Мануэла Гретковска

Женщина и мужчины

Клара склонилась над мужем. Тот силился поуютнее устроиться на мягком удобном диване и в собственном сне, в котором он подобно ныряльщику, принимая различные позы, мог преодолевать любые препятствия и даже сопротивляться собственным малоприятным мыслям, проплывавшим в его голове. Клара подняла с пола одеяло и прикрыла худощавое, спортивное тело мужа, слегка приобняв его, чтобы он снова не сбросил с себя то ли эту теплую шерсть, то ли ее, Кларины, руки. На какое-то мгновение, придерживая одеяло, она задумалась, сколько в этом жесте нежности, а сколько – насилия. Хватит ли ей сил и дальше быть домашним черлидером, всякий раз поощряющим мужа к сексу, к разговору, к прогулке?

– Уже шесть. Ты идешь со мной? – У нее заболели руки, и она отпустила покрывало.

– Погаси свет. – Он спрятал лицо между подушек.

Точно так же он прятался от действительности, проникая в ее влагалище. Вероятно, только тогда они и были по-настоящему близки – два нагих тела, потерпевших в любовной катастрофе и выброшенных на супружеское ложе, словно на пустынный берег. Пошла ко дну вся их прежняя жизнь, куда-то подевались общие друзья, остыл когда-то теплый дом…

– Я вернусь, – сказала она, поднимаясь. Хватило бы и этих слов, но она добавила: – Вернусь еще до полуночи.

Клара выключила ночник, свет которого был настолько слаб, что она невольно подумала, что он и сам бы скоро угас и опал из-под абажура, как опадают пожелтевшие от холода листья… В квартире воцарился густой зимний сумрак, и только гладь пола, слегка освещенная огнями с улицы, всякий раз подрагивала, когда за окном проезжал трамвай.

Перед зеркалом в прихожей Клара еще раз прошлась щеткой по своим ровно подрезанным волосам, которые на шероховатой ткани белого пальто выглядели особенно блестящими. Она направилась к двери, чувствуя, как стук ее каблуков поглощают мягкие черешневые доски. Такой пол она предпочитала новомодному ламинату, напоминающему своей безупречностью искусственные зубы. Для Клары всегда было хорошо лишь то, что естественно и безопасно. Поэтому семь лет назад она перестала быть хирургом.

1994

– Подпишите же! – просила Клара пациента, извивающегося от боли.

Она была почти уверена, что у него прободная язва, но еще раз просмотрела бумаги больного.

– Пан Дарек, через неделю у вас день рождения, вам исполнится всего лишь тридцать пять.

Было четыре утра, заканчивалась ее вторая ночь дежурства в приемном покое, и говорить ей было так же трудно, как ему – слушать.

– Все заживет, – продолжала Клара, – вы еще гулять и кутить будете!..

Она утерла пот с его лица и едва успела отскочить, прежде чем он, кашлянув, брызнул кровью. Санитар силой воткнул ручку в его стиснутый кулак.

– Вот здесь. – Он пододвинул бланк, удостоверяющий согласие на операцию. – Слушайтесь врача.

Больной швырнул ручку в окно. Сухощавый, почти мальчишеского сложения, небритый явно несколько дней, с лопнувшими от натуги и боли сосудами в глазах, он выглядел как злой и вместе с тем испуганный старичок.

– Где его жена? Кто-то был дома? – Клара только что получила результаты анализов из лаборатории. У больного, как она и предполагала, было внутреннее кровотечение. Ему срочно требовалась капельница.

– Жена не смогла приехать, – пробубнил врач «скорой», собираясь ехать на следующий вызов.

– Он что-то говорил… Говорил, что они в ссоре, – вспомнил санитар.

– А почему он в костюме на голое тело? – Клара помогла сестре снять с больного черный нарядный пиджак.

– Сам так. вырядился, – пожал плечами санитар.

Клара уже не уговаривала больного в надежде, что, услышав лязг хирургических инструментов, он сам поймет, что фехтует со смертью.

До конца дежурства оставалось три часа. Клара приняла женщину с отравлением, парня с переломом… «Надо узнать, как там пан Дарек в операционной», – подумала она, и в этот момент в комнату вошел анестезиолог.

– Клара, он отказывается. Наотрез. «Нет, потому что нет».

– Он еще не…

– Все еще в сознании, сукин сын.

– Он что, свидетель Иеговы?[1]

– Да нет, просто уперся. Мы уже и психиатра вызвали.

– Замени-ка меня на пять минут. – И Клара бросилась к открывающемуся лифту, набитому инвалидными колясками.

Когда пана Дарека привезли, она сосредоточилась главным образом на симптоматике, боясь поставить неправильный диагноз. Она знала, что люди часто заблуждаются относительно своего заболевания, иногда даже лгут, стремясь скрыть причину, спровоцировавшую приступ, – например выпивку – или избежать оперативного вмешательства. Она умела докапываться до истины и убеждать самых несносных пациентов, будь то впавший в маразм старичок или оглушенный страхом орущий ребенок. В их тупом упрямстве она находила брешь, в которую мог проникнуть ее здравый рассудок.

Пациент лежал лицом к стене и дрожал от боли и изнеможения.

– Пан Дарек. – Клара дружески взяла его за руку, проверила пульс. – Я вам помогу. Помогите и вы мне. Скажите, почему…

Он закрыл глаза. Из-под его век заструились слезы.

– Вы меня слышите, пан Дарек?

Но тот лишь уткнулся лицом в подушку.

– У вас кровотечение, да, сильное внутреннее кровотечение. – Она карточкой потерла его синюшную руку. – Вы… ты же обрекаешь себя на смерть! А так нельзя. Это уже какая-то самоэвтаназия.

– Эв… эвта… Да мне до задницы, от чего я умру! – выкрикнул он, в злобе выплескивая свою боль.

– Так если тебе плевать, умрешь ты или нет, почему бы тебе не остаться в живых?! – тоже закричала она, надеясь хоть как-то повлиять на него.

Он умолк и больше не отзывался, будто замуровал в стену все свои слова.

– Упертый тип, – сказал в дежурке хирург. – Таких обычно из тюрем привозят после того, как они там чего-нибудь наглотаются.

– Это я к нему ездил – вроде бы нормальный человек, – вмешался врач «скорой», который, как и Клара, закончил ночное дежурство, но задержался в больнице, чтобы поддержать коллег.

– Я понимаю, со страху люди всякое творят, но ведь у него такие боли, что каждый нормальный человек предпочел бы лечь под нож, – рассуждал хирург. – Чокнутый он, что ли? Тогда какого дьявола он звонил в «скорую»?

– Он хочет умереть назло жене. Она ушла от него, – отозвался психиатр. – Потому и принарядился, все еще надеясь на какой-то шанс.

– Бытовуха… ну конечно же. А баба и не собирается приезжать его уговаривать. Ведь лучше быть вдовой, чем разведенкой. Оно пристойнее как-то, – заметил хирург.

Кларе уже пора было возвращаться в свою пропитанную запахом лекарств квартиру, где ее ждала изъеденная раком до самого мозга мать. Она не могла выбирать между ее последними днями на этом свете и той жизнью, которая догорала сейчас в операционной. После четырех часов кровотечения у пана Дарека начался бред, и психиатр мог наконец разрешить оперативное вмешательство. Черный костюм больного и забрызганные рвотой лаковые туфли без шнурков были отправлены в камеру хранения.

Клара прохаживалась по коридору, залитому утренним солнцем, которое, как ей казалось, выжигает из нее ночной кошмар.

– Здравствуй, дорогая, – услышала она рядом теплый, сердечный голос профессора Кавецкого.

Он, как всегда неразлучный со своим кожаным сундучком, направлялся к операционной, на ходу снимая плащ и разматывая шарф. Профессора считали чудаком и фантазером, выискивающим в самых обыкновенных болезнях истинные, по его мнению, причины их возникновения. Открыв кабинет акупунктуры, профессор тем самым отдалился от традиционной медицины и добровольно обрек себя на изгнание из круга серьезных врачей. Его вызывали только в самых безнадежных случаях, когда все известные методы лечения были исчерпаны и больному, как говорится, «за счет заведения» предоставлялся некий альтернативный метод, а Кавецкому – возможность лишний раз продемонстрировать его безрезультатность. Клара год работала с профессором в хирургии, прежде чем он занялся своим китайским ремеслом. Теперь при каждой случайной встрече в больнице он предлагал ей стать его ассистенткой. Клара недоумевала, откуда такое внимание к ней.

В тот раз профессор многозначительно улыбнулся Кларе, но ничего не сказал.

– Я согласна, пан профессор! – крикнула она ему вслед. – Но при одном условии: скажите, почему именно я?

– Потому что вы мне нравитесь, – ответил он, не оборачиваясь.

Сколько Клара себя помнила, она всегда хотела быть врачом. И специализацию выбрала еще в детстве, рисуя на куклах красным мелком послеоперационные шрамы и отметины. Теперь, в двадцать семь лет, она была хирургом. Призвание обернулось неурочными вызовами на работу, ночными дежурствами по графику и вне его, когда нужно было кого-нибудь заменить. А тут еще заболела мать. Клара посвящала ей все свое время, зная, что при таком диагнозе на жизнь, точнее, на умирание, остается полгода. Будучи еще в здравом рассудке, мать хотела облегчить дочери участь и просила поместить ее в хоспис. Когда метастазы дошли до легких и мозга, мать начала падать с кровати – словно инстинктивно стремясь поближе к земле, чтобы прекратить страдания. Клара вкалывала ей максимальные дозы морфия, но боль усиливалась, все безжалостнее разрывая спайку между душой и телом.

Клара перешла работать в «скорую», чтобы можно было больше времени уделять матери. Вылечить ее было невозможно – об этом никто и не заикался, кроме совсем уж отъявленных шарлатанов. Клара терзалась мыслями о том, что вовремя не заметила симптомов, свидетельствующих о начале болезни: покалывание, головокружение, тошнота… К ней навязчиво возвращался голос профессора Кавецкого с его мантрой: «Для медицины болезнь – это зафиксированная неполадка в работе органа. Акупунктура же занимается предваряющими ее симптомами, первыми функциональными нарушениями в организме. Поздно лечить уже развившуюся болезнь – умнее сделать все, чтобы предупредить ее».

Клара не жалела о том, что бросила хирургию. После сосредоточенного напряжения на операциях она не умела, как другие, расслабиться, притормозить, выпить… «Я не гожусь для этой работы. Она меня переутомляет». Однажды она увидела себя со стороны, после того как, удаляя аппендикс, едва удержалась, чтобы не вырезать пациенту все остальные органы – с целью профилактики. «Скорая» тоже утомляла ее – было много тяжелобольных, пострадавших в авариях… Кларе все время казалось, что ее помощь приходит слишком поздно. После работы, поворачивая ключ в заржавленном замке, она тоже чувствовала себя опоздавшей. Не сумела спасти собственную мать, не уберегла ее от болезни – какой же из нее врач?

Клара пошла к Кавецкому, потому что идти было больше некуда. Она постепенно отдалялась от медицины: из хирургии в «скорую», из «скорой» в поликлинику, а закончит, может статься, в какой-нибудь фармацевтической фирме… Будет торговать пилюлями. Ее будут возить, будут хорошо платить… Те из знакомых врачей, которые уже занялись этим, твердили, защищая себя: «На что-то ведь надо жить, правда?» В случае Клары еще был вопрос: «Зачем?» С этим вопросом она готовилась к смерти матери.

– Пан профессор, скажите хоть теперь, почему вы предложили мне у вас работать? – Говоря это, Клара училась измерять тело пациента с помощью большого пальца.

– Ответ – в ваших руках. Я сразу понял, что эти руки мне сгодятся. – Он подал ей серебряную иглу с золотой насадкой. – Тому, что вы усвоили за три месяца, я посвятил целый год. Закройте глаза. – Он приложил ее ладонь к боку мальчишки-пациента. – Двигайте пальцами… вот здесь, чувствуете? – Он нежно вел ее руку.

– Да. – Кларе и в голову не приходило, что придется заново изучать строение человеческого тела, да еще методом Брайля. – Точки, в которые надлежит колоть… они теплее. Чуточку теплее.

– На полградуса! Энергия! Энергия – вот что дает нам жизнь! – Профессор любил рассуждать о неуловимой энергии, сотрясающей мир судорогой жизни.

В присутствии посторонних он маскировал свой энтузиазм и слово «энергия» заменял на «функционирование». В кругу учеников, нисколько не стесняясь, он издевался над традиционной медициной, ничего не желающей знать о меридианах энергии:

– О, эти меридианы – хрупкие пути энергии, пути, переплетающиеся в каждом живом организме…

В клеенчатом фартуке, плотно охватывающем живот, профессор метался вокруг пациента, разъясняя действие акупунктуры. Он смахивал на ребенка, поглощенного устройством игрушки. Вероятно, иглы длиной в несколько сантиметров в воображении Кавецкого представлялись высоковольтными столбами, которые он вбивал в пространство человеческого тела, пересеченное холмиками и углублениями, и затем ждал, когда между ними побежит ток целительной энергии. Сбоив энергетических потоках, по его мнению, приводили к ослаблению органов, а ослабленные органы, в свою очередь, еще больше блокировали энергетические потоки, что в результате вело к болезням и смерти.

После похорон матери, навещая могилу, Клара собирала с могилы замерзшие букеты и венки. Пронизывающий ветер развевал ленты: «Дорогой пани профессору от воспитанников Второго медицинского», «Нашей наставнице – выпускники 1985 года»… Клара то и дело останавливалась передохнуть, утереть слезы, стоявшие в глазах.

В боковой аллейке, неподалеку от мусорных баков, она заметила белый памятник, на котором не было имени, фамилии, дат рождения и смерти, а только одно слово, выгравированное большими черными буквами: МАМА. Все остальные надгробия, исписанные сверху донизу, вдруг показались Кларе учетными карточками, непостижимым образом выросшими из земли. Она присела на небольшую скамейку у горы выброшенных венков с траурной парчой и расплакалась, больше не сдерживая слез. Она прикрывала рот скомканной перчаткой, кусая ее зубами, как эпилептик кляп, и сотрясаясь от рыданий и холода. В этом приступе печали Клара вдруг до ужаса отчетливо осознала свое одиночество. Отец не прилетел из Австралии на похороны. Клара была пятилетней девчушкой, когда он сбежал от них. С того времени они виделись всего два или три раза. Павел, друг-однокашник, практикует в Штатах. У Иоанны после рождения ребенка нет времени для Клары. А сама она, отказавшись от всех амбиций, станет теперь акупунктурщицей, посмешищем для других, может, и менее способных коллег, но подтвердивших свою специализацию. Она ведь начинала вместе с ними и была ничем не хуже их, однако выбилась из колеи. После смерти матери у нее осталась квартира, то ни единого источника дохода – и никого рядом.

– Это несправедливо, МАМА, мамочка!..

«Несправедливо, что ты умерла. Несправедливо, что мой преподаватель, моя большая любовь с последнего курса учебы, и не собирался оставлять свою жену».

В последнем Клара убедилась, случайно заглянув в его письменный стол.

– Клара, что это ты там ищешь? – крикнул он ей тогда из ванной комнаты при кабинете.

Они встречались у него, поздними вечерами, когда уходили уборщицы.

– Я пролила вино, – ответила она, промокая пятно бумажным полотенцем, – и проверила, не попало ли в ящик.

На самом верху лежала фотография его жены, исчерченная маркером: коррекция губ, глаз… Через месяц он планировал открыть собственную клинику пластической хирургии. В преддверии переезда деловая документация была перемешана с личными бумагами.

– Ты будешь ее оперировать?

– Кого? – притворился он удивленным. – Ах, да… Это будет ей подарок на день рождения. – Он высунулся из двери ванной, обернув бедра одноразовой салфеткой. – Небольшая коррекция.

– За мой счет?

– Что?!

– Это не коррекция. Ты хочешь сделать ей мои глаза и губы.

– Такой разрез для нее как раз подходит, меньше придется резать, ну а то, что твои глаза похожи… Случайность. – Он пальцами вклепывал одеколон в кожу лица и по привычке натер им волосы на лобке, нежно поглаживая себя по яичкам. Подобная гигиена представлялась ему разновидностью любовной прелюдии. – Не ревнуй. Ты же знаешь, что ревность беспри… – Он не закончил, целуя ее в губы.

– Беспричинна? – Клара оттолкнула его и села у стола, желая тщательнее рассмотреть фотографию. – Ревность беспричинна, потому что твоей жене уже больше сорока? Знаешь, как я себя чувствую?! – «Будто ты содрал с меня кожу и унес ее в пещеру, чтобы накрыть свою жену», – подумалось ей.

– По-моему, ты преувеличиваешь. Покажи-ка мне. – Он надел очки с узкими линзами. Капли воды еще стекали с его мускулистого торса, который соответствовал скорее тридцатилетнему культуристу, нежели врачу средних лет. Занимаясь с ним любовью, Клара словно была с двумя мужчинами – юным и зрелым. Иногда ей казалось, что он – Минотавр или, как минимум, скрывает свое истинное лицо под маской с рогами. Клара силилась подсмотреть, каково же оно, это лицо. Для этого она научилась испытывать оргазм, не закрывая глаз, а затем и возбуждаться, наблюдая контраст между сокрушительной силой его мускулов и нежностью поцелуев. Их упругие тела гармонично совокуплялись, но головы всегда существовали порознь. Клара не могла постичь, о чем он в действительности думает, что здесь ложь, а что – мудрость пятидесятилетнего человека.

– Все красивое сходно, – процитировал он профессиональный слоган. – Ты – мой канон красоты, так что не удивляйся… Но только… Клара, ведь у тебя верхняя губа закруглена совсем по-другому… – Он ласково провел пальцем по ее губам.

– Пластическому хирургу муза нужна примерно так же, как стафилококк, – сказала она, поднявшись. – Я тебе не верю. Ни одному твоему слову.

– Не веришь в очевидное? Клара, да где же ты видишь тут сходство? – Он всматривался в снимок, заслоняясь им от Клары. – Может быть, нижняя губа немного похожа… Но это уж не от меня зависит. У семидесяти процентов женщин круговые мышцы лежат именно так. Да что я буду тебе объяснять… – Он сунул руку ей меле ног и притянул к себе. Она почувствовала, что сейчас его душистый палец проникнет в нее и сделает из нее бибабо.[2]

– Я не хочу. Из любовницы иногда можно сделать жену – не подумай, что я говорю это, потому что жажду выйти за тебя, – но из жены делать любовницу… Тебя что, перемкнуло?

– У тебя что, предменструальный синдром? – ехидно передразнил ее он.

– Не делай из меня идиотку. Да не бойся ты так, я не беременна, если ты об этом, я тебя не подставлю. Пошел ты…

– Клара…

Если бы она, дойдя до двери, вернулась, это означало бы признание своей ошибки. Ведь она сама позволила обворожить себя, поведясь на все эти обещания, совместные уик-энды… Желая быть тактичной, она не выспрашивала, когда же они станут жить вместе. Напротив, это он, чувствуя момент, порой строил планы: «После моего развода ты переедешь ко мне… Нет, лучше мы купим новый дом за городом. Подтвердишь специализацию, и будем работать вместе. Может, сперва тебе сдать на анестезиолога?»

