кук я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. Мои адвокаты замучили меня вопросами, но я лишь повторяла, что все проспала. Вероятно, Ханна в своих показаниях заявила, что я отправилась отдыхать раньше положенного, что никому, кроме больных, не дозволялось спать на одеялах вне очереди и что именно меня не было под брезентом во время этого происшествия. Но ни одной из свидетельниц — ни миссис Кук, которая могла бы подтвердить, что похлопала меня по плечу и отправила в носовой отсек, ни Мэри-Энн, которая заняла место на одеялах после меня, — уже нет в живых, а другие вряд ли помнят о моей непричастности к этой трагедии. Пусть я даже лежала без сна (но это не так) — что бы изменилось? Мистер Райхманн сказал, что адвокаты, представляющие интересы Ханны и миссис Грант, пытались доказать, что у нас была причина бояться мистера Харди, что инцидент с миссис Кук дал нам весомый мотив для последующих действий, но мистер Райхманн мог сколько угодно бомбардировать меня вопросами — я в свидетельских показаниях стояла на своем и честно говорила, что никакого мотива у меня не было и что я при всем желании не смогла бы услышать, что именно мистер Харди сказал миссис Кук.

В общем, когда я выбралась из-под мокрого брезента, миссис Хьюитт, хозяйка гостиницы, ломала руки и содрогалась от бесслезных рыданий. Она призналась, что последней разговаривала с миссис Кук, и у меня не было причин сомневаться, пока не поползли шепотки, будто после этого с нею говорил еще мистер Харди. Мистер Харди не имел привычки беседовать с женщинами наедине, поэтому я решила, что это испорченный телефон, что Ханна с Гретой где-то преувеличили, а может, и приврали. Но сама я ничего не видела и потому оставила свое мнение при себе. Миссис Маккейн, которая путешествовала с миссис Кук в качестве компаньонки, не выказала никаких эмоций. «Что уж теперь?» — только и сказала она.

Дождь затих; утро миновало. Что произошло в тот день, я помню смутно, разве что незадолго до полудня мистер Харди произнес, указав на далекую линию, за которой резко менялись поверхность и цвет воды: «Шторм». А через минуту добавил: «У нас мало времени; давайте принимать решение». Я покрутила головой: нас оставалось тридцать шесть человек; посмотрела на воду, что плескалась у моих щиколоток; с отрешенным волнением понаблюдала, как ветер издалека гонит нам навстречу тревожную рябь — словно я это вспоминала, а не лицезрела воочию, впервые в жизни. Когда до неизбежного оставалось, по словам Харди, пятнадцать минут, его бездонные глаза наконец-то скользнули по мне. «Наша судьба — в ваших руках, — молча говорила я ему. — Командуйте, что нам делать». Он задержал на мне взгляд. Я затрепетала и одновременно воспрянула духом. Впервые за эти дни мне стало тепло. Я поняла: мистер Харди сделает все, чтобы нас спасти.

Волны одна за другой захлестывали шлюпку; мы уже не обращали на это внимания; зато небо вдруг окрасилось зеленовато-желтым цветом, какого мы еще не видели.

— Молитесь, братцы, — сказал Харди, в единый миг развеяв мои надежды.

Люди вокруг меня с отчаянным упорством махали черпаками.

— Бросьте! — закричала я, видя, что уровень воды в лодке поднимается, несмотря на все их усилия. — Мы все равно утонем!

Других возможностей я не видела. Мои руки обхватили грудную клетку, из которой вышел весь воздух.

— Разве не понятно: мы гибнем! — кричала я остальным, а может, одной только Мэри-Энн. — Ничего нельзя сделать!

— Так уж и ничего, — рассудительно возразил мистер Хоффман. — Мы ведь условились. Несколько человек могут шагнуть за борт и тем самым облегчить шлюпку. — Он выдержал паузу, чтобы эти слова дошли до каждого, а потом добавил: — Это единственный выход.

Я в упор смотрела на Харди, пытаясь угадать его реакцию, но он неотрывно следил за линией шторма. Полковник Марш прокричал:

— Неужели это правда, мистер Харди?

И тут взгляд Харди лучом прожектора заскользил по нашим поднятым лицам.

— Чистая правда, больше делать нечего, если, конечно, вы не хотите пойти ко дну. — Его слова будто распахнули клетку, и, когда среди нас заметался дикий зверь, ко мне вернулось дыхание.

— Естественно, не хотим, — отозвалась я с ледяным спокойствием, полностью отринув страх. Теперь я чувствовала себя вкладчиком, который разумно оценивает свои перспективы, заглядывая в гроссбух, исписанный цифрами и прогнозами.

Мэри-Энн обуял ужас.

— Броситься за борт? — переспросила она. — По доброй воле?

— А как же еще?

Я не собиралась на нее орать, но сейчас мне пришло в голову, что речь у нас идет не о смерти, а о жизни. У меня и в мыслях не было жертвовать собой. Пока моего отца не постигла беда, для меня были открыты все двери, а за столом мне прислуживали миловидные девушки, копии Мэри-Энн. Наверняка она угадала, о чем я думаю, и лицо у нее вытянулось от страха и неприязни.

Я считала, что выбор естественным образом должен пасть на самого слабого: на Мэри-Энн, на Марию, но, когда кто-то из мужчин — мистер Нильссон? — заявил, что от мужчин в таких обстоятельствах будет больше проку и если уж кем-то жертвовать, так женщиной, меня как ударило; и все же в глубине души я с ним согласилась. Наверное, мы так яростно воспротивились его идее именно потому, что она попала в точку. Когда Мэри-Энн в полуобморочном состоянии обмякла рядом со мной, я откинула волосы от ее уха и нашептала:

— А что такого, Мэри-Энн? Ты избавишь себя от страданий, если бросишься за борт. Все равно ты не выживешь, а утонуть, говорят, куда приятней, чем медленно подыхать от голода и жажды.

У кого повернется язык меня осуждать? Мы же не виноваты, что одни идеи лезут нам в голову, а другие обходят стороной. По-моему, человек отвечает за свои поступки, но не за то, что творится у него в мозгах; наверное, моя вина в том, что я переплавила мысли в слова. Могу только добавить, что по своей воле я бы ни за что не села рядом с Мэри-Энн. На меня первую изливались ее жалобы и нытье. Короче говоря, очнувшись, она поведала, что ей приснилось, будто она бросилась за борт и стала нашей спасительницей.

— Десять минут! — провозгласил мистер Харди.

Сосчитав до шестидесяти, я сказала:

— Девять, — скорее себе, чем Мэри-Энн.

Мистер Престон страшно разволновался.

— Мужчины! — выкрикнул он. — Всем мужчинам собраться на корме!

— Это еще зачем? — не понял мистер Нильссон, а миссис Грант сказала:

— Наверняка есть другой путь. — Но она тут же умолкла и выхватила у кого-то черпак.

— Харди дело говорит! Мужчины должны тянуть жребий, — тонким, срывающимся голосом выговорил мистер Престон, а Харди объявил:

— Восемь.

Меня обжигал кипящий ужас, вроде как налетавший ниоткуда. Я воспринимала его отстраненно, точно так же, как и выбиваемую зубами дробь, и пощечины дождя, и струйки воды, стекавшие за ворот, и неровное биение сердца.

Нильссон зачастил:

— Чуть что — сразу мужчины. Почему это одни мужчины?

Мэри-Энн спросила:

— А с нами что будет? Они замышляют столкнуть кого-нибудь из нас за борт?

— Нет, — сказала я, — с чего ты взяла? Но если женщина проявит добрую волю, удерживать, я думаю, никто не станет.

Тогда я еще не отметила, что мы обе уверовали, будто существуют «они» — всезнающие вершители судеб, стоящие выше нас, «они» — кто принимает решения и забирает добычу или расплачивается за последствия. Отметила я другое: Мэри-Энн, к своему огромному облегчению, поняла, что никто не требует от нее самопожертвования, и доверчиво сунула свою бесполезную ручонку мне в ладонь.

Харди поднял над головой зажатые в кулаке мелкие щепки, словно по волшебству прилетевшие невесть откуда.

— Только мужчины, — подтвердил он. — Здесь две короткие щепки и шесть длинных. Короткие проигрывают.

Не знаю, с чего мы взяли, что избавление от двух пассажиров может склонить чашу весов от смерти к жизни, но вопросов никто не задавал. Если Харди назвал магическое число «два», значит, так тому и быть. Кто-кто, а Харди знает, полагали мы.

Прошла примерно минута. Черную полосу бурной воды отделяло от нас расстояние, раз в двадцать пять или тридцать, не больше, превышавшее длину шлюпки. Далекие молнии вилами вспарывали мертвенно-бледное небо.

— Заставлять никого не буду, — отрезал Харди.

Он первым вытянул щепку. Посмотрел на нее без особого интереса, но по лицам окружающих я поняла, что ему досталась длинная. Вторым тянул Нильссон: его безумный взгляд говорил, что он за себя не отвечает.

Полковник Марш держался стоически-равнодушно, а Майкл Тернер обратил дело в шутку, сказав:

— Если мне сейчас повезет, это будет первое везенье в моей жизни.

Он был из тех, кто с самого начала оказался без спасательного жилета, и оттого выглядел совсем тощим, прямо бестелесным. Вытянув щепку, он лениво хохотнул и бросился за борт. Теперь в кулаке у Харди было всего четыре щепки, в том числе одна короткая. У меня на глазах мистер Престон использовал свою попытку и с облегчением вдохнул полной грудью, а священник, оказавшись на корме, пришел в панику. Из мужчин оставались только он, Синклер и Хоффман. Хоффман пожал плечами и стал тянуть, глядя в упор на Харди; у меня опять возникло ощущение, что между ними в воздухе промелькнула какая-то тайна.

— Господи, помоги, — пробормотал святой отец. Воздев сжатые кулаки к грозному небу, он стоял на коленях спиной к нам, лицом к Харди. — Боже милостивый, — застонал он, — я готов пожертвовать собою ради любезных чад, но почему же мне так тяжело?

Дрожащим воплощением ужаса он обреченно глядел на волны и, наверное, сам понимал нелепость выражения «любезные чада» применительно к товарищам по несчастью. Я заткнула уши, чтобы его не слышать, и, как никогда крепко, прижалась к Мэри-Энн. Наша природа обнажила свою сущность. Никто из нас и плевка не стоил. Мы распрощались с последними приличиями. Я же видела, что без еды и без крова над головой в нас не осталось ни доброты, ни благородства.

— Не знаю, считать ли это самоубийством, — услышала я. — Не знаю, заказана ли мне дорога в рай.

С неизбывной печалью священник обернулся в сторону мистера Синклера и разом вытянул обе оставшиеся щепки. Он похлопал мистера Синклера по спине и выложил щепки на открытую ладонь, откуда их мгновенно сдуло ветром и унесло в море. Неторопливо поднявшись с колен, священник проговорил: «Спаси и сохрани вас Господь». Потом он снял спасательный жилет, бросил его мистеру Харди, перекинулся через борт и сразу исчез под водой. Синклер закричал ему вслед: «Стойте! Это же была моя!» — но его уже не слушали, а когда он на своих ручищах подтянулся над фальшбортом, никто не стал ему мешать. Самое печальное — что жертва была принесена ради таких людишек, как мы. Я просчиталась. Но каяться было некогда: в этот миг на нас обрушился шторм.

День десятый, пополудни

Теперь до меня дошло, почему Харди говорил, что это еще не ветер, а только легкий бриз, но, полагаю, даже сам он не был готов к удару такой силы. Волны величиной с океанский лайнер играли нашим суденышком, как ореховой скорлупой. А я все думала про священника и мистера Синклера, про то, что Харди напрасно взял на себя роль палача — да, именно это слово и вертелось у меня на языке, — ведь точное число пассажиров шлюпки не имело, по-моему, никакого значения. Считаные секунды отделяли нас всех от неминуемой гибели, и я сожалела лишь о том, что мне не суждено умереть с нерастраченным представлением о человеческой природе. За двадцать два года моей жизни меня никто не разубедил в том, что человек по натуре добр, и я надеялась унести это знание с собой в могилу. Мне хотелось думать, что каждый способен получить то, к чему стремится, что конфликта интересов не существует, а любые трагедии, коль скоро они неизбежны, надо принимать безропотно.

Конечно, в тот день мои мысли не выстраивались в непрерывную цепь. Лодку раскачивало и подбрасывало на пенных громадах волн, а потом швыряло в адскую бездну, и вода смыкалась вокруг нас черными стенами. Лучше было этого не видеть. Харди и Нильссон взяли по веслу, а полковник с Хоффманом схватили одно на двоих. Титаническим усилием они старались разворачивать шлюпку против ветра, чтобы выдержать шквал, а все остальные цеплялись друг за друга, как я цеплялась за обрывки своих убеждений. Миссис Грант и мистер Престон кое-как управлялись с последним веслом, но бороться с яростным штормом было им не под силу. И все же я преисполнилась восхищения и благодарности к тем, кто пытался совладать с длинными лопастями. Несмотря на тщетность всех усилий, эти люди не отступались. Одной рукой я ухватилась за скамью, чтобы она, как дикая лошадь, меня не сбросила, а другой удерживала Мэри-Энн, которая обхватила меня обеими руками, будто нашла непотопляемое бревно. В довершение наших несчастий сверху обрушивались потоки ливня, а небо рассекали колючие молнии. Носа шлюпки и то было не разглядеть; скажи я, что волны вздымались футов на двадцать-тридцать в высоту, это было бы домыслом. Харди потом сообщил, что высота волн достигала по меньшей мере сорока футов, но как он определил — ума не приложу. Порой шлюпка зависала на гребне волны, прежде чем ринуться вниз, как с ледяной горы. Когда такое случалось, у нас крутило и разрывало животы, а время от времени волна обрушивалась нам на плечи, заливая шлюпку; мы уже сидели по колено в воде, но наш утлый ковчег все же держался на плаву.

В последнюю минуту перед штормом Харди успел передать пустые жестянки из-под галет Изабелле и Ханне, которые тут же принялись усердно вычерпывать воду. Потом он сорвал крышки с двух анкерков, которые хранил как зеницу ока, словно в них еще оставалась живительная влага, и полковник Марш с мистером Хоффманом, едва удерживая скользкие деревянные бочонки, начали зачерпывать ими воду из шлюпки и выплескивать за борт. Харди нечеловеческим усилием направлял нос лодки в волны, а остальные гребцы как могли содействовали. Океан швырял нашу шлюпку с такой яростью, что опорожнять анкерки за борт удавалось лишь с пятой-шестой попытки, но полковник и Хоффман как заведенные не останавливались ни на секунду, а я невольно подумала: где бы мы все были без пятерки сильных мужчин? А вдруг короткую щепку вытянул бы полковник Марш, или мистер Нильссон, или, чего доброго, сам Харди? Майкл Тернер был глубоким стариком; священник выделялся худобой и немощью, а мистер Синклер при своих накачанных бицепсах не мог перемещаться по шлюпке и даже упираться ногами. Я с содроганием поняла, что такой расклад не мог быть случайным, но совершенно не заметила мановения руки, которая это устроила. Харди ничего не оставлял на волю случая и самолично решил, кого оставить в живых. Я не могла избавиться от мысли, что в шлюпке обитает зло и меня хранит сам дьявол.

Прошло совсем немного времени, и мистер Хоффман упустил анкерок, который тут же исчез в пучине. Без единого слова Харди сунул Хоффману свое весло и сорвал крышку с последнего, третьего бочонка. Не доверяя больше никому, он взялся за дело сам, но я успела заметить, что дождевой воды внутри не было, зато была какая-то маленькая коробочка, мгновенно перекочевавшая в карман Харди. Тогда я не придала этому значения. Подумала только, что Харди как нельзя лучше распределил запасы пресной воды.

На фоне этого кошмара сейчас выделяется только один штрих. Темный день сменился черной ночью. Ливень не знал пощады. Океан сомкнулся с небом. Но шлюпка упрямо вздымалась на гребнях и летела вместе с ними вниз. А я, с тошнотворным чувством падая в бездонную пропасть, каждый раз благодарила Бога и мистера Харди, что нам на головы хотя бы не обрушиваются волны.

Когда я в очередной раз возносила им хвалу, шлюпка содрогнулась от глухого удара и нечленораздельного вопля пассажиров, сидевших вдоль правого борта. Харди на мгновение распрямился, чтобы узнать, в чем дело. «Мы во что-то врезались!» — прокричали ему, а может: «В нас что-то врезалось»; точно не помню, да это и не важно. Нам оставалось только гадать, был это потерянный анкерок, или кусок обшивки «Императрицы Александры», или что-то еще, посланное свыше, чтобы нас уничтожить.

Мало-помалу ветер стал ослабевать, а исполинские волны чуть уменьшились в размерах; только ливень с наступлением ночи не унимался. Мистер Харди втиснул два оставшихся анкерка между бортом и кипой намокших одеял, а тем, кто сидел рядом, приказал направлять в них струйки воды, стекавшие с брезента. Мне бы такое и в голову не пришло, а если бы пришло, то задним числом. Я еще подумала: какой все-таки Харди оптимист; но не исключено, что подобную сметливость проявляет всякое существо, если решило выжить.

Ночь

Миссис Форестер, молчаливая и сосредоточенная, ночью лишилась рассудка. Она стала заговаривать с мужем, который перед кораблекрушением напился и, скорее всего, погиб.

— Только посмей меня тронуть! — грозилась она. — Я тебя ночью зарежу твоим собственным ножом.

Никто на это не реагировал до тех пор, пока она не начала обращаться к сидевшему впереди нее полковнику Маршу «Коллин» и молотить его кулаками в спину. Компаньонка по имени Джоан, состоявшая при ней на протяжении двадцати лет, прижала хозяйку к себе и попыталась успокоить.

— Какой же это Коллин, голубушка? — рассудительно повторяла она. — Коллина тут нет.

— Бедняжка, — произнесла в порыве сочувствия Ханна, но с той уже не было сладу.

В конце концов она упала в обморок; тогда Джоан с помощью мистера Престона и миссис Грант перетащила ее в носовую часть шлюпки, чтобы уложить на мокрые одеяла, благо никто сейчас не претендовал на это место отдыха. Мистер Хоффман требовал отправить ее за борт, но Ханна и миссис Грант встали горой, заявив, что это мужчины довели ее до такого состояния, а значит, им теперь и расхлебывать.

Спала я урывками. То перебирала в уме события этого изнурительного дня, то возвращалась к ним во сне. Когда мне снилось падение за борт, я тут же просыпалась — и обнаруживала, что и впрямь падаю, только на Мэри-Энн или на мистера Престона — он сидел у борта, а я посредине.

В ту ночь меня преследовала мысль, что человеку крайне редко приходится выбирать между добром и злом, между черным и белым. Теперь я видела, что выбор обычно бывает весьма туманным, а указателей на распутье нет. Правильно ли поступил мистер Харди, устроив смертельную лотерею? Я могла сказать лишь одно: «правильно» и «неправильно» тут вообще ни при чем. А дальше я мысленно вернулась в первый день, к тому случаю, который скребся в двери моего сознания, покуда я их не распахнула: как он оставил умирать ребенка.

Не знаю, была ли тогда возможность его подобрать. На первый взгляд никакого труда это не составляло, но потом вспоминалось, что океан таил множество опасностей, отделявших шлюпку от этого мальчика. До сих пор не могу понять, как работает мое воображение — то ли оно преувеличивает, то ли преуменьшает степень риска, зато я поняла другое: если пассажиры шлюпки (и я в том числе) должны отвечать перед судом, то лишь за гибель ребенка.

Одним словом, спать я не могла: угнетала мокрая насквозь одежда, но еще больше — внезапно нахлынувшая вина; вспоминая того мальчугана, я заметила, что миссис Грант, сидевшая на той же скамье, рядом с Мэри-Энн, смотрит в небо, на редкие звезды. Мэри-Энн, притулившаяся у меня на коленях, не представляла зримой преграды; миссис Грант поняла, что я тоже не сплю, и тогда — в первый и последний раз — она взяла меня за руку. Я призналась, что не могу выбросить из головы тот случай, а она ответила:

— Не надо себя мучить. Что было, то прошло.

Тогда я рассказала ей про судовую радиостанцию и поделилась своими подозрениями насчет мистера Харди, который, вполне возможно, покривил душой, убедив нас, что сигналы бедствия ушли в эфир. Поблагодарив меня за доверие, она произнесла непонятную фразу: «Если б знать…» — но договаривать не стала. Если б знать — что? Неужели в первые дни эти сведения могли бы нам как-то помочь? Какой у нас был выбор: с самого начала побросать людей за борт, или поднять парус, или грести в сторону Европы, пока еще оставались силы? Больше ничего и не придумать.

На рассвете обнаружилось, что две сестры, тихонько сидевшие на корме, бесследно исчезли. Никто не видел, чтобы они прыгали за борт, а Мэри-Энн, не обменявшаяся с ними ни словом, сильно опечалилась. Поскольку девушки были нашими ровесницами, она восприняла их исчезновение как знак того, что теперь пришел наш черед. С безумным блеском в глазах Мэри-Энн спросила:

— Как по-твоему, мы умрем?

В тот момент я именно так и думала — и не считала нужным это скрывать. После вчерашнего я, как и Мэри-Энн, полностью обессилела, но она по-прежнему требовала от меня поддержки и ответа. Мне хотелось выкрикнуть: «Конечно умрем! Сестрам, считай, повезло: они уже отмучились», но я этого не сделала. Положив ей руку на плечо (кто бы меня так обогрел), я проговорила какое-то заклинание. Нечто вроде «Господь нас не оставит», а потом, если не ошибаюсь, добавила: «Мистер Харди делает все возможное. Будем на него надеяться».

Выясняя последствия прошлой ночи, мы увидели, что в правом борту, под леером, после удара неизвестным предметом образовалась пробоина величиной с полкулака. Из нее хлестала вода, которую мистер Харди вычерпывал ночь напролет, но не добился видимого результата.

День одиннадцатый

Из тридцати девяти человек мы потеряли восьмерых, включая двух сестер, но исключая миссис Форестер, которая двое суток провалялась на одеялах.

— Выходит, мы напрасно лишили жизни мистера Тернера, и священника, и мистера Синклера? — причитала Мэри-Энн. — Нужно было подождать всего один день!

— Заткнись, дура! — взвился мистер Харди. — Мы вчера чуть не утонули, или ты не заметила? Ты что, не видишь: у нас пробоина, в которую хлещет вода! Шлюпка перегружена, а жратвы не осталось вовсе.

Тут мне бросилось в глаза, что Харди как-то усох. Он вконец отощал и будто бы провалился внутрь себя. Впервые за все время он не скрывал усталости, то и дело присаживаясь отдохнуть. С минувшей ночи он левой рукой держался за бок, словно сжимал рану. Мне было больно видеть его в таком состоянии, зато Ханна неожиданно осмелела и, расхаживая по шлюпке, отдавала команды. Харди не сводил с нее взгляда, как раненый пес следит за наглой, голодной кошкой.

Я понимала: конец близок. Оставалось только удивляться, как мы продержались столько времени. Весь день напролет я осмысливала свое единение с бесчисленным множеством таких же мужчин и женщин, которые на протяжении столетий в момент истины начинали понимать, что жизнь неудержимо летит в пропасть, что вода скоро поднимется до горла и что осознание беды отличает человека от зверя.

Другими словами, на одиннадцатый день я со всей остротой ощутила, что еще жива. Наконец-то забылись и окоченевшие ноги, и пустой желудок. Больше не верилось, что нас подберет какое-нибудь судно, а на причале меня встретит Генри. Разглядывая свои кровоточащие, израненные руки, я переосмыслила поговорку «На Бога надейся, а сам не плошай». Так ли уж необходима в ней первая часть, про Бога? Это как посмотреть. Разве не может человек сам по себе быть стойким и деятельным? Минувшей ночью во время ливня мы сумели наполнить бочонки, то есть благодаря смекалке Харди обеспечили себя пресной водой.