Но чем ближе было открытие клиники, тем меньше времени у него оставалось на нее. Он даже начал отменять назначенные ранее свидания.

– Но если тебе понадобится помощь, можешь на меня рассчитывать, – уверял он ее.

Действительно, он купил Клариной матери специальную кровать для лежачих больных, прислал массажистку, договорился насчет дежурств медсестер. Они виделись раз в неделю, и он оплачивал ее такси с Жолибожа до центра. Быстрый секс при потушенном свете, как правило, стоя, среди обитой разноцветной кожей мебели на хромированных ножках. Он смотрел в окно, вглядываясь в пульсирующий внизу город. Она, опершись на подоконник, ощущала, как ее ритмично выталкивают туда, откуда она приехала, – в сторону серых улиц.

– Долбаная Варшава, – вдалбливался он меле ее ягодиц. – Скажи что-нибудь свинское, – приказывал он, хлебнув из надтреснутого хрустального стакана свою дневную порцию виски.

– Ты.

Высвободившись, она прислонялась спиной к одному из персидских ковров, висящих на стенах, и с миной мудреца выдумывала очередную акробатическую позицию.

– Смотри на меня, – приказывала она и, схватив его за густые с проседью волосы, поднимала ему голову.

Эрекция взгляда – твердо, прямо в нее, до последней капли.

Потом они в изнеможении падали на диван и хохотали над своими притворными извращениями, и Минотавр в мгновение ока погружался в тяжелый, почти животный сон.

Не проверяя, где, согласно билету, ее место, Клара узнала в полумраке кинозала профиль Иоанны. Вздернутый нос, платиновые локоны. Это был первый выход Иоанны «в свет» после рождения Михася.

– Никакого попкорна, и убери шоколадки, я же кормлю, – отмахнулась от угощения Иоанна.

Они покинули зал, так и не досмотрев «Четыре свадьбы и одни похороны». У Иоанны промок лифчик.

– Я ведь вложила двойную прокладку, не носить же с собой цедилку! – притворно возмущалась она, протирая соски в туалете. – Что тут поделаешь, протекает… Тоже приятно. Я так смеялась… Молоко будет веселое.

– Помочь тебе?

– Нет. А ты-то хоть раз улыбнулась, горе мое?

– Ага, вот тебе и весь смысл романтических комедий: парень влюбляется в девушку, и… можно нахохотаться до слез. – Кларе вспомнилось, как в школьные и студенческие годы они с Иоанной рассказывали друг другу о своих романах. На втором курсе Иоанна познакомилась с Мареком и наконец перестала гулять с несколькими парнями одновременно, как делала это раньше.

– Ты поссорилась с… – Иоанне достаточно было одного взгляда на Клару.

– Нет.

– Тогда почему ты тащишь в кино меня? Ты с ним не видишься?

– Когда? Слишком много всего. Мама, клиника…

– Если он не встречается с тобой, значит, встречается с другой. Без вариантов.

– Просто скажи, что он тебе антипатичен.

– Он все так же драит себя губкой? Лучше бы вычистил хорошенько собственную биографию.

– Мне это не важно.

– Купи ему на Рождество средство от извести и ржавчины. Для пениса. «Помочился – продезинфицируй! Эякуляция без ржавчины!» – пародировала Иоанна рекламу.

Клара легонько стукнула ее рюкзачком. У Иоанны зазвонил телефон. Она достала радиотрубку, которую ее муж. получил у себя на фирме. Одна из первых мобилок на всю Польшу. Пудовая гиря снобизма.

– Отлично, ты очень правильно поступил. Целую. – Иоанна снова завернула трубку в маленький плед и положила в сумку. – Михась там ревом заходится. Зайдешь к нам?

– Не зайду, просто провожу тебя. – Кларе не хотелось больше слушать житейские советы, и она рассказала Иоанне о безумной идее профессора Кавецкого отправить ее в Китай.

От дома Иоанны до Жолибожа Клара шла пешком, то и дело спотыкаясь на разбитых тротуарах. Она вспоминала разговор с Иоанной и думала о девушках, посетительницах его кабинета, о том, что они слишком хороши для пластических операций. Наверняка эти консультации не обходятся без секса – ведь у них такие молодые, преисполненные желания тела… По лабиринтам улиц они бегут в его убежище, чтобы принести себя в жертву, и он, как истинный Минотавр, пожирает их, как пожирал до этого ее молодость.

– Я брошу его, – уговаривала себя Клара – и снова ждала его звонка. – Я же не идиотка, чтобы дождаться с его стороны поступка, который когда-то совершил мой отец. Я не позволю, чтобы еще кто-то так ко мне отнесся.

Отец оставил их, когда Клара была еще малышкой. Никаких тебе скандалов, упакованных чемоданов и хлопающих дверей. Еще утром они вместе завтракали за столом, накрытым клеенкой, а вечером он не забрал ее из детсада, потому что после работы пошел в магистрат оформлять развод. Так мать и дочь вмиг оказались «разведены» с одним и тем же мужчиной.

– Я должна его бросить, иначе сойду с ума. Нельзя же любить чудовище, – мысленно повторяла Клара, сидя возле матери, которая за несколько дней до смерти впала в кому.

Глядя на высохшую кожу ее лица, которая словно прилипла к черепу, на отчетливо проступающие кости рук, Клара подумала: «Вылезают спицы из колеса жизни. Мы с ней так похожи, мы должны умереть вместе».

Клара сняла черное платье и чулки и стала втыкать себе иглы в самые чувствительные места: под ногти, в ступни и живот. Она вращала их согласно инструкции профессора: «Приводя иглу в движение, мы эффективнее возбуждаем энергетическую точку», нажимала даже сильнее, чем требовалось, стремясь усилить боль.

Полураздетая, Клара отключила телефон и принялась за уборку. Здесь все еще оставался дух матери, ее запах и остатки тепла, в котором Кларе хотелось согреться. Вечером она бродила из одной комнаты в другую, садилась за кухонный стол, плакала у пустого бокала из-под вина и снова кружила по квартире, касаясь рукой стен, кафельных плиток, коврика из «Цепелии»,[3] покосившихся деревянных окон… Один круг, второй, и опять по новой… вдоль событий и воспоминаний прошлой жизни.

Чувствуя, что сама не в силах остановиться и прервать эту безумную погоню за памятью, она достала из сумочки снотворное.

Проснувшись, Клара увидела себя нагой, облокотившейся о кухонный стол.

Клара вытащила из шкафов одежду и стала развешивать ее по стульям, которые удручали своей сиротливой пустотой. Теперь они были похожи на распрямленные спины хорошо знакомых ей людей: вот спина Минотавра в свитерке, взятом напрокат, когда они вместе были на море. А это спина отца в тренче[4] – такие носили в начале семидесятых… Стул матери Клара одела в ее летнее платье – она и не знала, что это серое платьице в алую точечку, с пуговицами спереди сохранилось и все еще висит в шкафу. Над ним так легко вообразить отдохнувшее лицо матери с ясными глазами и алой ниточкой губ… Кларе захотелось было нарядить пустую табуретку во что-нибудь детское, но… нет, они не будут пока что говорить о детях, ведь разговор должен получиться приятным, не так ли?

– Вам и говорить что-то не обязательно, я и так вижу, что вы со мной согласны, – сказала она, садясь за стол. – Продам я эту квартиру, горько мне… Да и прежние соседи давно разъехались или умерли. На нашем этаже уже все чужие… Милые мои, – обратилась она к разряженным стульям, – мы с вами собрались вместе в последний раз. Все, что здесь происходило, останется между нами. Как всегда, когда Клара хотела что-то скрыть, она была убедительна. Скрывать что бы то ни было, и прежде всего свои чувства, было для нее гораздо легче, чем проявлять их.

Она вымыла волосы и, преградив тошноте путь горбушкой черствого хлеба, отправилась в город. Профессор Кавецкий дал ей недельный отпуск после похорон матери. Клара выдержала три дня.

– Пан профессор, я решилась. Еду.

– Знаю, знаю, – потрепал он ее по плечу, дохнув на нее ароматом гвоздики. Профессор любил жевать эту пряность, которая не только приятно пахла, но и обладала антисептическим свойством. – Я уже подал в посольство представление на вас.

– Но…

– Нужно подождать, и вам дадут студенческую визу.

– Да откуда же вы… Я ведь только сегодня решила…

– Пани Клара, золотце вы мое, – назидательно отозвался профессор, – у старого человека уже нет ни былых сил, ни возможностей, но опыт-то у него есть! – И он добродушно рассмеялся.

Клара была смущена и слегка обескуражена его проницательностью и стремлением ее опекать. Старик опять все предусмотрел. Стало быть, ее раздумья и терзания в четырех стенах последние несколько дней были все равно что детские капризы в песочнице? Девчушке просто вытерли нос и показали, как лучше всего построить свой песочный замок.

Неужели профессор почувствовал, что с ней творилось? Она машинально коснулась тщательно проведенного пробора, глянула, не прилипло ли чего-нибудь к пуховику. Руки тоже были чистые, только под ногтями осталось немного штукатурки.

– Клара, ваше путешествие в Китай действительно имеет смысл. Есть мудрая китайская пословица: «Если я тебе скажу – ты забудешь. Если я тебе покажу – ты запомнишь. Если я тебя заинтересую – ты поймешь».

Клара решила продать квартиру еще до отъезда. Агентство выбрала то, что ближе к дому, прочитав на рекламном баннере: «Недвижимость от Вебера». Она понятия не имела, как делаются подобные дела. Проценты от сделки, реклама…

– Чай? Кофе?

Агент подробно расспрашивал Клару о метраже квартиры, ее состоянии, планировке и все записывал. В конце концов он спросил, почему Клара хочет избавиться от двух восхитительных комнат с окнами на юго-восток и от кухни, выходящей на запад.

– Прошу прощения, но это важно, – уточнил он. – Люди порой затевают склоку из-за нескольких недостающих сантиметров под строительство, а уж почему квартира продается – спросят непременно.

– Что ж, люди сейчас никому не верят. Такие нынче времена.

– Да, такие вопросы, вероятно, бессмысленны. Дом может быть спроектирован хорошо или плохо, может требовать капитального ремонта или косметического… Но чаще всего это не те причины, по которым люди покидают его. Разве от дома зависит, счастливо ли в нем живется?

Кларе показалось, что, закончив вопрошающей интонацией, он словно ждет от нее ответа: счастливо ли ей живется?

Они были примерно одного возраста. Уверенный в себе спортивный мужчина в вельветовом пиджаке и фирменных джинсах не отводил от нее взгляда, в котором и намека не было на торгашескую услужливость. Не было в нем и бесцеремонности, присущей новоявленным бизнесменам – тем самым ребятам, выросшим при социализме, которые в костюмчиках для церковного причастия усердно приобщались к тайнам капитализма.

Они говорили о строительстве метро до площади Вильсона, об эффективности лекарств от гриппа, об акупунктуре. Клара нервно покручивала браслетик часов, отслеживая – нет, не время, а его потерю. Ее раздражал этот орнамент слов пустой учтивости.

– A y меня есть кое-что особенное, – вдруг сказал он, стараясь приковать ее внимание.

Он направился к шкафу – высокий, энергичный, с печальными карими глазами. Двигался осторожно, словно боясь расплескать темную серьезность взгляда.

– Оригинальный матэ, знаете ли. Чилийский, – продемонстрировал он картонную коробочку.

Клара что-то припомнила о матэ из «Игры в классики» Кортасара. Эту книгу, рассыпающуюся на листочки и прошитую шнурком, кто-то дал ей почитать в выпускном классе.

– Но, кажется, мне больше понравилась «Сто лет одиночества».

– М-да, хорошие были времена, – задумчиво произнес он, заливая матэ кипятком. – Из всего этого «магического реализма» остался разве что Фидель Кастро со своими речами. Ничего удивительного, что Маркес с ним дружит. Вы разве не знали?

Клара пила матэ и не стремилась поддерживать разговор.

– Так, значит, вы продадите квартиру и откроете свой кабинет в предместье? – Он плотнее закрыл дверь, чтобы отгородиться от грохота пневматических молотков, доносившегося с улицы.

– Вы просто интересуетесь альтернативной медициной или у вас лично проблемы со здоровьем?

– Я похож на больного?

– Давно ли вы проходили медосмотр, измеряли давление?

Подавая ему руку при встрече, она ощутила холод его ладони и отметила белевшие между пальцами вмятины от шариковой ручки.

– Давно. Еще до того, как удрал из армии. – Зазвонил телефон, и он взял трубку: – Вебер у аппарата, слушаю. Гм… Позвоните после четырех часов. До свидания. – Казалось, он так занят Кларой, что другие клиенты только мешают ему.

– И далеко вы удрали из армии?

– В Иностранный легион. Серьезно, я хотел организовать освободительные отряды, но Польша спасла себя сама… А вы полагаете, у меня что-то с сердцем? Нет? С давлением?

– Подозреваю.

– Просто так, на глаз, без фонендоскопа? Правда?

– А вы правда сумеете продать мою квартиру в месячный срок? И придете на медосмотр?

– Торжественно обязуюсь.

Его улыбка была сродни той, что демонстрируют портье за стойкой респектабельной гостиницы, как бы гарантируя гостю комфорт и солидность.

– Мы повесим в окне баннер, дадим объявления в газеты… Жолибож всегда в цене. Вы оставите мне ключи или будем всякий раз договариваться?

– Вы о чем?

– Клиенты должны смотреть квартиру… – Против такого довода Кларе нечего было возразить.

Коттедж Иоанны в новом пригородном районе Варшавы отличался тем, что на его флагштоке красовался бело-красный государственный символ Польши. Марек, муж Иоанны, был горд тем, что родился поляком, и преумножал эту свою гордость с появлением на свет каждого очередного потомка. И Марек, и Иоанна мечтали о многодетной семье, о том, как целая процессия богобоязненных чад степенно следует за отцом-кормильцем (которого вечно не было дома) и заботливой матерью-нянькой. Регулярные воскресные мессы, просмотр патриотических телепрограмм и горы памперсов убеждали их, что они движутся в верном направлении.

Когда в гости к Иоанне приходила Клара, этот водоворот семейного энтузиазма поглощал и ее. Качая на руках Михася, завернутого в одеяло, она позволяла себе на время забыть о собственном неверии в семейную идиллию. Запах яблочного пирога, подгоревшей каши, брошенные в ванной мужские носки, собачий лай и детская возня – не это ли атрибуты счастливых будней?

– Люли-люли, – прижимала Клара к своему черному траурному платью плачущего Михася. – Ничего не понимаю: все время приходят люди, смотрят, придираются и… И ничего.

– Не беспокойся, продашь ты эту квартиру. Знаешь, какое сейчас движение в торговле недвижимостью? Шестеро наших знакомых купили дома здесь, рядом с нами! Наверное, мы скинемся и сообща построим ограду, – утешала ее Иоанна, осторожно наполняя чайную ложечку сиропом.

– Мама, продай! Ну продай же его наконец! – Пятилетняя Габрыся в очках ткнула пальцем в ревущее одеяло.

– Детей не продают. Вот, выпей это.

– Разве же это ребенок? Дети красивые. А это – ново… новорож-ден-ный, вот. И он толстый. – Она даже носик сморщила от отвращения.

– Ты тоже такая была.

– Я?! Меня что же, потом собака обгрызла? – Габрыся схватилась ручками за худые бока. – Тогда положите его в миску Суни, она любит его лизать.

– Габрыся! – Резкий окрик матери унял коварные фантазии дочери. – Чтоб не смела давать собаке лизать Михася! Иди поиграй, ты нам мешаешь.

Девочка обиженно подняла глаза, сминая ручонками фланелевый передник с набивными кошачьими мордочками. Вылитая Иоанна в миниатюре: те же волнистые белокурые волосы, та же непокорная мина. По крайней мере такой Иоанна была в годы учебы – бунтарка, безапелляционно отстаивавшая свои права, предводительница студенческих акций неповиновения.

– Видишь ли, милая, – Клара присела на корточки рядом с Габрысей, – малыши рождаются пухленькие, потому что они в упаковке. Жирок будто ватка, ну, или упаковочная бумага – та, в которую заворачивают подарки, – защищает их, чтобы ничего не сломалось, не разбилось. У малюсеньких деток малюсенькие пальчики…

Клара говорила ласково, точь-в-точь тоном своей матери, повторяя ее любимые уменьшительные словечки. Это было все равно что надеть мамино любимое выходное платье и стать похожей на нее: «Кларочка, милая, обними мишку, смотри, какой он малюсенький! А когда ты проснешься – мама с папой уже будут дома».

– Тетя, но зачем нам Михась? – Габрыся поняла Клару по-своему. – Ничего себе подарок! Кто же такие дарит?! Может, педофилы?

– Ты знаешь, кто такие педофилы?! – Иоанна глотнула из бутылки немного детского сиропа.

– Это такие плохие для детей дяди, а что? – Малышка чихнула и уже было удобно устроилась в кресле, готовая к светской беседе.

– Ну все, все, марш отсюда. – Иоанна вывела Габрысю из комнаты.

У Михася была температура, он ныл и ерзал, силясь высвободить головку из шерстяной шапочки. Клара поцеловала его в щеку. Жирный и мягкий, он пахнул кислым молоком и с такой же вероятностью мог быть пачкой масла, упакованной в одеяло.

Иоанна снова взяла его на руки и принялась баюкать.

– Так о чем ты говорила? Нет желающих? Это невозможно.

– Мне тоже кажется, что невозможно. По квартире ходят толпами, понимаешь, толпами – и молодежь, и старички… Даже на унитаз садятся – проверяют, удобен ли. Паранойя. Я уже и с агентом подружилась…

– А тому ты звонила?… – Иоанна нарочно не назвала имени, будто произносить его в порядочном доме было непристойностью. – Ведь у него есть связи. Пол-Варшавы проходит через его клинику.

– Йоська, перестань меня проверять. Я же сказала, что порвала с ним.

– Ну тогда я обзвоню наших знакомых. Сейчас все куда-нибудь переезжают и одни других подговаривают. Представляешь, Мареку предлагали департамент… Мареку! Да за письменным столом он заснет быстрее, чем в кровати! – Иоанна захихикала. – Слушай, Клара, а может, ты возьмешь кредит и купишь что-нибудь приличное возле нас? Скоро здесь подключат канализацию, будет нормальная автотрасса и пустят автобус к центру Варшавы.

– А я-то думала, что вам до Варшавы алую ковровую дорожку раскатают.

Клара слышала о том, как строился этот элитный район: земли за бесценок, общинные деньги на парк развлечений – и это в деревушке, где прежде и тротуаров-то не было, а ухабистую дорогу освещали разве что огни случайных автомашин. В окрестностях новый район прозвали «подводным», поскольку ходили слухи, что бритоголовые массивные русские, которых наняли на стройку, – это безработный экипаж подводной лодки.

– Мне бы что-нибудь поближе к больнице – район Грохова или Саски…

Да, лучше всего ей подошла бы многоквартирная новостройка, где на свежих стенах и потолках еще не наслоился груз чьих-то проблем и горестей. В квартире Клары на Жолибоже от многократных побелок углы настолько закруглились, что, лежа на кровати, она видела не квадратный потолок, а свод пещеры. Старая, довоенная газовая установка где-то сифонила, и казалось, что это смрад замурованного в стену живого существа, которое притаилось там до лучших времен. Кормилось это существо, должно быть, известиями из старых газет, спускаемых в унитазы: 1939 год – Führer in Warschau,[5] 1953 – смерть Сталина, Марек Хласко[6] со товарищи; 1976 – повышение цен на сахар, 1981 – «Гражданки и граждане»[7]… Лишь после 1990 года на смену столь питательным газетам в некоторые квартиры пришла диетическая туалетная бумага.

Мать Клары была историком, однако предпочла преподавать географию, которая не вызывала споров. Дочь узнала от матери, что их страна, в частности Варшава, стоит над тектоническим разломом, где сталкиваются две континентальные плиты – восточная и западная. Польша была на стыке, в наихудшей ситуации. Люди Востока смирились с тем, чего люди Запада пережить не могли бы. Может, поэтому история Польши – это вечные претензии и комплексы.

…Да, многоквартирная новостройка – пожалуй, лучший вариант. Вот только средств у нее на этот вариант не было.

Продать квартиру не удавалось, несмотря на все россказни Вебера. Он приводил самых разных людей – в осенних пальто, в дубленках, в шубах, с которыми Клара то и дело сталкивалась в тесноте лестничной клетки. Пока чужие бродили по ее дому, она предпочитала сидеть в кафе, изучая основы китайского по карточкам, что наксерил для нее профессор. Она все-таки решилась отдать ключи Веберу и попросила, чтобы он беспокоил ее исключительно в случае серьезных предложений.

Вебер был пунктуален. Клара собиралась уходить.

– Шье-шье, – придержал он ее руку с ключами. Опять у него холодные пальцы.

– Простите? – Клара не испытывала к нему негатива, несмотря на то что он ассоциировался в ее мыслях с утомительными визитами потенциальных покупателей. – Ах да! Шье-шье, – повторила она «спасибо» по-китайски. – Извините, мне, должно быть, следовало вчера отдать ключи вашей жене.

Он покраснел.

– Не понимаю. – Он никогда не говорил о жене, не носил обручального кольца. – Завтра я вывешу в окне баннер.

– Шье-шье, – и она сбежала вниз по ступенькам, а на повороте съехала по перилам, держа руки в карманах с крошками любимого petit-beurre.[8]

Она вновь была девчонкой, которая удрала из дому, оставив взрослых с их сложными, запутанными делами – Вебер, его жена… Клара проигнорировала длиннющий нудный ряд истершихся от времени ступеней. Она все еще четко помнила, где из перил торчит железный прут, где можно потерять равновесие и где безопаснее всего спрыгнуть.

Клара открыла глаза. Оказалось, она чуть было не налетела на сгорбленного соседа с таксой.

– Здравствуйте, пани доктор, – как-то осуждающе произнес он, глядя на непослушную девчонку в трауре.

«Вебер слишком уж нахально отвечает взаимностью на мою симпатию», – подумалось Кларе, пока она ждала трамвая, идущего в центр. Слишком уж подолгу смотрит ей в глаза, а у самого зрачки расширены. Слишком уж близко подходит к ней. Не похоже, чтоб он был мужем той женщины, которую она видела вчера.

Агентство уже закрывалось, женщина возилась с дверной решеткой, пытаясь ее опустить. Она повисла на ней всем телом, но там, видимо, что-то заело, и женщина во взъерошенной шубе болтала над землей ногами в «казачках». Наконец она спрыгнула – прямиком в лужу, обрызгав себя и подошедшую Клару. Чертыхнувшись, женщина снова отперла двери и зажгла в офисе свет.

Клара заглянула внутрь. На сегодня они с Вебером не договаривались – встречались всегда у нее, когда он приводил клиентов. Сейчас Кларе просто было по дороге – возвращалась от слесаря, изготовившего дополнительный комплект ключей. Подбросить бы их сейчас в агентство – тогда завтра можно будет отлучиться из дому, ведь у нее так много дел, которые необходимо уладить перед отъездом.

– Я опоздала – можно ли оставить у вас ключи? – Они были еще теплые – только-только со шлифовального станка.

– Для кого? – Губы женщины слиплись от помады.

– Для пана Вебера.

Женщина не пропустила Клару внутрь, просунула под решеткой руку с пластиковым пакетом, набитым не то пещами, не то тряпками.

– А вы… – заикнулась Клара. Она вряд ли решилась бы доверить ключи уборщице.

– Его жена.

Отдергивать руку было неприлично, и Клара поглубже сунула ее в протянутый пакет, однако, усомнившись, спрятала ключи в собственную перчатку, прежде чем успела осмыслить, что делает. Эта шкварка не вызывала у нее ни малейшего доверия. Возможно, она и говорит правду, возможно, действительно является женой Вебера – в конце концов, пару иногда создают совершенно несхожие между собой люди… Шкварка, как правило, остается в тени, в тылу – такой себе мешок с деньжатами. Он же – лощеная витрина. Кто знает, может, мафия продала Вебера этой бабище – тогда у него дурная карма, усмехнулась Клара, выходя из трамвая. Ведь он, кажется, верит в переселение душ и во всякую подобную дребедень – сам же говорил, что теория реинкарнации, по его мнению, весьма логична.

– Ах, вот ты где! – Клара поперхнулась крекером от неожиданности, прежде чем увидела, что ее обвили рукава темно-синего плаща Минотавра.

Засмотревшись на витрины Свентокшиской, она не заметила его роскошной шевелюры с проседью, хотя он и возвышался над уличной толпой. Да и снег к тому же приглушал шаги.

Вот и остались они наедине – что дальше? Начинать потрошить свои чувства в стерильной белой операционной?

Он потянул Клару за шарф. У нее потекли слезы.

– Я очень, очень любил твою маму.

Он не смог приехать на похороны, зато прислал самый большой венок – один из тех бесполезных, украшенных цветами спасательных кругов, которые могильщики бросают на свежий холм.

– Забери кровать, – попросила она.

– Отдай лучше в больницу, там пригодится.

– Угу… – Ей едва удавалось не разрыдаться.

– Клара, милая, никто бы не смог сделать больше, чем ты. Ты ей помогала всем, чем могла.

– Морфий ей помогал, а не я.

Он увлек ее в сторону кафе на углу Нового Света. Когда они вошли, он выбрал столик подальше от окна, около фортепиано.

– Холодно? – Он обтер ее замерзшие, мокрые от слез щеки. – Съешь что-нибудь горяченькое? – Он поманил официантку.

– Нет, чая вполне достаточно.

– Рад тебя видеть. Возьми по крайней мере глинтвейн.

– Чай с пончиком, пожалуйста.

– Ты похудела. Я о тебе беспокоюсь. Я слышал…

– Ничего, я справляюсь, – перебила она его.

– У Кавецкого? – с сочувствием спросил он.

– В четверг я улетаю в Китай.

Он взял бутылку коньяка с тележки проходившей мимо официантки.

– Сделай хотя бы глоток, – пододвинул он к ней рюмку. – Неужели ты хочешь быть какой-то знахаркой? Почему ты не сказала, что идешь работать к этому…

– Между прочим, он профессор.

– Иди лучше ко мне, у меня ты будешь прилично зарабатывать, по крайней мере кое-чему научишься.

– О да-а, – Клара выпила коньяк.

Она не любила алкоголь – пьянела даже от одного бокала пива. Но сейчас ей хотелось показать ему, что в ней хоть что-то изменилось. Хорошо бы продемонстрировать еще и выдержку.

Она не слышала, что он говорил, – видела только, как двигаются его капризные губы – губы гурмана. Если рядом не оказывалось изысканного блюда или нежной женской кожи, он готов был дегустировать и воздух.

– Ты мне не звонишь, потому что скучаешь по мне, – произнес он с теплотой в голосе.

– Что?

– Мы так одиноки. Но ты ведь сама сказала: все кончено… Что ж, я понимаю. Знаешь, когда меня одолевает искушение позвонить тебе, я отправляюсь бегать. Изматываю себя бегом.

Лабиринт Минотавра, как и полагается, был полон ловушек и тупиковых коридоров. Клара уже давно отказалась от идеи проследить его извилистые ходы.

– И ты в неплохой форме.

Он не уловил издевки.

– Ты покраснела.

– Дело в коньяке. Я должна идти.

– Клара, отбросим эти глупости, ведь это так редко бывает… У меня вот никогда… Нет, в самом деле, это такая редкость, когда два человека не просто рядом, а именно вместе… Поверь мне.

– И что я должна тебе сказать?

– Ничего, мне достаточно смотреть на тебя. Ты так красива…

Она знала эту его манеру, привыкла к ней, как женщины, живущие с пьяницами, привыкают к их болтовне, когда от признаний недалеко до оскорблений. Вот сейчас он непременно скажет что-нибудь такое, что ее наверняка заденет. Нет, ничего оскорбительного, ведь нокаутировать можно и чем-нибудь эдаким, поэтическим – подойдет и цитата из Коэна, и сравнение с Одри Хепберн из «Завтрака у Тиффани».

– Когда с нас сходят краски юности, мы все становимся седыми, – произнес он, накручивая на палец ее мокрый от снега локон.

Интересно, откуда он это выкопал, подумала Клара. На прессу времени у него нет, читает разве что специальные журналы на немецком. Книги – только в дороге. Покупает их обычно в аэропорту, просматривая список бестселлеров, и подыскивает себе что-нибудь серьезное, в твердом переплете. Да, он имеет обыкновение брать с собой чтиво и любовницу. Она была с ним в Тунисе и в Греции – плавала, загорала, а он, лежа на матраце в бассейне, добросовестно перелистывал страницы какой-нибудь модной новинки, смачивая пальцы в воде. Клара подозревала, что о прочитанном он подробно докладывает жене, обеспечивая себе тем самым почти безупречное алиби. «Милая, все время были конференции, а потом я спал и читал. Просто оторваться не мог. Думаю, ты согласишься со мной, что вещь потрясающая…»

Солидные тома он оставлял в своем кабинете. Порой среди них на короткое время появлялись и другие обложки, не вписывающиеся в коллекцию, – томик американской поэзии, альбом компьютерной графики, а однажды даже «Введение в славянскую керамику». Эти скромные книжечки знаменовали собой мимолетные любовные приключения – вероятнее всего, со студентками, а вот старательно подобранная литература должна была свидетельствовать об установившихся привычках и предпочтениях.

– Клара, я паковал вещи и нашел твои письма. И еще, помнишь, ты как-то отправила мне на Мазуры[9] свой диплом?

– Угу, заказным письмом. Я ухожу, а то консульство закроется и я не получу визу.

– Я подвезу, – полез он за бумажником.

– Нет, спасибо.

– Брось, я же только тебя подвезу.

На самом деле все эти слова – его уверения, ее сухой отказ – не имели никакого значения. Подлинный «разговор» происходил под круглой столешницей между ее, влажным влагалищем и его напряженным членом. Они охотно сцепились бы, подобно собакам, если бы только очутились сейчас в его кабинете… а лучше в гостинице, где их не будут удручать лишние воспоминания… Отменная память Минотавра намертво зафиксировала однажды подобранный к Кларе шифр, который никогда не давал сбоев: губы, соски, клитор, клитор губами и соски рукой одновременно…

Когда, бывало, он в ванной завершал приготовления к любовной битве, Клара включала телевизор и забавлялась с гостиничным сейфом, расположенным, как правило, в шкафу. Ей нравилось мечтать о спрятанных там драгоценностях. У нее самой не было ничего такого, что стоило бы спрятать в сейф, – ничего, кроме документов, поэтому она нажимала 1, 9, 6, 7 – год своего рождения – и прятала туда использованные трамвайные билеты.

Минотавр подкрадывался сзади.

– Красавица, – целовал он ее, – и чудовище, – величал он так свой член, прикладывая его к лицу Клары.

Она отодвигала крайнюю плоть, добираясь языком до головки. У него была необычная форма уретры: если у большинства мужчин она напоминала невыразительную запятую, то у него, немного вздернутая кверху, складывалась в плутовскую «улыбку», что как бы очеловечивало его член средних размеров, – мол, он не просто кусок мяса, реагирующий на прикосновения ее языка.

О да, им бы сейчас заняться любовью – на целый час, а может, и дольше, столько, сколько позволили бы его дела… А уходя, Клара забрала бы из гостиничной ванной бутылочки бальзама и геля для душа – на память о нежной роскоши.

И что? Они бы условились встретиться еще раз, потом еще… Затем он начнет отменять свидания и исчезать по выходным. А далее ее место в клинике займет кто-нибудь другой – тот, кому протежирует совладелец. Но Минотавр, конечно же, будет уверять, что все уладит, выкупит чужой пай и тогда они наконец будут вместе. «Зрелая любовь – это тебе не подростковые глупости, это ответственность», – поучал он ее всякий раз, когда она порывалась уйти. Оставаться с ним – означает вечно пребывать в состоянии дрессировки, чтобы в любой момент выполнить команду хозяина.

– Не нужно меня подвозить, – сказала Клара, поднимаясь со стула.

– Ну, как хочешь. – Он легонько укусил ее за руку, которой она придержала его плечо, веля оставаться на месте.

Он как-то придумал сентенцию: красивым женщинам должно целовать не руки, а груди.

– И почетно, и приятно. – Когда они были наедине, он в знак приветствия склонялся к Клариному декольте и почтительно чмокал ее чуть выше соска. – Вот увидишь, когда-нибудь такая мода придет.

Он показал ей открытку, привезенную с Крита. Старинная картинка: танцовщица в длинной юбке и корсете, поддерживающем обнаженную грудь. Позже он велел увеличить открытку и повесил эту барышню в холле своей клиники.

– Не забывай о том, что между нами было. – Он просунул руки ей под пальто и погладил груди.

До отбытия в Китай оставалось два дня. Две самые важные на данный момент вещи в Клариной квартире – рюкзак и сумка для ручной клади, которые Клара то паковала, то снова распаковывала, – переместились в угол. Багаж уступил место неожиданным гостям. Иоанна привела знакомого юриста, и тот нашел Кларину квартиру идеальным местом для своей конторы, да и цену счел вполне приемлемой. Он проверил подготовленные документы и, принимая во внимание скорый отъезд Клары, решил на следующий же день подписать с ней предварительный договор у знакомого нотариуса.

После ухода гостей ошеломленная Клара долго всматривалась в стены, которые отныне ей не принадлежали. Опасаясь снова впасть в то самое состояние, которое одолело ее в первые дни после смерти матери, Клара предусмотрительно ушла из дому. Она избавлялась от собственной биографии, от закутков и запахов, которые знала наизусть. Ей необходимо было вдохнуть немного свежего воздуха, не отягощенного чувством вины. Да, и еще забрать у Вебера ключи.

В агентстве она застала его жену. За письменным столом во вращающемся кресле восседал мужчина, по виду типичный бухгалтер – бледный человечек с усами, зарывшийся в цифры. Он прихлебывал кофе, который подливала ему в пластиковую кружку пани Вебер. Из взъерошенной женщины во взъерошенной шубе со взъерошенной «химией» на голове она превратилась в поникшую женщину с поникшими волосами, в свитерке поникшего розового цвета, словно прыщами, утыканном узелками затяжек. Когда Клара впервые пришла сюда, агентство показалось ей весьма современным офисом; теперь же, с этими двумя полусонными людьми, оно выглядело провинциальной конторой – этаким залом ожидания лучших времен.

– Добрый день, я уже продала свою квартиру и хотела бы забрать свои ключи, – вежливо произнесла Клара, не скрывая бодрого настроения.

– Слушаю вас? – поднял голову бухгалтер.

– Да, продала, увы, без помощи вашего агентства. Могу я забрать ключи? Я оставляла их пану Веберу.

Пани Вебер встала за креслом бухгалтера, словно стремясь показать, что является ему надежным оплотом.

– Это невозможно, – убежденно произнес он.

– Это та самая… – Женщина многозначительно подтолкнула его.

– Вебер – это я. Я хозяин агентства. Вы хотите сказать, что вы ко мне обращались…

– …и оставляли ключи? – договорила за него шкварка.

– Да… то есть нет. В данном случае нет, – призналась Клара.

– Так в чем лее дело? – Он нервно дернул себя за жиденький ус, который черной прорехой мелькнул между зубами, растущими будто из губы.

– Но я должна поговорить с паном Вебером! Когда он будет? – взволновалась Клара.

– Повторяю вам: Вебер – это я. А вы кто? Где расположена ваша квартира? – Он театрально раскрыл скоросшиватель.

– На улице Красиньского. Я Клара Моравска. Тридцать восемь метров.

Заглядывая в папку, она не знала, что ей требуется доказать и фигурирует ли она вообще в рубрике «Продается».

– Двадцать тысяч долларов, – добавила она для пущей достоверности, искренне желая разобраться в абсурдной ситуации.

– Но у нас нет никаких объявлений с улицы Красиньского, не так ли, Иолюся? Между прочим, отличное место, и дом, вероятно, кирпичный. Но вы у нас не значитесь… И в компьютере тоже… – Он кликнул мышкой. – Чего вы, собственно, хотите?

– Забрать свои ключи.

– Те самые, которых вы мне не дали? – ринулась в атаку пани Вебер.

– Спокойно, Иолюся. – Он оттолкнулся от стола и подъехал в кресле к Кларе. – Когда мы принимаем помещение к продаже, то подписываем с хозяином квартиры соглашение, после чего вешаем фирменный баннер. У нас с вами соглашения нет…

– Баннер пан Яцек собирался повесить сегодня.

– Яцек? – Бухгалтер крутанулся на кресле, словно исполняя сценический трюк, и шепнул в сторону кулис поникшей пани Вебер: – Черт побери, три процента от двадцати, – прикинул он потерянные комиссионные. – Твой Яцусь нагрел нас на шестьсот зеленых.

– Мой?! Да какой же он мой? Он твой племянничек! Эх ты!.. – Оттолкнула она от себя его кресло. – Твоя родия, ты и отдувайся.

– Разве это я его сюда пустил?

– Но надо же было кому-то починить компьютер! Барахлил ведь, – вызывающе тряхнула она челкой. – Интересно, сколько еще клиентов подобрал твой родственничек…

– Яцусь? Да нет же, он, наверное, вписал данные этой пани, а потом в компьютере что-то сломалось. – Тут Вебер вспомнил о Кларе: – Эта современная техника так быстро портится, что просто не поспеваешь за прогрессом, – похлопал он по монитору.