На рассвете погода прояснилась; несмотря на свежий бриз, волны больше не вырастали до исполинской высоты и уже не свирепствовали, а просто перекатывались. Теперь, когда нас стало меньше, мы равномернее распределяли нагрузку на палубу, чтобы предотвратить крен; Харди как мог заткнул пробоину, снова натянул тент, и мы опять поплыли по водам. Мистер Нильссон держал руль, а остальные расстилали у себя на коленях одеяла, чтобы просушить их на солнце, и заодно отогревались сами, да так, что обезвоженная кожа едва не лопалась до крови. Мои содранные мозоли затянулись корочкой, и я не уставала поражаться живучести человеческой плоти даже перед лицом неминуемой гибели. Пресной воды хватало на всех, но съестное закончилось, и мы отдавали себе отчет, что умрем голодной смертью. Я спросила у мистера Престона, как долго человек может продержаться без еды, и он ответил: недели четыре, в лучшем случае шесть.

— При условии, что у него есть вода, — уточнил он.

— Значит, еще поживем, — сказала я, и он ответил: да, будем надеяться, но вид у него был настолько подавленный, что я добавила: — Наверняка мы выкарабкаемся, — хотя умом понимала, что вряд ли.

В том разговоре мистер Престон повторил слова какого-то знакомого врача:

— Наступление голодной смерти зависит не только от состояния организма, но также и от образа мыслей. Люди, которые сопротивляются, могут продержаться дольше тех, кто потерял силу духа.

— Тогда срочно начинаем сопротивляться, — сказала я, и у меня зашлось сердце.

— Я, например, думаю о Дорис, — признался он. — Дорис для меня — источник силы.

По всей видимости, так звали его жену, хотя он не уточнил.

— На себя мне плевать, но ради нее я должен выжить!

— То есть как: у вас нет других причин бороться за жизнь? — Меня изумила такая крайность. — Разве у вас нет желания просто жить?

Его растрескавшиеся губы распухли вдвое, ладони превратились в кровавое месиво от неравной борьбы со стихией. Хотя он не разжимал кулаки, я успела заметить его раны, когда шлюпку качнуло и он вытянул руку, чтобы не упасть. У него вырвался лишь один тяжкий вздох, но его высокий голос даже не дрогнул, когда он стал мне рассказывать, как ежедневно ходил в промерзший пакгауз и в скудном кружке света вносил в гроссбух бесконечные колонки цифр; если он продолжал это делать из месяца в месяц, из года в год лишь ради того, чтобы у них с Дорис был стол и дом, — все остальное его уже не страшило. Тут я вспомнила свою родную сестру Миранду; могла ли я в свое время ожидать от нее силы духа? Теперь мне виделось в ней нечто среднее между мистером Престоном и Мэри-Энн; неизвестно еще, как бы она себя проявила на моем месте, в этой спасательной шлюпке.

Когда в наш особняк уже вселились чужие люди, Миранда уговорила меня съездить на него посмотреть. Со стороны переулка, поверх ограды мы долго разглядывали задний двор с деревцами самшита, после чего Миранда набралась смелости и предложила пройтись, как будто гуляючи, мимо главного фасада. Не знаю, что на нее нашло, — остановившись прямо напротив парадной двери, она выкрикнула: «Как вы посмели захватить наш дом!» Я тут же напомнила ей, что никакого захвата не было, что мы сами его продали. Вспышка ее гнева задела во мне потаенные струны, но моя досада вылилась только на сестру, а не на людей, которые преуспели в жизни больше, чем наша семья.

Пока мы, как уличные попрошайки, топтались на тротуаре, из дверей дома вышла девушка, а следом за ней мужчина, по виду — ее отец. Мы двинулись вдоль живой изгороди; девушка, скорее всего, нас не заметила, но ее появление слегка отрезвило мою сестру. Я потащила Миранду прочь, но напоследок она буквально испепелила новых владельцев злобным взглядом. А у меня злости к ним так и не было. В чем-то я даже ими восхищалась, и вид молодой девушки в длинном белом платье с голубыми лентами, как ни странно, давал мне надежду.

Разговор с Престоном почему-то меня укрепил. То ли потому, что моя тяга к жизни сосредоточивалась на мне самой, то ли потому, что во мне проснулся состязательный дух — азарт борьбы с обстоятельствами. Оглядев других пассажиров, я выхватила у кого-то ковш и стала отчерпывать воду с таким рвением, словно от этого зависела моя жизнь; возможно, так оно и было.

Мы решили идти под парусом и держать курс на Англию, хотя до нее было дальше, чем до Америки. Время от времени мистер Харди покрикивал: «Уваливай!» или «Прямо под ветром!» — это означало, что он корректирует курс шлюпки относительно ветра. От нас требовалось вовремя пересаживаться, чтобы уравновешивать давление ветра на парус. Во время одного из таких маневров прямо передо мной оказалась Мэри-Энн, которая вклинилась между Ханной и миссис Грант. Стреляя глазами с одной на другую, она выговорила:

— Он ведь не устранился. Он тоже тянул жребий.

На что Ханна цинично ответила:

— Не думаешь ли ты, что он не знал, где какая щепка? Он специально все подстроил. Хороши б мы были вчера, если бы не мистер Нильссон, мистер Хоффман и полковник Марш. Мистер Престон и то сильнее многих женщин. Из мужчин мы потеряли самых слабых. По-твоему, это случайное совпадение?

Я поймала себя на том, что накануне предавалась точно таким же мыслям, но успела выбросить их из головы.

— Если он это и подстроил, — вмешалась я, — то лишь для того, чтобы спасти остальных.

— Ну-ну, — холодно процедила Ханна, — значит, ты ради спасения собственной шкуры подписываешься под убийством?

Я растерялась. Не знаю, почему Ханна воспылала ко мне такой ненавистью, но миссис Грант смерила меня оценивающим взглядом, как умела только она, и бросила:

— Не трогай ее, Ханна. Грейс нам еще пригодится.

Мэри-Энн подсела к Грете, молодой немке, благоговевшей перед миссис Грант, и они, склонив головы, долго секретничали. Так среди нас взращивались семена недоверия. Позднее миссис Грант начала пытать Харди по поводу нашего курса.

— Мы ходим кругами, — заявила она. — То в одну сторону, то в другую.

Харди ощетинился:

— Много вы понимаете!

Я еще раз убедилась, что шторм не прошел для него бесследно: спасательный жилет, брошенный священником, он снял, а левую руку примотал к груди. Но меня радовало, что он стоит с ножом наготове и высматривает в воде рыбу. Милый старый Харди. Вероятно, его травмы все же оказались не слишком опасными.

В разговор вмешалась Ханна:

— По-моему, мы решили держать курс на восток, чтобы воспользоваться ветром и течением, а теперь почему-то идем на юг.

И в самом деле, солнце только-только стало клониться к закату, обозначив для нас стороны света. Мэри-Энн заныла. Этот разговор, независимо от объективных фактов, задел всех без исключения.

Харди ответил:

— Посмотрел бы я, как вы пойдете против ветра. Если вы хоть что-то смыслите, должны понимать: это невозможно.

— Ветер, по-моему, дует со стороны Америки, — не унималась Ханна.

После этого Харди вообще перестал отвечать и с головой погрузился в свои обычные заботы; впрочем, от меня не укрылось, что он скорректировал курс и мы опять, насколько я могла судить, шли на восток. Миссис Грант меланхолично обращалась к пассажирам «мои дорогие» и уверяла, что еще не все потеряно, что рано или поздно, держа курс на восток, мы достигнем берегов Англии или Франции. Конфликт между миссис Грант и Харди назревал исподволь, однако теперь я задним умом понимала, что с самого первого дня, когда она требовала поднять на борт ребенка, ей удавалось как по нотам разыгрывать некоторые сцены в свою пользу. Именно она первой предложила идти под парусом, и все ее поддержали, хотя перегруз шлюпки делал это невозможным. После этого она всячески поносила идею тянуть жребий, хотя пальцем не шевельнула, чтобы этому помешать. Избавление от нескольких человек было всем на пользу, но миссис Грант после того случая взяла на себя роль верховного судьи.

Высматривая рыбу, Харди втягивал голову в плечи и подавался вперед, становясь все более похожим на зверя. У него ввалились глаза; он то и дело озирался с плохо скрываемой опаской. Я догадывалась, что его покинула уверенность в собственной власти. К тому же, как и все мы, он физически ослаб, и его заявления, которые поначалу вселяли в нас мужество, утратили прежнюю твердость. Женщины теперь все чаще обращались за прогнозами к миссис Грант, а один раз, когда Харди, вконец измотанный событиями прошлой ночи, забылся сном, миссис Грант решительно подошла к бочонкам с пресной водой и заглянула внутрь.

— Меньше, чем я думала, — изрекла она в ответ на наши расспросы, а затем пошепталась с Ханной, у которой зрачки сузились, как у кошки.

— За дураков нас держит, — бросила Ханна, а когда Харди проснулся, потребовала отчета: сколько у нас воды?

— На четверо суток точно хватит, — ответил Харди, но мы уже ему не верили, поскольку миссис Грант успела самолично проверить анкерки.

— Не обманывайте нас! — вскричала Грета. — Мы не дети!

Харди явно удивился, но стоял на своем.

— Открывайте, мы посмотрим, — распорядилась Ханна.

— Нечего тут демократию разводить, — отрезал он и вновь принялся измерять высоту солнца.

Ветер превратился в ровный бриз, и шлюпка скользила на приличной скорости, но инцидент с пресной водой и утренняя ошибка курса заметно подорвали авторитет мистера Харди, тем более что жребий лишил его трех верных союзников. Четкие разъяснения, по всей видимости, могли бы укрепить его позицию, но вместо этого он в своей грубоватой манере пустился рассуждать, что ветер бывает истинный и кажущийся, что без компаса и хронометров никуда и что кое у кого денег навалом, а мысли в голове путаются. Мы-то считали, что человек либо умеет ходить под парусом, либо не умеет. Мы не хотели ничего не знать про возмущения атмосферы, преобладающие течения, изменение ветра и действие стихийных сил.

Вечером миссис Грант, Ханна и прилипчивая Мэри-Энн, пошептавшись на корме, опять потребовали открыть бочонки, чтобы самим оценить серьезность нашего положения. И опять получили отказ. Три женских спины загораживали от меня мистера Харди. К тому же от голода и ветра у меня то и дело отключались зрение и слух, так что я с трудом воспринимала происходящее, хотя сейчас, возвращаясь к событиям тех дней, могу кое-что восстановить. С одной стороны, я была готова поверить Харди, что на ближайшее время воды у нас достаточно; понятие ближайшего времени уже сжалось до одного-двух дней, поскольку я была уверена: дольше мы не протянем. С другой стороны, мне из принципа хотелось докопаться до истины. Я ловила себя на том, что злюсь и на миссис Грант с Ханной, которые опять будоражили пассажиров, и на Харди, который, весьма вероятно, нас обманывал, да еще и совершал одну оплошность за другой. Но сильнее всего удручали меня искры страха, что мелькали в глазах мистера Харди. Я не желала видеть в нем ни тени слабости, потому что все свои надежды на спасение возлагала только на него. Подобное отношение я замечала и у некоторых других. Даже если претензии миссис Грант были обоснованны, мы все еще цеплялись за свои иллюзии, которых оставалось совсем немного.

День двенадцатый

На двенадцатый день с неба упала стая птиц.

— Значит, мы выживем! — возликовала миссис Хьюитт.

— Значит, мы умрем! — заголосила Мэри-Энн, которая паниковала по любому поводу.

— Естественно, умрем, — бодро сказал Харди в ответ на посыпавшиеся градом вопросы. — Знать бы еще когда.

— Это нам Бог послал, — провозгласила Изабелла, не утратившая суровости и благочестия; Мария даже перекрестилась.

Мистер Хоффман и мистер Нильссон без промедления схватили весла и стали подталкивать тушки к борту, а мы вылавливали их из воды.

Прокурор сказал мистеру Райхманну, что планирует упомянуть об этом на процессе в доказательство того, что у нас не было нужды убивать друг друга, коль скоро Всевышний соизволил послать нам птиц.

— Как мы могли на это рассчитывать, — возмутилась я, — если до той поры слыхом не слыхивали о подобных явлениях?

Весь день мы спорили, что же это за птицы. Ханна, взяв на себя обязанности священника, благословляла нашу пищу, вещала о Божьем промысле и утверждала, что это голуби, хотя бы в символическом смысле, ибо все пернатые посланники — либо голуби, либо ястребы; надеясь на приближение к берегу, мы по умолчанию согласились считать их голубями, а сами ощипывали буроватые перья, со смехом вгрызались в сырое мясо и обгладывали хрупкие косточки.

Всеобщую радость отравил Харди, который сказал:

— Эти птицы упали нам прямо в руки не потому, что земля близко; они упали в океан как раз потому, что земля очень далеко. Истощение — вот что их доконало.

Мы его услышали. Мы его даже поняли, но все и без него знали, что находимся мы посреди океана, вдали от берегов, — тут не было ничего нового. Просто в свете такой сказочной удачи никому не хотелось об этом вспоминать. Когда мы наелись до отвала, миссис Грант задумала провялить оставшееся мясо, чтобы оно не испортилось на солнце.

— Второго такого чуда нам не дождаться, — сказала она; мы взялись за дело и очень скоро все вывозились в перьях и птичьих потрохах, как поденщики на допотопной бойне.

Миссис Маккейн, неулыбчивая и начисто лишенная чувства юмора, удивила всех, сказав:

— Видела бы меня сейчас моя сестрица.

Нас рассмешило, что такая серьезная женщина изрекла некое подобие шутки.

Птичье мясо отдавало олифой и — еле уловимо — рыбой. На мгновение я вообразила себя хищницей, а оглядевшись, поняла, что все мы здесь хищники — от рождения. Но я ни на миг не забывала слова мистера Престона о том, сколько времени человеческий организм способен обходиться без пищи. Нам была дарована возможность на пару суток отсрочить голодную смерть, и мне это показалось величайшим благом; вспоминая тот день, я понимаю, что мы уже перестали надеяться на чью-либо помощь и пришли к мысли, что можем рассчитывать только на себя. Все, что нас окружало, вызывало у меня — впрочем, не у меня одной — какое-то странное сопереживание: и море, и небо, и эта перегруженная шлюпка с пассажирами, у которых сейчас по подбородкам стекала кровь, а искривленные от незаживающих, болезненных трещин губы кровоточили при малейшем намеке на улыбку.

Ночь

Зря мы так набросились на мясо: у многих началось сильнейшее желудочное расстройство, и всю ночь в шлюпке слышались приглушенные стоны людей, отправлявших свои естественные потребности. Я избежала этой напасти; с наступлением темноты меня охватила непонятная легкость, а дневное сопереживание переросло в острую жалость. Переполнявшее меня чувство больше всего походило на оптимизм, и когда Мэри-Энн обвила меня своими хрупкими ручками, я тоже обняла ее в ответ.

Поскольку мистер Харди в самый первый день усадил нас рядом, Мэри-Энн теперь машинально искала во мне опору. Думаю, этот инстинкт был частично обусловлен и холодной неприступностью мистера Харди — чтобы к нему обратиться, требовался едва ли не ходатай, — и постоянной занятостью Ханны и миссис Грант; я же, напротив, оставалась совершенно неприкаянной. Тем вечером, когда солнце обожгло горизонт, шлюпку окутало теплым сиянием, в котором наши физиономии с запекшейся на них кровью наводили на мысль о полчище демонов. Найдя клочок ветоши, Ханна смочила его в морской воде и стала расхаживать среди пассажиров, вытирая им лица. Тут даже Мэри-Энн сообразила, какой у нее вид: вглядевшись в других, облепленных перьями и потрохами, она сделала выводы о себе.

— Грейс, — прошептала она, пряча лицо в ладонях, — нет ли у тебя какой-нибудь тряпочки?

— А тебе зачем? — спросила я.

— Умыться! Я кошмарно выгляжу, да?

Я ответила, что тряпочки у меня нет, зато у Ханны есть и Мэри-Энн, когда до нее дойдет очередь, сможет рассчитывать на помощь Ханны, как и все остальные.

— Еще не хватало! — воспротивилась Мэри-Энн. — Ты только подведи меня к бортику, ладно? Я сама умоюсь. — Она указала на свободное место рядом с мистером Престоном и, пока мы туда шли, цеплялась за меня, но и там не отпустила. — Ой, не уходи. Мистер Престон, можно вас попросить поменяться местами с Грейс?

С этими словами Мэри-Энн, можно сказать, повалила меня на мистера Престона, не оставив ему особого выбора. Когда мы устроились рядом, она сказала:

— Вот теперь давай умываться. Я буду твоим зеркалом, а ты — моим.

К тому времени солнце уже наполовину скрылось за горизонтом; через считаные минуты грозила наступить темнота.

— Еще немного — и мы вообще ничего не увидим, — заметила я. — В потемках зеркало ни к чему.

— Не зря же я тороплюсь, — сказала Мэри-Энн.

Я подумала, она беспокоится, что Ханна провозится с другими до темноты и не сумеет толком привести ее в порядок. А еще мне показалось, что Мэри-Энн мается животом и просто хочет занять место у борта, чтобы в нужный момент не суетиться. Ханна дошла до нас минут через тридцать и предложила свою помощь; и тут мне открылась истинная причина такой настырности Мэри-Энн. Подняв глаза на Ханну, я услышала:

— Так-так. Вы, похоже, неплохо устроились.

Очевидно, в ней говорила ревность. Меня осенило: Мэри-Энн заметила, какими взглядами обменивались (все-то пару раз) мы с Ханной, и решила больше не давать нам такой возможности; я возмутилась, что мною так манипулируют.

Конечно, я могла ошибаться. В поисках разумного объяснения поступков Мэри-Энн я не учла, что ее предыдущие действия вообще не поддавались никакому объяснению и были результатом глубокого эмоционального шока. Я бы затруднилась объяснить даже многие из своих собственных поступков, а уж требовать разумных действий от человека психически неуравновешенного было совсем глупо. Объективности ради я просто записываю все, что тогда приходило мне в голову. А кроме того, этот эпизод показывает, что в долгие часы вынужденного безделья наши умы пытались наделить все происходящее хоть каким-то смыслом, — людям свойственно искать смысл во всем, что выпадает на их долю.

Потом взошла луна, тронувшая шлюпку холодным светом. Древние поклонялись луне, потому что не находили ей объяснения; ни с того ни с сего я произнесла короткую молитву о нашем спасении. А вслед за тем еще задумалась, не утратит ли силу моя молитва, когда тонкий убывающий серп, висевший над нами в ту ночь, вырастет в полный лунный диск. Наконец я помолилась еще и за Генри, устыдившись, что в последние дни ему почти не находилось места в моих мыслях.

Сейчас я почти уверена, что во время этих раздумий Мэри-Энн еще находилась рядом, но тогда меня это не волновало, так что утверждать не стану. Как бы то ни было, на восходе солнца выяснилось, что она пересела обратно на среднюю банку, под бочок к мистеру Престону, который все еще занимал мое привычное место. Они не спали, а перешептывались, но Мэри-Энн отпрянула в сторону, поймав на себе мой взгляд. Мне сразу вспомнилось, как накануне вечером она требовала, чтобы я осталась рядом с ней, и моя трактовка вчерашних событий начала меняться. Я спрашивала себя, не разыграна ли ею эта шарада с одной-единственной целью — найти способ поговорить с мистером Престоном без свидетелей, но сама же себе отвечала, что у меня разыгралось воображение. Пассажиры уже начали просыпаться, и события последующих дней вытеснили у меня из головы все размышления о мелких происках Мэри-Энн.

День тринадцатый

На следующий день после птицепада вдали появилась шлюпка. То ли одна из двух, которые мы видели раньше, то ли совершенно другая — определить не представлялось возможным; Харди, правда, утверждал, что это одна из тех двух. Первым заметил ее мистер Хоффман, которому было поручено наблюдение за северо-восточным квадратом, но он тут же потерял ее из виду, так что до поры до времени нам пришлось верить ему на слово. Большого ажиотажа его слова не вызвали, — по общему мнению, это была очередная галлюцинация. Некоторые, естественно, проявили живой интерес, но никто не спешил принимать такое сообщение за чистую монету.

Пробоина поставила нас в крайне уязвимое положение; всех мучили невысказанные страхи, что в случае непогоды нам опять придется избавляться от балласта.

— Неужели нельзя ее заделать, мистер Харди? — спросила миссис Грант, как только из-за горизонта выглянуло солнце. — Наверняка вы что-нибудь придумаете!

Но как он ни затыкал пробоину одеялами, приток воды остановить не удавалось.

— Кабы это была просто круглая дыра, — говорил он. — Сами видите, тут же рваный край.

Но миссис Грант твердила свое:

— Наверняка вы что-нибудь придумаете, с вашим-то опытом и умением.

В конце концов Харди не выдержал:

— Сами заделывайте! Прямо сейчас и беритесь за эту холеру!

Когда он взорвался из-за такой ничтожной подначки, я не поверила своим ушам, тем более что накануне мы досыта поели, а на брезенте у нас еще вялилось мясо для завтрака. Я вопросительно посмотрела на Ханну, но та ушла в себя и не реагировала на происходящее, пока миссис Грант не попросила ее раздать всем по два кусочка мяса. Пресную воду всегда нормировал мистер Харди, но сейчас он бросил что-то мистеру Хоффману, и тот взялся пускать по рукам жестяную кружку. С таким скудным количеством жидкости мясо не лезло в горло, и я подумала, что не нужно было его вялить. У меня на глазах Изабелла опустила свой паек в океан; вымоченное в забортной воде мясо действительно легче было разжевать и проглотить, но оно пропитывалось солью, которая еще сильнее обезвоживала организм и вызывала жажду.

Разбухающие волны гипнотизировали своим ритмом. Они как заведенные ходили вверх-вниз; люди умолкли, погрузившись в апатию, и только дежурные истово махали черпаками. Из-за общего напряжения наших умов и тел, из-за этой убаюкивающей бортовой качки все сделались вялыми и сонливыми, и вдруг, как по волшебству, обе шлюпки одновременно поднялись на волнах — да-да, очертания второй шлюпки безошибочно просматривались на фоне неба примерно в полумиле от нас, но мы тут же соскользнули в ров по зеркально-гладкому зеленому крылу океана.

В этот раз ее увидели несколько человек.

— Весла разобрать! — заорал полковник, нарушив ошеломленное молчание. — Курс на судно!

Люди зашевелились, впитывая это известие и сверяя его с убывающим перечнем неоспоримых фактов и длинным перечнем призрачных надежд. В сутолоке и гомоне весла были вытащены из креплений под леером, где они покоились все время после шторма, но Харди выпрямился и, раскинув руки, как Иисус на кресте, вскричал:

— Суши весла! Там Блейк! Разрази меня гром, если это не так!

— Да хоть сам дьявол, — огрызнулся полковник. — Навались!

В этот миг Ханна двинулась в сторону кормы, низко пригибаясь и цепляясь за все, что попадалось под руку, чтобы не потерять равновесие. Внимание мистера Харди было занято другим, и он, похоже, не заметил, как она схватила один из двух оставшихся анкерков.

— На место, черт тебя дери! — заорал Харди, но было слишком поздно: она успела сорвать крышку.

Он бросился в ее сторону с криком:

— Ты нас всех погубишь!

Но рука Ханны уже нырнула внутрь и вытащила маленькую деревянную коробочку, плотно перетянутую шпагатом.

— Такой храбрец, а Блейка испугался! — взвизгнула Ханна. — Уж не из-за этой ли штуки? — По всей видимости, она хорошо знала, где хранится коробочка: не иначе как ей шепнула миссис Грант после проверки запасов питьевой воды.

— Положи на место, — потребовал Харди. — Соображай, что делаешь.

Но пальцы Ханны уже дергали за узел, чтобы развязать шпагат. На мгновение другая шлюпка была забыта: она скрылась за огромными накатами волн, которые ритмично укачивали нас, как будто мировой порядок стремился к покою, невзирая на мелкие драмы людишек; легко верилось, что это был мираж.

— Возьми у него нож, — подсказала миссис Грант. — Мистер Харди, — скомандовала она, — достаньте нож.

Харди обвел нас взглядом. Глаза навыкате выделялись на обтянутом кожей лице. Рука нащупала закрепленный на ремне чехол и вытащила нож, но вместо того, чтобы отдать его Ханне или перерезать шпагат, Харди угрожающе выставил острие перед собой:

— А ну давай сюда, если по-хорошему не понимаешь.

Не успела миссис Грант возразить, как шлюпка опять взлетела на гигантский хребет и тут же заскользила по склону, а прямо над нами, взнесенная вверх и готовая сорваться вниз, возникла вторая шлюпка.