– Ну, коль уж вы были у нас отмечены, – заискивающим тоном вмешалась пани Вебер, – будьте любезны, взгляните сюда, – пододвинула она к Кларе скоросшиватель. – Может быть, покупатель вашей квартиры – один из наших клиентов? Иногда люди подписывают соглашение, а потом у нас за спиной договариваются между собой…

Ночь для Клары началась у входных дверей, словно в исповедальне. Стоя в темной прихожей, она через цепочку выслушивала Яцека Вебера. Тот, сгорбившись, преисполненный смирения, прикладывал руку к груди.

– Вы позволите мне объяснить?

– К чему мне ваши объяснения? Это бизнес вашей семьи. Ключи мне не нужны, завтра новый хозяин поставит другой замок.

То, что Яцек обвел вокруг пальца Веберов, не вызывало в ней возмущения – они сами смахивали на плутов. Она злилась на себя: надо же, дать себя так одурачить! А ведь он ей даже понравился.

– Это не то, что… – Он покорно склонил голову.

– Квартиру я продала, а все остальное меня не интересует.

Она знала подобных товарищей. Такие, как правило, горлопанят возле уличных лотков, а потом, бывает, дорастают до открытия собственного магазина и далее основывают серьезное дело. Вот и этот тоже старается раскрутить собственный бизнес. Во времена беззакония легальное воровство именуют предпринимательством.

– Будешь больше какать – будешь меньше плакать, – безотчетно произнесла она детский стишок, вдыхая застоявшийся пыльный запах лестничной клетки.

– Простите?

– Это вы уж меня простите, я устала, – намеревалась она закончить разговор и закрыть дверь. – Хотя, знаете… Все-таки вы мне порядком… накакали.

– Я бы сам купил вашу квартиру… – Раздался характерный щелчок выбитой пробки, и на площадке погас свет.

– О, не удивляюсь, вы столько раз ее осматривали, что и мне бы на вашем месте здесь понравилось. Спокойной ночи.

Клара закрыла дверь и какое-то время прислушивалась, ушел ли Яцек. За спиной у него она успела заметить цветы. «Отнеси-ка ты их лучше своей тетке», – с жалостью подумала она обо всех Веберах – поникшей шкварке, ее муже во вращающемся кресле и хитром племянничке. У самой Клары не было родственников: те, что по линии отца, куда-то запропастились с его уходом из семьи, а мать, единственная дочь своих родителей, которых она потеряла еще в детстве, не горела желанием поддерживать контакты со своей дальней родней. Эти связи, так или иначе, полны садомазохизма: мазохизм заключается в невозможности разорвать кровные узы, а садизм – в необходимости их поддерживать хотя бы в праздники, подвергая ревизии список взаимных обид.

На площадке залаяла собака, и Клара расслышала испуганный возглас: «Кто это?!» того самого старика с таксой; он, видимо, наткнулся на стоящего в темноте Яцека.

– Опять электричество испортили! – выглянула соседка из квартиры напротив. – После смерти Моравской никакого покоя нет, днем и ночью тут ошиваются.

– А знаете, эта ее дочка, Клара, уже в «скорой» не работает, уволили ее, теперь в агентстве подрабатывает. – Старичок пытался взять на руки лающую собаку.

– Ой-ой, – соседка заметила все еще стоящего у лестницы Вебера и слегка прикрыла дверь. – Если б старуха дожила… Она ведь дочку на докторшу учила. Вот я вскоре тоже отправлюсь в мир иной и все ей там расскажу, пусть призовет свою Клару к порядку, а то стыд-то какой!

– Не закрывайте, посветите мне, – попросил старичок, направляясь к щитку, из которого сыпались искры.

Клара не собиралась вмешиваться в разговор госпожи Альцгеймер с господином Паркинсоном. Их старческие роптания на лестничной клетке – этой единственной сцене, где они чувствовали себя как минимум участниками некогда слаженного хора, подыгрывающими себе перестуком по водосточным трубам и радиаторам отопления, – не слишком ее волновали, однако ради памяти матери она все же решила объясниться и резко открыла дверь:

– Я не говорила, что съезжаю? – крикнула она так, чтобы донеслось и до глуховатого старичка, и до всех, кто подслушивал их под дверями. – Я съезжаю, и люди приходят смотреть квартиру. И этот господин тоже из а-гент-ства не-дви-жи-мо-сти. Проходите, пан Яцек.

Зажегся свет. Вебер торопливо воспользовался приглашением и тут же уселся в прихожей прямо на коврик для ног.

– Разрешите мне закончить, – спокойно произнес он.

Яцек никого не хотел обмануть или обокрасть. Он случайно находился в дядюшкиной конторе, когда она пришла продавать квартиру, и решил воспользоваться случаем, чтобы познакомиться поближе. Он архитектор и немного разбирается в квартирах – занимается внутридомовым отоплением, ну и всякое такое… Он сидел, опершись спиной о деревянную дверь и скрестив ноги, чем-то напоминая молодого смуглого Будду под деревом просветления,[10] – такая фигурка была в кабинете у профессора Кавецкого. Собственно, Вебер сейчас тоже пытался просветлить возникшую ситуацию, и Клара понемногу начала понимать. Он хотел поближе познакомиться с ней, договориться или… А у нее вечно ни на что не было времени: только здрассте, до свидания, здесь ванная, там кухня… Когда он просил его обследовать, она отвечала, что пока не принимает пациентов, готовится к путешествию и не знает, вернется ли.

– Глупости, я же шутила.

– Знаю, но я все равно боялся. Я уже не знал, кого приводить, у тебя побывали все мои знакомые, не мог же я все время приводить каких-то пенсионеров.

– То есть…

Как-то раз Клара вышла следом за Яцеком и его едва плетущейся «клиенткой», которая в свое время была связисткой жолиборских подразделений Армии Крайовой.[11] Вебер и старушка стояли в арке и пересчитывали мелкие деньги.

– Если бы никто не нашелся, я бы сам купил квартиру. Я бы не обманул тебя, не оставил на бобах.

– Ты им платил? Сколько?

– Достаточно.

– Ты с ума сошел.

– Это мое дело. – Он поднялся.

Она была его идеалом. До их встречи он и представления не имел, как должен выглядеть его идеал. Когда Клара вошла в контору, вся прежняя жизнь показалась ему пребыванием в темной комнате для фотопроявки, где он ждал, пока перед ним всплывет ее лицо.

Клара едва доставала ему до плеча, и сейчас всматривалась в его темно-синий свитер. Узор достаточно сложный, ниткам трудно было бы распуститься самим по себе. Казалось бы, повторяемость и предсказуемость должны облегчать дело – но нет, мешает непрестанная вовлеченность одного в другое. Клара чувствовала приблизительно то же самое: эти повторяющиеся влюбленные взгляды, безумные поступки, вовлекающие ее в петлю чувств… «Любовь macht frei»[12] – она могла бы написать эту фразу у себя на лбу.

Они стояли почти вплотную друг к другу, не понимая, что будет дальше. О прошлом они уже кое-что знали; настоящее их смущало.

– Отвезти тебя завтра в аэропорт? – скорее попросил, нежели задал вопрос Яцек.

Старичок все еще возился с пробками. Свет мигнул – и погас во всем доме.

– У меня нет свечей, – отпрянула Клара.

– Спички, наверное, есть в кухне? – Яцек пошел следом за ней.

Их вытянутые вперед руки встретились и сплелись в длинный, бьющий искрами фитиль, который с каждым мгновением становился горячее и короче. Огонь пробегал от пальцев вверх по рукам и уже коснулся плеч… Они то ли споткнулись о кровать, то ли кто-то из них потянул за собой другого, Клара не была уверена. Она позволит случиться тому, чего требовало сейчас ее тело, окутанное темнотой.

В этот момент снова зажегся свет.

– Не хочешь? – Яцека застало врасплох ее внезапное безразличие.

– У меня нет… ну, знаешь… резинок.

– Я чистый.

– Нет.

– Тогда обойдемся. – Он продолжал целовать ее живот, просунул руку в колготки.

Она ощущала удовольствие – обыкновенное удовольствие изголодавшегося тела, хотя предпочла бы, наверное, быстрый оргазм – без притворства, без претензий на ласки и признания.

Клара подвинулась, чтобы дать Яцеку место подле себя, и зацепила лямку стоявшего у кровати рюкзака.

– Погоди, я забыла. – Она уже столько раз распаковывала и вновь упаковывала этот рюкзак, что без труда нашла пакет с лекарствами, куда сунула и коробочку презервативов – на всякий случай. В Китае страшнее СПИДа был гепатит С – неизлечимый, передающийся половым путем.

Клара разорвала упаковку. Запахло хирургическими перчатками. С Минотавром они не пользовались презервативами – Клара ему доверяла. С женой он не спал, наличие любовниц отрицал. Позже, когда Клара начала его подозревать в изменах, она убеждала себя, что человек, настолько заботящийся о гигиене, не станет спать с кем попало без предохранения. Однажды в боковом кармашке его несессера она обнаружила упаковку презервативов. Размер XL. Член у него был не такой большой, групповым сексом заниматься он не мог – сразу после оргазма впадал в почти каталептический сон и наверняка опасался бы, что кто-нибудь воспользуется случаем и поимеет его в зад. Его отношение к геям выходило за рамки обычной среди врачей неприязни: у него к ним было преувеличенное отвращение. И расплачивался он за это деньгами. Во время консультации, почувствовав, что клиент гей, он запугивал того всяческими возможными рисками, чтобы отговорить от операции.

– XL? – Клару больше удивил размер, чем сама находка.

Минотавр рассматривал открытую коробочку, подыскивая объяснение. Должно же оно быть в его каталоге спасительных оправданий. Вспомнить бы только какую-нибудь ассоциацию к нему, хотя бы букву, с которой оно начинается:

– П-п-простату себе пальпирую, презервативы тоньше перчаток и к тому же увлажнены.

С наступлением утра зажглась лампа, соперничая с едва пробивающимся сквозь зимнюю мглу солнцем. Одновременно включилось радио и сообщило, кто спонсирует сигнал точного времени в восемь ноль ноль, – по крайней мере так почудилось полусонной Кларе. Яцек, лежа на боку, пристально ее разглядывал.

– Пойдем, что-то покажу, – отбросил он одеяло, которым она хотела было прикрыться.

Они пошли в ванную.

– Как тебе семейный портрет? – Он обнял ее, чтобы вдвоем поместиться в узком зеркале, кадрирующем их по пояс. – Мы повесим такой в нашей гостиной, и только мы будем знать, что внизу мы голые и держим друг друга за причинные места. – Он положил ее руку на съежившийся от холода пенис и своей ладонью прикрыл низ ее живота.

– У тебя теплые руки. А всегда были ледяные.

От стояния босиком на кафеле у нее мерзли ноги, да и от созерцания гармоничной пары в зеркале мороз бежал по коже.

– Ледяные руки? – Он задумался. При каждой их встрече для него было ужасно важно произвести хорошее впечатление, не показаться ей глупцом. – Должно быть, на нервной почве… – нашелся Яцек. – Наверное, я тебя люблю.

Ее так смутили эти слова, что наготы она уже не стеснялась. Целовать, касаться – это ведь лучше, чем говорить. Они вернулись в теплую постель. На этот раз все было намного лучше. Она бесстыдно подставляла груди, чтобы он целовал их, торопливо надела ему презерватив. От сладострастного крика Клары на лестничной клетке стали открываться двери и залилась лаем собака.

Запыхавшиеся и мокрые, схватившись за спинку кровати, Клара и Яцек, казалось, одновременно доплыли до края бассейна.

«Ни этой ночи, ни этого утра не должно было быть», – думала Клара. Ей ведь надлежало выспаться как следует, около полудня заказать такси в аэропорт… А Яцек… Он уже месяц осваивается в ее квартире. Он уже украсил будущее Клары семейным портретом, уже сам поселился в нем, – так, по крайней мере, он для себя запланировал. А Клара ничего не планирует. Черные колготки и темное платье, брошенные на ковер, – струпья траура, которые наконец-то отошли от ее тела.

Яцек непроизвольно содрогнулся, ленивой волной словно выплескивая из тела остатки наслаждения.

– Ну тебя и колотит. – Клара прикрыла его одеялом.

– Ну, знаешь ли… – притворился он возмущенным.

– Что?

– Я попал в резонанс со счастьем.

– Знать бы еще, во что я попала.

– Что ж, сударыня, у вас есть право сомневаться. Я подожду.

Клара вышла из автобуса, который довез ее от аэропорта в центр Пекина. У нее болели глаза. Она скверно спала, под веками после двенадцатичасового перелета чувствовался песок – самая настоящая песчаная пыль из пустыни Гоби.

Дорогу ей то и дело перерезали люди на велосипедах, напоминавшие рой черных жуков, позвякивающих металлическими панцирями. Двигались они, словно подчиняясь какому-то инстинкту, – поворачивали всей тучей, увеличивали скорость или же останавливались непонятно почему. При этом их движением никто не руководил – ни полицейский, ни светофоры. Клару увлек за собой этот всеобщий ритм, она двинулась туда же, куда и остальные, – к перекрестку. Ей не пришлось искать такси – тяжелый рюкзак и принадлежность к белой расе были тем знаком, по которому таксисты сами останавливались и предлагали свои услуги. Клара выбрала нечто, напоминающее профессиональное такси. Машина была оклеена фотографиями Мао. Клара достала блокнот и показала шоферу, с какого вокзала у нее поезд в Шангу.[13]

Вырывая страницы из того самого блокнота, она впоследствии писала Яцеку:

«У кассы меня ждал двухметровый гид – встречаются порой и такие китайцы. Он купил мне билет и посадил в поезд. Вез него я бы и до платформы не добралась. Услуги гидов-опекунов оплачиваются из моей стипендии, поэтому… Впрочем, о них я тебе потом расскажу, а сперва о самом путешествии. Вагон без купе, ехать два дня. Стены оплеваны, постоянно орет радио, по которому передают марши или какие-то крики. Его невозможно выключить или хотя бы сделать звук тише.

Я думала, что пассажиры угощают меня рисовой похлебкой из вежливости, но на самом деле ими двигало любопытство. Как только я вытащила свои бутерброды и принялась есть, несколько десятков людей уставились на меня без всякого стеснения, комментируя каждый откушенный кусок. Ну это еще ничего, можно привыкнуть, все-таки третий класс, кроме меня, ни одного иностранца. Хуже с туалетом: просто дыра, даже дверной задвижки нет. Я им не пользовалась. Я довольно вынослива – выносливее, чем кажусь на первый взгляд. (Быть может, тебе это следует учесть на будущее, ха-ха-ха. Кстати, отец не жил с нами, зато между мной и матерью всегда были мужские отношения – никакого нытья, женских истерик… Думаю, она так воспитала меня именно потому, что отец не жил с нами: вместо мужчины в нашем доме царили мужские принципы.)

Ночью выключили радио и свет, мы взгромоздились на свои нары. Представь себе, какие они и сколько их в вагоне, если их скрип заглушал шум самого поезда… И тараканы. Они лезли отовсюду: из щелей деревянного пола, из стен… Я могу взять в руки крысу, змею, могу препарировать труп, но тараканы… Всю ночь я просидела, завернувшись с головой в плед; чтобы не бегать в туалет – не ела и не пила. По истечении двух дней, совершенно задеревеневшая, я вышла на перрон в Шангу. Аил дождь. Тысячи людей отыскали своих родственников или какой-то транспорт – и только я стояла и стояла на перроне, и у меня болел живот. Я было подумала о привокзальном туалете, но, представив, каким он можем быть, предпочла описаться – под дождем этого все равно никто бы не заметил.

Моим единственным удовольствием за несколько дней было это первое мгновение одиночества на абсолютно опустевшем перроне. Я пошла в зал ожидания переодеться. Ко мне подошла какая-то тетка; оказалось, что она мой гид, для удобства назовем ее леди Пикси, поскольку она похожа на мышку Пикси или Дикси из диснеевского мультика).

– Добрый день, вы хоросо себя цувствуете? – Она говорила по-английски скорее с каким-то свистом – как выяснилось, из-за отсутствия нескольких передних зубов, – нежели с акцентом. Па перрон за мной она не вышла: «Ведь идет доздь. Болъсой доздъ».

И она была права. Очень даже права, поскольку солидарных с ней – миллиард. Мне пришлось в этом убедиться позже».

«Гостиница кошмарная, больница тоже. Как тебе определение местного свинства: «Грязь нужна для того, чтобы не пораниться о действительность»?

«Good[14] масына, масына!» – хвастались в больнице западным барахлом, выброшенным на благотворительность.

Акупунктура, по мнению китайцев, – это суеверие, будущее за антибиотиками, их рекомендуют принимать даже от болей в желудке. После работы я возвращаюсь в отель и учу китайский. Только вот зачем? Со мной никто не разговаривает.

Спасибо, что следишь за квартирой и помогаешь Иоанне. Знаешь, чего мне больше всего недостает, о чем я мечтаю? О большой бутылке средства для мытья посуды. В целях дезинфекции я бы облила этой жидкостью всю свою комнату, а заодно и себя. Везде пахнет прокисшим молоком и разваренным рисом. Есть один большой европейский магазин, но там только продовольствие. По нему, как по музею, водит меня студент отделения английской филологии, на нем красная с золотом лента. Я покупаю там очень дорогое английское печенье к чаю.

Насчет того, что ты написал… Ты прав, такая уж я есть. Пет, Яцек, за тот цирк с квартирой я на тебя не обижаюсь. Видимо, всему свое время. Гели бы ты открылся мне раньше… быть может, вовсе не было бы так хорошо. А так… все немного иначе. Во всяком случае, в нашу пользу».

«Я уже говорила, что вынослива и упряма. Я приехала сюда, чтобы чему-то научиться. Но больница здесь не такая, как мне обещали, гостиница тоже не такая… вообще все не так. Очень даже не так.

В университетской столовке я встретила первого не-китайца, его зовут Рене. Он полвека изучал синологию, и от европейца в нем осталось не так уж много. Вместо приветствия он принялся надо мной смеяться:

– Это тебе еще зачем? – Он сорвал с моего больничного передника идентификационный бейджик. – Bene, bene.[15] Ты знаешь итальянский? Китайского наверняка не знаешь.

На вид он типичный голландец – высокий, рыжий, но сам к себелюбит обращаться по-итальянски, чтобы казаться более экзотичным. Когда-то Рене диагностировали шизофрению; по его собственным словам, ее особую голландскую разновидность. После первого же приступа, сорок лет назад, Рене приехал в Китай – и выздоровел. По крайней мере он так полагает…

– Моя болезнь осталась в Голландии, в Роттердамской психиатрической больнице, в пятом отделении, палата номер два.