— На весла! — заорал Харди, когда шлюпки едва не ударились бортами, а его и Ханну бросило друг на друга, и нож то ли случайно, то ли прицельно полоснул Ханну по лицу.

Она взвыла, выронила коробочку и упала прямиком в объятия Харди. Он чудом ее удержал, зато нож, опять же случайно или прицельно, полетел за борт; очевидно, вместе с ним полетела и коробочка, ибо никто из пассажиров ее больше не видел, а Ханна и мистер Харди лишь по чистой случайности не отправились следом. Харди нам поклялся, что при всем желании не смог бы удержать и Ханну, и коробку, но, обладая такой властью над людьми, он, по общему мнению, сам подстроил эту сцену, чтобы хранившаяся в коробочке тайна или улика исчезла навсегда.

Ханну отбросило на днище, а Харди, невзирая на поврежденную руку, навалился на выхваченное у мистера Хоффмана весло, чтобы отойти подальше от второй шлюпки.

— Ну что, не передумали объединяться? — прокричал Харди, но вопрос, конечно, был чисто риторический. — Не передумали идти парочкой?

Пассажиров той шлюпки я почти не запомнила. Многие сидели без движения, сгорбившись, как мертвецы, но, возможно, они страдали увечьями или болезнями. Только четверо или пятеро подавали признаки жизни; когда наше столкновение показалось неминуемым, их лица исказила судорога ужаса. Одна женщина стала тянуть к нам руки, мужчина что-то прокричал, но его никто не расслышал. Одно стало ясно без слов: в той шлюпке было полно свободных мест.

Когда Харди выхватил весло у Хоффмана, мистер Престон пересел на мою банку, чтобы восстановить равновесие нашего суденышка. Теперь он склонился ко мне и вполголоса сказал:

— Содержимое коробки, как видно, составляло немалую ценность.

— Личные вещи всегда человеку дороги, — сказала я. — Особенно в нашем положении: ведь многие потеряли все.

— Однако никто не делает из этого тайны, правда? Не понимаю, почему мистер Харди умалчивает о содержимом коробки. Наверное, лучше спокойно поинтересоваться, чем клещами вытягивать ответ.

— Сейчас не до того, — возразила я. А потом добавила: — Он же не вращался в рафинированном обществе. Естественно, у него нет привычки доверять всем подряд.

— Верно, верно, — сказал мистер Престон, и у меня опять возникло такое чувство, что он недоговаривает, хотя ему кое-что известно про эту коробочку.

Когда мы немного оторвались от другой шлюпки, мистер Харди приказал убрать весла.

— Или она, или я, — бросил он, тыча здоровой рукой в сторону миссис Грант. — Или вы ей доверяете командовать, или мне. Решайте.

Потом он сказал, что вещь принадлежала ему лично, а остальное никого не касается — и наотрез отказался продолжать. Я помнила, как он во время шторма тайком сунул коробочку в карман; думаю, именно о ней и шла речь. Если так, он явно что-то скрывал, но я держала свои мысли при себе.

Обведя глазами пассажиров, миссис Грант предложила нам всем высказаться в открытую. Тон задала она сама. С ее точки зрения, мистер Харди злоупотребил своей властью, когда приказал нам держаться подальше от другой шлюпки: им двигала личная неприязнь к человеку по фамилии Блейк. Однозначно утверждать, что его приказ стоил человеческих жизней, она не могла, поскольку мы заранее не продумали возможность пересадить несколько человек на другое спасательное средство. Тут же она припомнила, что Харди в результате устроенной им жеребьевки лишил жизни как минимум троих, но оговорилась, что это ее личное мнение, которое может не совпадать с нашим. Вслед за ней слово взял полковник, который, вытянувшись во фрунт, заявил, что мистер Харди, на самом-то деле, создал угрозу нашей жизни еще в самые первые дни, когда не подошел к третьей шлюпке, и уже тогда своими необдуманными действиями подорвал доверие тех, кто волею судеб оказался под его началом.

— Понятно, что в такую непогоду приближаться к другим судам безрассудно, однако если уж тогда подвернулась такая возможность, грех было ею не воспользоваться. — Полковник выставил себя едва ли не благородным рыцарем, добавив, что «тем несчастным, которых мы только что видели, необходима была наша своевременная подмога».

В защиту Харди высказался только мистер Хоффман: он напомнил, что потеряли мы всего лишь восьмерых. Зато в живых на тот момент оставался тридцать один человек, причем все, за исключением миссис Форестер, чья близкая кончина была неминуема, пребывали в относительно добром здравии, не то что пассажиры другой шлюпки, на которых жалко было смотреть, а кто ими командовал, Блейк или тот бородач, — это совершенно другой вопрос. Одна из успешно спущенных на воду шлюпок оказалась, как всем известно, перегружена сверх всякой меры, и, если нам встретилась именно та, нужно признать, что шансы на выживание у ее пассажиров были куда ниже наших. Мистер Хоффман твердо верил, что своей жизнью мы обязаны на редкость умелому командованию мистера Харди. Во время этого выступления мистер Нильссон сидел рядом, но не высказался ни за, ни против.

Мистер Харди пробурчал, что в другом вельботе — не важно, кто им командовал, — освободилось предостаточно места.

— Кто хочет туда перебраться, только скажите, мы это живо устроим.

На что миссис Грант бросила, что, мол, если кого и пересаживать в другую шлюпку, так самого мистера Харди. От этих слов физиономию Харди так перекосило, что я невольно прижалась к мистеру Престону, ужаснувшись, как в одном человеке могут совмещаться столь противоречивые свойства. Впрочем, другая шлюпка успела скрыться из виду; если бы кто-нибудь и придумал, как спровадить туда мистера Харди, вопрос уже был закрыт.

Лизетта вышла вперед лишь для того, чтобы высказать мнение, которое шепотом передавалось из уст в уста начиная с третьего дня, когда Блейк, по нашим сведениям, вышвырнул из своей шлюпки двух человек. Я многократно слышала эту историю, и всякий раз она обрастала новыми подробностями: то ли правдивыми свидетельствами очевидцев, то ли досужими вымыслами, подсказанными нашим воспаленным воображением. Лизетта заявила, что шлюпка мистера Блейка очень странно сидела в воде, а все потому, что он перетащил в нее какой-то тяжелый груз, похищенный, скорее всего, из запертого подсобного помещения на «Императрице Александре».

Ее сменила Грета, которая под влиянием Ханны и миссис Грант прониклась безотчетной неприязнью к мистеру Харди; она предположила, что Харди был в сговоре с Блейком, а потому специально помог Блейку убраться от нас подальше.

— Какие у тебя доказательства? — не удержалась я, но полковник не дал мне продолжить:

— Если это ложные обвинения, пускай мистер Харди так и скажет.

Миссис Грант не преминула поощрить Грету за верность:

— Грета имеет такое же право высказывать свое мнение, как и все остальные. — Она развернулась к мистеру Харди. — Что вы скажете в свое оправдание?

Харди ответил:

— Если мы с Блейком и успели прибрать к рукам кой-какое добро, которое все равно сгинуло бы в пучине к чертовой матери, то я так скажу: вы всю жизнь горя не знали, как сыр в масле катались, так ведь? Бедность — все равно что крушение! Кто нужды не знал, тому легко других совестить. А если мы ничем поживиться не успели, одно скажу: очень жалко, что проворонили!

— Вас обвиняют не только в хищении — будь то кража коробочки, которую вы от нас прятали, или чего-то более весомого, что находится в другой шлюпке, — провозгласила миссис Грант. — Отвечайте: почему вы не дали нам к ней приблизиться, уменьшив тем самым наши шансы на спасение?

— Чего это я уменьшил? Ясное дело, вы Хоффмана слушать не желаете, однако правда-то на поверхности плавает — как мы покамест.

Когда настал черед Мэри-Энн, она только покачала головой, давая понять, что сказать ей нечего, а сама наклонилась вперед и зашептала мне на ухо:

— У меня из головы не идут слова миссис Флеминг. Насчет того, что твой муж подкупил мистера Харди, чтобы тебя взяли на борт. Может, этой самой коробочкой он и расплатился. Может, мистеру Харди и не пришлось ничего красть. Тебе случайно эта коробочка не знакома? Ты ее хорошо разглядела? Если тебе что-нибудь известно, ты не имеешь права скрывать!

На это я сказала, что миссис Флеминг просто бредила, что мой муж не из тех, кто платит лишнее, и что на тонущем пароходе разве что последний негодяй будет думать о побрякушках — о золоте и бриллиантах.

— И все же: ты появилась в самый последний момент, когда шлюпку уже опускали, — не унималась Мэри-Энн. — Ее остановили только ради тебя. Это я точно помню. И Харди появился тогда же. Вполне возможно, ты просто не заметила, как твой муж дал ему взятку.

— Поразительно, какая у тебя память, Мэри-Энн. Я, например, была в такой панике, что, хоть убей, не смогла бы вспомнить такие подробности.

Ночь

Той ночью я не сомкнула глаз, а лишь урывками погружалась в небытие и возвращалась к реальности; эти два состояния разделялись широкой полосой, вместившей в себя больше мыслей и телодвижений, чем простая бессонница. По-моему, каждый из нас боялся, как бы во сне его не выбросили в океан; люди то и дело вздрагивали и вскрикивали, пересекая границу сна. Мистер Престон занял свое место у борта и в полудреме, отвешивая мне тумаки, восклицал: «Я все могу объяснить!» или бормотал: «Коробка не моя! На что мне бриллианты? Я же простой счетовод!»

Я попыталась его растормошить, чтобы он не ушибся во сне.

— Мистер Престон! — прокричала я. — Успокойтесь!

Но мои собственные мысли метались в таком же беспорядке. Я то стояла рядом с Мирандой напротив нашего бывшего дома, то цеплялась за Генри, которого накрывало волной. Потом я часами силилась удержаться на месте, но неудержимо соскальзывала — не по узкому сиденью на мокрый дощатый помост, а по палубе «Императрицы Александры» — прямо в океан, в гущу тел и обломков. Ко мне поднимал личико и тянул ручонки какой-то малыш, но, как только я порывалась к нему приблизиться, глаза его вспыхивали адским пламенем, а изо рта вылетал детский, но в то же время бесовский смех.

Наши ночные тревоги были, разумеется, вызваны тем, что исподволь зревшие противоречия стали явными. Миссис Грант выразила мнение большинства, сказав, что мистер Харди недостоин нами командовать, что некоторые его решения продиктованы сугубо личными мотивами, в которые он нас не посвящает, и что на его совести смерть ни в чем не повинных людей, которых можно было бы спасти, наберись мы решимости отстранить его раньше. Не берусь оценивать справедливость ее подозрений, но сказанного уже было не вернуть. Вне зависимости от истинных мотивов Харди, положение наше стало хуже некуда: теперь нам угрожала не только стихия, но и вражда людей, с которыми мы оказались в одной лодке.

Ночи не было конца. Луну затянуло лучами; в кромешной тьме невозможно было разглядеть, кто зашевелился, кто вскрикнул. Подозреваю, что миссис Грант отрядила особо доверенных лиц сесть рядом с Харди, чтобы те по очереди держали его под присмотром, и, когда из кучки соглядатаев долетел душераздирающий женский крик, я решила, что дело дошло до убийства. Но в следующий миг я различила шорох, почувствовала небольшой крен шлюпки и услышала, как миссис Грант успокаивает свою приспешницу, которой что-то приснилось. В конце концов над океаном занялся серый рассвет, едва заметно тронувший наш плавучий мирок; если у нас и теплились слабые надежды, что новое утро сотрет вчерашнюю драму, им суждено было рухнуть.

День четырнадцатый

Когда окончательно рассвело, миссис Грант решила поставить на голосование вопрос, не отправить ли мистера Харди за борт; и тут всех охватила какая-то апатия. Такую бесстрастность я могу объяснить лишь тем, что миссис Грант, как я уже говорила, заручилась доверием других пассажиров; а может, на людей подействовал серый, мертвенный штиль. Одна Аня Робсон с возмущением отреагировала на это предложение, как будто только сейчас осознала, что происходит вокруг.

— Есть же другая шлюпка, правда? — спросила она, старательно закрывая ладонями уши своего маленького сына. — Если не хотите находиться с ним рядом, почему бы не пересадить его туда?

Мысленно возвращаясь к тем событиям, отдаю должное Ане за поиски компромисса, но в тот момент ее предложение выглядело надуманным, если не бредовым. Во-первых, другая шлюпка давно скрылась из виду, так что надежды на нее не было. А во-вторых, мы, с моей точки зрения, уже чувствовали себя полностью отрезанными от человечества и не надеялись на какую-либо помощь извне. Миссис Грант ответила Ане мягко — помню только ее тон, а точные выражения забылись.

— Голосование «за» означает смертный приговор, — уточнила Ханна, чтобы не осталось никаких недомолвок.

Но Мэри-Энн все равно смотрела на меня как безумная и переспрашивала:

— Что такое? О чем был вопрос?

Мэри-Энн раздражала меня все сильнее: она хотела быть всеми обласканной, невзирая на свой вероломный, неуравновешенный характер. До той поры ее боязливость и нерешительность заставляли меня крепиться, но сама она не дала мне ровным счетом ничего — она была из тех, кто умеет только брать. Раз уж события приняли такой мрачный оборот, я не собиралась ее ограждать. В отличие от Ханны, я не стремилась подбирать обтекаемые, доступные и понятные ей метафоры. Ее вопросы я считала глупыми и неуместными, но она, привыкшая оставаться в стороне от любых решений, жадно ловила каждое мое слово. Случалось, она меня окликала без всякого повода, а сама надеялась получить ответ, даже не потрудившись сформулировать вопрос. Я бы тоже предпочла, чтобы волевые решения принимал за меня кто-нибудь другой, но не хотела уподобляться Мэри-Энн с ее полубезумными сомнениями. Если мистер Харди говорил: «Ветер сменился на западный», она тут же начинала меня дергать: «На западный? Он сказал — на западный?»

Я отвечала то «да», то «нет», смотря по обстоятельствам, но почти никогда ее не обманывала.

— И что это значит? — не отставала она. — Запад в какой стороне?

Опираясь на свои скудные знания о нашем местонахождении, я сообщала ей неутешительные факты. «Это значит, что нас сносит обратно, в сторону Англии», — говорила я на первых порах, когда мы всеми силами старались не сбиться с курса. «Надейся на лучшее, — добавляла я. — Если нас прибьет к берегу, ты сможешь купить себе новое подвенечное платье». А Ханна между тем говорила так: «Это как качели, Мэри-Энн. Ветер то в одну сторону подует, то в другую».

Сейчас нас просили сделать нелегкий выбор относительно виновности Харди, а потом вынести приговор, но я повернула дело так, будто все упиралось в нерешительность Мэри-Энн.

— Ладно, прекрати, — сказала я. — Это не игрушки, Мэри-Энн. Уж извини, если оба варианта тебе не по нраву, но Харди определенно представляет для нас опасность. Он утратил и свой авторитет, и способность принимать разумные решения. Либо мы выбросим его за борт, либо сами утонем, вот и все.

Еще не договорив, я усомнилась в справедливости этих слов. В тот момент у меня, честное слово, не было однозначного мнения; нет его и сейчас. В то утро, глядя на мистера Харди, я невольно вспоминала сверхчеловека, каким он предстал перед нами в первые дни. Если в нем и осталось теперь нечто богоподобное, он уже принял обличье простого смертного, а все мы знаем, что ждет таких богов. Возможно, он изменился; возможно, изменились мы сами; а возможно, изменились только обстоятельства, которые требовали новых действий. Зато миссис Грант, независимо ни от чего, лишь укрепила свои позиции, оставшись твердой, выносливой, бесконечно деятельной. Впрочем, мне предстояло оценить не только эти две фигуры, но и преобладающие настроения; обрушивая на Мэри-Энн первое, что приходило на ум, я исподволь вглядывалась в окружавших меня людей и пыталась по лицам угадать их мысли.

Могла ли я знать наперед, как распределятся голоса? Получилось так, что Мэри-Энн призвали к ответу до меня. Этого следовало ожидать, если, конечно, сидеть за письменным столом и анализировать обстановку: заступая на дежурство по составленному мистером Харди графику или раздавая питьевую воду, мы всегда двигались от его места на корме по часовой стрелке, а потом зигзагом охватывали ряды сидений, один за другим; само собой разумелось, что и сейчас будет соблюдаться тот же порядок, вследствие чего сидевшей справа от меня Мэри-Энн придется высказаться первой из нас двоих. Конечно, главенство мистера Харди осталось в прошлом, теперь у нас верховодила миссис Грант, и никто бы не поручился, что она станет придерживаться той же схемы; будь у меня возможность не раз и не два обдумать эту ситуацию — хотя ослабленный мозг едва ли на такое способен, — вывод звучал бы следующим образом: привычный ход вещей был только на руку миссис Грант, потому что у всех создавалась иллюзия, будто мы просто-напросто выполняем неизбежное рутинное дело.

Итак, Мэри-Энн пришлось высказать свое мнение до меня. После всего, что я ей наговорила (а я еще добавила: «О себе не думай. Вспомни своего Роберта. Подумай о нас — обо всех. Но если непременно хочешь думать о себе, вообрази, как ты барахтаешься в черной воде, бессмысленно пытаясь продлить себе жизнь на минуту-другую — не потому, что из этого выйдет толк, а потому, что любое животное противится смерти»), Мэри-Энн, пряча лицо, жалобно шепнула: «Я не животное», а потом подняла руку и кивнула в знак согласия.

Настал мой черед. Мэри-Энн по-прежнему закрывала глаза сжатыми кулачками. Волосы неряшливыми прядями спадали ей на лицо. Исход голосования был уже ясен, и, когда миссис Грант с Ханной начали сверлить меня глазами, я пробормотала: «Воздерживаюсь. Мой голос ничего не решает. Делайте что хотите». Не знаю, расслышал ли это мистер Харди, но я помотала головой, чтобы с его места могло показаться, будто я голосовала против. Во мне еще теплились какие-то обязательства по отношению к тому, кто вел нас за собой, по отношению к мужчинам вообще и, конечно, к Богу, который всегда виделся мне в мужском обличье; сейчас этот образ как-то расплывался, по собственной прихоти вздымался из пучины и грозился нас утопить, но до поры до времени по той же прихоти поддерживал в нас жизнь и только пугал.

Ханна что-то прошипела себе под нос. Ее мертвецкое лицо скривилось. Через всю щеку тянулся красный, свежий порез. Слов я не разобрала, но по сей день у меня перед глазами стоят ее губы, которые растрескались и кровоточили, словно на месте рта у нее тоже появилась резаная рана. «Трусиха», — послышалось мне, но миссис Грант остановила ее прикосновением руки, на миг устремив в мою сторону свои непроницаемые глаза, и я как-то успокоилась, потому что в некотором роде подпала под ее власть. Такой уж у нее был дар — изображать понимание. На других женщин это действовало еще сильнее, чем на меня. Они отвечали ей преданными взглядами, а некоторые, осмелев, свысока посматривали на мистера Харди.

Кроме нас с Аней, все женщины, включая итальянок, которые подняли руки и запричитали, хотя никто не понял, дошла ли до них суть вопроса, высказались за расправу над мистером Харди, тогда как все мужчины требовали сохранить ему жизнь. У меня до сих пор нет уверенности, как проголосовала бы я сама при необходимости сделать сознательный выбор. Украдкой я покосилась на мистера Харди. Наткнувшись на его пристальный, злобный взгляд, я уже готова была послать всех их к черту — каждую женщину и каждого мужчину, каждое жалкое человеческое существо.

Повторяю: мы обессилели. Даже мне трудно вспоминать, что тогда происходило, а ведь я при сем присутствовала. Судейские крючкотворы, похоже, вообще не способны осмыслить наши обстоятельства — где уж им? Единственное, что я ставлю им в вину: они отказывались понять, что не способны это осмыслить. Мои видения резонируют, отдаются эхом. Первоначальные образы сливаются с последующими картинами, чередуясь с красно-желтыми всполохами света; лица и силуэты расплываются; солнечные блики на воде тускнеют.

— Решение принято, — объявила миссис Грант.

Вид итальянок выдавал нетерпение и полное отсутствие мыслей; можно было подумать, им открылся путь к спасению. Мэри-Энн тонко всхлипывала у меня под боком и содрогалась от сдавленных рыданий. Во мне всколыхнулась ненависть.

— Прекрати! — вскричала я. — Сколько можно ныть? И так в ушах ветер воет!

Но безысходность тут же захлестнула меня зеленой волной; я обняла Мэри-Энн, и мы прильнули друг к дружке: ее спутанные светлые пряди упали мне на щеку, а мои — темные и точно такие же спутанные — закрыли ее лицо.

Значит, мистера Харди приговорили к смерти. Дело было за малым — вытащить его из шлюпки. Он сжался на задней банке: ни дать ни взять — одичавший пес, который скалит желтые зубы и кусает воздух.

— А ну возьми меня, кто смел, возьми! — пролаял он, и, если бы решение нужно было принимать в этот момент, я бы возвысила голос и прокричала: «Умри, паршивый зверь!»

Харди подобрался к анкерку и прикрылся им, как щитом. Прокравшись вперед, Ханна попыталась вырвать бочонок у него из рук, но не тут-то было. Харди выставил его перед собой с явным намерением нанести удар, но поврежденная рука не слушалась, а сам он от слабости повалился спиной на борт.

— Грейс! Мэри-Энн! — всполошилась миссис Грант. — Помогите Ханне!

До сих пор не могу понять, с какой стати ее выбор остановился на мне, но она смерила меня оценивающим взглядом и вполголоса повторила мое имя, словно не сомневалась в моей преданности. Я оказалась единственной, кто воздержался при голосовании; наверное, она решила связать и меня круговой порукой, чтобы я заявила о себе не словом, а делом. Ее аметистовые глаза нацелились на нас, как два цветных буравчика, и я поплелась вслед за Ханной, по щиколотку в перекатывающейся морской воде, где до сих пор плавали сохраняемые ради костного мозга птичьи косточки вперемешку с редкими перьями и последними ошметками протухшего мяса. Зажмурившись, я сделала попытку разобраться в своих мыслях. Теперь, когда под боком не было Мэри-Энн, меня пронизывал холод. Мистер Харди приговаривал:

— А ну подходи! Посмотрим, кто кого!

Ханна кричала:

— Безумец! Он всех нас перебьет! Надо защищаться! Хватайте его!

Я открыла глаза — даже не для того, чтобы сохранить равновесие, а для того, чтобы не подвергать себя риску. Надумай мистер Харди посмотреть мне прямо в лицо, окликнуть меня по имени или как-то иначе обнаружить узнавание, я бы, наверное, опустилась на банку рядом с Гретой, чтобы не двинуться дальше ни на шаг. Но в лицо мне смотрела Ханна, а по имени окликала миссис Грант, да еще тихонько подначивала. Продвигаясь вперед, я то и дело сгибалась и придерживалась за плечи пассажиров, чтобы не рухнуть на дно раскачивающейся шлюпки, а в ушах пульсировали вопли итальянок, причитавших сзади. В какой-то момент я привалилась к полковнику, который вжался в банку, словно боясь разоблачения. Боковым зрением я увидела трепет чего-то большого и черного. Не иначе как это ангел смерти, подумала я, силясь понять, за кем из нас он явился. Но стоило мистеру Харди броситься на Ханну, как ангел обернулся одной из итальянок, которая размахивала птичьим крылышком, метя Харди в глаз. Если ничего не путаю, я окликнула мистера Харди, чтобы привести его в чувство. Но он, похоже, перестал понимать человеческую речь и только скользил по мне слепыми зрачками-камешками.

Как из-под земли рядом выросла миссис Грант, поддержав меня своей незыблемостью. Этот миг раздулся, как шар, и время остановилось, предоставляя мне разглядеть свинцовую воду с тусклыми солнечными бликами. Я тогда подумала, что любой нормальный человек, попади он в эту ледяную неподвижность, просто собрался бы с духом и шагнул за борт, чтобы только не видеть эту шлюпку и засевшее в ней отребье. Не знаю, чем занимались в ту минуту все остальные, но у меня было такое чувство, что я управляю судьбой. Сегодня стало ясно: лишь крайняя самонадеянность заставила меня поверить, будто я облечена властью и творю добро. Мне даже был голос свыше (исходивший, весьма вероятно, от миссис Грант): «Все правильно», но я не поручусь, что она произнесла хоть слово. Твердо знаю одно: на протяжении тех мгновений, которые потом будто бы выпали из этого дня, я стояла, безоружная, лицом к лицу с мистером Харди и не видела в нем ничего человеческого.