Я цитирую его слова более или менее дословно, он действительно верит, что чем дальше находится от того места, тем для него лучше. Не знаю, нормален ли он, адекватен ли всему тому, что происходит здесь. Он пережил культурную революцию, его сослали на принудительные работы в деревушку неподалеку от Тибета. Каждому, кто сомневался в его лояльности Китаю, он читал наизусть с любого места цитатник Мао и уверял, что с тех пор, как перестал читать буржуазную литературу, на многое посмотрел иначе. Он предпочел бы умереть здесь, лишь бы не уезжать. Здешние места целительны для него, он почувствовал их, как птицы чувствуют магнитное поле Земли, выбирая место для гнезда и совершая перелеты на зимовку.

Знаешь, Яцек, я верю ему – это, пожалуй, наиболее точно характеризует мое умственное состояние после трехнедельного пребывания в Китае. Рене ходит в линялой, распространенной здесь униформе и щурит глаза, подражая китайцам. Он литрами глушит скверное китайское пиво, выглядит как толстощекий семидесятилетний голландец – и вдруг, хитро прищурившись, делается маленьким косоглазым китайцем. Да уж, от такого недалеко и до шизофрении.

Я не знала, верить Рене или нет, когда он сказал:

– Тебе, барышня, на твоем бейджике написали: «Не разговаривать с ней», причем использовали довольно специфический иероглиф – те, кто только начинает учить китайский, вряд ли это поймут.

Вот ты бы поверил?

Я спросила об этом Пикси – та явно занервничала, пробормотав что-то невразумительное. Должно быть, все же это правда.

Но совету Рене я перебралась в лучшую гостиницу, где живут иностранные студенты. Рене подозревает, что кто-то на мне экономит: обкрадывание стипендиатов – обычное дело здесь. Взять тот же поезд: это должен был быть экспресс, первый класс, с чистой постелью и нормальным туалетом».

«Свободного времени у меня очень много. Я забаррикадировалась в своей комнате и поглощаю запас печенья. Неделю как-то переживу. Я требую, чтоб меня перевели в нормальную больницу и оставили в этой гостинице. Я не намерена влачить здесь жалкое существование целых три месяца – обратный билет поменять я не могу.

В китайской провинции люди не бунтуют: непокорные иногда просто исчезают, дабы не подавать дурного примера другим. Яцек, я нахожусь за тысячу километров от Пекина, в консульстве обо мне не знают. Я тоже не знаю, чем рискую. Никто ничего не хочет обсуждать: я о своем, а Пикси словно не слышит меня. Она показывает мне документы, печати, мол, у нее все в порядке – все о'кей, о'кей. В общем, белое слово против желтого…

В гостинице живут немец и канадец, у них есть видеокамера, и они пообещали снимать всех, кто приблизится к двери моей комнаты. Они и отправят тебе это письмо. Надеюсь, дойдет, если только на почте его не сожрет цензура».

«Соседи, немей и канадец, – геи, и снимают они в основном себя, свой медовый месяц. Они, собственно, недавно познакомились. Парни приносят мне теплую еду и чай – если только не забываются в экстазе. Drang nach Osten, анальный натиск на Восток.

Наконец стипендиатами заинтересовались политики. Яне знаю, кто они такие, но, судя по всему, они тоже не очень-то в курсе, кто я. Им кажется, что коль я отважилась на такой шаг, значит, за моей спиной стоит кто-то важный. Я не открыла – ответила из-за дверей, что работаю для военных. Как бы там ни было, а госпиталь на ул. Шасеров, где я когда – то проходила практику, относится все же к военному ведомству… Ума не приложу, как мне это пришло в голову, но я сказала, что подчиняюсь военному атташе и не выйду, пока мне не гарантируют надлежащих условий труда. За дверью воцарилась тишина – должно быть, они ушли на цыпочках.

На следующее утро меня ждала машина с занавесками – они вешают на окна такие этнические кружавчики для особо важных пассажиров. Мы поехали в клинику традиционной медицины. Ко мне уже очереди пациентов: разошелся слух, что у докторши из Болян (т. е. из Польши) – не больно. Китайские врачи не церемонятся – вонзают иглы, словно кинжалы, для них важен результат. Я многому учусь, особенно по части диагностики. Возвращаюсь домой ночью, правлю свои заметки и засыпаю как убитая. Я счастлива. Вероятно, я счастлива, когда устаю (спасибо, что разбудил тогда, ха-ха-ха, я бы вовек не проснулась).

Ты спрашивал, почему лечение акупунктурой применяют не повсеместно. Судя по тому, что вижу я, так лечит последнее поколение. Мао, разорив страну, приказал возвращаться к традициям, а традиции здесь – это иглы и зелья, ничего другого у них не было. Получается, что благодаря упадку возродилась акупунктура. Теперь, во времена подъема страны, приходит вера в западные средства лечения и, согласно китайской философии перемен, акупунктура вновь клонится к упадку. Почитай «И-Цзин»,[16] там тоже говорится о том, что успех является началом упадка, а упадок дает начало победе. В результате акупунктура в изгнании покорит Запад, как покорил его тибетский буддизм. Знаешь, сколько здесь профессор берет за визит? Несколько центов. А на Западе – несколько десятков долларов. Серебряная игла акупунктуры станет еще и магнитной, притягивающей бизнес; и сейчас эта игла указывает китайским специалистам, что следует иммигрировать на Запад. Возможно, и у меня есть будущее. А у нас?

Привет тебе от Рене, он видел твои письма и по почерку определил твой характер: выдержка, рассудительность (?), страстность. Ты должен есть больше шоколада, чтобы сохранить энергию. Целую, еще месяц.

Пикси я не вижу, может быть, у меня уже нет опекунов».

«Ты не поверишь: Рене решил вернуться в Европу. Он написал в бельгийский городок, где пациентов лечат не в больницах, а на дому. Со времен Средневековья обитатели Гееля принимают к себе на жительство больных. Рене они крепко удивятся. Почему этот закоренелый «китаец» возвращается? Возможно, это выздоровление, а возможно, рецидив болезни… По – видимому, пришло время и ему улетать отсюда. Мы с ним подружились. Я вернусь через неделю, я перееду к тебе, но будем считать, что это временно. Жить вместе после месяца деловых встреч и одной только ночи – нездорово. Вредные привычки – это нездорово, особенно после того, как от них отвыкаешь, не так ли?»

Последние дни Клара провела в Пекине. Охотнее всего она бы отсыпалась, компенсируя все те ночи, когда, лишая себя сна, грызла гранит науки, но ей хотелось посмотреть достопримечательности столицы этой удивительной страны. Рекламные листовки, приглашающие на экскурсии к Китайской стене, она сразу выбросила – и так чувствовала себя окруженной стеной китайцев.

Выходя из привокзальной гостиницы, Клара продиралась через баррикады картонных коробок, в которых обосновались бездомные. Они маркером указывали на них свой возраст и что умеют делать в надежде, что кто-нибудь наймет их хотя бы на несколько часов работы. Немного дальше в металлических клетках спали опоссумы, похожие на собак, кролики, кошки – свежее мясо для уличных ресторанчиков.

Под больницами, как правило, располагались целые семьи деревенских жителей. Часто среди них были тяжелобольные, ожидавшие своей очереди занять койку, каждая из которых, как и сами больницы, функционировала в три смены: больной, лежавший на ней с утра, освобождал ее после обеда, а послеобеденный пациент уходил до полуночи. Клара, наблюдая в окно эти героические островки молчаливого страдания, начинала понимать, что в этом не было ничего унизительного. В Китае пассивность – не поражение, а терпеливое усилие, требующее не меньше энергии, нежели активная уличная возня. Энергия необходима для битвы с невидимым временем, короткие стрелы которого, именуемые стрелками часов, указывают не на часы и минуты, а на нас – как на преходящее явление в окружающей жизни.

– Один билет в Летний дворец, пожалуйста.

Кларе нравилось говорить по-китайски. Она уже могла объясниться по какому-нибудь несложному вопросу, прочитать газетные заголовки. Она даже нашла определенный резон в том, что прежде казалось ей азиатским чудачеством, – когда значение одного и того же слова менялось в зависимости от высоты произносимого звука. По большому счету, и по-польски, например, «не могу дождаться», сказанное из чистой вежливости или выражающее надежду, означает совсем не одно и то же. Она не могла почувствовать истинный тон слов в письмах Яцека, поскольку в конверте с датами на почтовом штемпеле они отражали не суть, а срок их весьма условной совместной жизни. Впрочем, если бы не он, Клара после трехмесячного отсутствия возвращалась бы в какую-то пустую квартиру, даже без мебели – ведь ее мебель была на складе хранения.

– Я продам вам льготный. Для иностранцев билеты дороже, но вы хорошо говорите, – умилился произношением Клары кассир Летнего дворца. У кассы было пусто, и он осмелел: – Можно с вами сфотографироваться? – показал он пластмассовый поляроид.

В китайской провинции Клара привыкла позировать. Она там была словно экзотический мишка из Закопане – улыбающийся и машущий лапой в объектив. Но в Пекине, где было полно иностранцев, еще никто об этом не просил. Кассир, низенький, с детской мордашкой, установил на фотоаппарате авторежим и прижался к Кларе, повторяя: «Cheese, cheese![17]»

Императорский сад явно одичал, и только узкие тропки вели к музейным павильонам. В вишневых шкафах, напоминающих серванты, были выложены на шелк телесного цвета предметы пользования последних китайских императоров: футлярчики для ногтей,[18] веера, изящные коробочки и шкатулочки из фарфора и тончайшей керамики. Клару заинтересовали туалеты придворных дам времен императрицы Цы Си,[19] которые, судя по прилагаемому описанию, имели существенные иерархические различия. Более яркие и нарядные платья принадлежали «внутренним» дамам, а те, что поскромнее, – «внешним».

«Интересно, к какому кругу причислил бы меня Минотавр? – подумала Клара. Воспоминание о нем без грусти и даже с некоторой ехидцей приносило ей удовлетворение. – Место жены занято, для молоденькой наложницы я уже не гожусь. Наверное, он определил бы меня во «внешние» дамы – те, что не имели права претендовать на лучшие наряды. Самое главное – прикрепить соответствующий бейдж, и тогда сразу знаешь свое место».

Уже на выходе Клара увидела в киоске путеводители по Летнему дворцу и брошюрки об императорском дворе, изданные на английском. Она могла позволить себе купить их, поскольку в Шангу почти не выходила из больницы, сэкономив тем самым немного денег. Ожидая, пока кассир обслужит школьную экскурсию, Клара в боковой витрине разглядывала открытки и книги. В ящике кассира, невидимая тем, кто стоял у его окошка, сушилась фотография из поляроида: ее голова в кадр не попала, зато из-под мышки, словно третья грудь, торчала физиономия китайца с высунутым языком, похожим на сосок.

2003

Таймер в форме яйца отмерял время процедуры. Серебряные иглы с золотыми насадками мерно покачивались на сморщенном животе пациентки. После нее у Клары до вечера записаны еще десять пациентов.

Вбивать иглы – все равно что метать дротики. Центр мишени – болезнь. Чаще всего Кларе удавалось в нее попасть. Каждый день с двенадцати до восьми вечера, с перерывом на обед, она проводила получасовые сеансы для больных. Кабинет обустроил Яцек, также как и их общую квартиру в комфортабельной новостройке, которую они купили после свадьбы. Благодаря раздвижным стенам квартира делилась скорее на зоны, чем на комнаты. Был кабинет Яцека, была японская спальня и гостиная в колониальном стиле, где они собирали привезенные из-за границы безделушки. От своего же рабочего помещения Клара требовала прежде всего функциональности. Приемная и манипуляционная были решены в духе минимализма: пространство, легкость, простая деревянная мебель, всегда свежие цветы в китайских вазах.

Сидя у топчана в ожидании, когда звякнет таймер, Клара выслушивала чужие откровения. Ей можно было не читать газет и не смотреть телевизор. В своем собственном кабинете в центре Варшавы она наблюдала то, что ее мать назвала бы тектонической ямой, образовавшейся после общественного сотрясения. Знаменитый разлом в Восточной Африке демонстрировала земной срез на миллионы лет в прошлое планеты. Здешний же провал обнажал руины человеческих судеб. Нечто подобное было и в Китае, когда после сдвига общественного сознания на поверхность хлынула магма насилия и хамства. Примитивное, грубое отсутствие форм, при котором учтивость, присущая Западу, кажется лицемерием, а скромность – коварно скрываемым чувством превосходства.

Клара, чуткая к языку тела пациентов, видела разницу между приходящими к ней иностранцами и поляками. Голландцы и французы подавали руку в знак приветствия; для поляков же рука врача была неприкосновенна, будто Клара принадлежала к высшей касте – или же, напротив, к париям, копающимся в нечистотах и трупах. Люди Запада вели себя естественно, плавно двигаясь по орбите, отведенной пациенту. Поляки, чрезмерно любезные или преувеличенно энергичные, перемещались как-то негармонично. Исторические перипетии лишили их адекватного ощущения себя и мира, и они были способны лишь занимать место, указанное им орущими и требующими родителями, учителями, супругами, профессиональными, проповедниками, поучающими с телевизионных экранов.

– Пани доктор, я уже не выдерживаю жизни в этой стране, – слышала Клара не реже, чем жалобы на головные и сердечные боли невротического происхождения.

Китай оказался для нее той же Польшей, только большего масштаба. Клара еще несколько раз ездила туда на учебу и, получив необходимые навыки и дипломы, которые признавали китайские профессора, ограничилась ежегодными курсами в пекинской университетской больнице. Теперь она брала с собой врачей, которые учились акупунктуре уже у нее. Профессор Кавецкий больше не читал лекций. Он был на пенсии и болел. Во время очередного ее отъезда профессор умер.

Когда они в последний раз виделись, стояло жаркое лето. Профессор сидел в увитой розами беседке на своем деревенском участке, попивал терпкий чаек и, согласно собственным рекомендациям, жевал высушенные ароматные почки гвоздики.

– По этому бездорожью ни одна «скорая» сюда не доедет, – нервничала Клара. – Всего три дома в лесной глуши.

– Доедет, доедет, моя дорогая, но не успеет. Моя жизненная энергия исчерпывается, зачем же искусственно продлевать то, что себя изживает? – с трудом произносил он. – И какого черта сидеть в городе, в этом бетоне? Здесь я, по крайней мере, вижу, как растет мой гроб, – взгляни-ка на эти сосны.

Она не перебивала: его правоте она могла противопоставить лишь заботливые, но совершенно беспомощные банальности.

– Говорю же тебе, Клара, – он жадно глотал раскаленный жарой воздух, – Бог берет солнечную горелку и подогревает на ней чашу с бактериями. Кто послабее – старики, дети – тот сдыхает. В этом году опять будет лето-убийца. – Опухоль мешала ему взять в руки чашку.

– Да вы ведь не верите ни в какого Бога, пан профессор, – пыталась она сменить тему.

Его изнуренное инфарктами сердце уже делало попытки остановиться.

– Ну не верю, и что с того? – силился он бодриться. – И все же я немного боюсь… – Кавецкий прикрыл глаза, делая глоток чая. – Он, этот Бог, так жаждет со мной познакомиться и так торопится на нашу встречу, что столкновение между нами неизбежно, и тогда мне капут! – довольно захохотал профессор. – Катастрофа…

– Вы и над Богом шутите, – сказала Клара, поправляя ему подушку под спиной.

– Я не шучу. Я недавно венчался в костеле. Да, в прошлую субботу Виця посадила меня в такси и мы поехали в костел. Она еще раньше все там уладила, а я подписал – и готово. Виця, иди к нам! – позвал он жену, которая показалась на лесной аллейке. Пани Кавецка толкала перед собой тележку с покупками. – А насчет костела, – профессор снова обернулся к Кларе, – это для Вици важно, ведь она еще училась в школе монахинь-назаретянок.

Клара пошла следом за пани Кавецкой в кухню и помогла ей нарезать хлеб к ужину. Он был еще теплый, деревенской выпечки, весь в муке… Клара не могла абстрагироваться от очевидной реальности. Она не могла обманывать себя и не умела утешать пустыми надеждами других, поэтому молча шинковала огурцы и помидоры, которые подавала ей пани Кавецка. Седые волосы профессорской супруги были так туго затянуты в узел на затылке, что, казалось, и морщины на ее лице тоже были зачесаны назад.

– Яцек приедет? – Она передала Кларе бутылку зубровки.

– Нет, его задерживает клиент под Краковом. Он вернется только через неделю. – Клара подрезала ножом крышечку на бутылке.

– Жаль. Попрощался бы с Тадеком. Тадек ему очень симпатизирует.

Пани Кавецка разлила зубровку в три рюмки.

– Ему бы лучше воздержаться… – тихо сказала Клара.

– Разумеется, но ему захотелось, выпьет с малиновым соком… Ой, дитя мое, к чему уж эти стеснения? И он все знает, и мы. Надо радоваться, что он вообще еще жив. – Кавецка отхлебнула зубровки прямо из бутылки и вытащила зубами плававшую в ней фирменную травку. – Он говорил тебе о нашем венчании?

– Да.

Клара была шокирована: благовоспитанная пани профессорша так переменилась! Чего от нее теперь ожидать – истерического припадка?

– Дело не столько в венчании, сколько в том, чтоб он мог причаститься, когда придет время, понимаешь… А в действительности… дело даже не в этом, – улыбнулась Кавецка, и «куриные лапки» у ее светлых глаз собрались в одну глубокую морщинку.

– Да? – Клара подумала, что профессорша хочет открыть ей какой-то секрет.

– Вы с Яцеком сколько лет женаты?

– Девять.

– А мы – пятьдесят два. Вот придете к этому – тогда и поймешь. – Она выглянула в открытое окно. – Тадек, не вставай, мы накроем в беседке!

В торговом центре «Мокотовская галерея» выставили огромный плазменный экран. Но мощности телевизионных станций не соответствовали его разрешающей способности, поэтому целыми днями там крутили один и тот же ролик – путешествие по Венеции.

– Если бы Каналетто[20] это увидел, он бы свихнулся, – всматриваясь в экран, заметил Яцек.

– Пойдем. – Клара увлекла его в сторону лестницы.

– Как будто я снова ребенок и впервые вижу цветной телевизор марки «Берилл». – Он шел за ней, но, восхищенный, то и дело оборачивался к экрану. – Я куплю эту штуку.

– Это ты свихнулся.

– Деньги я найду.

– Сомневаюсь. – Клара знала, что последнее время дела у него не слишком ладились.

– Фирму продам.

– Ради телевизора?! – Клара даже приостановилась.

– Приятно видеть перед собой красивую перспективу, да еще с хорошим разрешением, и всего-то за шестнадцать тысяч.

Яцек валял дурака, но Клара встревожилась. Фирма всегда была для него гарантией свободы, он никогда не упоминал о том, чтобы продать ее или войти с кем-нибудь в кооперацию.

– Что-то случилось?

После возвращения из Китая она два дня отсыпалась, изнуренная жарой, занятиями со студентами и перелетом, заодно адаптируясь таким образом к разнице во времени. Она просыпалась только для того, чтобы поесть; сквозь сон занималась любовью с Яцеком, который, вглядываясь в наготу ее тела, толкался в нее твердым членом. Сегодня они первый раз вышли из дому – за покупками.

– Собственно говоря, ничего, кроме смерти профессора. Ты не собираешься на кладбище? – Яцек не мог понять, почему Клара медлит с этим.

– Послезавтра.

– Это что, зависит от положения Луны, от расстановки звезд? Я что-то слышал о могильном фэн-шуе[21] – кажется, расположение памятника влияет на благополучие семьи. Ты была ему как дочь. В чем все-таки дело, Клара?

– Перестань, он не был суеверным.

После смерти матери свежие могилы вызывали в ней ужас. Земля из-под низу, из-под гроба, ссыпанная в курган. На кургане венки и связки цветов – гниющий сад над трупом.

Клара повременила еще несколько дней. Обещали, что жара скоро спадет. К могиле они с Яцеком отправились вместе – он ориентировался среди огромных и однообразных кварталов нового кладбища. Было душно – вероятно, к грозе.

Они долго шли по мощеным дорожкам этого города мертвых, и, когда наконец пришли, Клара присела на корточки перед могилой профессора. Она отодвинула цветы и ленты. Яцек сфотографировал ее своей мобилкой: худощавая загорелая женщина с каштановыми волосами до плеч, в коротком льняном платье без рукавов и кожаных сандалиях, – на размытом цветном фоне.

Он снимал ее в самых обыденных ситуациях: вот она ест, вот читает книгу, вот выходит из дому. Ему нравилось смотреть на нее, ловить момент, который уже через миг будет принадлежать не только ей, запечатлевать ее фотогеничное лицо, ее стройное тело. Теперь Клара будет подвергнута цифровой обработке в его руках, в его воображении. Сейчас он нажал зум и скадрировал ее руки: обручальное кольцо, блестящие ногти с неброским французским маникюром и… полумесяцы черной земли под ними. Клара пальцами проковыряла дыру в земле и открыла сумочку.

– Что ты делаешь? – Яцек наклонился к ней.

Она подняла голову и вытерла слезы, оставив на лице грязные следы.

– У меня ведь нет с собой цветов…

– И не нужно. Один из венков, вот этот, – он отыскал полуувядшие розы, – от нас. Знаешь, что сказала Кавецка на похоронах? После молитвы ксендза и прощальных речей она стала над гробом – ее всю трясло – и произнесла: «Рано или поздно все заканчивается именно так». И сама позвала могильщиков.

– Она была пьяна?

– С чего ты взяла? Я поддерживал ее под руку. Сильная, мужественная женщина. Выпили мы потом.

– Может, ты станешь смеяться, но это для него, он поймет. – Клара преклонила колени и перекрестилась. – Кажется, жара спадает, – сказала она, обернув лицо навстречу легкому ветерку.

– Что он поймет?

– Когда мы с профессором познакомились, я еще работала в «скорой»…

История десятилетней давности всплывала в ее памяти всякий раз, когда она задумывалась, скольким обязана Кавецкому, кем он для нее был. Не только профессор, не только любимый учитель, но и символ.

…В ту ночь бригаду Клары вызвали к ребенку, у которого был сильный жар. Обыкновенная квартира в многоэтажном доме. Измученные переживаниями родители светловолосого мальчугана четырех-пяти лет, кричащего от боли.

– Пани доктор, днем он спал, все было в порядке, а ночью вдруг жар, сынок держится за ухо, – паниковала мать.

Из соседней комнаты донесся металлический лязг и детский крик.

– Это его братишка. Пойди, успокой его, – попросила женщина мужа.

– А с братишкой все в порядке? – Клару обеспокоили крики другого ребенка за стеной.

Отец вошел в комнату мальчиков, разделенную вместо перегородки железной решеткой. На решетке, уцепившись за нее руками, висел точно такой же мальчик.

– Мы вынуждены были их разделить, не справляемся, они просто бешеные, – объяснила выглядевшая действительно вконец измученной мать.

– У них синдром гиперактивности и дефицита внимания, у обоих, – оправдываясь, сказал отец.

Запертый близнец прыгал на решетку, сотрясая ее для пущего эффекта.

– Они друг другу спать не давали, швырялись чем попало, поэтому мы и поставили решетку, но за всем ведь не уследишь. Я все у них отобрала, так они дерьмом стали швыряться через решетку, – рассказывала женщина, качая на руках больного сына.

– Калом, – стыдливо поправил ее муж.

– Каким, к черту, калом, у них дичайший понос был! Скажите, пани доктор, то, что у него, – опасно? Заразно?

Клара внимательно осмотрела мальчика, заглянула ему в ухо, посветив фонариком.

– А он ничего туда не засовывал? – спросила она, заметив нечто странное. – Бусинки, пластилин? – Что-то пристало к барабанной перепонке мальчугана, и Кларе не удавалось это «что-то» извлечь.

– За всем не уследишь, – повторила женщина, – но, кажется, нет… Сам скажи пани, – подтолкнула она ребенка.

– Не-ет, – заплакал тот.

– Я должна его забрать, – сказала Клара. – Не беспокойтесь, ничего заразного. Мы отвезем его в ЛОР-отделение.

Утром, под конец дежурства, Клара получила от отоларингологов подарок: завернутое в марлевый лоскуток зернышко гороха. В ухе ребенка, в тепле и влаге, оно проросло и выпустило маленький росточек. Осматривая ухо, она пыталась вытащить этот росточек пинцетом, но у нее не получилось. Здесь же, среди бесконечных страданий и тяжелых запахов, проросшее зернышко казалось волшебством из иного мира и доказательством жизнестойкости окружающего. Клара инстинктивно поднесла его к окну, за которым уже всходило солнце. В этот момент и застал ее профессор Кавецкий.

– Смотрите, это проросло в ухе ребенка, – показала она ему горошину. – Престранно, не так ли?

– Невероятно! – пришел в восторг профессор. – Вначале будут трудности, но знак очень хороший.

– Вы о чем, пан профессор?

– Есть у китайцев такая мудрая книга – «И-Цзин». Там сказано, что росток – добрый предвестник нового. Нет, я не настаиваю – я просто напоминаю вам о моем предложении.

Клара умолкла и взглянула на Яцека, который уставился куда-то в пространство.

– На следующий день я приняла решение перейти из «скорой» к Кавецкому, – добавила Клара. – Эй, ты меня вообще слушаешь?!

Ветер неожиданно резко усилился, вздымая пыль с рыхлых земляных холмиков.

– Я хранила эту горошинку – на память.

– И только что ты ее посадила? – Он снял полотняный пиджак и накрыл им свою и Кларину головы.

Вихревой ветер мешал упасть первым тяжелым каплям дождя. Бесчинствуя, он поднимал в воздух венки, парчовые ленты, вазы и цветочные горшки.

Клара и Яцек подбежали к небольшому кабриолету, который медленно двигался по главной аллее. Автомобильчик забрасывало кладбищенской атрибутикой, и поездка в нем напоминала экскурсию по городку кошмаров. Пестрый мусор с надгробий завис примерно в метре над землей.

– Тайфун! – крикнул водитель и прибавил скорость.

– Тьфу! – плюнул могильщик, сидящий в углу кабриолета, когда ветер вырвал у него изо рта сигарету. – Эдак скоро все будем под землей прятаться, – с веселым азартом выкрикнул он, крепче обхватывая двумя руками свою лопату.

Придя домой, Клара принялась вымывать песок из волос. Окуная голову в ванну, чтобы сполоснуть пену, она вдруг подумала: трудно ли утопиться? «А те, что надевают на голову целлофановый пакет, – почему не срывают его в последний момент, когда включается инстинкт самосохранения? Самоубийство внезапно только для тех, кто остается. Ведь самоубийца иногда планируя свой уход месяцами, умирает медленно. Импульсивные, неожиданные самоубийства случаются редко. С чего бы человеку, у которого никогда не было тяги к суициду, вдруг непонятно почему стрелять в себя или прыгать в окно? Только что попрощался с товарищем после приятного ужина, смеялся, строил планы на выходные… и вдруг – конец. Без предпосылок и симптомов. Быть может, это какая-то катастрофа мозга, как инфаркт – катастрофа сердца?»

Клара погрузила ладонь в пену. «Почему я об этом думаю? После кладбища?… Профессор умер, но он прожил хорошую жизнь… Нет-нет, это не из-за него. Это из-за Яцека».

Яцек притворялся – притворялся веселым, притворялся здоровым. А Клара чувствовала его печаль, ощущала ее, даже будучи далеко, в дороге. Она доносилась до нее откуда-то из глубины, из-под каких-то его вроде бы малозначащих слов – будто подводные роптания китов, разносящиеся в океанах на тысячи километров. Кажется, собаки тоже улавливают инфразвуки – даже те, которые посылает смерть из, казалось бы, полного безмолвия. Потому и воют псы, предупреждая людей о скором ее приходе.

– Можно? – Яцек вошел в ванную.

Он писал сидя – не любил стоять и нюхать собственную мочу.

– Ты уже ложишься спать? – Клара взяла фен.

Яцек выглядел утомленным – покрасневшие глаза, впалые щеки.

– Еще посмотрю телевизор. Хочу устать как следует, а то все просыпаюсь по ночам.

Клара коснулась шеи мужа, нащупала точку, отвечающую за снятие напряжения, погладила. Если воткнуть сюда иглу, мышцы расслабляются, мысли начинают сонно липнуть одна к другой.

– Три иголки – и ты спишь, – предложила она.

– Нет, – отодвинулся он, – это не действует. В последний раз мне не помогло.

– Не действует? Это невозможно.

– Ну, я не хочу.

Он избегал ее взгляда, прикосновения. Сел в кресло перед телевизором и, несмотря на жару, завернулся в одеяло, словно в защитный кокон.

Закончился его любимый вестерн, началась политическая программа. Эффектные движения руками – этому учат на пиар-курсах. Чрезмерная жестикуляция превращала разговор в шоу для глухонемых, в котором по одну сторону экрана – глухие ко всему политики, а по другую – немая аудитория. Кривая ухмылка ведущей, известной журналистки, напоминала мину многоопытной бандерши из борделя: я, мол, уже на многое насмотрелась, поэтому не жду от своих гостей никаких человеческих движений души. Да-да, господа, делайте свое дело и убирайтесь отсюда. Доброй вам ночи.

– О чем они говорят? – Клара в ночнушке стала за спиной Яцека. – И как ты только это слушаешь? – Она подошла к книжной полке в поисках «И-Цзин».

– Я? Слушаю? Да тут слушать нечего. Постыдные отголоски нашей демократии, – переключил он программу.

Порыв ветра ударил в окно и передвинул тарелку антенны. На экране, словно на полотне Уорхола, возникло прыгающее расплывчатое изображение женщины, предсказывающей погоду. Быть может, гений Уорхола в том и заключался, что помехи изображения он интерпретировал как препятствия в человеческом общении… Не в этом ли глубокий гуманистический смысл портрета Мэрилин Монро – того самого, что напоминает «заикание глазами»?

– Ну что ты смотришь? – Клара взяла второй пульт и переключила на кабельное, где в это время традиционно передавали художественный фильм.

Она поцеловала Яцека в небритую щеку. Он мог не целовать ее в ответ – ей достаточно было бы едва заметного движения головой, означающего, что он почувствовал поцелуй, принял его сквозь кожу, в кровь, – но он этого движения не сделал.

– Не сиди долго, – попросила она.

– Угу.

Клара взяла книгу и легла. Белоснежные стены спальни, покрашенные в белый цвет доски пола и молочно-белые портьеры из натурального шелка – чем не панорамный экран для демонстрации сновидений?

В «И-Цзин» Клара хотела найти тот самый отрывок о проросшем зернышке. Кавецкий всегда восхищался этими китайскими пророчествами и мудрыми изречениями; должно быть, читать их сейчас – более правильно и уместно, чем молиться за упокой души профессора. Но Клара никак не могла сосредоточиться – ей казалось, что каждое предложение здесь намекает на ее брак.

Когда мужское начало встречается с женским, наступают «Трудности начинания», символизируемые прорастающим зерном.

«Да, наша встреча и была одной большой трудностью», – согласилась Клара.

Трудности преобразуются в четвертое пророчество – «Юношеская глупость».

«Юношескую глупость» Клара обозначила ногтем. Если посмотреть на них со стороны – они живут беззаботной жизнью молодой пары без каких-либо обязательств. На работе ни над ней, ни над ним нет начальника; их семейный бюджет не обременен кабалой кредитов. Они живут, воплощая свои мечты, – путешествуют, обустраивают собственный дом. Живут и не задумываются, имеет ли то, что они делают, какой-нибудь смысл. Несомненно, им повезло. Те тридцатилетние, кому повезло меньше, тормозят свои мечты, а, столкнувшись с невозможностью осуществить свои желания и стремления, внушают себе, что счастье не в том, чего они не достигли, а в том, чего не потеряли: есть еще работа, семья, здоровье… Ведь и это можно потерять, если слишком рьяно бороться за то, чего хотелось в двадцать пять. Дотянув до сорока, люди перестают мечтать и видят в этом свое великое достижение. А потом… потом начинают пить, силясь поймать хотя бы четвертушку – да куда там! – хотя бы сотую часть мечты… или впадают в депрессию, чтобы уже и не пытаться. И прежде чем известись вконец, эти несчастные успевают еще передать свои вредные привычки, извращенное мышление и пессимизм собственным детям.

Клара и Яцек не планировали иметь детей, по крайней мере сначала. Несколько лет назад они предоставили это воле случая, отказавшись от контрацептивов. Клара не понимала героизма тех пар, что решаются на искусственное оплодотворение. Отравлять себя гормонами, терпеть одну неудачу за другой и страдать, страдать… Клара спокойно меняла прокладки, не видя в них следов утекающего материнства. Она не ощущала страха при мысли о менопаузе. Просто каждый раз проверяла, выходят ли с кровью сгустки слизистой, правильно ли очищается тело. Она не чувствовала в себе материнского инстинкта – так бывает, Клара это знала. Бывает, но проходит, когда груди полны молока, а в организме играет окситоцин, гормон любви.

Среди Клариных знакомых не наблюдалось счастливых матерей. Все были чем-то недовольны, жаловались на отцов своих детей, собственно на детей, в конце концов корили самих себя. А если порой они и бывали счастливы, то именно вот этим животным, гормональным счастьем, отнимающим рассудок. Но спроси их, ощущают ли они подлинное удовлетворение жизнью и спокойствие, – да нет же, его-то они и утратили. Вот Иоанна, лучшая подруга Клары, родила двоих – и теперь по любому поводу впадает в тихое бешенство. Она не кричит, не швыряется тарелками, но лицо ее покрывается красными пятнами и дрожит в нервном тике. Сейчас Иоанна снова беременна…

Для Клары важнее всего было спокойствие, возможность контролировать свою жизнь. А ребенок – это неизвестная величина в уравнении. К тому же Яцек… Он избегает ее. Право же, лучше бы он с ней ссорился! Вот уже два года он хандрит, последние полгода это состояние усилилось. Клара помогала ему акупунктурой. Раньше он соглашался, терпеливо сносил процедуры, хотя ненавидел уколы. Каждый день иглы, будто отвертки, подкручивали расслабившиеся винтики в его организме, возвращая утраченную гармонию целого. Кларе удалось вернуть мужу пусть слабую, но улыбку; поднялись уголки губ. Однако пришло время ей ехать в Китай, и после своего месячного отсутствия она застала Яцека в еще худшем состоянии.

Она снова заглянула в «Книгу перемен». После «Юношеской глупости» значилось пятое пророчество – «Ожидание».

– Что же еще мне остается? – Она отложила книгу.

Теперь Клара лежала в темноте. По виску на подушкускатилась слеза – то ли глаза устали от чтения, то ли грусть одолела. Экран телевизора погас. За прикрытым окном шелест тополей на ветру перемежался городскими шумами.

– Ты спишь? – Яцек лег подле нее.

– Нет.

– Чонок, – грустно произнес он.

Вместо «милая» он обращался к ней «Чонок», сокращая «бельчонок»: волосы у Клары были с рыжинкой, и она любила хрустеть твердым печеньем, оставляя после себя крошки, которые Яцек находил в самых неожиданных местах. Клара привыкла к печенью, когда бросала курить перед защитой диплома: похрустишь – и успокоишься, заодно и голод утолишь. И в больнице печенье всегда кстати. Угощать им можно всех, невзирая на диагноз: для детей это сладости, для стариков – сердечное утешение.

– Чонок, – беспомощно повторил Яцек.

Клара погладила его щеку и шероховатый подбородок. Он приложил ее ладонь к губам; она подумала, что он просит прощения. Оба легли на бок; они прорывались друг к другу через плотину собственных тел, но страсти не было – обычное желание, удовлетворяемое рутинным супружеским сексом. Яцек не воплощал в себе зла и поэтому не мог дать Кларе то, что давал ей секс с Минотавром. Минотавр унижал Клару – и этим уносил ее за грань обыденного наслаждения, которое способен доставить любой умелый и предусмотрительный любовник.

Одновременная судорога безмолвного оргазма – и Яцек вжался в Клару, испытывая лишь желание поскорее заснуть. Но заснуть ему не удалось.

В четыре утра зазвонил телефон. Яцек приложил трубку к уху Клары, но та не пошевелилась.

– Клара, – тронул он ее неподвижное плечо. – Иоанна рожает.

– Что? Рожает? В такую бурю? – Клара все еще не могла высвободиться из объятий сна. – Ой… да-да, сейчас. – Она ведь обещала обезболить.

– Я тебя отвезу, – потянулся Яцек за брюками.

– Не надо, ты спи. У нее уже схватки, я могу и не успеть. Скажи мне только, где припарковаться.

– Без проблем, карточка в «бардачке» возле руля, заезжай на парковку для персонала… Кстати, в какой она больнице?

– В частной клинике, в той, где она всегда рожает. – Клара набросила платье, натянула свитер. – На тамошней парковке вечно нет места… проклятье.

– Всегда? Иоанна всегда там рожает? У нее что, абонемент?

– А ты завидуешь?

– Тебе было хорошо этой ночью?

– Как и всегда. У меня ведь тоже абонемент… на тебя. – Она чмокнула его ладонь, пропахшую ее телом.

Яцек все еще улыбался. Кларе хотелось, чтобы эта улыбка задержалась на его лице как можно дольше, сменив повседневное выражение застывшего равнодушия.

– Ты забыла. – Он подал ей кожаный сундучок, унаследованный от Кавецкого.

– Да я же не в кабинет, а в больницу. – Она взяла маленькую сумочку с китайской коробкой одноразовых иголок.

Перед родильным залом Марек в галстуке и зеленом халате, накинутом на костюм, пил кофе, нервно покусывая стаканчик и оставляя следы зубов на молочно-белом пластике.

– В котором часу это началось? – Клара торопливо надевала на туфли бахилы.

– Давно. – Он снова прикусил стаканчик. – Что-то там заклинило… должно расшириться, но не расширяется.