Шестеренки заворочались, и время потекло как прежде. Не могу сказать, о чем я думала; скорее всего, у меня и мыслей-то никаких не было. Но те опасности, которые нас подстерегали, смешались в один большой, устрашающий ком, и от меня требовалось решить не столько вопрос о жизни и смерти мистера Харди, сколько вопрос о жизни всех остальных. Лицо Ханны, мертвенно-бледное, с багровой ножевой раной, являло собой жуткое зрелище: выцветшие глаза, змеистые черные волосы. Ханна и миссис Грант повисли на руках мистера Харди, а мне Ханна крикнула:

— Грейс, хватай этого гада за шею!

Так я и сделала. Обеими руками вцепилась в тонкую шею мистера Харди. Она оказалась холодной, как рыба, и неподатливо-твердой, как голая кость. Я ощутила на своем лице его нутряное дыхание. На меня повеяло смертью и тленом. Что было сил я стиснула пальцы; горло судорожно дернулось, а кадык забился, как перепуганное сердце.

— Сильней, миленькая, — как ни в чем не бывало распорядилась миссис Грант.

Ей не передалась ни холодная злоба Ханны, ни истерическая безудержность итальянки, которая снова тыкала в лицо Харди костлявым птичьим крылом. Харди сверкнул затравленным взглядом: если бы я случайно разжала пальцы, он бы тут же меня прикончил.

Ханна выпрямилась в полный рост, и Харди начал перед ней оседать. А я словно обрела второе дыхание. У меня до сих пор сохраняется умение никак не связанное с ощущением власти — собираться с силами. Дно шлюпки уходило из-под ног, но мы не теряли равновесия. Не знаю, отчего наше суденышко раскачивалось сильнее, от волн или от борьбы, но эти две стихии слились в единую жизненную силу, которая не покидает человека до тех пор, пока он способен дышать. Бескровное лицо-призрак замаячило прямо перед нами, когда мы с Ханной рывком подняли Харди на ноги. Колючая борода царапала мне кожу, а запах его не могли перебить ни гниющие птичьи останки, ни моя собственная зловонная плоть. Позади нас итальянки завели свои песни, сопровождаемые воплями, а одна из женщин склонилась над упавшей в обморок Мэри-Энн, гладила ее по голове и целовала в щеку. Видимо, я на миг зазевалась, если охватила взглядом происходящее, и только окрик миссис Грант заставил меня повернуть голову, причем как раз вовремя, иначе я бы не избежала удара, от которого тут же улетела бы за борт.

— По ногам бей! — заорала Ханна, и мы с нею как одна стали пинать его по голеням.

Под градом ударов Харди всем телом повис у нас на плечах. Он оказался на удивление легким, а может, это я оказалась сильнее, чем думала, хотя силы мои распределялись неравномерно: они то набегали мелкими приливами, то угасали, то путались, но мне все же удалось запустить руку во внутренний карман Харди, чтобы вытащить заветную коробочку, однако, как я позже заверила своих адвокатов, ее там не оказалось. А потом, объединив напоследок свои усилия, мы бросили в кипящую пучину единственного из нас, кто разбирался в судоходстве и морских течениях.

Пару минут мы не сводили с него глаз. Он барахтался. Раз за разом уходил под воду, но выныривал на поверхность, отплевываясь и бранясь. В наш адрес неслись проклятья. Кажется, он кричал: «Чтоб вам сдохнуть!» — и опять захлебывался, и опять его затягивала океанская зыбь. В океане образовалась воронка, которую вскоре накрыло большой волной. Та же волна подняла наш утлый ковчег навстречу сероватым преждевременным сумеркам, а мы по-прежнему вглядывались в воду, одержимые разделенным желанием понять, что же он такого сделал, а после, возможно, найти себе оправдание или забыться, — не исключено, что нам бы это удалось. Мы захлопотали бы вокруг Мэри-Энн, подпели бы итальянкам, которые теперь выводили не то арию, не то гимн, указали бы друг дружке, что в небе появился просвет, где облака подставляли то один бок, то другой золотистым лучам — на востоке, да? — или это восход так затянулся? — но не тут-то было: из глубины снова появились руки и голова, причем настолько близко, что мы увидели, как изо рта у Харди льется вода, обтекая могильные плиты зубов. Он давно потерял человеческий облик, а теперь и вовсе стал похож на тех адских чудовищ, которых изображали для острастки в старинных богословских книгах.

Хвала Господу, после этого он исчез; только теперь мы повернулись к остальным. Не связанные клубком общей цели, мы тут же обособились: миссис Грант занялась какими-то неотложными делами; Ханна бросилась обхаживать всех подряд, да и то сказать: во имя их безопасности мы только что расправились со злодеем — это ли не свидетельство нашей заботы? А мне было невмоготу не то что говорить, но даже думать о нашем душегубстве. Я принялась собирать гниющие птичьи останки и выбрасывать их за борт.

У меня в голове засел еще один эпизод. Произошел он вслед за тем, как Харди скрылся под водой, но до того, как он в последний раз вынырнул. Переполняемая возбуждением и ужасом от содеянного, я держалась за поручень и не сводила глаз с того места, где исчез и мог вновь появиться мистер Харди. Слева, почти вплотную, стояла Ханна, а через мгновение я почувствовала, что у моего левого бока возникла основательная фигура миссис Грант, и я, как в разное время другие женщины, впервые оказалась в завидном положении: меж двух надежных столпов. Собравшись с духом, я покосилась на Ханну, боясь, что мне всего лишь померещилось ее присутствие, и в то же время опасаясь содрогнуться от ее вида. Но обезображенная раной щека была не видна. Волосы оказались стянутыми в аккуратный длинный жгут; глаза больше не горели яростью, а светились холодным, едва ли не ангельским блеском. На ее лице мне чудилась полуулыбка, но на самом деле она не столько улыбалась, сколько сжимала губы. Я увидела в этом похвалу или по меньшей мере единение и ощутила себя солдатом, избавившим свой город от врага. Все мои чувства обострились до предела — в противовес той бесчувственности, с которой я только сомкнула пальцы на шее мистера Харди. Притом что я все время косилась на Ханну, от меня не укрылся и одобрительный взгляд миссис Грант, хотя ума не приложу, как я ухитрилась смотреть одним глазом направо, а другим налево. Трепетные руки касались моих плеч, соединялись за спиной, и я уже знала: сейчас по моему телу разольется уютное тепло, как это не раз бывало с другими женщинами; я поняла, что именно этого искали другие у миссис Грант и Ханны, именно это они могли получить; теперь и мне досталась толика тепла и ласки. Меня охватило небывалое облегчение, а прикосновения чужих рук стали смелее — я чуть не потеряла равновесие и даже струхнула; но тут из воды в последний раз показалась голова Харди, и от этого зрелища наше быстротечное единение развеялось без следа.

С какой-то одержимостью мы стали хвататься за повседневные дела. Наводили чистоту, вычерпывали воду, выпрямляли уключины, сворачивали истрепанные парусные шкоты, с особой тщательностью закрепляли спасательный круг. Не знаю, оставались ли у нас силы учинить расправу еще и над мистером Хоффманом: оглядевшись в шлюпке, я его попросту не нашла. При помощи жестов — изображая счет по головам и указывая в сторону мужчин — я кое-как объяснилась с итальянками: те боязливо покосились на воду и запричитали. Полковник и мистер Престон впали в оцепенение и с того дня не произнесли ни слова. А мистер Нильссон, успевший сдружиться с Хоффманом, держался как охотник, угодивший в собственные силки.

В шлюпке мы начали устанавливать свой порядок; первым делом миссис Грант взялась за ревизию наших припасов. В тот миг, когда она делала объявление об отсутствии питьевой воды, Ханна с радостным воплем извлекла из-под кормового сиденья, облюбованного мистером Харди, свернутый кусок брезента. Она тотчас же передала сверток миссис Грант, которая его проверила и нашла в складках немного сушеной рыбы. Тогда миссис Грант уселась на место Харди и стала раздавать нам паек равными кусочкам, пуская их по рядам зигзагом, а потом вдоль бортов, по часовой стрелке. Грета, выразив общее мнение, воскликнула: «Надо же, он припрятал еду!» — но я допускала, что он припрятал съестное не для себя одного, а для всех, на самый крайний случай. Среди женщин нашлись такие, которые в открытую злорадствовали, словно мы свергли тирана или на шаг приблизились к спасению. Мой оптимизм был куда более осторожным, но задолго до наступления темноты наш прилив нечеловеческих сил иссяк.

Ханна привлекла нас к небольшой панихиде, но в отсутствие священника произносимые слова теряли свой исконный смысл, и служба обернулась каким-то языческим обрядом, как будто мы хотели умилостивить море, которому только что принесли кровавую жертву. Но сон уравнял спасенных и проклятых. Утром на море стоял штиль, на горизонте не было ни облачка, и мы, заткнув течь пресловутым брезентом, сумели вычерпать из шлюпки почти всю воду.

Часть IV

Тюрьма

Сижу на тюремной койке в окружении трех серых стен. Вместо четвертой стены — решетка; сквозь прутья видна противоположная камера, где содержится заключенная по имени Флоренс, которая задушила обоих своих детей, лишь бы только их не передали под опеку скорому на расправу отцу.

— А почему ты не могла просто забрать их к себе? — спросила я как-то раз, чтобы поддержать разговор.

— Да они со мной и жили, так ведь их кормить нужно, — досадливо бросила Флоренс, а затем добавила: — Опеку-то судья мне живо присудил, а денег с мужа моего стребовать даже не подумал. «Законом, — говорит, — не предусмотрено», а сам важный такой, не подступись. «Кто только эти законы пишет?» — говорю, а он как стукнет своим молотком и спрашивает, мол, детей оставляете у себя или нет?

Она не раскаивалась в содеянном, а только злобствовала, и, когда я поинтересовалась, кто у нее был — мальчики или девочки, Флоренс зашлась жутковатым смехом:

— Если б мальчики! Везет мне как утопленнице — девчонок нарожала!

С тех пор она в каждом разговоре задает один и тот же вопрос: «Кто только эти законы пишет?» — и я уже стараюсь не реагировать. Даже когда она демонстративно вцепляется в решетку и глазеет на меня в упор, я делаю вид, будто ничего не замечаю. Не собираюсь рисковать своей и без того расшатанной психикой, беседуя с такими нелюдями.

Общение с Флоренс растревожило меня и по другой причине. Ее разговоры о деньгах напомнили мне об известных трудностях моей собственной ситуации, которые придется преодолевать, если я докажу суду свою невиновность. Неделю назад адвокаты принесли письмо от моей свекрови, которое дало мне проблеск надежды, однако не прояснило, как меня — в случае снятия обвинений — примут новые родственники. Кроме того, свекровь и словом не обмолвилась, почему так долго не давала о себе знать; могу лишь предположить, что она искала стороннее подтверждение моего замужества. Я снова вспомнила о радиограмме, которую, по собственному заверению, отправил ей Генри. Предварительное следствие показало, что в день кораблекрушения беспроводной телеграф на «Императрице Александре» действительно вышел из строя, однако случился сбой до или после попытки отправить сигнал бедствия, так и осталось для меня неясным. Зато я узнала, что радист не был членом экипажа, а работал непосредственно на компанию «Маркони»; отсюда следовало, что мистер Блейк не имел никакого отношения к отправке сигнала SOS в связи с прогремевшим взрывом. Но углубляться в эту версию не имело смысла. Другое дело, что Генри, вполне возможно, не сумел отправить матери радиограмму, и тогда единственным источником информации о семейном положении ее сына стал опубликованный в газете список выживших. Несмотря на весь трагизм ситуации, я невольно улыбалась, рисуя в своем воображении ее перекошенное лицо, надменное и холодное.

В письме свекровь не стала изливать душу; она только предположила, что адвокаты смогут организовать нам свидание. Через мистера Райхманна я передала, что до полного снятия обвинений считаю себя не вправе искать встречи, опасаясь бросить тень на репутацию миссис Винтер и ее близких. Признаюсь, в определенной степени я думала и о себе: мне вовсе не улыбается посыпать голову пеплом и влачиться к родственникам Генри, наверняка ожидающим от меня покаяния и угрызений совести. Не вижу причин ни для того, ни для другого, да к тому же не хочу, чтобы наше первое знакомство омрачили какие-либо сомнения в моей невиновности. Если свекровь оплатила услуги адвокатов — а мне кажется, так оно и есть, — я глубоко признательна, однако моя признательность не должна стать единственной основой для наших возможных отношений. Что касается моей родни — похоже, одна Миранда сейчас в курсе дела. Она написала, что маму следует поберечь: здоровье у нее окончательно подорвано. Когда-нибудь потом надо будет ответить, но сейчас мне даже лучше не быть связанной семейными обязательствами.

Сегодня приходил мистер Райхманн, и я отдала ему блокноты со своими записями о наших многодневных океанских мытарствах. Взамен получила слова благодарности, а еще чистый блокнот и непочатый пузырек чернил. Я удивилась и обрадовалась: мне даже нравится, как сказал бы Аристотель, «припоминать». Все сразу восстановить не удается, но одна мысль тянет за собой другую, и в результате я, по просьбе мистера Райхманна, уже извлекла из памяти гораздо больше, чем могла рассчитывать. Мы, как положено, сидели через стол друг от друга, и, когда мистер Райхманн хотел подтолкнуть ко мне блокнот, наши руки соприкоснулись; он как ужаленный отпрянул назад и тут же постарался отвлечь внимание от этой случайности, пустившись в объяснения насчет разбирательства дела. «Судебная машина работает медленно», — сказал он, а я ответила: «Не вижу, чтобы она работала». Мне удалось придать своим словам весомость и жесткость; похоже, он в очередной раз перепугался. Чтобы разрядить обстановку, я хохотнула и не без удовольствия отметила, как по его лицу пробежала тень: выходит, этот крайне самонадеянный господин не так уж уверен в себе. Мои выходки не понравились надзирательнице, следившей за нами из угла, и, поймав ее негодующий взгляд, мы оба рассмеялись, после чего лицо мистера Райхманна приняло обычное выражение. Понятно, в тюрьме легкомыслие не поощряется, но мне думалось, что к взрослым людям глупо относиться как к детям — срамить, запирать на ключ и непременно оценивать каждый их поступок либо как ангельски примерный, либо как уголовно наказуемый.

Разумеется, не проходит и дня, чтобы я не вспоминала спасательную шлюпку и не задавалась вопросом, где лучше — здесь или там, но это вовсе не навязчивая идея и не психическое расстройство, которые сгодились бы для целей доктора Коула. Я вхожу под синие своды памяти, как в храм: с почтением и душевным трепетом. Этот храм тоже наполнен светом, но не простым сиянием дня, проникающим сквозь витражи с трагическими образами распятия Христа, а светом океана, зеленовато-мутным и холодным, как сердце Сатаны.

Можно ли рассуждать о свете, не понимая его сущности? Генри сказал бы «нет», а мистер Синклер прочел бы очередную лекцию; поэтому я попросила адвоката Гловера, помощника мистера Райхманна, принести мне какие-нибудь учебники. Но так ли важен для меня тот факт, что свет, как утверждает сегодня наука, является всего лишь частью непрерывного волнового спектра и имеет корпускулярно-волновую природу? О волнах мы знали предостаточно. Они вздымались у нас над головами. Когда на их гребнях мы взмывали ввысь, нам на доли секунды открывалось величие бескрайнего, безлюдного моря. Потом нас обрушивало вниз, и весь мир тотчас же застилали гигантские стены воды.

Когда я упомянула слово «свет» в письме Грете Виткоппен, молодой немке, которая одной из первых примкнула к миссис Грант и специально осталась в Америке подольше, чтобы присутствовать на суде, она мне ответила так: «Не напоминай мне о таких вещах! По мнению адвокатов, я вообще не должна с тобой переписываться, чтобы не создалось впечатление, будто мы в сговоре. Но передай миссис Грант, чтобы она не беспокоилась. Мы все знаем, что нужно делать! А свет я постараюсь вычеркнуть из памяти — если получится. Такая жуть! Все увидели в нем знамение Божье, но мне почему-то кажется, это подстроила Ханна. Тебе не приходило в голову, что она ведьма?»

Насколько я поняла, она имела в виду те странные пучки света, что появились откуда ни возьмись глубокой ночью, примерно на шестнадцатые сутки, и заскользили по воде. Это зрелище врезалось мне в память на всю жизнь, равно как и вид головы мистера Харди, которая раз за разом всплывала там, где ушла под воду — и, казалось, навсегда.

Не веря своим глазам, мы тогда оцепенели, но сомнений не было. Свет увидели все до единого; споры разгорелись лишь вокруг его источника.

— Такой свет люди видят перед смертью, — сказала Мэри-Энн.

— Ты-то откуда знаешь? — фыркнула Изабелла, та самая, которая сказала миссис Флеминг, что наша шлюпка при подъеме ударила бортом какую-то девочку.

Изабелла в ту ночь оказалась рядом с Аней Робсон, и та завела обычную песню: «Не говорите таких вещей! Ребенку вредно это слушать!» — но на нее давно никто не обращал внимания, и Мэри-Энн продолжила:

— Однажды моя мама чуть не утонула; потом она рассказывала, что у нее возникло такое чувство, будто ее подхватили не потоки воды, а потоки света. Если маму не спасли после кораблекрушения, у нее, хочу верить, и теперь было такое же чувство.

— Ну, мы пока не тонем, — вставила миссис Маккейн. — Правда, Лизетта?

И Лизетта, которая знала свое место, немедленно согласилась с хозяйкой.

Волны света бежали по воде: их вереница тянулась над черной бездной. Они неслись к востоку (так утверждала Ханна), а потом, без всякой видимой причины, устремлялись обратно, с востока на запад, причем так быстро, что каждая из них освещала шлюпку лишь на краткое мгновение. Изредка всполохи света удивляли нас и раньше, но этот случай по сравнению с остальными выглядел совершенно необъяснимым. Феерия длилась около получаса. И закончилась столь же внезапно, как и началась.

За это время миссис Грант не проронила ни звука, тогда как Ханна твердила что свет — это метафора понимания, и мне вспомнился священник, который вообще сомневался, что понимание возможно. Он говорил, что понимать — не наш удел, и сравнивал все мирское с айсбергами, которые нам не дано увидеть целиком. Однажды он мне сказал: если веришь — не требуй объяснений, ибо объяснения предполагают понимание, а понимание — удел Господа.

Но священника с нами уже не было: его заменила Ханна, которая верховной жрицей протягивала руки к лучам света и молила небесные силы ниспослать нам благословение. Я не хотела говорить об этом при всех, но, завидев свет, сначала подумала, что мы оказались среди сонма ангелов, который спустился с небес, чтобы препроводить нас в рай, а значит, Мэри-Энн правильно сказала, что мы умираем. Когда она вскричала: «Сюда! Сюда!» — у меня не было сомнений, что она призывает ангелов, но потом кто-то упомянул блуждающие лучи прожекторов спасательного отряда.

— Мы спасены! Мы спасены! — раз за разом исступленно восклицала Мэри-Энн; она истошно взвизгивала уже и готова была прыгнуть в воду, чтобы быстрее добраться до корабля, спешившего, как ей виделось, к нам в ночи.

Я устала от этих истерик. Вразумить Мэри-Энн не было никакой возможности, и, когда она сорвала с себя платье, чтобы броситься в море и в одиночку плыть к воображаемому кораблю, никто не попытался ее остановить, даже миссис Грант. В последний момент Мэри-Энн одумалась; в итоге она всю ночь с душераздирающими стонами каталась по сырому дну шлюпки. Пряди волос облепили ей лицо, как водоросли, губы посинели от переохлаждения, щеки горели от озноба. Слушать ее вопли было невыносимо, и в конце концов Ханна выбила из нее дурь. Остальные даже не шевельнулись. У нас не осталось сил даже на необходимые действия — стоило ли совершать такие бесполезные поступки?

Из коридора в мою камеру сочится желтоватый свет; под потолком виднеется узкий оконный проем. Заглянуть в него я не могу — не хватает роста, но понимаю, что выходит он на восток, потому что в солнечную погоду меня по утрам будит яркий косой сноп серебристого света, а в пасмурную — тусклый луч. Такая предсказуемость меня ободряет, а я на данном отрезке своей жизни радуюсь каждой малости. Сейчас свет тускнеет, и вскоре я перестану различать буквы на этой странице.

Доктор Коул

Доктор Коул — тот самый психиатр, который нанят адвокатами для оценки моего психического состояния; встречаемся мы раз в неделю, хотя цель его визитов мне не совсем понятна. В отличие от него самого, я не воспринимаю его всерьез, но наши встречи дают мне возможность на время покинуть камеру, поэтому я ожидаю их с нетерпением. Мне кажется, что мои слова, вопреки заверениям доктора Коула, отнюдь не держатся в строгом секрете, а потому наши беседы превратились для меня в игру: я пытаюсь определить, с какой целью задаются те или иные вопросы, и отвечаю соответственно. Реагирует он шаблонными фразами, которые зачастую содержат нужную ему оценку событий. Например, доктор то и дело восклицает: «Какой ужас!» — и я, конечно, всегда соглашаюсь. Уже через пару недель я начала думать, что игра эта слишком примитивна и что даже такой мордастый субъект в очках с толстыми линзами должен иметь хоть какой-то опыт общения с женщинами. Вначале я заподозрила, что доктор только прикидывается этаким простачком, дабы усыпить мою бдительность, потом вернулась к мысли, что он и в самом деле человек недалекий, но в один прекрасный день все встало на свои места. До меня дошло: он пытается создать непринужденную обстановку, чтобы я выболтала нечто потаенное и тем самым дала ему ключ к своей психике. Поделившись с ним этими соображениями, я добавила:

— Доктор Коул, моя психика — не грозная крепость. В ней не зарыты ни клады, ни страшные тайны. Если наши собеседования будут проходить в более традиционной форме, я постараюсь отвечать на вопросы по существу, чтобы вы как можно скорее выяснили все, что требуется.

— Стало быть, вы — открытая книга! — воскликнул доктор.

Казалось, ему самому понравился этот образ, и он решил начать с главы о моих родителях. Я без утайки заговорила о невзгодах нашей семьи. Потребовалось немало времени, чтобы в подробностях рассказать о падении отца и о недуге матери. Когда я перешла к своей сестре Миранде, доктор Коул посмотрел на часы и сказал:

— К сожалению, наше время истекло.

Но сожаления в его голосе не было и следа. Не иначе как после нашей встречи его в тот день ожидало еще много интересных дел. Мне хотелось узнать, куда он сейчас направится, с кем будет беседовать, но я отбросила такие мысли, понимая, что пробуждение моего любопытства — это одна из его профессиональных уловок, и решила придерживаться собственного плана, который заключался в последовательном изложении моего жизненного пути.

Нашу следующую беседу он начал с вопроса в лоб:

— Итак, миссис Грант была для вас идеальной матерью?

— Я замужняя женщина, доктор Коул, и не нуждаюсь в материнской опеке.

— Но ваша родная мать разочаровала вас.

— Допустим; но жизнь полна разочарований, не так ли? Я успела стать вполне самостоятельной.

— В чем это проявилось?

Я рассказала, как по совету нашего поверенного сняла для нас жилье, как организовала распродажу фамильного имущества и в скором времени вышла замуж за Генри.

— А-а, — выдохнул доктор Коул, и мне стало интересно его мнение, но другой реакции не последовало.

Понял ли он тогда, что в браке женщина обретает равновесие? Этого мне уже не узнать, потому что вслед за тем он сказал: «Давайте перейдем к главе о вашей сестре», и предыдущая страница была закрыта.

— В спасательной шлюпке кто-нибудь напоминал вам сестру?

Меня позабавила его попытка отождествить пассажиров шлюпки с членами семьи; я предположила, что он приплел сюда Миранду, не имевшую, с моей точки зрения, никакого касательства к этой истории, только для того, чтобы дальше плавно перейти к мистеру Харди и внушить мне, что я видела в нем отца. Втайне посмеявшись над такой нелепицей, я решила ему подыграть. Если уж на то пошло, я задолго до этих собеседований отметила многочисленные черты сходства между Мирандой и Мэри-Энн. Конечно, Мэри-Энн превосходила Миранду пылкостью, однако я давно пришла к выводу, что у нее душа гувернантки. Вслух я только сказала:

— Если вы настаиваете, я бы назвала Мэри-Энн. Она меня и притягивала, и злила, почти как Миранда. Для сестры я хотела большего, чем она сама для себя желала. Кстати, Мэри-Энн вышла за Роберта не для того, чтобы состояться как личность, а для того, чтобы навсегда остаться незаметной: она не азартна, как и Миранда, для которой лучше синица в руках, чем журавль в небе, — объяснила я.

— А вы азартны? — спросил доктор Коул, насмешив меня этим вопросом.

Мы немного поговорили о Мэри-Энн и о том, как я, сравнивая их с Мирандой, нередко предугадывала ее реакцию. Спроси я, как она относится к детям, любит ли сажать их к себе на колени, читать им книжки — и ответы были бы, на мой взгляд, очевидны. Я оказалась недалека от истины — в один из дней глаза ее засветились счастьем, и она выговорила: «Мы с Робертом мечтаем о детях…» — но осеклась, понимая, что судьба может распорядиться иначе.

Я-то, конечно, знала, что она страшится погибнуть в океане, но предпочла истолковать ее реплику иначе: мол, Роберт может ее не дождаться, а то и отвергнуть после всего, что с ней произошло. В тот раз я ответила: «Ты всегда сможешь пойти в гувернантки. Тогда у тебя в некотором роде будет множество детей», но она как-то странно на меня посмотрела, и по ее соленой щеке скатилась одинокая слезинка. Позже Мэри-Энн полюбопытствовала, есть ли в этом смысле какие-нибудь планы у нас с Генри; я сказала, что, безусловно, есть. Только я относилась к будущему ребенку как королева, видя в нем наследника, а не игрушку.

Доктору Коулу я призналась, что сказала это из вредности, но оправдывалась тем, что Мэри-Энн сама меня спровоцировала и что нервы у нас были на пределе — потому наше раздражение и выплескивалось наружу, а не подавлялось, как в обычных условиях.

— А с чем связано раздражение, которое вы подавляете в обычных условиях? — спросил доктор Коул, и почему-то этот вопрос привел меня в ярость.

— Вот сейчас, например, у меня возникло раздражение в связи с вашими вопросами, — ответила я, — и в обычных условиях я бы подавила в себе желание сказать, что вы похожи на моего папу, который сводил концы с концами только благодаря своим деловым партнерам, а когда те его облапошили, он наложил на себя руки.

Сама не знаю, с чего меня так понесло: половина моих ответов была продиктована тем, что эти беседы виделись мне игрой, а не способом проникнуть в тайны человеческой личности. Но сеансы доктора Коула позволяли мне скоротать время, и перед возвращением в камеру я всегда получала заряд бодрости — хотя бы оттого, что смогла пообщаться с кем-то, кроме Флоренс, которая уже считала, что вся система уголовного права была разработана с единственной целью — упрятать ее за решетку. Она мне постоянно нашептывала: «Сочувствую, что ты сюда угодила, но теперь-то ты понимаешь, что здесь творится? Полное беззаконие. Сама видишь: они задались целью меня доконать». Как-то раз она спросила, нет ли на мне убийства, и я ответила: возможно, есть. В большинстве случаев я на нее вообще не реагирую, но бывают дни, когда она прилипает лицом к решетке и часами напролет, стоя ко мне лицом, бубнит про своих детей, про мужа, про судью, который рассматривает ее дело; изредка отдельные фразы привлекают мое внимание. В тот день надзирательница привела меня из душевой, а когда она запирала камеру, мне послышалось, что Флоренс проронила имя доктора Коула. Я сразу насторожилась и стала думать, как бы к ней подступиться, чтобы не спугнуть. В конце концов я окликнула: «Прости, ты что-то сказала?» — но она уже долдонила про защиту со ссылкой на невменяемость, про перевод в психиатрическую лечебницу, и я не решилась задавать конкретные вопросы, чтобы ненароком себя не выдать. Меня как ударило: я заподозрила, что Флоренс — подсадная утка, которая работает на доктора Коула и следит за мной из противоположной камеры. Если раньше я считала доктора Коула своим личным психиатром, то теперь начала думать, что он работает и с другими подследственными, а если в их число входит Флоренс, то она, вполне возможно, доносит ему все, что вызнала.

От этих мыслей я оцепенела и битый час пыталась припомнить, не делилась ли с Флоренс какими-нибудь компрометирующими подробностями, а уж когда мне пришло в голову, что Флоренс не только наушничает доктору Коулу, но еще и по его указке оказывает на меня психологическое давление, чтобы на сеансах у меня развязался язык, — тут я пришла в полную панику. Выбитая из колеи, я всю ночь ворочалась без сна, в холодном поту. И при этом сама понимала, что поддаюсь безумным мыслям. Но можно ли считать безумные мысли признаком психического отклонения? Получался какой-то порочный круг, где одно цеплялось за другое, и я раз за разом возвращалась к исходной точке, чтобы начать все сначала.

Под глухое эхо тюремных звуков я приказывала себе рассуждать здраво и в какой-то момент подумала, что в спасательной шлюпке делала то же самое, что сейчас в тюрьме. Так проще скоротать время до выхода на свободу, ведь я ни на минуту не допускала, что выдвинутые обвинения бесповоротно сломают мне жизнь, что они потянут на высшую меру или на пожизненный срок. Я вспомнила, как в свое время убеждала Миранду, что жизнь — это игра, как развлекалась пикировкой с доктором Коулом, однако сейчас игры кончились. Но как-никак утро вечера мудренее — эту старую истину я не раз вспоминала в самую тяжелую для нашей семьи пору, а потом прибегала к ней в спасательной шлюпке; и в самом деле, наутро ко мне вернулось душевное равновесие. Тем не менее после той ночи мне достаточно было взглянуть на Флоренс, чтобы в очередной раз представить, что меня ждет, если я проиграю дело. А кроме того, я впервые по-настоящему задумалась, не дремлет ли во мне коварный, мстительный материнский ген.

С доктором Коулом я стала осторожнее. Мне захотелось вытянуть из него какие-нибудь сведения о Флоренс, и, сказав о ней пару общих фраз, я спросила: таким людям в принципе свойственна неуравновешенность или же она вызвана жизненными обстоятельствами?

— А какие у этой Флоренс жизненные обстоятельства? — ответил он вопросом на вопрос, ничем не выдав, что знает больше моего.

— Ее бросили в тюрьму по обвинению в убийстве собственных детей! — Видимо, я проявила излишнюю вспыльчивость, потому что устала пережевывать одно и то же — мы уже не раз обсуждали ее дело.

— То есть обстоятельства примерно такие же, как у вас, — задумчиво протянул он.

Доктор Коул полуприкрыл веки, словно в забытьи разговаривал сам с собой. При нем я стараюсь не проявлять лишних эмоций, но тут возмущенно всплеснула руками. С доктором Коулом всегда так. Любая тема рикошетом возвращается ко мне.

Правосудие

Сегодня я присутствовала на слушаниях, которые вел судья Поттер: весь день три группы адвокатов старались добиться, чтобы с нас были сняты все обвинения. Миссис Грант, Ханну и меня обвинили в убийстве первой степени, которое предполагает не просто убийство, но убийство, совершенное с преступным умыслом. Сторона обвинения и сторона защиты уже подали увесистые папки в пользу или против судебного преследования; к ним и обращался судья, задавая вопросы адвокатам. Мы с Ханной и миссис Грант сидели, словно в церкви, на скамье с высокой спинкой, откуда нам было позволено наблюдать за ходом слушаний, не произнося ни слова.

В течение долгого времени обсуждался вопрос, правомерно ли считать убийством действия человека, который ухватился за доску, чтобы не захлебнуться, а потом оттолкнул другого, который подоспел следом и начал вырывать у него эту доску. Правомерно ли считать убийством действия второго человека, если тот сумел вырвать доску у первого? Правомерно ли вообще ставить вопрос об убийстве в такой ситуации, когда каждый естественным образом борется за жизнь, а доска выдерживает только одного? Будет ли выживший неизбежно приговорен к пожизненному тюремному заключению, если попадет в руки правосудия и если найдутся свидетели его поступка?

— Безусловно, нет, — заявил мистер Райхманн. — Непосредственного вреда здоровью такие действия не причиняют, а у потерпевшего остается возможность найти другую доску.

— Поддерживаю предыдущую точку зрения, — сказал адвокат Ханны, долговязый и бледный, словно никогда не видевший солнца.

— А если причинение вреда здоровью все же имело место? — Адвокат миссис Грант был полной противоположностью защитника Ханны. На нем едва сходились пуговицы пиджака. Жизнерадостное лицо сияло румянцем, а частые улыбки никак не вязались с серьезностью предъявляемых нам обвинений.

— Но речь идет, согласитесь, не просто о доске, — вступил в дискуссию прокурор, который, в силу своей молодости, имел весьма ограниченный жизненный опыт, а в силу своей самоуверенности не мог этого понять. — По сравнению с доской шлюпка — это настоящая роскошь. Их и близко нельзя сравнивать. Хватающиеся за доску люди барахтаются в воде; для них необходимость бороться за выживание стоит куда более остро, нежели для пассажиров шлюпки. Вы утверждаете, что потерпевший может найти другую доску, но есть ли шанс у выброшенного из шлюпки человека найти другое спасательное средство? Думаю, нет.

— На самом деле в том же квадрате как раз и находилось другое спасательное средство, — сказал мистер Райхманн. — С ним едва не столкнулась шлюпка номер четырнадцать за считаные часы до того, как мистер Харди был выброшен за борт.

Мне бы это в голову не пришло; надо отдать должное мистеру Райхманну и его помощникам — они сумели беспристрастно рассмотреть ситуацию в мельчайших подробностях, с самых разных точек зрения. Мне захотелось поймать его взгляд и выразить свою признательность, но вместо этого я встретилась глазами с адвокатом Ханны, который то и дело оборачивался ко мне мертвенно-бледным лицом, причудливо изгибая шею, как будто голова крепилась к ней на шарнирах. Я даже не представляла, что могла наговорить ему Ханна, чтобы вызвать такое любопытство.

— Кроме того, — продолжал мистер Райхманн, — мы знаем, что на воду было успешно спущено по крайней мере десять шлюпок. У мистера Харди оставался шанс, пусть небольшой, попасть в одну из них. Но если вернуться к первому сценарию: велики ли шансы найти в океане другую доску? И как мы, находясь в зале суда, можем оценить вероятность обоих сценариев? Наш главный вопрос сводится к следующему: верно ли, что для человека, находящегося в переполненной шлюпке, существует единственная возможность избежать обвинительного приговора — решить, что все должны либо выжить, либо утонуть вместе? Допустимо ли в такой ситуации вообще не предпринимать никаких действий по спасению других и уж тем более себя самого? Не противоречит ли подобная пассивность человеческой природе и инстинкту самосохранения?

— Полагаю, в такой ситуации могут найтись благородные люди, которые покинут шлюпку добровольно, — заявил прокурор, агрессивно выпятив подбородок.

— Допустимо ли просить такой добровольной жертвы? — усомнился адвокат миссис Грант.

— Просить — да, требовать — нет, — ответил прокурор. — Любое давление или принуждение недопустимо.

Тогда судья спросил, не заключается ли принуждение в самом вопросе и есть ли у команды лайнера определенные обязательства перед пассажирами; все признали, что есть.

— Пассажиры, в свою очередь, не имеют подобных обязательств друг перед другом, — вставил адвокат миссис Грант.

— И перед командой тоже, — со значением добавил мистер Райхманн. — Но я вновь возвращаюсь к пониманию того, что формулировка «Возможно ли, что кто-либо спасется?» более уместна, чем «Возможно ли, что кто-либо погибнет?». Если согласиться, что в случае полного бездействия некоторые — или даже все — неизбежно погибнут, не следует ли совершить определенные действия для спасения хотя бы некоторых? С моей точки зрения, вопрос должен ставиться только так, и не иначе; не понимаю, как можно упрекать мою подзащитную за то, что она ответила на этот вопрос утвердительно — вне зависимости от того, как ответил бы любой другой дееспособный человек.

Прокурор сказал:

— Согласно вашему заявлению, во время дрейфа имелись основания полагать, что любые действия находящихся в шлюпке лиц могли гарантировать спасение некоторых. Однако речь могла идти единственно о продлении жизни, но никак не о спасении как таковом. Кто мог знать, когда придет помощь? Она могла прийти как через час после принятия какого-либо необратимого решения, так и через сутки и через неделю, вы согласны?

— Не забывайте, на море был шторм, — сказал адвокат миссис Грант, который, в отличие от других, брал своей бойкостью, а не вдумчивостью. — Необходимость действий была вызвана потребностями момента. Во-первых, в штормовую погоду на помощь рассчитывать не приходилось; даже если допустить, что поблизости оказалось другое судно, его команда не смогла бы заметить шлюпку, а тем более приблизиться для проведения спасательной операции. Во-вторых, при таких погодных условиях крушение переполненной шлюпки было весьма и весьма вероятно — по сути дела, неминуемо. Шторм уравнял шансы тех, кто сидел в шлюпке, и тех, кто цеплялся за доску, ибо для тех и для других проблема борьбы за выживание стояла одинаково остро.

— Возможно. Однако действия мистера Харди сейчас не обсуждаются, — заметил прокурор, ткнув носом адвоката миссис Грант в нелогичность его рассуждений, которая была очевидна даже мне.

До сих пор я сочувствовала Ханне, выбравшей себе защитника с головой на шарнирах, но теперь могла только пожалеть миссис Грант, чей адвокат забыл, что шторм утих задолго до нашей расправы над мистером Харди; и в самом деле, прокурор заключил:

— Во время шторма командование шлюпкой осуществлял мистер Харди. Правомерность организованной им жеребьевки сомнительна, однако этот вопрос не подпадает под юрисдикцию данного состава суда.

— Совершенно верно, — согласился адвокат Ханны. Своими непомерно длинными пальцами он быстро перебрал стопку бумаг, извлек один из самых нижних документов и поднес его к свету. Вытянутое, бледное лицо на мгновение сделалось расчетливым. — Но если у нас есть право не принимать в расчет действия мистера Харди, то, очевидно, у нас есть точно такое же право не принимать в расчет и действия этих женщин, всего лишь опиравшихся на уже созданный прецедент. Во время шторма, смею напомнить, шлюпка получила пробоину, через которую впоследствии стремительными темпами прибывала вода.

— Думаю, темпы установить невозможно, — возразил прокурор.

— Важно другое: если во время шторма, равно как и во время гипотетической борьбы за спасительную доску, ситуация оставалась критической и тем самым оправдывала крайние меры, то аналогичная ситуация сохранялась и после шторма — вследствие повреждений шлюпки и возникшего конфликта между мистером Харди и другими пассажирами. Наглядно подтвердив свою готовность к человеческим жертвам, мистер Харди стал представлять непосредственную угрозу для всех остальных.

Я в корне изменила свое мнение об адвокате Ханны: он воспользовался чужой логической погрешностью и обернул ее на пользу нам троим. Можно было только восхищаться его способностью просчитывать партию на несколько ходов вперед, тогда как меня хватало лишь на то, чтобы кое-как следить за полемикой, надеясь не увязнуть в дебрях логики или права. Но вместе с тем, видя его заторможенность и какую-то восковую гибкость, я благодарила судьбу, что меня защищает осанистый, быстрый в движениях мистер Райхманн, взявший себе двух помощников. Бледный адвокат Ханны все больше воодушевлялся и, несмотря на свой неказистый, даже болезненный вид, произносил речь с нарастающей уверенностью. Его изможденное лицо светилось, а в темных глазах с розоватыми белками тлели угольки и отблески внутреннего огня. Закончил он так:

— Разве не правомерно будет рассматривать убийство мистера Харди как свержение злобного правителя, даже, если хотите, тирана, деспотичного самодержца, который узурпировал всю власть в маленьком княжестве и угрожает смертью своим подданным?

Прокурор ответил вопросом на вопрос:

— Разве мистер Харди не заявил о нежелании, а то и полном отказе лишать жизни женщин? И далее: какие есть основания усматривать в организованной им жеребьевке скрытую угрозу?

Но мой несравненный мистер Райхманн тут же парировал:

— А как же миссис Кук? Разве не мистер Харди своими высказываниями и понуканиями довел ее до самоубийства? Не он ли тянул время, когда нужно было спасать Ребекку Фрост? Не он ли подобными действиями включил женщин в число всех тех, кто подвергался прямой смертельной опасности в силу одного лишь его присутствия в шлюпке?

Прокурор, отличавшийся гибкостью ума, выражался скороговоркой, как будто машина правосудия слишком быстро вращала колесами, а ему приходилось поспешать сзади, чтобы не отстать. Едва не задыхаясь, он выпалил:

— Представленные суду сведения относительно обстоятельств смерти миссис Кук противоречивы! Что же касается Ребекки Фрост, абсурдно полагать, что мистер Харди умышленно медлил перед тем, как поднять ее на борт. При изложении любых событий можно расставить акценты так, чтобы раздуть важность того или иного эпизода.

После примерно часовой полемики судья Поттер заявил:

— В наших рассуждениях мы — скорее всего, вынужденно — все время переходим на частности, а потому позволю себе в заключение нашей дискуссии подчеркнуть, что не существует единого принципа, который помог бы нам установить, допустимо ли выбрасывать за борт одних пассажиров ради спасения других. Мы должны только решить, допустим ли был этот шаг в одном конкретно взятом случае, ибо странные и аномальные факты, сопутствующие этой истории, вероятно, никогда больше не повторятся. Решение по каждому делу должно основываться на конкретных фактах и оценках, а не на абстрактных правилах.

Итак, судья дал ход нашему делу. Было провозглашено верховенство закона, и нас бросили в его воды.

Невиновность

Наверное, с гипотетических рассуждений об этой спасительной доске, а также о второй шлюпке и пошел слух, что мистер Харди остался в живых. На эту тему даже появился материал в газете, которую принес мне адвокат Гловер в нарушение правила, запрещающего доставлять что-либо заключенным без особого разрешения.

— Если это подтвердится, — сказал он, — с вас снимут обвинения в убийстве.

— Как? — не поняла я, ужасаясь от мысли, что мистер Харди каким-то чудом вынырнул на поверхность и добрался до берега.

— Да ведь это будет означать, что убийства не было! — с некоторым удивлением объяснил Гловер, а я не сразу поняла его правоту: ведь нам инкриминировали только гибель мистера Харди, но не других пассажиров шлюпки, хотя порой мне начинало казаться, что нас обвиняют чуть ли не во всех бедах, включая кораблекрушение.

Когда до меня дошло, о чем речь, во мне зажглась безумная надежда, но я тут же вспомнила, как Харди раз за разом выныривал на поверхность, а потом окончательно скрылся из виду. Перед глазами маячило его изможденное лицо в потоках черной воды. Душу мне сковало холодом; если бы мистер Харди воскрес из мертвых, я бы этого не пережила.

— Такое вполне возможно, — продолжил мистер Гловер. — В Нью-Йорке обнаружились ценности, имеющие отношение к «Императрице Александре». Пока это лишь предположение, но мистер Райхманн поручил мне перепроверить все сведения.

— Если Харди выжил, — сказала я, — вряд ли ему захочется проявить великодушие. Не думаю, что он придет в суд и скажет: «Наперекор всему я жив — значит, преступления не было. Отпустите этих женщин».

— Да, такое маловероятно, — сказал мистер Гловер, — но от него и не потребуется явка в суд. Самого факта, что он жив, будет достаточно.

— Видимо, в таком случае наше обвинение переквалифицируют в покушение на убийство, — предположила я. — Какой за это полагается срок? И между прочим, не привлекут ли к ответственности самого мистера Харди? Судья однозначно дал понять, что член экипажа не должен побуждать пассажиров добровольно бросаться за борт.

Я умолчала о том, что у Харди бешеный нрав, как нельзя более полезный в минуты смертельной опасности, но совершенно неприемлемый в цивилизованных отношениях. Умолчала, что он покровительствует тем, кто ему подчиняется, но без колебаний убьет любого противника и что мы давно разорвали те узы, которые обеспечивали нам его покровительство. Вслух я лишь предположила, что у него, вероятно, будет иная и, скорее всего, лживая версия о судьбах кое-кого из погибших.

— Не стоит особо усердствовать в розысках, — заключила я, дрожа от озноба. — В конце-то концов, мы действительно выбросили его из шлюпки.

— Да, с этим не поспоришь, — сказал мистер Гловер, обеспокоенно глядя на меня.

Я не могла унять дрожь, а мистер Гловер не знал, как мне помочь; тогда я сказала:

— Хотя у меня нет ни малейшего желания видеть мистера Харди, будем все же надеяться, что он жив.

Мне показалось, эти слова были для Гловера как бальзам. Будь Харди жив, это означало бы, что я не убийца, а мистеру Гловеру, как подсказывал мне внутренний голос, претило думать, что руки у меня по локоть в крови. Еще утром я подумывала о том, чтобы попросить его разыскать адрес Фелисити Клоуз и отвезти ей мое письмо, но потом отказалась от этой мысли. Я собиралась ей объяснить, что по-настоящему любила Генри; пусть на первых порах меня привлекала его обеспеченность, но я любила Генри всем сердцем. Мне хотелось рассказать ей об этом не из бахвальства, а просто в память о Генри. Но интуиция всегда мне подсказывает, где можно выговориться, а где лучше придержать язык, поэтому я впоследствии порвала и выбросила написанное письмо, а в беседе с Гловером даже не упомянула Фелисити. Вместо этого я убежденно повторила: «Будем надеяться, что мистер Харди жив!» после чего Гловер без содрогания положил руку мне на локоть.

На следующий день в тюрьму приехал мистер Райхманн, чтобы задать мне пару вопросов. Он хотел уточнить, действительно ли я помогала столкнуть мистера Харди за борт, и если так, то в какой момент на это решилась. Пожалуй, да, помогала, выдавила я. И спросила, прочел ли он «дневник», полученный от меня дней десять назад; Райхманн ответил утвердительно, однако попросил вновь прокрутить в памяти все обстоятельства того рокового дня, чтобы он мог окончательно разобраться, кому я хотела помочь, пробираясь на корму, — Ханне или мистеру Харди.

— Очевидно, вы поднялись со своего места, чтобы вступиться за человека, к которому испытывали уважение и благодарность: как-никак он спас вам жизнь. А мистер Харди, судя по всему, этого не понял, бросился на вас с кулаками, и вам уже не оставалось ничего другого, кроме как принять сторону Ханны.

— Да, действительно, пробираясь на корму, я еще не понимала, что буду делать.

— То есть вы двигались машинально, как будто не могли ослушаться приказа?

— Не совсем так. Помню, в тот момент я лихорадочно соображала, как правильнее поступить.

— Значит, у вас было намерение поступить правильно.

— Да! У меня было намерение помочь тому, кто…

Я умолкла, боясь показаться вероломной: ведь у меня было намерение помочь тому, кто окажется сильнее. Но тут я поймала на себе изумленный, пристальный взгляд мистера Харди — и сообразила, что он уже подсказал мне ответ на свой вопрос и не понимает, почему меня ставят в тупик самые элементарные вещи. Когда я так резко осеклась, у него на лице мелькнула тень раздражения. Но я не могла решить, что именно его раздосадовало: мое недомыслие и непонимание линии защиты или же нежелание говорить ему правду. Видимо, наша встреча затянулась, потому что мистер Райхманн вытащил из кармана часы и заявил, что опаздывает на встречу с другим клиентом.

— Мы должны более рационально использовать время, — сказал он, совсем как доктор Коул, что в свою очередь разозлило меня: доктора Коула я терпеть не могла, а мистер Райхманн с недавних пор вызывал у меня неподдельное восхищение. — Подумайте до завтра, — продолжил он. — Полагаю, надо делать упор на то, что вы не желали зла мистеру Харди и заняли сторону Ханны лишь в самый последний момент. Если так, хорошо бы обсудить это до утреннего заседания. Завтра нам предстоит заявить свои основания против обвинения. Ваши сообвиняемые планируют заявить о самообороне, а это значит, что они признают себя виновными в убийстве, но настаивают, что мотивом к убийству послужила угроза их жизни, а также жизни других пассажиров. Вы должны выбрать, на что делать ставку — на самооборону или на полную непричастность. Обсудим это завтра утром, перед началом заседания.