Марек всегда поражал Клару своей манерой описывать все, что он видел и чувствовал, в технических терминах. Она полагала, что он ошибся в выборе профессии: ему следовало бы идти в политехнический, а не историю изучать. После защиты диплома он никогда не работал по профессии, вклинившись в редакцию газеты правого направления. Газета оказалась логовом будущих политических талантов. Многие дружки Марека уже заняли государственные посты.

С Иоанной была только акушерка – пятидесятилетняя женщина, настолько опрятная, что казалась полинявшей.

Она сидела на табурете между расставленными ногами роженицы.

– О, наконец-то! Иди ко мне, иди ко мне. – Иоанна оперлась на локоть и выглянула из-за собственного огромного живота. – Это моя лучшая подруга Клара, я вам о ней говорила, – кивнула она акушерке.

Волосы Иоанны, забранные в хвостик, и пигментные пятна на лице, напоминавшие веснушки, делали ее похожей на девочку-подростка, которая вспотела от игры в пляжный волейбол и спрятала мяч под коротенькое платье.

– Сделай же что-нибудь, а то я сойду с ума, – попросила она Клару.

– Не нужно нервничать. – Внимание акушерки по-прежнему было приковано к промежности Иоанны. – Подождем и родим.

– Мне дали стимулятор – и ничего! – Иоанна подняла руку с прикрепленной капельницей.

– То есть – ничего? – Клара разворачивала рулоны кардиограмм.

– Не раскрывается шейка матки, я массирую, это должно помочь, – уточнила акушерка, двигая пальцами глубоко во влагалище Иоанны.

– Пани Аня массирует уже два часа, ни в какой другой больнице мне бы этого делать не стали. – Иоанна вновь схватила маску ингалятора.

Всемогущая Иоанна, повелительница Космоса, которая с одинаковым энтузиазмом трепала по плечу и таксистов, и директоров, чтобы и те и другие выполняли ее желания, – эта самая Иоанна лежала словно побежденная. Ее босые ноги застряли в железных гинекологических стременах – этих старательно отполированных силках для таких женщин, как она. Но роды, как правило, длятся недолго, далее роды с осложнениями, а вот семейная ловушка – это на многие годы.

Сейчас Иоанна посасывала веселящий газ и, находясь под легкой анестезией, тем не менее умудрялась комментировать происходящее вокруг нее:

– Когда я рожала Михася, все было в порядке, всего один час – и готово. А ведь это уже третий ребенок, роды должны быть легче. Посмотри, может, со мной что-то не так? – шепнула она Кларе.

– Я сейчас вернусь. – Клара собиралась зайти к врачу.

– Нет, нет, сперва обезболивание, – запротестовала из-под маски Иоанна.

– Я должна кое – что согласовать, – успокоила ее Клара. Вскоре она вернулась и проспиртованной ватой протерла Иоанне вспотевшую шею.

– Терпеть можешь? Очень больно? – сочувственно спросила она, выкладывая иглы.

– Блядь… блядь… – повторяла Иоанна – шепотом, чтобы не оскорбить акушерку с деревянным крестиком на груди.

Клара видела, как подрагивает лицо Иоанны и пот смешивается со слезами. Она вдруг вспомнила, как когда-то, будучи еще студенткой первого курса, сломала в горах руку, но нашла в себе силы и самостоятельно добралась до турбазы; тогда на ее лице было точно такое же сосредоточенное выражение.

– Клара, это не лучший выход в данной ситуации, – услышала она за спиной голос Марека.

– В какой ситуации? В твоей или в моей? – простонала Иоанна.

– Я не знаю, что на это скажут врачи, – встал он между женой и Кларой.

– Э-эх, здесь и не такие чудеса бывают, – отозвалась акушерка, не переставая массировать. – И в воде рожают, и колдунов с колоколами приводят, в общем, кто что хочет, то и делает. Акупунктура вполне может помочь. Пани Иоася полежит еще немножечко.

– Марек, я тоже врач и ничего не делаю без согласования с гинекологом. Но знаешь что… Разберитесь-ка сначала между собой, – отодвинулась Клара в сторону.

– Пусик!.. – У Иоанны не было желания вступать в дискуссию. Вместо этого она глубоко вдохнула и стала стонать еще громче.

На это у Марека не было никаких аргументов.

– Да делайте, что хотите, – сдался он. В его голосе слышалось плохо скрываемое облегчение. – Я рядом, если что, звоните. – У дверей он принялся высвобождаться из рукавов и завязок зеленого халата.

Между женщинами воцарилась гармония сотрудничества. Полненькая акушерка точными и нежными пальцами касалась самых интимных уголков обнаженного тела Иоанны. Клара подкручивала иглы на этом, разгоряченном от усилий теле. Она никогда не принимала родов, только однажды, во время прохождения практики, наблюдала их. У нее остался в памяти абзац из учебника: там говорилось, что необходимо ждать, пока расширится родовой канал и разойдутся тазовые кости… Раздвинется скелет, опора смерти, уступая мягкому натиску жизни.

– О Езус… так лучше, почти ничего уже не чувствую, – вздохнула Иоанна. – Мой сыночек тоже настрадается. – Она погладила свой пупок, похожий на пробку, сдерживающую напряжение живота.

– Вам не больно? Тогда я буду сильнее надавливать. – Акушерка придвинула к себе табурет.

– Марек всегда так… переживает? – спросила Клара.

– Клара, sorry[22] за него. Он не спал ночь, на работе у него завал, я должна была рожать только через две недели, словом, все смешалось. Но он, конечно, не совсем прав. Знаешь, куда он пошел? В костел рядом! Каждый день ходит туда на мессу, у него там свой духовник… ну… исповедник. И этот исповедник, значит, его и науськал: мол, акупунктура – это суеверие. Я бы душу отдала, лишь бы не чувствовать боли, а парень не понимает. Пани Аня, долго еще? – закричала Иоанна.

– Сразу все расслабилось. Подождем еще, нужно терпение. – И акушерка стала рассказывать об осложнениях во время родов, о своей практике в Штатах, где ее научили индейскому акушерству и гаитянскому предродовому массажу. – Нужно расслабиться и не бороться с болью, пани Иоася, – советовала акушерка, покачиваясь на табурете. – Первая фаза родов – пассивная, мы можем только ждать, пока раскроется тело. Представьте себя растением: вы ждете и терпите, покоряетесь неизбежному. А вторая фаза, – она сменила уставшую руку, – вторая фаза – это зверское усилие. Вот тогда надо напрягаться, напирать с медвежьей силой: вы – медведица, вы – пума, вы боретесь за своего ребенка! Сначала – растение, потом – зверь, и только потом приходит маленький человечек, карапузик.

Последующие этапы родов у Иоанны прошли молниеносно. Розовый мальчуган выскользнул прямо на колени врачу. На лбу у него было пятнышко – след трения о родовой канал, память о скелете Иоанны. Марек, прежде чем перерезать пуповину, считал пальчики сжатого кулачка:

– Один, два, три, шесть… Нет, Иоася: один, три… – Он расчувствовался и потому сбивался.

– Да что тут считать, видно же, что пять, – сказала акушерка, передавая орущего малютку матери.

Варшава в декабре. Внизу – снежная слякоть, вверху – влажная зимняя тьма. В этом грязном туннеле снуют люди с праздничными подарками, блестящими украшениями, большими и маленькими елками. Эти елки ничем не пахнут, хотя когда-то, в детстве, они всегда пахли лесом. Дети тоже пахнут, а взрослые воняют. Может, потому, что их, взрослых, жизнь берет за шиворот и тычет носом в действительность, словно щенят в дерьмо. Таким образом люди, как и собаки, узнают, чего им следует избегать.

Яцек испытывал отвращение к жизни. Клиническая депрессия. Он укрылся ото всех в квартире и еще охотнее не выходил бы даже из своей комнаты. Осенью потерпела крах его фирма «Эрго – умные дома». Одноэтажные домики из древесины, стали и бумаги, перерабатываемой по новейшей технологии. По термическим свойствам строительный материал, получаемый из этой бумаги, превосходил кирпич самого высокого качества.

– Кому нужны ваши «умные дома» в этой стране, пан Яцек?! – говорили рабочие, когда он оформлял им бумаги на биржу труда. – Мы-то работу найдем в мгновение ока, но вы желающих купить ваши «умные дома» – черта с два найдете. Нормальные люди не хотят жить в консервных банках, как погорельцы в контейнерах.

Когда Яцек только брался за производство, он считал иначе. «Эрго» – идеальные дома для поляков: их легко собирать и транспортировать, функционируют они на солнечных батареях, долговечные и недорогие.

– В нашем климате такие дома простоят полвека, в тропическом – меньше, – убеждал он заказчиков. – Если произвести определенные переделки, можно подключить такой дом к отоплению.

Яцек не собирался становиться благотворителем, но, если товар не продается полгода, перестаешь чувствовать себя и бизнесменом. Недорогие конструкции «умных домов» мертвым грузом осевшие на складе, Яцек передал жертвам цунами в Индонезии. Нельзя сказать, чтоб это был совсем уж бескорыстный поступок: избавившись от «умных домов», можно было отказаться от недешевой аренды склада.

В полевых условиях, без подключения электричества и водоснабжения, из «Эрго» молено было соорудить довольно приличный барак. А ведь через Польшу, в особенности через польские деревни, тоже прокатилась волна цунами – алкогольного цунами. Однако пострадавшие от него предпочитали жить в своих обветшавших избах. Более предусмотрительные, например гурали,[23] строили себе жилища на века.

– Погляди. – Яцек оторвал руку от руля, указывая Кларе на двухэтажные дома, мимо которых они проезжали. – Голый камень, даже без штукатурки.

– Вероятно, на отделку им уже не хватает денег.

– Как раз нет, отделать такую избушку – пустяк, если учесть, сколько они вбухали в фундамент. Крепости себе строят, деревенская готика, смотреть страшно. А эти жалкие бетонные колонночки… Видишь? Ну кто это придумал?! Должно быть, хотелось дворцовых колонн, а это что – торчат перед дверью, как канализационные трубы…

Они ехали через Цешин в Австрию, на горнолыжный курорт, где бывали уже неоднократно и облюбовали себе пансионат в Пелзене.

– Давай поспим немного, я не выдержу, – сказал Яцек за Вельском, сворачивая на Щирк.

– Я поведу.

– Мне нужно отдохнуть, полежать.

Почти всю дорогу он молчал и отмахивался от Клары, когда та пыталась вовлечь его в разговор. Нервировало его и радио – чем дальше от Варшавы, тем меньше шансов поймать волну со сносной музыкой. Эфир был переполнен праздничными пожеланиями и прочей болтовней, которая, будто сладенькая дерьмовая глазурь, таяла в ушах и облепляла мозг.

– Убить бы их! – злился Яцек и выключал радио, но через четверть часа снова ловил волну.

Кларе было безразлично, что слушать, о чем молчать. Она надеялась, что хандра Яцека скоро пройдет. Неделю назад, за рождественским столом, когда они делили облатку,[24] Яцек достал из пиджака упаковку прозака[25]и проглотил первую таблетку, заев ее борщом.

– Это мой подарок тебе, – поцеловал он Клару. – Видишь, я сделал так, как ты хотела.

Он все чаще закрывался в своей комнате, не разговаривал или раздражался по пустякам. Если поначалу его скверное настроение быстро проходило, то осенью, после краха фирмы, приступы грусти и тоски перешли в неизменно угнетенное состояние духа. Яцек не соглашался проконсультироваться у Павла, знакомого психотерапевта, а идти к незнакомому врачу тем паче не хотел. Клара выписала ему таблетки, подтвердив тем самым свою капитуляцию подписью и печатью: она ведь сдалась, Яцек не слушал ее советов, не позволял себя колоть. Поражение она потерпела и как жена. Он заговаривал с ней, лишь когда злился, словно один только гнев и мог вывести его из онемения – гнев на Клару, на остальных людей, гнев по всяким пустякам.

В четырехзвездочном отеле им дали номер с террасой. За окном шел снег. За стеной раздавались любовные стоны соседей.

– Дешевка! – Яцек ударил в стену рукой. – Гипсовая пластина. – Потом он принялся проверять стену со стороны коридора, в котором отдыхающие играли в настольный теннис и в бильярд: – Вот здесь звукоизоляцию сделали по нормативам.

Стоны пары, занимавшейся любовью, на мгновение стихли – и тут же возобновились на прежней высоте. Клара, не снимая куртки, подошла к окну. Под аккомпанемент мужских «охов» и женских «ахов» в воздухе кружились хлопья снега, подгоняемые легкими порывами ветра.

– Так что, попросить другой номер? – спросила она, направляясь к телефону.

– Как хочешь. – Яцек достал из сумки рукавицы. – Здесь ты будешь меня видеть, – указал он на лыжный спуск.

– Разве ты не отдохнешь, не выпьешь чаю? – удивилась Клара его энтузиазму. Далее она, будучи в хорошей форме, чувствовала себя уставшей после дороги. – Ты ведь говорил, что…

– Ну и что? Мне хочется покататься.

– Ты доведешь меня до сумасшествия.

– Брось, я знаю свои силы. Слишком далеко не поеду.

– Так что, мы остаемся?

– Не знаю. Впрочем… Я переоценил свое состояние. Наверное, мне не следует выезжать на трассу.

– Отдохни.

– Как-то странно я себя чувствую. Может, все же разомнусь немного. – И он вышел из комнаты.

Останься Клара в номере, ей пришлось бы во всех подробностях слушать вульгарный оргазм за стеной. Она сняла куртку и пошла осматривать отель. На единственном лифте, набитом лыжниками в дутых комбинезонах, она спустилась в холл.

– К сожалению, я не могу предложить вам другой номер, у нас четыреста человек, отель переполнен, – сказала девушка-портье, угостив ее фирменным леденцом.

Клара хотела было отдать леденец кому-то из детишек, носившихся по лестнице между шестью этажами, но те игнорировали ее, упиваясь своей свободой. Глядя на них, Клара подумала, что дети гоняются не друг за другом, а стремятся, словно с зараженной территории, ускользнуть из поля зрения родителей. Но те были начеку. Располневшие отцы семейств в бесформенных пуловерах и простецких домашних шлепанцах вальяжно перемещались по ступеням лестницы из мраморной крошки с позолоченными перилами, бросая заинтересованные взгляды на девиц, которые явно подражали Мандарине,[26] используя ее фишку провинциальной эротичной поденщицы, знающей лишь два цвета – искусственный загар и искусственный блонд. Матери, закутанные в белые халаты, прогуливались по коридорам отеля между снующими лыжниками. В их морщины только что тщательно вбили крем, их разогретые целебным паром тела старательно промассировали в манипуляционных. Одни уже прошли процедуру биологического омоложения при помощи гликолевой кислоты, другие дожидались своей порции волшебного средства, разъедающего плесень подступающего старения. С фотографий на стенах им улыбались телезвезды, которые тоже расслаблялись в SPA-салонах отеля, устав от публичной демонстрации самих себя. При этом они не забывали работать на публику – мол, мы стараемся для вас, господа, демонстрируя вам, как потеем, как изводим себя массажем и диетами. Это позабавило Клару, она даже на минуту забыла о депрессии Яцека. Перемены его настроения иногда приводили ее в замешательство; она сомневалась, что, если на самом деле это вовсе не депрессия, а желание ей досадить? Яцек ведь не сумасшедший, убеждала себя она, рассуждает он так здраво, что, кажется, заранее спланировал, как испортить поездку… «Что же еще он хочет испортить? Наш брак? В этом заключается его безумие?»

Даже в первые годы брака Клара не мечтала о заоблачном счастье. Ей было бы достаточно ровного примирения – по крайней мере сейчас. Вздохнуть бы спокойно, не поддаваться его настроениям, дать себе отдых от всего…

Она подумала, не заказать ли себе SPA-массаж. Классический массаж она терпеть не могла – не любила, когда ее ощупывали чужие руки. Прикладывание камней – это что-то совсем другое, это напоминает прикосновения в каменных рукавицах.

– Можно? – решилась Клара.

– А вы записаны?

Выражение лица молодого человека в SPA– салоне напоминало мину мастера спорта, которого посадили на скамью запасных – скамью запасных любовников. Его белая футболка, казалось, трещала от выпирающих мускулов, ноги не помещались под столом и нетерпеливо отбивали ритм на месте.

– Дать вам халатик?

Одним рывком он разодрал прозрачный пакет и подал Кларе новый халат. Массажист старался казаться как можно мужественнее – при некой подобострастности, свойственной мальчикам по вызову.

– Я бы хотела записаться на SPA-массаж.

– М-да? – Он прикусил ручку, прикидывая, можно ли найти «окно» в своем расписании.

– Вместе с мужем.

Парень сник.

– Э-э, нет, тогда это не у меня. – Крепкой ладонью он стер пот со лба. – Так вас записывать?

Справа от стойки портье располагались дискобар, похожий на грот, и паб с гипсовым негром у входа, слева – ресторан, в котором красовалась статуя смеющегося Будды и были развешаны несколько репродукций абстракционистов. Клара предпочла поужинать напротив пустой стены.

Вернувшись в комнату, она не знала, распаковывать ей багаж или нет, уезжают они или остаются, – с Яцеком невозможно было поговорить и что – то согласовать. У него все права больного, у нее же вообще никаких прав. По телевизору ничего интересного не показывали, газеты остались в машине.

Клара переоделась во фланелевую пижаму с пуговицами, обтянутыми шелком, выключила свет и села у окна с биноклем. Наладив резкость, она стала искать среди мелькающих комбинезонов Яцека. Они всегда так делали, когда отдыхали в Австрии: он съезжал с горы, она находила его с помощью оптики и звонила. Вот, кажется, высмотрела оранжевую шапку. Шапка не двигалась. Клара потянулась за телефоном. Она уже предчувствовала, что услышит в трубке лишь его раздраженное бурчание. А ведь раньше он ждал, когда же она его высмотрит, махал ей рукой или разворачивал шарфик с какой-нибудь дурашливой надписью – он сам придумывал их, сам пришивал буквы, и это было для него частью приготовлений к лыжному сезону.

– Абонент временно недоступен. – Его телефон был отключен.

Клара облегченно вздохнула. Никогда раньше она не была благодарна ему за то, что он не отозвался и нет необходимости разговаривать.

Не успела она отложить трубку, как телефон зазвонил. Клара не сразу распознала, кто звонит, но, вероятно, это был кто-то из знакомых – пациентам она давала другой номер.

– Алло. – Низкий мужской голос на фоне музыки и звона посуды.

– Павел?

– Вы доехали?

– Остановились на ночь в Щирке. – Клара все еще смотрела в бинокль. – Ты хочешь узнать, как себя чувствует Яцек? – Это ведь Павел посоветовал прозак. – Сейчас вот готовится съезжать на лыжах, я вижу его на освещенном спуске.

– Ну, это неплохо. Он в конце концов согласился?

– Да, принимает таблетки уже неделю.

– А ты даешь ему что-нибудь для подстраховки? Панксил, реланиум? – обеспокоенно спрашивал Павел.