Ночью я металась без сна, снова и снова прокручивая в уме события того дня в поисках забытых подробностей и новых толкований. Безусловно, у Ханны и миссис Грант было намерение убить мистера Харди. А относительно их заявления о том, что он подвергал опасности всех остальных, могу сказать одно: других аргументов у них попросту не было. Была ли в этом доля истины? Мы действительно подвергались смертельной опасности, но разве причиной тому стали действия мистера Харди? По-моему, на шлюпке действительно возникла взрывоопасная ситуация, когда женщины противопоставили себя мистеру Харди, но разве это его вина, а не вина тех двоих, которые пошли ему наперекор? Если же вина действительно лежит на Ханне и миссис Грант, что они должны были делать: безучастно сидеть в шлюпке и выполнять приказы, не имея права голоса в вопросах нашего спасения? Но в конце-то концов, мне сейчас нужно было думать не об этом. Мне предстояло решить, что мистер Райхманн от моего имени должен сказать судье. На другое утро пришел мой черед беспокоиться о времени. Слушание начиналось в десять часов, но было уже без четверти, а мистер Райхманн так и не появился. Ханна и миссис Грант со своими адвокатами удалились в комнату для совещаний, а я осталась сидеть на скамье в бесконечном коридоре под присмотром надзирательницы, то успокаивая себя, что мистер Райхманн ни за что не поставит мое дело под угрозу срыва, то терзаясь сомнениями и дурными предчувствиями.

«Где же мой адвокат?» — теребила я надзирательницу, а та невозмутимо отвечала мне с ирландским выговором: «Никуда он не денется. Я его знаю: мистер Райхманн — человек надежный». Когда он наконец появился, я проглотила нарастающую злость и только спросила:

— С вами все в порядке? Я уж беспокоилась, что вы попали в аварию!

Он сиял улыбкой, ничем не выдавая вчерашних сомнений.

— Не волнуйтесь, заседание перенесено на двенадцать, — сообщил он, опуская свой кейс на пол.

Вообще говоря, о таких вещах полагается предупреждать заранее, но мое облегчение было так велико, что я вскоре забыла о своих обидах. Надзирательница отошла в сторону, оставив нас с ним сидеть на скамейке, и он спросил: «Вы обдумали то, что я вам говорил?» — и его тон опять подсказывал, что на этот вопрос есть правильный ответ, но я на мгновение смешалась. В итоге я сказала ему правду, отчаянно надеясь, что не обманула его ожиданий. Заглядывая ему в глаза, в которых теперь не сквозило ни тени насмешки, а лишь темнела глубокая, потаенная тревога, я выговорила:

— Направляясь к Ханне и мистеру Харди, я не сразу решила, как поступить. Видимо, я выбирала такой способ действия, который восстановил бы прежнюю атмосферу, царившую на шлюпке до того, как миссис Грант задалась целью доказать всем некую вину мистера Харди. С моей стороны это, конечно, было безрассудством: я не чета этим людям и при всем желании не смогла бы устранить раскол, поставивший под угрозу жизнь всех и каждого.

— Значит, будем настаивать на признании вашей невиновности! — воскликнул мистер Райхманн, хлопнув ладонью по колену.

Он был так доволен, что меня охватило непривычное ликование, омрачаемое лишь одним странным ощущением: будто я вновь перенеслась в шлюпку и опять стою перед выбором, не понимая возможных последствий. Правда, это ощущение быстро улетучилось, и я спокойно вошла в зал суда, радуясь, что мне больше ничего не придется говорить: я собиралась расслабиться и предоставить мистеру Райхманну заниматься его прямыми обязанностями.

Всю осень и зиму мистер Гловер тайком снабжал меня материалами на тему гибели «Императрицы Александры». Однажды он показал мне полный, как там было сказано, список выживших: фамилия Харди в нем не фигурировала, но мы пришли к выводу, что при желании любой человек может затеряться и уйти в тень. В другой раз он принес газетную статью, посвященную экипажу затонувшего лайнера. Довольно большое место отводилось в ней капитану Саттеру, который отдал морю большую часть из своих сорока двух лет; у него остались жена и две дочери. От сочувствия к осиротевшим девочкам у меня сжималось сердце, но вдруг на меня из засады — несколькими строчками ниже — бросилось имя Брайана Блейка. Я упросила мистера Гловера оставить мне эту газету, пообещав держать язык за зубами, если ее найдут у меня в камере. Потом я до ужина сидела над газетной полосой, переписывая кое-что себе в блокнот.

Помимо всего прочего, для членов экипажа капитан Саттер был как отец. «Если ты капитану не перечил, то и он к тебе со всей душой, — сказал штурман Уильям Смит, выживший в этой катастрофе. — Но коли ослушался, пеняй на себя».

Смит рассказал, что один из помощников капитана, Брайан Блейк, был несколько лет назад арестован в Лондоне по обвинению в краже. «Капитан взялся восстановить его доброе имя и доказал, что все улики указывали на совершенно другого человека, — сказал далее Смит. — И что характерно: когда Блейка освободили, капитан Саттер дал ему работу».

Мне не сразу пришло в голову, что тем безымянным человеком был не кто иной, как Джон Харди; всю ночь я раздумывала над подоплекой рассказа Уильяма Смита, припоминая все, что мне было известно про Харди и Блейка. Не началась ли их вражда с того, что Харди пострадал за преступление Блейка? Не было ли между ними сговора, который одному из них сошел с рук, а другому — нет? А если в прошлом они действительно состояли в сговоре, не могло ли у них быть умысла на хищение сундука с золотом из бронированного отсека на «Императрице Александре»?

Я слышала из первых уст, что у Блейка был ключ, но никто бы не смог унести тяжелый сундук в одиночку. Если же они проворачивали это дело сообща, то им было не до того, чтобы заходить в радиорубку; тогда откуда они могли знать, что аппаратура неисправна и сигналы SOS никто не отправлял? А ведь именно эти сведения могли заставить их держаться неподалеку от места катастрофы. Наконец, я задалась вопросом: не может ли быть такого, что они спасали золото — либо по собственной инициативе, либо по чьему-то приказу? Я поймала себя на том, что не могу их осуждать, если они и в самом деле совершили хищение.

С рассветом я сложила газетную вырезку в крошечный квадратик и спрятала под матрас. К сожалению, я слишком поздно заметила, что Флоренс не спит и во все глаза наблюдает за мной сквозь утренний полумрак.

— Что там у тебя? — зашипела она. — Говори, не то вертухайку позову.

— Флоренс, о чем ты? — с напускным спокойствием спросила я.

Мне не хотелось лишиться этого клочка бумаги. Наверное, я видела в нем ключ к чему-то важному, но не исключаю, что дело обстояло гораздо проще: как и всем заключенным, мне хотелось иметь при себе какие-нибудь личные вещицы. По крайней мере, у меня появилось какое ни на есть занятие — распутывать эту загадку.

— Ты что-то сунула под матрас, — талдычила Флоренс, прижимаясь узкой физиономией к прутьям решетки. — Я не слепая. Своими глазами видела.

— Значит, тебе опять мерещится, — с сожалением протянула я и добавила, зная, что Флоренс будет из кожи вон лезть, чтобы ей поверили: — Надзирательница только зря станет искать, потому что там ничего нет; зато она лишний раз убедится, что ты не в себе.

Флоренс бросила на меня негодующий взгляд, но притихла, и как раз вовремя, потому что через пару минут в коридоре, звеня колокольчиком, появилась надзирательница.

Время от времени я извлекаю эту вырезку из тайника и пытаюсь ее расшифровать, как ребус. Это позволяет мне скоротать время, но никаких выводов относительно сговора или вражды между Блейком и Харди я так и не сделала. Думаю, между ними было всего понемногу.

Свидетели

Проходила неделя за неделей, адвокаты собирали доказательства и готовили защиту. На протяжении этого времени я видела Ханну и миссис Грант только на слушаниях — обе они содержатся в другом корпусе, — но с началом судебных заседаний мы стали ежедневно встречаться в тюремном фургоне, доставляющем нас к зданию суда. Между собой мы почти не разговариваем, но пару раз я замечала, что миссис Грант за мной наблюдает. Иногда мне кажется, что у нее от меня какие-то секреты с Ханной, но чаще всего она сидит молча, уставившись в пол или в пустоту, а я воображаю, что она все еще обдумывает возвышенные мысли, которыми я поделилась с ней в шлюпке.

Изо дня в день маршрут не меняется: по вымощенному булыжником мостику, мимо церкви с высоким шпилем и дальше по узкой улице, окаймленной кирпичными домиками, кроваво-красными в лучах восходящего солнца. Ближе к вечеру мы возвращаемся той же дорогой, но дома уже выглядят бесцветными и какими-то подавленными, словно фундаменты не выдерживают их тяжести. В дверях маячат покорные судьбе жители. О чем они размышляют? Что побудило нагловатого паренька втащить идущую с ним девушку в дверной проем и поцеловать в губы — любовь или что-то иное?

Я по-прежнему почти не разговариваю ни с Ханной, ни с миссис Грант. Адвокаты советуют мне держать свои мысли при себе; чаще всего я так и поступаю. Единственным исключением был случай, когда нас везли назад в тюрьму после первого заседания суда. Две надзирательницы, которые нас конвоировали, болтали между собой, и Ханна, воспользовавшись этой возможностью, спросила ироничным, как могло показаться, тоном:

— Каково твое мнение о присяжных, Грейс? Тебе они понравились?

Разумеется, мне любопытно было посмотреть на тех, кто будет вершить наши судьбы, но, помимо их весьма заурядного вида, мне не бросилось в глаза ровным счетом ничего. Я ответила, что они, похоже, милые люди и, надо думать, отнесутся к рассмотрению фактов непредвзято и с состраданием в сердце.

— Неужели они тебе так понравились? Чем же они тебя привлекли? Какова причина такого расположения?

— По-моему, они неглупые и внимательные. Больше ничего от них и не требуется.

Я сказала Ханне, что нам, с точки зрения мистера Райхманна, повезло, так как среди присяжных есть двое, чьи родственники погибли на «Титанике».

— Надо же, какая удача! — ответила Ханна.

Мне была не совсем понятна ее ирония, зато теперь я поняла, что больше не вызываю у нее злобы, а просто служу объектом насмешек. Глядя на Ханну, я с трудом узнавала девушку, с которой оказалась в шлюпке: ее независимый, живой нрав сменился угрюмой склочностью. Вероятно, качества, которые меня так восхищали, не выдержали проверку на прочность или же были всего лишь плодом моего воображения. У меня не сложилось твердого мнения на сей счет, но теперь мне были важнее другие дела, и Ханна отступила на второй план.

— Не обижайся на Ханну, — сказала миссис Грант. — Она просто расстроена, что среди присяжных нет женщин.

— Откуда же среди них возьмутся женщины? Присяжными могут быть только лица, имеющие право голоса, а женщины не имеют такого права! — воскликнула я, не подумав. И только через некоторое время до меня дошло, что я невольно поддержала мнение Ханны.

В ошеломлении я прикусила язык; дальше мы ехали молча. Только когда фургон почти поравнялся с тем местом, где я видела целующуюся парочку, Ханна сказала:

— Похоже, тебя вполне устраивают присяжные-мужчины, это так?

Глядя в окно, я позволила ей оставить последнее слово за собой. Она злилась не на меня, и, если ей хотелось подогнать мир под собственные убеждения, мне оставалось только пожелать ей удачи.

Во время одной из таких поездок Ханна склонилась ко мне и прошептала на ухо:

— А ты не настолько слаба, как притворяешься.

До нашей эпопеи мне и в голову не приходило рассуждать о телесной силе, по крайней мере о своей; но теперь я не уставала поражаться собственной выносливости, которая обернулась для меня благом. Разумеется, ни у кого бы не повернулся язык осуждать тех, кому изменила физическая или моральная стойкость. По мнению Ханны и миссис Грант, мы в определенном смысле были наказаны как раз за нашу силу, но я так не думала. Когда на одном из заседаний у меня появилась возможность обратиться к суду, я поблагодарила Бога за сохранение моей жизни, сказав, что верю: Господь Бог и присяжные взвесят все обстоятельства и решат по справедливости. Адвокаты настаивали, что их подзащитные не представляют угрозы для общества, не нуждаются в перевоспитании и не вызывают опасений, ибо вероятность повторения такой ситуации ничтожна.

Двадцать один день меня окружали люди, терявшие рассудок днем и умиравшие ночью, но меня такая участь миновала. Уж не знаю почему. В начале своей речи обвинитель спросил:

— Как получилось, что вы остались в живых? За счет чего сумели выстоять в таких условиях? Почему не обессилели, не заболели, как столь многие другие? И разве не должен более сильный проявить настоящее благородство и добровольно покинуть шлюпку во имя спасения других?

— А кому свойственно настоящее благородство? — ответила вопросом на вопрос миссис Грант. — Вам?

Очевидно, ей не давали слова, и судья, ударив молоточком, попросил присяжных не принимать во внимание эту реплику. Когда мы выходили из зала суда, нас обступила кучка репортеров.

— Как вам удалось остаться в живых? — выкрикивали они. — Назовите источник вашей силы!

Позже, в фургоне, Ханна, топнув ногой, вскричала:

— Что это, охота на ведьм? Неужели, чтобы доказать свою невиновность, мы должны были утопиться?

Я ответила: если глубоко вдуматься, человек не может быть одновременно и живым, и невиновным, но Ханна смерила меня ледяным взглядом и вновь обратилась к миссис Грант. Может быть, ее разозлило, что именно я ответила на вопросы репортеров, почему мы выжили, а не канули в вечность. Единственное, что я смогла сказать, хотя давно отказалась от традиционной веры: наше спасение — это милость Божья. На следующий день с газетных полос кричали жирные заголовки: «ГРЕЗЫ О СПАСЕНИИ: СПАСЕНИЕ ГРЕЙС», а далее следовал скупой текст с толкованием мистического смысла моего имени.

С самого начала пресса относится ко мне с большей симпатией, чем к миссис Грант и Ханне, которые тоже это отметили, сказав:

— Давай начистоту, Грейс. Ты невиновна ровно настолько, чтобы сейчас отвертеться.

Такие уколы, естественно, вызывают защитную реакцию, и я ответила, что на самом-то деле это они с миссис Грант играли на публику, повторяя, что слишком далеко зашли в нарушении общественных норм. Но в итоге я сделала вывод, что всем поневоле приходится решать, когда поступаться условностями, а когда им подчиняться, то есть по большому счету разница между нами тремя была не столь велика.

Главными свидетелями обвинения выступили мистер Престон и полковник Марш. Форма полковника пестрела цветными нашивками и знаками отличия. Он поклялся на Библии говорить только правду, а затем начал бессовестно лгать. По его словам, он бросился на защиту мистера Харди, но, оказавшись в меньшинстве, побоялся, что женщины его растерзают, прояви он настойчивость. Я вскочила, считая, что судья должен знать, как полковник не раз спорил с мистером Харди по поводу сближения с другими шлюпками и открыто высказался против последнего, примкнув к миссис Грант, но мистер Гловер заставил меня сесть, и в звенящей тишине я слушала, как полковник врал суду, будто бы мы, сбросив за борт мистера Харди, отправили следом и мистера Хоффмана. Полковник говорил:

— Мистер Харди действительно представлял угрозу, но не безопасности женщин, а их амбициям. С самого начала было очевидно, что Урсула Грант хотела командовать, а мистер Харди и его верный сторонник мистер Хоффман ей мешали.

Я была уверена: уж кто-то, а мистер Престон откроет суду истинную сущность наших действий и неприглядную роль полковника, но, когда его вызвали на свидетельское место, у него так затряслись руки, что он с трудом водрузил на нос очки и полностью стушевался. В целом мистер Престон не сказал ничего существенного; подозреваю, он был заранее проинструктирован обвинителем не противоречить показаниям полковника. По прошествии некоторого времени он успокоился и, взяв себя в руки, стал помогать обвинителю восстанавливать ход событий. Он сыпал разрозненными датами и цифрами, но не мог связать их какими бы то ни было рассуждениями, поэтому я не усмотрела в его показаниях особого смысла и к тому же заметила, что старшина присяжных только качал головой, пытаясь выстроить за него логическую цепочку.

Всего за пару дней сторона обвинения представила свои доводы и факты, а дальше в дело вступила защита. Единственная выжившая итальянка отбыла к себе домой, в Италию. Никто не знал, была ли это именно та особа, которая метила птичьей косточкой в глаз мистеру Харди, но ни обвинение, ни защита не проявили настойчивости, чтобы докопаться до истины. Помимо нас троих, в живых осталось четырнадцать женщин; из них двенадцать стали участницами процесса. Все двенадцать свидетельствовали в нашу пользу: одни лично выступили в зале суда, другие прислали нотариально заверенные показания. Все двенадцать утверждали, что выжили только благодаря Ханне и миссис Грант, хотя некоторые признавали, что с трудом вспоминают события того августовского дня вследствие полного упадка моральных и физических сил. Выступления были тщательно отрепетированы: свидетельницы говорили одними и теми же словами, как то: «Мистер Харди определенно потерял рассудок и представлял опасность для всех нас», «Миссис Грант была словно остров» (вариант: «словно гавань»), а Ханна «несла нам свет». Все единодушно показали, что «никто и пальцем не тронул мистера Хоффмана — он сам бросился за борт». Они уподобились кликушам, прославляющим своего возлюбленного руководителя секты, и за такую непоколебимую верность газетчики тут же прозвали эту дюжину «апостольскими сестрами». Во время их однообразных выступлений миссис Грант взирала на своих сторонниц с характерной заботливостью, а Ханна одаривала каждую благосклонной улыбкой верховной жрицы. Даже судья не остался равнодушным: я заметила, что он не сводил глаз с этой пары и, наверное, сам в какой-то мере проникся пиететом. А мне подумалось, что этот спектакль показал, какое влияние оказывает на людей миссис Грант, и сыграл на руку моим адвокатам, которые утверждали, что и меня она подчинила своей воле.

Поначалу обвинитель донимал женщин вопросами, пытаясь прервать их заклинания «с трудом вспоминаю», «словно гавань», «несла свет», но после того, как третья свидетельница подряд разрыдалась прямо перед публикой, он, видно, махнул рукой и решил проявить милосердие, дабы не мучить тех, кто и без того настрадался. К этому времени уже стало понятно, что «апостольские сестры» все заодно и будут выступать единым фронтом, чтобы нас выгородить; только зачем нас выгораживать, если мы не сделали ничего плохого? Это вопрос напрашивался сам собой, и присяжные, как видно, размышляли над тем же. Еще одиознее прозвучали заявления полковника Марша. Явившись в суд при полном параде, он выглядел весьма авторитетно — я бы и сама ему поверила, не знай я его как облупленного.

Отступление от сценария было допущено лишь однажды — когда мистер Райхманн вызвал для дачи свидетельских показаний Грету и спросил, каковы были отношения между мною, Ханной и миссис Грант. Он сказал:

— Вы все говорите о Ханне Уэст и Урсуле Грант так, будто это одно лицо.

— Действительно, они во многом были единомышленницами и не покладая рук опекали других женщин, — ответила Грета.

— А мужчин? Мужчин тоже опекали?

— По-моему, они считали, что мужчины в состоянии сами о себе позаботиться.

— Но на скамье подсудимых сейчас трое. Считаете ли вы, что Грейс Винтер держалась вместе с двумя другими обвиняемыми?

— Ну нет. Грейс держалась обособленно. Мне думается, она больше прислушивалась к мистеру Харди, нежели к миссис Грант. Мы между собой решили, что ей претит подчиняться женщине. Вы же знаете, муж ее был крупным банкиром, — очевидно, это его влияние. А кроме того, она, как я понимаю, чувствовала свою вину за наше бедственное положение, ведь шлюпка была полна под завязку, когда в нее запихнули Грейс. Нет-нет, если она и держалась с кем-то вместе, так только с Мэри-Энн.

Затем он показал Грете полученное мною письмо, в котором ее рукой было написано: «По мнению адвокатов, я вообще не должна с тобой переписываться, чтобы не создалось впечатление, будто мы в сговоре. Но передай миссис Грант, чтобы она не беспокоилась. Мы все знаем, что нужно делать!» — и спросил:

— Вы о чем-нибудь договаривались с остальными свидетельницами?

— Конечно нет, — ответила Грета.

Но профессионализм мистера Райхманна был настолько высок, что Грета могла говорить что угодно; сейчас ее отрицание дало ему повод обратиться к присяжным:

— Вы заметили, какую власть имели над этими женщинами Урсула Грант и Ханна Уэст? Почему же мы должны считать, что Грейс не поддалась их влиянию?

Кто бы мог подумать, что в последний момент здесь появится Аня Робсон, которая даст самые убийственные показания? В шлюпке она не делала ровным счетом ничего. Ни разу не взялась за черпак, не подошла ни к одному из больных, но, когда она признала это вслух, присяжные нисколько не возмутились, ведь на ее попечении был сынишка, Чарльз.

В начале процесса обвинитель представил суду макет шлюпки с просверленными в скамьях четырьмя десятками круглых отверстий, что позволяло разместить там тридцать девять условных фигурок. Фигурки были помечены фамилиями пассажиров, и он вручил несколько штук Ане, чтобы та расставила их в соответствии с нашим местонахождением в момент расправы над мистером Харди. Мистер Райхманн высказал протест против этих игр: он заявил, что отверстия создают ложное впечатление, будто такие шлюпки вмещают сорок человек, тогда как на этапе предварительного следствия он установил, что конструкция шлюпок не отвечала параметрам, указанным в проектной документации. После того как его протест был отклонен, Аня поставила фигурку Мэри-Энн рядом с моей. Нашла соответствующие дырочки для Ханны, миссис Грант и мистера Харди, а себя поместила прямо за спиной Мэри-Энн. «Они думали, я пустое место, раз занимаюсь только сыном, — высказалась она, — но я-то все видела», — и она принялась честить нас троих на чем свет стоит. Рассказала, как по приказу миссис Грант мы с Ханной избивали мистера Харди, пинали его по коленям и голеням, пока тот не рухнул прямо к нам в объятия. По ее словам, у Мэри-Энн случился глубокий обморок, но мы с Ханной вдвоем без труда одолели мистера Харди, у которого была серьезная травма руки. Аня была права только в одном: ее действительно считали пустым местом, но, если вдуматься, она сумела спасти сына и тем самым выполнила свое единственное предназначение.

Затем мистер Райхманн заставил ее признать, что я, в отличие от большинства женщин, не голосовала за вынесение приговора мистеру Харди. В ответ на дальнейшие вопросы ей пришлось сказать, что после гибели мистера Харди я вернулась на свое место рядом с Мэри-Энн и после этого фактически не общалась ни с Ханной, ни с миссис Грант. Кроме того, она заявила, что все время держала нас с Мэри-Энн в поле зрения и слышала многие наши разговоры.

— Что именно вы слышали?

— По-моему, у них вышла ссора: Мэри-Энн чуть не плакала. Но потом вроде помирились: в последние дни уже сидели в обнимку, только Грейс иногда отходила, чтобы помочь мистеру Нильссону держать курс. Между прочим, Мэри-Энн умерла на руках у Грейс. Видимо, Мэри-Энн попросила Грейс сохранить колечко, которое Роберт, ее жених, подарил ей при помолвке, и Грейс надела его себе на палец перед тем, как покойную Мэри-Энн опустили в море.

Последнюю часть ее показаний я выслушала с неподдельным интересом, потому что вся неделя, которая отделяла гибель мистера Харди от нашего спасения, слилась у меня в одну туманную полосу — я даже не могла понять, куда делась Мэри-Энн. Смутно помню какие-то свои мысли насчет того, что кольцо Мэри-Энн надо бы передать Роберту, но если я и сняла у нее с пальца золотой ободок, то, наверное, где-то потеряла, потому что у меня его нет — это точно.

Когда мы выходили из зала суда, на меня лавиной нахлынули все открытия того дня, и я сказала мистеру Райхманну:

— Это конец. Такие показания не оставляют нам шансов на оправдательный вердикт!

С каким-то тайным ликованием во взгляде он оттащил меня в угол коридора:

— О чем вы? Ее свидетельство по поводу голосования — это наш козырь! Миссис Робсон и Грета тоже оказались на высоте: они провели черту между вами и двумя другими ответчицами. Только почему вы сами не рассказали мне про Мэри-Энн?

— Что именно? — не поняла я.

— Что она умерла у вас на руках!

— Вероятно, так и было. Тот день начисто выпал у меня из памяти. Посмотрите мои дневниковые записи. В них есть все, что я помню. Вспомнила бы что-то еще — непременно записала бы, но последние дни для меня как в тумане.

— Хватит изображать из себя пассивную жертву, — бросил мистер Райхманн, застегивая плащ перед тем, как отправиться туда, где планировал провести вечер.

Впервые за долгое время распрямив плечи, я дождалась, пока он не разберется с пуговицами, и посмотрела ему в глаза как равная.

— По-вашему, я притворяюсь, мистер Райхманн?

Он выдержал мой взгляд, но тут же подмигнул со словами:

— Нет-нет, сегодня все прошло как по маслу.

Хотя он не ответил на мой вопрос, его слова почему-то меня окрылили и мы тепло распрощались, но я напомнила себе, что радоваться еще не время — надо сперва выйти на свободу.

— Вы, наверное, сейчас придете домой, к своей милой жене, и сядете ужинать, — сказала я, с горечью думая о своем несостоявшемся счастье с Генри.

— Боже упаси! — воскликнул он. — Жена была бы мне помехой.

— Значит, вы еще не встретили свою половинку. Всем известно: за каждым преуспевающим мужчиной стоит женщина. Генри отчасти из-за этого на мне женился.

— Обо мне не беспокойтесь — подумайте лучше о себе. Пора вам что-то решать на будущее.

Не забывая о тяжести выдвинутых против меня обвинений, я невольно рассмеялась. Мистер Райхманн, блистательный адвокат, профессионал до мозга костей, оставался мужчиной, а мужчинам не дано постичь те решения, которые принимают или не принимают женщины.

Решения

На суде меня все время характеризовали как нерешительную, и я ничуть не возражала. В самом деле, когда вершилась судьба мистера Харди, я заняла половинчатую позицию. Обе стороны не могли мне этого простить. Сама не знаю, почему я не примкнула ни к одному лагерю: то ли от изнеможения, то ли от природного равнодушия. Если вспомнить, даже мое замужество, которому я, в силу многих причин, была несказанно рада, не вызвало у меня безудержных восторгов, равных тем, с какими Мэри-Энн рассказывала о Роберте. Изредка я ощущала приливы радости, но они не доставляли мне удовольствия: мне казалось, это почти экзальтация, которую следует подавлять или, во всяком случае, загонять внутрь. А если вдуматься, что сталось с теми, кого обуревали эмоции? Священник бросился за борт, Харди и Мэри-Энн лишились жизни, а миссис Грант с Ханной сидят в тюрьме. Там же держат и меня, но я сама по себе и никогда не была с ними заодно.

Когда стало ясно, что миссис Грант так или иначе добьется своего, я легко переметнулась в ее лагерь; на стороне Харди до конца оставался только один человек — мистер Хоффман. Но, единожды приняв решение, я потом не колебалась и ни о чем не жалела. Никто меня не принуждал, и, невзирая на уговоры адвоката, я так и не смогла заявить, что в шлюпке кто-то угрожал мне расправой, прямо или косвенно. Мистеру Райхманну пришлось говорить от себя:

— Представьте, что вы оказались на месте Грейс, перед лицом этих властных женщин, на утлом суденышке, в открытом море. У всех на виду эти самые женщины обрекли человека на смерть. Неужели вы сами, опасаясь за свою жизнь, не подчинились бы их требованиям?

Не стану утверждать, будто именно так и думала, выталкивая мистера Харди из шлюпки. Когда судья дал мне слово, я даже возразила мистеру Райхманну, однако тот повернулся к присяжным и бросил:

— Заметьте, она до сих пор их боится.

Во время перекрестных допросов эта тема возникала не раз. Обвинитель задал мне вопрос, угрожал ли впрямую мистер Харди кому-либо из женщин; я вынуждена была ответить отрицательно. Мой адвокат тут же повернул это к своей выгоде и спросил, получала ли я прямые угрозы от Ханны или миссис Грант; подразумевалось, что за отказ подчиниться я поплатилась бы жизнью, как мистер Харди.

— Нет, прямых угроз не было, — ответила я.

— Случалось ли вам испытывать страх за свою жизнь? — продолжил он.

— Да, — ответила я; страх не покидал меня с той самой минуты, как на «Императрице Александре» прогремел взрыв.

Но даже после такого моего ответа мистер Райхманн, все больше накаляясь, продолжал задавать наводящие вопросы.

— Полагаю, миссис Винтер, вы кривите душой. Скажите, вы чувствовали угрозу? — требовал он вновь и вновь, изматывая меня своей настырностью.

— Да! — выкрикнула я, когда мое терпение лопнуло. — Я чувствовала угрозу ежедневно! — И лишь много позже до меня дошло, что таким виртуозным способом мистер Райхманн заставил присяжных сопоставить все ответы и подвел их к ложному выводу, будто я до сих пор трясусь от страха перед Ханной и миссис Грант.

В перерыве мистер Райхманн отвел меня в сторону.

— В шлюпке вам удалось выжить — теперь надо выжить здесь. И зарубите себе на носу: ситуация одна и та же.

— В каком смысле? — удивилась я.

Посмотрев на меня понимающим взглядом, каким на суде обменивались в ходе сомнительных показаний адвокаты, а у нас в шлюпке — Ханна и миссис Грант, он сказал:

— Если здесь вам тоже придется кого-нибудь утопить ради спасения собственной жизни, то за это с вас никто не спросит, я гарантирую.

В ходе подготовки к даче показаний мистер Райхманн несколько дней кряду истязал меня вопросами, которые составили Гловер и Лиггет. Эти двое держались в тени, потом один или другой брал на себя роль обвинителя и вставлял какой-нибудь незапланированный, более агрессивный вопрос. Даже тихоня Лиггет вошел в роль: его блеклые черты то и дело искажались презрением, а пухлые губы кривились в недоброй ухмылке. Я взглядом искала поддержки у Гловера, который всегда обращался со мной предельно мягко, но тот лишь отводил глаза и вообще отказывался меня замечать. Когда настал его черед изображать обвинителя и сыпать вопросами, мне почудилось в его облике тайное удовольствие оттого, что он вдруг сделался хозяином положения, будто сам нанял меня для ведения дела и теперь отчитывал за какую-то неведомую оплошность. От его мягкости не осталось и следа; я вздохнула с облегчением, когда на смену Гловеру опять пришел Райхманн, который не актерствовал, соблюдал корректность и защищал меня от стороны обвинения, умело изображаемой помощниками. Несколько раз он похвалил меня за «дневник», который, как он выразился, стал для нас большим подспорьем, но, по общему мнению, не мог фигурировать на процессе.

Меня так вымуштровали, что я уже не боялась самых каверзных вопросов, при помощи которых обвинение пыталось вытянуть из меня какие-нибудь обличительные подробности. Собственно говоря, скрывать мне было нечего, и это испытание, достаточное тяжелое, я выдержала вполне сносно. Убило меня другое: мистер Райхманн, который во время наших репетиций сохранял спокойствие, если не апатичность, вдруг обрушился на меня как ураган. От его голоса дрожали софиты, а один раз он так грохнул по столу какой-то книгой, что судья, постучав молоточком, напомнил, что я как-никак его подзащитная, и потребовал умерить пыл.

К концу дня у меня совершенно не осталось сил; мистер Райхманн послал мне торжествующую улыбку, одними губами шепнул: «Простите», а я уже не знала, что и думать.

Меня вызвали первой из обвиняемых, и я испытала невероятное облегчение, когда наконец-то получила разрешение занять свое место. Присяжные, как я заметила, не отвлекались и не упускали никаких мелочей, но и не выдавали своего мнения. Измочаленная, на грани слез, с дрожью в руках, я повесила голову. Моя стойкость, от которой мало что осталось после скитаний в шлюпке, до сих пор ко мне не вернулась, и по сравнению со своими соответчицами я, наверное, имела самый неприглядный и жалкий вид.

Оглядываясь назад, я понимаю, что адвокат Райхманн с самого начала задался целью провести черту между мною и двумя другими подсудимыми, а миссис Грант и в самом деле производила устрашающее впечатление. Одета во все черное. Волосы, которые раньше были стянуты в тугой узел, подстрижены кое-как; сбросив килограммов десять, она все равно излучает силу — немудрено, что другие стремились к ней под крыло. На шлюпке никогда не упоминались ни мистер Грант, ни Гранты-младшие — миссис Грант существовала сама по себе. Она — единственная — не горевала об утратах. На процессе она тоже не проронила ни слезинки, и это, конечно, говорило не в ее пользу. Ханна, рослая и поджарая, хранит грозный, озлобленный вид. От нее самой я узнала, что адвокаты призывают ее смягчить свой облик и надеть примерно такое же платье, как у меня, но она и слышать не хочет — продолжает являться на процесс в брюках. Я-то с благодарностью приняла рекомендации насчет своего внешнего вида: попеременно надеваю купленные адвокатами — уж не знаю, на какие средства, — жемчужно-серый костюм или синее платье с глухим воротничком и кружевными манжетами. Муж Ханны, по ее словам, привез ей из Чикаго несколько платьев в серо-зеленых тонах, но она не желает их надевать. Упоминание о муже меня очень удивило. Ходили слухи, что с мужем она давно рассталась и намерена подать на развод, но сама она при мне об этом не распространялась. Равно как и не пыталась скрыть рассекающий щеку шрам. Вид этой багровой полосы не вызывает сочувствия, но придает Ханне сходство с пиратом; когда я попыталась намекнуть ей на это обстоятельство, она переспросила: «С пиратом? Что ж, значит, мой вид не противоречит внутренним ощущениям».

До того как я оказалась в шлюпке, океан никогда не занимал мои мысли, даже на «Императрице Александре». Во время круиза океан стал живописной декорацией для нашей с Генри недолгой семейной жизни, переменчиво-голубым фоном, в худшем случае — источником отдельных неудобств: качки, легкой дурноты, но даже не морской болезни; впоследствии мне пришло в голову, что судьба для того испытала (или благословила) меня скитаниями длиной в двадцать один день, чтобы я никогда больше не считала природу райским садом на земле, чтобы не думала, будто власть — это хранившийся в кармане у Генри ключ от сейфа или же полномочия судьи Поттера, который председательствовал на процессе.

По мере того как наша эпопея уходит в прошлое, обрастая теориями, историями, сплетнями и свидетельствами, она тускнеет, все более отрывается от реальности, будь то океан, голод или холод, и становится пищей для кабинетных моралистов и газетчиков. Только ленивый не высказывается о нашем процессе; Ханна удивляется, почему суд принимает во внимание любое праздное резонерство. Не знаю. У меня не идет из головы Генри. Генри отличался решимостью. В шлюпке он бы нам очень пригодился, и я часто думаю, как могло бы обернуться дело, окажись он рядом со мной. Разумеется, если бы рядом со мной тогда был муж, на меня бы сейчас не навешивали никаких ярлыков и уж, во всяком случае, не называли бы, как это делали щелкоперы, «мужененавистницей».

Мне не хватает Генри. При нем для меня не так уж важна была сила характера, потому что его собственный характер отличался уравновешенностью и твердостью. Но самое главное — с ним я чувствовала себя в безопасности, хотя в этом есть некая ирония: если бы судьба не свела меня с Генри, я бы близко не подошла к «Императрице Александре». Без него я осталась незащищенной, полностью открытой чужому осуждению. На эту тему, вероятно, написаны целые тома — не знаю, я не интересуюсь подобной литературой, но мне все время кажется, что людям свойственно образовывать пары, вдвоем бороться с обстоятельствами, соединять свои судьбы. На это указывает даже пример Ханны и миссис Грант: они заряжали друг дружку энергией, хотя, конечно, о соединении судеб не могло быть и речи. Как бы то ни было, их временный союз оказался самым прочным, и пострадали они менее всех остальных. Правда, сейчас они томятся за решеткой, словно в отместку за то, что их пощадил океан, но тогда, в шлюпке, они, похоже, страдали меньше всех. Вот и спрашивается: будь миссис Грант мужчиной, неужели они сейчас точно так же сидели бы в тюрьме?

Однажды ночью, когда я смотрела на черную воду под бескрайним звездным куполом неба и любовалась светящимися точками морской жизни, настолько крошечными, что описать их можно лишь вкупе, когда они собираются большими массами, у меня почему-то исчез страх. Я с детства воображала, что Бог живет в облаках, улыбается или хмурится в зависимости от своего настроения и нашего поведения, зажигает солнце или старательно выдувает шторм, чтобы встряхнуть нас от лени и предостеречь от обмана. Но в тот миг я подумала, что Бог живет в море, исподволь наблюдает, что мы делаем, и рука об руку с Харди вздымается на этих огромных волнах, а потом опускается и посылает частицы себя к нам в шлюпку.

Я не хотела упоминать об этом на суде, потому что личные откровения зачастую клеймились при мне как ересь или безумие, но открылась мистеру Райхманну, и тот сказал, что вера — неплохая стратегия, которую при желании вполне можно использовать, если только не вдаваться в подробности, а в общем и целом присяжные понимают такие вещи. «Ничего они не понимают», — вертелось у меня на языке, но я вовремя осеклась.

Без священника, который указывал нам — хотя, на мой взгляд, с излишней мрачностью — пути духовного очищения, мне было нелегко разглядеть их самостоятельно. Я пыталась припомнить слышанные в церкви библейские строки или запавшие в душу фразы из проповедей, но все напрасно, потому что слушательница из меня никудышная: мне легче наблюдать, нежели слушать, а действовать легче, нежели размышлять. Что вспоминалось: пронизанные солнцем витражи, чистые, блестящие волосы певчих, детишки, ерзающие на скамьях в ожидании урока в воскресной школе, наступавшая после их ухода неподвижность и свое жгучее — даже в сознательном возрасте — желание побежать за ними следом. Вспоминались пурпурное с белым одеяние проповедника и кокетливые шляпки прихожанок — что угодно, только не услышанное.

Но за три недели в шлюпке и еще две — в суде, где решается моя жизнь, я научилась многое воспринимать на слух. Услышала, например, хотя и не подала виду, как миссис Грант отправила Ханну заглянуть в анкерок и проверить, нет ли в нем деревянной коробки. Услышала, что судья объявил язычной молвой и неподтвержденным доказательством заявление Ханны по поводу ценностей, которыми, как поведала ей Мэри-Энн, владел мистер Харди. Услышала, как доктор Коул назвал меня безвольной и внушаемой; как мистер Райхманн заметил, что жена жене рознь. А когда присяжные объявили о моей невиновности, я услышала их вердикт так же отчетливо, как туманный горн седьмого дня.

Ханну и миссис Грант сочли виновными в предумышленном убийстве, и, когда надзирательница выводила их из зала суда, у меня возникло такое чувство, будто передо мной натянулась до предела какая-то цепь и слабое звено лопнуло. Я провожала их глазами, но оглянулась только Ханна. У нее в глазах вспыхнули отблески прежнего огня, и я с горечью подумала, что больше ее не увижу.

Судья сказал: «Миссис Винтер, вы свободны», но я приросла к месту возле стола защиты и не отрывала взгляда от стенографиста, который собирал свои письменные принадлежности. Зал опустел не сразу: слишком много народу пришло на оглашение вердикта. В конце концов посреди этого гулкого, сумрачного помещения остались только мои адвокаты и я вместе с ними. Мистер Гловер незамедлительно пригласил меня отметить победу в ресторане. Я обернулась, чтобы спросить мистера Райхманна, не составит ли он нам компанию, но его уже и след простыл и у меня появилось странное, тревожное предчувствие о вероятных последствиях вновь обретенной свободы.

Видимо, какие-то из этих эмоций отразились у меня на лице — мистер Гловер вытянул руку, чтобы поддержать меня за локоть, а я уже готова была на нее опереться, — но тут в глубине зала материализовался мистер Райхманн, который беседовал с элегантной женщиной, поднимавшейся со своего места. Я не раз представляла себе ее лицо, всегда неулыбчивое, но сейчас она улыбалась.

— Благодарю вас, мистер Гловер. — Я отвела локоть и наградила младшего адвоката улыбкой за такую предупредительность. — Со мной все в порядке.

Взяв себя в руки, я постаралась не обращать внимания на тяжелые удары сердца. Мне совсем не так представлялось первое знакомство с высшим светом, но я напомнила себе, что мое имя — миссис Генри Винтер и что мне было бы не к лицу в таком месте и в такое время оказаться недостойной своего мужа.

Спасение

На следующий день после гибели Харди рассвет выдался безоблачным и чистым. Миссис Грант вытащила из холщовой сумки гребень и велела Ханне заплести нам косы или затянуть пучки, чтобы волосы не лезли в глаза. Солнце, светившее два дня подряд, просушило одеяла, но вызвало у нас катастрофическое обезвоживание организма.

Теперь в шлюпке оставалось двадцать восемь человек. Миссис Грант пересадила нас по-новому, чтобы перераспределить вес, после чего распорядилась поднять парус, и мы поплыли в сторону Англии, а может быть, Франции. Дул ровный западный ветер, и вскоре мы уже набрали приличную скорость. Меня отправили на корму, где я должна была сменять рулевого, мистера Нильссона; впрочем, толку от меня было немного. Зато мне впервые представилась возможность понаблюдать за мистером Нильссоном вблизи; оказалось, он еще молод, хотя всегда казался мне старше из-за своего апломба и авторитетного тона, от которых теперь не осталось и следа. Когда я попросила объяснить, как управляться с румпелем, он посмотрел на меня, как кролик на удава, и сказал только: «Удерживать его в направлении, противоположном к тому, куда нужно повернуть» — и для наглядности дернул румпель так, что руль повернулся и в кильватере появилась пена. Я заметила на лице у Нильссона кровь и хотела ее вытереть, но он так и отпрянул, не сводя с меня затравленного взгляда.

Почти все мои силы уходили на то, чтобы просто удерживать румпель: на большее меня не хватало; а один раз — вероятно, по моей оплошности — руль выскользнул из креплений, и мы его чуть не потеряли. У меня закружилась голова, и я бы попросту свалилась за борт, если бы мистер Нильссон не удержал меня за плечо. От меня требовалось напряжение всех умственных и физических сил, а потому я почти не замечала, что делают остальные. Через какое-то время Грета поменялась со мной местами, но очень скоро мы поменялись еще раз.

Как ни странно, воды в шлюпку попадало совсем немного. Мы тщательно затыкали пробоину в корпусе, а кроме того, осадка была уже не такой низкой, потому что людей стало меньше, да и те исхудали как тени. Когда ветер утих, наше движение вперед почти застопорилось; мы лежали в шлюпке, лишившись воли и сил, не в состоянии даже себя обслужить. Лишь миссис Грант оставалась сидеть у борта: она следила, не появится ли на горизонте какое-нибудь судно, и высматривала рыбу в мертвенно-спокойной и прозрачной теперь воде.

Один раз мы заметили вдалеке кита.

— Эх, — выдавила Ханна с подобием усмешки, — такой туши нам бы надолго хватило.

Закрыв глаза, она вытянула руки над водой и начала бормотать какое-то заклинание для приманки кита, но, естественно, кит в одно мгновение опрокинул бы нашу шлюпку. Полковник Марш назвал его левиафаном и завел бессвязную историю об одноименной книге и о каком-то деятеле по имени Томас Гоббс: тот считал, что люди движимы главным образом жаждой власти и страхом перед другими людьми. Полковник сказал:

— По мнению Гоббса, все сущее подчиняется точным законам науки; эти законы управляют и человеческой природой, побуждая людей к эгоистическим поступкам во имя самосохранения.

— Нам-то что до этого? — бросила миссис Маккейн.

Вслед за тем и она, и все остальные вернулись в тихие закутки своих размышлений, в которых мы проводили большую часть времени. По-моему, никто не думал о том, что будет после спасательной шлюпки. Мы смирились. Она стала нашим домом.

Я попеременно сидела то рядом с мистером Нильссоном, вцепившись в румпель, то на своем обычном месте, рядом с Мэри-Энн. В моей памяти по-прежнему остаются пробелы, но в ожидании вердикта я пытаюсь их восполнить. Если не ошибаюсь, Мэри-Энн заболела через два-три дня после гибели мистера Харди. Наверно, я тоже была нездорова, потому что нас обеих, по моим воспоминаниям, бил озноб и я падала на ее костлявое плечо, находя в ней опору точно так же, как и она во мне. Время от времени кто-нибудь сообщал о смерти соседа, и те, у кого еще оставались силы, выкидывали тела за борт. Не помню, кто первым заметил, что Мэри-Энн уже давно не шевелится; вскоре она присоединилась к тем, кого до нее уже предали морю.

Мистер Нильссон предложил съедать умерших, однако миссис Грант пресекла такие мысли, и больше никто об этом не заикался. Вспомнив слова мистера Престона о воле к жизни, я подумала, что мы, судя по всему, ее утратили. Мы почти не переговаривались, и у меня уже создается такое впечатление, что все слова, которые я привожу по памяти, мне только мерещились. Во рту больше не было даже той густой, отвратительной на вкус слюны — слюна попросту не выделялась; язык разбух от жажды, утратил гибкость и подвижность, застыл, как облезлая дохлая мышь. Глаза тоже сделались сухими и липкими; когда я вставала, чтобы пройти вперед к одеялам или назад к рулю, мне даже трудно было определить, где верх и где низ. В глазах мельтешили ослепительные вспышки света и чернильные точки, будто я плыла в черном звездном небе. Я то и дело теряла сознание и однажды упала прямо на миссис Маккейн, сбив ее с ног. Не находя в себе сил встать, мы лежали в невольных объятиях и, наверное, застыли бы так навеки, если бы миссис Грант беспощадным криком не привела нас в чувство.

Граница между сном и явью почти стерлась; я плохо понимала, какие события происходят с нами в реальности, а какие всего лишь грезятся. Меня до смерти перепугало видение Генри, который, как мне втемяшилось, все время был с нами, а мы и не подозревали, кто он такой. Я с нарастающим ужасом сознавала, что он надел морскую форму и выдал себя за мистера Харди, чтобы попасть со мной в шлюпку. Значит, я своими руками помогла убить Генри! Цепляясь за борт, я добралась до Ханны. Дрожа от страха, какой не посещал меня никогда в жизни, я выговорила:

— По-моему, мистер Харди не моряк.

— А кто же он? — не поняла Ханна.

— Он Генри! — пролепетала я непослушным языком. — Кажется, мы убили Генри! — Мне хотелось плакать, но ни капли влаги уже не было.

— Нет-нет, — проникновенно сказала она, коснувшись моей щеки огрубевшей ладонью. — Никто твоего Генри не убивал. В нашей шлюпке Генри не было.

И в этот миг я проснулась, если спала, или опомнилась, если бодрствовала. Я обнаружила, что сижу рядом с Ханной, а она с закрытыми глазами навалилась на меня точно так же, как я на нее. До вечера я бродила по залам своего «Зимнего дворца» — теперь уже не хозяйкой, а призраком.

Ближе к ночи, а может, на другой день небеса разверзлись, и по брезенту потекла вода. Мы осознали происходящее лишь через несколько минут, а затем еще полчаса неуклюже пытались направить брезентовые желоба в пустые анкерки, как учил нас Харди. От слабости мы уже не верили в свои возможности, но за время ливня все напились до дурноты и даже сумели сделать запас дождевой воды на будущее — что бы оно ни сулило.

За последние дни устоявшийся распорядок нашего существования полностью развалился. Миссис Грант не настаивала на соблюдении графика дежурств, составленного мистером Харди; в крайнем случае она либо бралась за дело сама, либо призывала Ханну, потому что обращение к любому из нас чаще всего оставалось без ответа.

Идти под парусом мы даже не пытались: у миссис Грант заметно поубавилось решимости, когда отпала нужда переламывать сопротивление Харди.

То ли в тот же день, то ли на следующий, то ли через сутки на горизонте показался исландский траулер, который нас и подобрал. Этот вопрос многократно обсуждался на слушании. Сколько времени прошло от гибели Харди до нашего спасения? Сколько дней мы сидели без воды? Точно не помню, но, делая эти записи, прихожу к выводу, что траулер появился через неделю после смерти Харди. Зато Ханна не ведала сомнений. «Девять дней», — утверждала она под присягой. В своей заключительной речи обвинитель заявил: такие расхождения во мнениях свидетельствуют, что на самом деле времени прошло гораздо меньше — по всей видимости, сутки или двое, а потому расправу над Харди следует квалифицировать как «ненужное, необоснованное и, несомненно, преступное деяние».

Пока исландские рыбаки не попытались поднять на борт итальянок, мы даже не замечали, что две из них уже мертвы. Третья цеплялась за своих подруг, как будто приросла к ним обеим; только после вмешательства миссис Грант она позволила рыбакам выбросить зловонные трупы за борт. Помню, как меня тянули вверх сильные руки; помню, что не сразу отпустила румпель, у которого дежурила. Помню всепроникающий запах рыбы из трюма, помню уважительность шкипера и рядовых матросов, обветренных и небритых, но казавшихся нам воплощением благородства и учтивости.

Беспокоясь о нашем здоровье, рыбаки кормили нас лучшей провизией. Мы пробыли на траулере двое суток, в течение которых команда искала другие спасательные шлюпки, а мы ждали пакетбот до Бостона. Мистер Нильссон остался на траулере, чтобы попасть в Исландию, а оттуда в Стокгольм. На пакетботе мы плыли еще пять суток и ко времени прибытия в Бостон частично восстановили свои силы. Думаю, это повредило нам в суде, потому что власти не видели в нас дистрофиков. Когда начались слушания, рыбаки уже вернулись в Исландию, а у нас осталась лишь расписка шкипера, которому и в голову не могло прийти, что нам грозит арест, а потом и суд.

Когда доктор Коул попросил рассказать о нашем спасении, мне было сложно описать, какие чувства я испытала, увидев пробившийся сквозь туман траулер, похожий на сон. Я сказала, что сохраню это воспоминание в шкатулке своей памяти для таких случаев, когда жизнь будет казаться слишком блеклой, потому что на меня обрушился ураган восторга и счастья, какого я не испытывала ни до, ни после тех событий. Тогда он спросил: «А сейчас, перед судебным заседанием, вы не надеетесь на появление какого-нибудь исландского траулера?» — и я ответила, что таковой уже появился в поле зрения: неужели доктор Коул не ассоциирует себя со шкипером?

Изабелла отличалась серьезностью и набожностью; она настаивала, чтобы мы не прикасались к пище без благодарственной молитвы, поэтому за столом мы подолгу смотрели на остывающий обед и слушали, как Изабелла перечисляет многочисленные поводы для нашей благодарности. Пока она благодарила море, которое могло нас уничтожить, но все же оберегало и хранило, а затем рыб и птиц, которые принесли себя в жертву, и, наконец, людей, которые погибли, чтобы мы могли выжить, я молча возносила свою собственную молитву с надеждой на чудесное спасение Генри. Другие прерывали Изабеллу и молились вслух; я понимала, что они тоже суеверно пытаются вымолить спасение для своих близких, но так, чтобы при этом не выглядеть неблагодарными.

Раздумывая о том, надолго ли хватит их благоприобретенной набожности, я вспомнила слова мистера Синклера.

— Кто создает себе кумира, тот обречен его уничтожить, — сказал он мне и пояснил, что отношения человека с Богом сообразны жизненному циклу. — В детстве, — продолжил он, — нам нужна властная фигура, которая будет нас опекать и направлять. Мы не подвергаем сомнению эту власть, потому как считаем, что семейный круг — это предел мироздания и все, что у нас перед глазами, вечно и неизменно. По мере нашего взросления горизонт расширяется и мы начинаем сомневаться. Вслед за тем мы либо низвергаем своих создателей — родителей, чтобы занять их место в качестве созидательной силы, либо находим им замену, чтобы было на кого переложить ответственность и все свои страхи. Люди выбирают либо первый путь, либо второй, и этот выбор знаменует собой разделительную черту — хоть в истории отдельной личности, хоть в истории государства.

Меня восхитила широта этого утверждения: оно относилось ко всем людям всех эпох и не предвещало досадных противоречий или исключений. После спасения мне стало ясно, что страдание превращает всех нас в беспомощных детей, однако во время беседы с мистером Синклером я скорее примеряла его слова к себе и Миранде, к нашим родным, а не к более масштабным и всеохватным сущностям. Миранда пыталась найти замену родителям, тогда как я стремилась избавиться от их гнета. Когда я поделилась этими рассуждениями с мистером Синклером, он ответил: «Вы — сильная личность»; не знаю, верно это или нет, но, услышав такое из его уст, я почувствовала прилив сил — это ли не свидетельство могущества слов?

Через день мистер Синклер снова затронул ту же тему, как будто наш разговор не прерывался, хотя за это время много чего произошло, включая историю с Ребеккой Фрост.

— Но, Грейс, — сказал он, — если вы настолько превосходите независимостью характера свою сестру, зачем вам понадобился Генри?

К мистеру Синклеру я всегда относилась с глубочайшим уважением, считая его другом и наставником: все, что он говорил мне до этого, указывало на его доброжелательность. Теперь у меня возникло ощущение, будто он что-то заподозрил, хотя, как мне казалось, оснований для этого не было.

— Я люблю Генри, — сказала я. — Уверена, что по обе стороны этой разделительной черты есть место любви и единению. — Эту мысль я хотела подчеркнуть особо, но мне не всегда удается быстро подобрать нужные слова, и я на минуту задумалась. — Не думаю, что сильная личность непременно должна противостоять судьбе в одиночку.

— Не спорю. Но согласитесь: человек обнажает свою истинную сущность лишь в одиночестве, причем в непростых обстоятельствах.

— А сейчас, по-вашему, обстоятельства простые? — с легкой иронией спросила я, и он ответил, что обстоятельства достаточно сложные.

Я в смущении потупилась, а подняв голову, с удивлением обнаружила, что Ханна смотрит на меня упор. Меня бросило в жар, потом в холод, и я почти забыла о мистере Синклере, который тоже на меня смотрел — по-видимому, не без доброжелательности, — но взгляд Ханны меня не на шутку встревожил, и я забормотала, что намного уступаю мистеру Синклеру в красноречии, но очень ценю, когда он пытается придать моим мыслям стройность.

— Всем нам сейчас непросто, мистер Синклер, — сказала я. — Могу только надеяться, что моя истинная сущность, которая, несомненно, уже полностью обнажена, заслуживает вашего одобрения.

Правда, в тот день я меньше всего думала о том, чтобы снискать его одобрение.

Ханна весь вечер не отрывала от меня взгляда, а один раз произнесла «Грейс». Только это слово — мое имя — без какого бы то ни было сообщения, просто «Грейс».

Однако на пакетботе я вместе со всеми благодарила Бога и просила спасти Генри так же, как Он спас меня. Со временем мы набрались сил, и в последний вечер перед прибытием в Бостон Изабелла настояла на том, чтобы вместо обычной молитвы мы помянули священника и мистера Синклера, добровольно отдавших свои жизни во имя нашего спасения. В память о священнике все хором произнесли «Переход через Чермное море»: он разучил с нами эти строки — казалось, целую вечность назад, — чтобы мы продекламировали их в день спасения. Мне запомнилось: «От дуновения Твоего расступились воды, влага стала как стена, огустели пучины в сердце моря». По-моему, это сказание очень близко к тому, что мы пережили; хорошо, что Изабелла нам его напомнила. На пакетботе было еще десять пассажиров; они окружили нас плотным кольцом и, вероятно, приняли нашу декламацию за кровавый и фанатичный рассказ о том, как Бог спас Моисея и израильтян, утопив остальных. Но, на мой взгляд, в природе человека заложено ощущение собственной исключительности, и в этом мы ничем не отличались от израильтян.

Земля чудесным образом поднялась из воды; все пассажиры сгрудились у борта, а я помедлила, размышляя, будут ли меня встречать. Капитан пакетбота все время поддерживал связь с береговыми властями, и мы уже знали, кто выжил в кораблекрушении. Мать Мэри-Энн спасли за две недели до нас; имена Генри Винтера и Брайана Блейка в списках не значились. И все же я, вопреки здравому смыслу, надеялась, что Генри ждет меня на берегу.

Акватория порта казалась зеленовато-синей; поначалу ее скрывала прозрачная дымка. Потом зеленоватая синева впустила в себя другие цвета: красный маяк, живописные катера на рейде. Вокруг раздавались возгласы «Слава богу!», а миссис Маккейн, поспешившая мимо меня к борту, закричала: «Цивилизация, наконец-то!» Однако для меня за этим словом стоял не уклад общества и не триумф культуры. Я видела что-то более исконное и необъяснимое: не море и сушу, даже не жизнь и смерть, а нечто лежащее за пределами того и другого. Возможно, так подействовали на меня дурные предчувствия, а может, просто бередили душу тревожные сомнения: примут меня родственники Генри или оттолкнут? Если не примут, где я буду жить? В случае чего можно было, конечно, вернуться в мансарду, которую снимали мы с матерью, и хотя эта мысль повергла меня в уныние, я напомнила себе, что как-никак осталась в живых, а жизнь дает надежду. Правда, мне всегда казалось, что надежда — это удел слабых, какая-то жалкая покорность или закоснелая отрешенность; и, глядя, как расстилается перед нами берег, словно Моисеева Земля обетованная, я дала себе зарок не поддаваться слабости. Нам объявили, что сразу по прибытии всех отвезут в гостиницу, где желающие смогут получить первую врачебную помощь; я подумала, что через день-другой, независимо ни от чего, сама решу, куда мне податься и как жить дальше.

На причал Бостонской гавани я спускалась последней. Сначала мне показалось, что серые, видавшие непогоду сходни качаются на волнах у меня под ногами в точности как дно шлюпки, — так мы отвыкли от твердой поверхности. Мои спутники тоже выглядели комично, балансируя на спуске, и мы хохотали оттого, что оказались совершенно не готовы к долгожданному возвращению. На середине трапа я остановилась, чтобы оглянуться на сверкающую лагуну. Надо мной, у самого борта, стоял капитан пакетбота, ненадолго отвлекшийся и от своего экипажа, и от насущных дел. Подбоченившись, он щурился от утреннего солнца, золотыми потоками лившегося сквозь облака, и смотрел на нас — вернее, как мне хотелось думать, на меня. Мы встретились глазами, и я увидела в нем мистера Харди, несмотря на полное отсутствие внешнего сходства. Харди был худ и черноволос, а капитан пакетбота — крепок, высок ростом, не чужд основательности и предупредительности, совершенно несвойственных мистеру Харди. Ни он, ни я не отводили взгляда. Я слегка подняла руку, он ответил тем же, а потом козырнул мне на прощанье. Точно такой жест мистер Харди адресовал Генри в день катастрофы; Генри остановил его на палубе и завел какой-то разговор. Слов я не слышала, но поняла, что они заключили сделку, потому что на лице у Генри застыла сосредоточенность, какую он проявлял в лондонских магазинах, покупая мне безвозвратно утерянные ныне украшения и наряды. Затем Генри попятился назад и слегка поднял руку — в точности как я сейчас, а мистер Харди сделал прощальный жест одной рукой, сунув другую за отворот бушлата. Форменные золотые пуговицы сверкали на солнце. Матросская бескозырка плотно облегала голову. Гладко выбритые щеки уже тогда были впалыми, а взгляд глубоко посаженных карих глаз оставался непроницаемым.

Я кивнула. Капитан пакетбота еле заметно кивнул в ответ, и больше я его не видела. Мы отвернулись друг от друга, и я продолжила спуск по трапу такими же нетвердыми шагами, как и остальные. Но, сойдя с причала и ступив на твердую почву, я больше не спотыкалась и, хотя меня никто не встретил, уверенно шагнула навстречу неизвестности.

Эпилог

Оправдательный вердикт не решил всех проблем; тем не менее полагаю, что у миссис Грант и Ханны положение куда хуже, так как приговор им смягчили до пожизненного заключения. Доктор Коул посоветовал расширить составленные мною для защиты «дневники», сказав, что мне необходима психологическая реабилитация.

— Сколько раз вам повторять: у меня нет чувства вины! — воскликнула я, порядком разозлившись на доброхота-врача.

Конечно, есть вещи, которые хотелось бы вычеркнуть из памяти, но стоит ли мысленно возвращаться к ним снова и снова? Дорого бы я дала, чтобы забыть, например, оглушительный рев ветра и волн, жалкое хлюпанье — плюх-плюх-шпох — деревянного днища среди величественных просторов моря, бесполезные взмахи длинных весел, от которых шлюпка даже не двигалась с места, черно-зеленую бездну, день за днем грозившую нас поглотить. Забыть, как распускались веером по воде волосы Ребекки перед ее погружением в воду и как я облегченно вздохнула, убедившись, что она больше не всплывет. А самое главное — забыть свое собственное искушение воспротивиться судьбе, забыть, как невыносимо-мертвенным грузом лежала у меня на коленях миссис Флеминг, а затем и Мэри-Энн. Ханна и миссис Грант сумели, по крайней мере, что-то спланировать и выполнить, а я оказалась не способна к решительным действиям. Не раз мне хотелось, чтобы меня вместе с маленьким Чарльзом спрятала под своим плащом Аня Робсон.

Когда я пишу эти строки, по радио передают сообщение о том, что трансатлантический пароход «Лузитания» был потоплен немецкими подводными лодками, подкравшимися к нему в темной пучине Ирландского моря. Услышав это известие, я задумалась, не стал ли наш лайнер первой жертвой этой войны, но власти поспешили заверить, что это не так: ни место, ни время не давали оснований для такого предположения. Но будь это даже так, какая, в сущности, разница? Я внутренне улыбнулась, представив, как мистер Синклер пророкотал бы «нет!», но я, пожалуй, с ним не согласна. Власти могут ошибаться, а мне самой приятнее считать, что жизнь моя потерпела крушение под перекрестным огнем сильных держав, а не вследствие чьей-то небрежности или алчности.

В тот день, когда я вытолкнула Харди из шлюпки, была моя очередь спать на коленях у Мэри-Энн. После пробуждения мне показалось, что Мэри-Энн со мной разговаривает. «Я только вид сделала, что потеряла сознание, — услышала я. — У меня бы рука не поднялась убить, а вот насчет тебя у миссис Грант никаких сомнений не было». Тогда же, только немногим позже, она сказала: «Если нас когда-нибудь спасут, я всем расскажу, кто это сделал. Я расскажу, что это ты, и еще добавлю про драгоценности и про то, как ты за деньги попала к нам в шлюпку».

— Никаких драгоценностей не было, Мэри-Энн, — отозвалась я (или не отозвалась, поскольку разговор этот, возможно, был дурным сном, а не явью).

Уже почти год доктор Коул копается в событиях, происходивших в шлюпке. У него даже появился прокурорский тон. Я сказала, что отказываюсь говорить на эту тему. Конечно, те события наложили на меня определенный отпечаток, но не до такой же степени! А он стоит на своем. Не понимаю, каким образом подробное воспроизведение каждого пережитого дня может выявить источник моей нервозности, которая в действительности вызвана судебным процессом и неуверенностью в завтрашнем дне, а отнюдь не делами прошлого. Жестокость исходила не от моря, а от людей. Чему тут удивляться? Почему присяжные сидели, раскрыв рты и тараща глаза? Почему репортеры преследовали нас, как голодные псы? Ну дети малые, честное слово, думала я. А мне уже никогда больше не стать ребенком.

Мне осточертело, что какой-то никчемный человечишка, стоящий над нами, — как к нему ни обращайся: Преподобный, Доктор, Ваша Честь — может распекать нас по поводу и без повода. При виде таких начальственных замашек я могу его перебить, могу выйти из помещения, а если это невозможно сделать, не нарываясь на скандал, то приклеиваю на лицо милую бессмысленную улыбочку, которая не раз выручала меня в зале суда, а теперь приводит в бешенство доктора Коула. Мне-то что: я уже знаю всю меру своей никчемности — и я выжила.

Когда я заговорила об этом с доктором Коулом, тот сразу прочел мне нотацию по поводу чувства вины и стал внушать, что человек не отвечает за выпавшую ему судьбу — добрую или злую. Сколько раз я ему повторяла, что вопрос «Почему это случилось именно со мной?» меня не волнует, точно так же как и вопрос «Почему так сложились обстоятельства?». Я, скорее, считаю, что мне одновременно выпало и везенье, и невезенье. Как ни странно, меня радует открывшийся передо мной целый новый мир, где я независима от других, где нет ни страха смерти, ни веры в Бога. Сдается мне, это озадачивает доктора Коула, который, похоже, стремится исцелить не только меня, но и себя.

Сегодня я предупредила доктора Коула, что уезжаю, хотя еще не вполне представляю куда.

— Но наша с вами работа не окончена! — вскричал он.

Я ответила, что у меня намечено большое приключение, коль скоро прежнее завершилось.

— Вы собрались замуж! — всплеснул он руками.

— Какое у вас скудное воображение! Впереди непочатый край возможностей. Понятия не имею, на чем я остановлюсь, — сказала я.

И с этими словами ко мне пришла легкость и непринужденность; боюсь только, что мир так же скуден воображением, как и мой собеседник, и что мне придется — за неимением лучшего — принять сделанное мистером Райхманном предложение руки и сердца. Мать Генри приглашает меня в Нью-Йорк, надо будет к ней съездить, но с этим я не спешу. Вот удивительно: то, что казалось мне залогом моего будущего, сейчас, похоже, не вписывается туда вообще.

— Вы никогда не обретете душевное равновесие, если не избавитесь от двойственного отношения к шлюпке… ко мне, — начал было доктор Коул, но я ответила, что уже обрела все, что нужно.

В тот миг жизнь опять показалась мне игрой, причем такой, в которой можно рассчитывать на выигрыш: как-никак меня оправдали и я еще не приняла ни одного необратимого решения. Но очень скоро сделаю свой выбор. Нельзя долго балансировать на грани возможного — волей-неволей приходится делать шаг либо в одну сторону, либо в другую, как недвусмысленно показала мне шлюпка. Прилетела ли ко мне птица счастья после встречи с Уильямом? Нет; но Уильям клянется, что к нему прилетела, и я этим счастлива.

Тут как-то пришло очередное письмо от Греты: она пишет, что все, кто был в шлюпке, собирают средства, чтобы миссис Грант с Ханной могли подать апелляцию. Не хочу ли я поучаствовать? Кроме того, у них ко мне еще одна просьба: похлопотать перед мистером Райхманном, чтобы он взялся за это дело, но при этом снизил сумму гонорара. Вчера я довольно долго просидела над своим блокнотом, набрасывая ответ — точнее, разные варианты ответа. В одном предлагала им любую помощь; в другом интересовалась, как это люди, которые втянули меня в свое преступление, а потом отплатили ненавистью, смеют обращаться ко мне с просьбами. В третьем вежливо и сухо желала им удачи, ничего не обещая. Все эти письма я показала доктору Коулу и спросила, какое, по его мнению, лучше отправить. На что он, как и следовало ожидать, ответил: «А вы сами как считаете?»

— Денег у меня, естественно, для них нет, — сказала я.

Пусть им повезет, но мне совершенно не улыбается, чтобы Уильям весь первый год нашей семейной жизни увязал в тех событиях, которые теперь от меня бесконечно далеки.

Просторный, светлый кабинет доктора Коула, всеми окнами выходящий на гавань, нисколько не похож на затхлое тюремное помещение для переговоров, где мы познакомились. В конце нашего сеанса я просто смотрела на барашки волн. Вдали скользили под ветром белые яхты, похожие на грациозных птиц.

— Вы улыбаетесь, — заметил доктор Коул.

— Да, — ответила я. — Похоже на то.

Мое новое шелковое платье бесподобно зашуршало, когда я поднялась со стула до истечения отведенного мне часа.

— Придется вам искать ответы без меня, — сказала я, и он в расстройстве забарабанил по столу авторучкой, да так, что посадил кляксу на свой непременный листок для записей.

Если бы не острая жалость, я посмеялась бы его желанию докопаться до сути, его наивности, его детской любознательности.

Благодарности

Выражаю признательность и любовь своей семье: моим родителям — за то, что привили мне любовь к морям и пароходам; моим братьям и сестрам — за прелесть морских путешествий; мужу и детям — за то, что не давали мне вешать нос, когда я складывала все новые и новые страницы в папки, а затем в коробки с крышками, хотя даже не всегда понимали, что я делаю.

Если бы не Сара Мозл, коробки эти так и остались бы нераскрытыми. Сара любезно согласилась прочитать мою рукопись и представить меня своему замечательному литературному агенту Дэвиду Маккормику. Дэвид, ты мой герой: ты всегда меня наставлял и поддерживал, а сейчас обеспечил мне читательскую аудиторию.

«Little, Brown and Company» — это была любовь с первого взгляда. Мои редакторы Андреа Уокер, Урсула Дойл и Рейган Артур покорили меня не только необыкновенным умом и проницательностью, но и потрясающим чувством юмора; сотрудничать с ними — одно удовольствие. Спасибо также многим другим, чье воодушевление и профессионализм помогли спустить на воду «Шлюпку»: Марлен Битнер, Хизер Фейн и Аманда Тобиер направляли мои усилия в нужное русло; Марио Пуличе щедро делился профессиональными знаниями об океанских лайнерах; Эмма Грейвз сразила меня необыкновенной курткой; Виктория Пепе и Дебора Джейкобс проявили сверхчеловеческие усилия на этапе корректуры, а Сьюзен Хобсон, Сара Мерфи, Бриджит Маккарти и Пилар Куин научили меня, образно говоря, нажимать на нужные рычаги.

Я бесконечно признательна своим первым наставникам из литературного цеха: это Эндрю Кофман, Леонард Кригел, Гарольд Бродки и Маршалл Терри. Их слова и мысли не забыты по сей день. Моей подруге Анджеле Химзел — спасибо за воодушевление длиной в двадцать четыре года. Мы знали, что не бросим писать — и не бросили. Тем писателям, кто своим примером учил меня писать, желаю такого же вдохновения, какое они подарили мне.

И наконец, моя сердечная благодарность Рейган Артур и Майклу Питчу за предоставленный мне шанс.

О романе

Незабываемые герои, жгучие нравственные дилеммы, прихотливые извивы сюжета — роман буквально привораживает читателя и глотается в один присест.

The Times

Бескомпромиссное и впечатляюще тонкое исследование воли к жизни и ее отсутствия, человеческой харизмы и слабости, морального выбора перед лицом смертельной угрозы. Но в первую очередь, это мастерский портрет решительной, вольнодумной молодой женщины…

The Guardian

Блестящая многослойная книга, одновременно захватывающая и глубокая.

The Sunday Times

Это не просто впечатляющий дебют — «Шлюпка» всю душу вам переворачивает.

New York Times Book Review

Какая великолепная книга.

Не могу даже вообразить кого-нибудь, кто, раскрыв «Шлюпку», захочет ее отложить. Она приковывает внимание читателя и в то же время волнует своей неоднозначностью. Достоверность — абсолютная.

Хилари Мантел (лауреат Букеровской премии)

Завораживающая история выживания в море, чертовски убедительный дебют.

The New York Review of Books

Главное достижение первого романа Шарлотты Роган в том, как он оправдывает и даже превосходит все ожидания.

Los Angeles Times

Поразительная история — виртуозно выписанная, волнующая и глубокая, как тот океан.

Валери Мартин (лауреат премии «Оранж»)

Мастерский роман, который не даст вам уснуть до поздней ночи… эталонно увлекательный сюжет.

Тим О'Брайен (лауреат Национальной книжной премии США)

Жизнь Грейс до кораблекрушения предстает чередой дразняще эпизодических «флэшбеков». Как ей удалось заполучить (соблазнить?) столь завидного супруга? Как он был связан с таинственным грузом золота? Как сумел в последний момент пристроить Грейс в переполненную шлюпку и что пообещал мистеру Харди перед тем, как «Императрица Александра» затонула?

The Independent

Content

Шарлотта Роган
Шлюпка

Пролог

Часть I

День первый

Ночь

День второй

День третий

Ночь

День четвертый

«Императрица Александра»

Часть II

День пятый

Ночь

День шестой

Дни седьмой и восьмой

Генри

Часть III

День девятый

Ночь

День десятый, утро

День десятый, пополудни

Ночь

День одиннадцатый

День двенадцатый

Ночь

День тринадцатый

Ночь

День четырнадцатый

Часть IV

Тюрьма

Доктор Коул

Правосудие

Невиновность

Свидетели

Решения

Спасение

Эпилог

Благодарности

О романе