Когда Клара решилась предложить Яцеку антидепрессанты, Павел предостерег ее, что некоторые пациенты не выдерживают понижения общего тонуса, которое вначале вызывает прозак, их состояние становится еще хуже.

– Нет, пока что нет. Сон у него хороший, страхов нет. Но ты говорил… Думаешь, прозак не подействует?

– В первые две недели обычно бывает хуже, но общих правил здесь нет. Когда имеешь дело с депрессией, никогда не знаешь, на каком ты свете. Это не то что твои жала, пчелка, – чавкал он, что-то жуя, – вкалываешь иголки в больные почки или в…

– Погоди, еще сам когда-нибудь приедешь ко мне, если никто другой не сможет помочь, – прервала она его ехидные замечания.

– Кто знает, кто знает… Можешь меня уколоть, чтобы волосы выросли?

Павел облысел еще во времена учебы, теперь брил голову, так что лысина была почти не заметна.

– Уколоть? Я тебя кинжалом уколю у твоих собственных дверей. Павел, ты знаешь, как прозак загоняет печень? Язык становится чернее, чем от ягод. Ничего лучшего еще не производят?

– Давай попробуем прозак. Клара, прозак, асентрат, золофт – это все лекарства не для печени.

– А для чего?

– Для дырявых мозгов. Никто ничего не знает.

Клара слышала бульканье и звон столовых приборов.

– Кажется, со вчерашнего дня у Яцека прилив сил. Я измотана, а он еще на лыжах катается. – Клара надеялась, что Павел отметит в этом прогресс.

– Не перегибайте там палку, а то он обессилеет. Разве что…

– Что?

– Разве что это эффект плацебо, а не депрессия.

– Да ну, – Клара не верила в эффект плацебо – у Яцека были хрестоматийные симптомы типичной депрессии. – А ты где, в ресторане?

– Помилуй, разве есть в Варшаве хоть одно заведение, достойное называться рестораном? Я сам готовлю. Бульон из трех видов мяса… А ты почему на лыжах не катаешься?

– У меня с коленом скверно.

– Впервые слышу.

– Потому что мы редко общаемся. – Общались они только по поводу пациентов, которых друг другу рекомендовали, все собираясь созвониться и поболтать, как в старину. – Три года назад меня сбил пьяный скот на скейтборде. Рисковать не хочу. Еще одна операция – и нога перестанет сгибаться.

– Не повезло тебе. Клара, мне надо вывести собаку. Звони в любое время. Ну иди же ко мне, иди, псина…

Послышался почти человеческий вой.

– Что с твоей собакой?

– Веки у нее загибаются, придется резать.

– Веки?

– Такая порода, бернская овчарка.

– Павел, зачем тебе собака с загнутыми веками?! – Это было сказано без издевки.

Она знала его доброе сердце. Он давал приют искалеченным кошкам и больным раком собакам. Психотерапию он выбрал также из сострадания, чувствуя, что быть человеком – больнее всего.

– Зачем мне такая собака? А зачем тебе такой муж? – В его голосе зазвенели неприятные металлические нотки, словно он готовился парировать удар.

Во времена учебы они были добрыми друзьями, но только с виду. Он ходил за ней как тень, сохраняя соответствующую дистанцию. Ни намека на сексуальный интерес. Их разговоры были словно фрагменты конспекта: от такого-то абзаца до конца раздела. Они никогда не говорили друг с другом о своих чувствах, переживаниях, мечтах.

– Я не хотела тебя обидеть.

– Вот и прекрасно, что не хотела. – Он определенно имел в виду прошлое, призывая к себе воспоминания, словно пса, которого они вдвоем могут потрепать по загривку. – В любом случае, мы тесно общались… Патологии притягиваются. Перестань, подожди, – успокаивал он лающую собаку.

– Что?

Когда-то в общежитии, на затянувшейся далеко за полночь студенческой вечеринке, слегка опьяневшая Клара поцеловала Павла в губы. Он взял у нее из рук стакан с водкой и, прополоскав рот, допил ее. Затем с равнодушным видом сел на свое место, продолжая наблюдать за веселившимися и слушать говоривших. Его внимательное молчание побуждало людей к монологам. Поощряемые понимающим взглядом, они начинали откровенничать о себе, а если были совсем пьяны – исповедоваться. Еще до окончания учебы на счету Павла было несколько успешных «сеансов» психотерапии, которые он проводил главным образом на вечеринках. Так что его выбор специальности оказался максимально органичным: Павлу достаточно было быть самим собой, чтобы стать психотерапевтом.

– Мы с тобой оба – чудовища, – примирительно заявил Павел.

– Ты так думаешь?

– Только чудовища умеют любить.

– Угу… Я тут вышла и оставляю на снегу огромные следы… как снежный человек. А ты там, видать, выпил малость, пока варил свой бульон, да?

– Я тебе позвоню. Заботься о Яцеке.

– А ты – о себе. Спасибо… Большое тебе спасибо, Павел.

Клара увидела на парковке Яцека, который прикрепил к багажнику машины лыжи и затем вошел в отель.

Лифт остановился. Рядом был наклеен плакат, рекламирующий бойлеры. Яцек вышел из лифта. В это время суток на этажах было уже пусто. Все двери заперты, гардероб закрыт. Яцек расстегнул куртку и ворот джемпера. Было душно. На окне осел водяной пар, а за окном виднелись мраморные плиты и голубая вода. Кто-то там, однако, был: доносились всплески воды, возгласы и смех. Яцек протер стекло и увидел за ним… римского императора. Со своего балкончика император швырялся виноградом в шумящую толпу внизу. На шезлонгах возлежали безликие статисты, обернутые в простыни, и попивали вино из кубков. Видеокамер нигде не было видно.

– А теперь я! – Император склонился над перилами, глотнув из бутылки. Поперхнулся красным вином. На белых тогах-простынях людей, стоявших ближе всего к балкону, появились багровые пятна.

Мужчины нагишом прыгали в воду, дамы прыгали за ними, но с себя белье срывать не позволяли. Вскоре все орущее общество столпилось в бассейне. Императорская свита швыряла в них фруктами. На голубой глади покачивались яблоки, апельсины и обнаженные женские груди, причем последних с каждой минутой становилось все больше.

Яцека не привлекали яркие краски зрелища: ему вся картина за стеклом виделась грязной, а возбуждение купающихся – утомительным и противным. Уже сам по себе громкий смех, разговоры, здоровый аппетит казались ему невыносимой оргией животной чувственности; что уж говорить о подлинной оргии – к чему ему наблюдать такое?

На этаже, где они сняли номер, Клара в одиночку играла в бильярд.

– Ты не спишь? – Яцек снова выглядел вялым и утомленным.

– Соседи вернулись, не хочется им мешать, – многозначительно кивнула она в сторону двери. – Так мы остаемся?

Беспокоясь, что Яцек задерживается, она вышла в коридор и от нетерпения стала колотить по бильярдным шарам.

– Не знаю. Оставь меня в покое.

– Ты ужинал?

– Нет, был у бассейна.

– Может, и мне пойти? – Она вспомнила героинь претенциозных фильмов Кесьлевского,[27] которые скрывались от своих проблем, ныряя в водную лазурь.

– Он закрыт, кто-то устроил древнеримскую оргию. Девочки, вино, виноград и все прочее…

– А, корпоративная вечеринка…

– Ты шутишь? – Они вошли в комнату.

– Нет, и ты можешь заказать такую, это прописано в рекламном буклете, вон он на столе лежит. Хочешь – «гавайский вечер» с укулеле,[28] хочешь – пиршество у Нерона. Роль Нерона зарезервирована для шефа.

Яцек лег на кровать прямо в тяжелых ботинках.

– Мрак.

– Тебя раздеть? – Она расстегнула ему фланелевую рубаху.

За стеной начался очередной любовный раунд. На сей раз без стонов и криков – только ритмичные шумки, сопровождаемые сдавленным мычанием. Приближение финала, вздох, словно знак препинания перед новой волной наслаждения.

Клара расстегнула шлейки лыжных брюк мужа, коснулась напряженного члена, потерла его, сжимая ладонь и умело наполняя удовольствием. Яцек прикрыл глаза; он на ощупь искал ее грудь, запутался пальцами в распущенных волосах. Клара отодвинулась. Ей не хотелось заниматься с ним любовью – не хотелось докапываться до недр собственного оргазма, не хотелось искать прежней близости.

Она взяла член в рот и ощутила химический привкус лекарств, растворившихся в моче. Женщина за стеной издавала мяукающие звуки. Атласное одеяло на кровати, словно снег, искрилось в блеске праздничных неоновых огней за окном.

Придерживая член зубами, Клара потянулась к ночному столику за леденцом, который дала ей портье. Малиновый аромат заглушал горьковатый вкус пениса. Леденец таял под языком, а губы отодвигали крайнюю плоть. Слюна Клары смешивалась с первыми каплями возбуждения мужчины.

Клара перестала ласкать Яцека руками – он не реагировал на ее ласки, будто не нуждался ни в них, ни в самой Кларе. Кончил он быстро – и почти в тот же миг сладострастно заскулила женщина за стеной. Клара принесла из ванной мокрое полотенце, вытерла сперму с низа его живота. Она делала это тысячи раз – эротическая услуга стюардессы после совместного полета.

Со сморщенным членом Яцек казался совсем мальчишкой, его вид пробуждал в Кларе нежность, похожую на материнскую. Когда-то Клара увидела, как Иоанна подтирает зад своему сынку, и купила такие же одноразовые влажные салфетки для грудных младенцев, «для чувствительной кожи с ромашкой». Удобные, всегда под рукой в спальне.

После, вытирая его накрахмаленным гостиничным полотенцем, она снова ощущала, что предоставляет какую-то безличную услугу. «Данет, не разлюбила я его, я же не идиотка, – анализировала она свою отстраненность. – У меня просто нет желания. Такое бывает». Клара не допускала мысли, что ее любовь настолько зависит от его стараний, что она может проявляться лишь как ответное чувство, а не является порывом ее собственного сердца и вдохновения. Эта любовь была зрелым чувством умной женщины, произведением искусства, которое они вместе шлифовали в продолжение двенадцати лет, заботясь о каждой мелочи. Произведением столь же добротным и реальным, как их общая квартира, мебель, которую они тщательно подбирали в лучших салонах, продуманный порядок в ящиках комода с постельным бельем и полотенцами, и такой же – в отношениях между Яцеком и Кларой, отношениях ясных, чистых, прочных. Все их прошлое можно было охватить одним-единственным взглядом, как и содержимое их шифоньера, – не так уж много вещей, но все отличного качества. Самым важным в их браке были взаимное доверие и поддержка. На заре их отношений Яцек помог ей обустроить кабинет и следил за домом. Она же, когда Яцек забрал свой пай из кооператива «Польские подворья», поддержала его рискованную идею с «умными домами».

«Чувства здесь ни причем, это все симптомы его болезни. Яцек болен. Еще несколько недель – и все будет, как прежде. Да что же это я, здесь и думать не о чем! Если сейчас мы не вместе, если душой он не со мной, то в этом нет его вины, как нет и моей. По крайней мере я не чувствую себя виноватой… Мне просто грустно».

Клара помогла ему снять одежду. Он уснул обнаженный, повернувшись к ней спиной. Она прикрыла его, но он во сне сбросил одеяло. Когда она, потеряв терпение в этой борьбе, накинула одеяло ему на голову, обнажились ступни. Красивый подъем, отчетливые вены. Когда-то Клара, сидя на нем, любила целовать эти ступни, сосать большой палец. Она склонялась к его ногам, и он видел ее в «концентрированном» эротическом варианте – ягодицы и вход во влагалище, охватывающий его пенис. Но теперь его обнаженные ступни, отрезанные белым одеялом от остального тела, казались Кларе чужими, у нее возникла ассоциация с анатомическим театром.

Клара сдвинула одеяло и прижалась к Яцеку, согревая его прохладное тело. Она решила ни над чем таким больше не задумываться, не препарировать собственные чувства. В конце концов, пока она поступает честно, ничего скверного не случится.

Четыре часа. Уже не ночь, еще не утро – перелом. Как раз в такую ничейную пору случается больше всего смертей. Вот уже несколько месяцев Яцек просыпался в четыре. Не зная, что с собой делать, он лежал и ждал. В начале седьмого шел в ванную. На умывание, бритье и одевание в замедленном темпе, через силу, у него уходил час. Яцек, в отличие от своего тезки, не боролся с ангелом, чтобы стребовать для себя благословение.[29] Ангел иссыхает во тьме кокона депрессии, поэтому пораженные ею вынуждены бороться с самими собой, слыша вместо благословений собственные проклятья.

– Проклятье! – Яцек оперся на умывальник, собираясь с силами и глядя в зеркало: запавшие щеки выбриты достаточно гладко. – Вот бы сбрить с себя лицо! Содрать эту изнуренную физиономию и выйти к людям, как нормальный человек!

Не испытывая ни малейшего желания, он отправился завтракать.

До семи утра в ресторане еще не было семейных пар с галдящими детьми; в такое время здесь собирались трудоголики, которым на отдыхе недоставало утреннего звонка будильника, требовательно зовущего к неустанному труду. Они торопливо брали еду со шведского стола и занимали места у стеклянной стены, откуда было видно освещенную парковку, жуя, они напряженно они смотрели на свои машины – и в их глазах отражался металлический блеск кузовов. Яцеку, склонившемуся над своим кофе, эти люди и сами казались металлическими банкоматами. Они раскрывали рты – и слышен был шелест отсчитываемых купюр. PIN-код этих ребят представлял собой отнюдь не утонченную комбинацию ассоциативных знаков. Кодом доступа к ним могла стать любая цифра, сулящая выгоду.

– О чем сегодня пишут газеты? – как правило, начинали они разговор.

За время, пока Яцек руководил фирмой «Эрго», он в достаточной степени узнал стремления и излюбленные развлечения своих коллег и клиентов – точь-в-точь таких, как эти хорошо выбритые постояльцы отеля – так называемый средний класс, который от остальных поляков отличается не личными достоинствами, а суммой на личных счетах.

Сам Яцек тоже работал на свой страх и риск – честно работал, с утра до ночи, а порой и в выходные, и тем не менее с этими типами у него было мало общего. Он не продавал товар – он продавал мечту. Начальный капитал Яцек составил на «Польских подворьях» – это были дешевые дачные домики, изготовленные по несложной канадской технологии: беленые стены из фанеры, деревянная отделка, гонтовая крыша. Гибрид сельской хаты и двора Соплиц.[30] Вместе с архитектором из Белостока они создали кооператив и строили усадьбы – подворья под Варшавой, пригласив для этого целые плотничьи династии из Пущи Кнышинской. Яцек помнил свой энтузиазм после первых прибылей и наград. Вместе с совладельцем они объезжали подворья и радовались тому, что их жители довольны: и от города недалеко, и удобно, и красиво. Деревянные изгороди, мальвы… У архитектора была тяга к атрибутам нью-эйдж: двери он ставил в соответствии с фэн-шуй и сооружал живописные холмики, призванные умилостивить силы природы.

Стоили такие дачки столько же, сколько квартиры в блочных домах, а продавались под конец девяностых в таком темпе, что Яцек смог позволить себе приступить к реализации проекта своей мечты. Он забрал свой пай и основал «Эрго». Его привлекали новые технологии и материалы: японцы строили спортивные залы из прессованной бумаги, бразильцы использовали смесь каучука с песком и получали конструкции дешевле и выносливее стали. По сравнению с этими достижениями «Польские подворья» выглядели этнографическим музеем, ностальгической подделкой, производимой по канадской лицензии.

– Вам кофе? Чай? – подошла официантка к столику Яцека.

– Есть матэ? – Он вспомнил этот вкус.

Нет, он не думал, что матэ ему поможет, – лекарства ведь не помогали, как не помогали и ставшие уже традицией зимние поездки в горы, на которые он решался лишь потому, что питал надежду войти в ритм прежних привычек.

– Простите? – Девичьи ноги в кремовых рейтузах неуверенно переминались. – Это какой-то коктейль?

– Нет, нет. Ничего.

Яцек почувствовал себя глупо: откуда гуральской девушке знать, что такое матэ?

Он так и не поднял головы – обращался к ее коленкам:

– Еще кофе и чай, пожалуйста. Зеленый. И как можно больше пакетиков.

В чай, заваренный из двух пакетиков, он доливал кофе, силясь ощутить вкус, пусть и отвратительный. Вот уже несколько дней он не чуял запахов.

Яцек пересел за другой столик: восход солнца был слишком ярок, веселые мужские голоса за окном – слишком грубыми и назойливыми. Эти люди, одетые в фирменные свитера, отдыхали от своих офисных костюмов. Яцека раздражала эта элегантность черни, приличествующая разве что могильщикам. А эти бизнес-ланчи, на которые они собираются в черных пиджачищах, будто вороны, что слетаются на угощение? И в природе все точно так же: эти птицы со скрипучими глотками изгнали из Варшавы резвых симпатичных воробьев. Деловая важность победила беззаботное очарование. Вот уже двенадцать лет в городских парках и скверах не слыхать чириканья. Начало господства ворон в большом городе пришлось на время взросления Яцека, на знакомство с Кларой. А вот и Клара – тихо идет между столиками в замшевых ботиках и велюровом платье.

– Ты давно встал? – Она поцеловала его в жирный пробор.

– Довольно-таки.

– Как себя чувствуешь?

– Как на корпоративном отдыхе.

– Завтракаем и удираем отсюда. – Она с аппетитом кусала булку. – За те же самые деньги – да что я говорю! за половину этих денег! – можем отдохнуть в Пльзене.

– Я плохо себя чувствую.

– Я поведу машину.

– Нет. Не сердись. Уехать не получится.

– Ты хочешь остаться тут?

Клара и не подозревала, что дела обстоят настолько скверно. Он ведь не представлял себе зимы без Альп! Без австрийского gemütliche,[31] бассейна в деревянном домике, без старых знакомых – партнеров по бриджу.

– Я предпочел бы вернуться назад.

Опять приходится повторять ей одно и то же? Право же, это утомляет. Яцек терял терпение.

– Знаешь что? Я все-таки отвезу тебя в Пльзене. Отдохнешь.

– Нет. Перестань наконец думать только о себе! Она меня отвезет, она сделает то, она сделает се… Посади меня в поезд в Катовицах и поезжай, куда хочешь, сама.

Клара молчала, понимая, что необходимость говорить раздражает Яцека. Вероятно, ему это напоминает громыхание железной палки по прутьям клетки. Его клетки. Он сидел, замкнувшись в себе, реагируя на преследования лишь гневным ворчанием.

«Две недели. Две недели – и прозак подействует», – мысленно, как литанию, повторяла Клара фармакологическую суть препарата, возвращаясь с Яцеком в Варшаву.

На парковке мебельного супермаркета «Икеа» Иоанна запихивала в багажник свечи, салфетки и прочие мелочи, которые так и норовили оттуда высыпаться.

– Давай, поехали, а то малыш проснется, – сказала она, садясь рядом с Мареком, который всматривался в экран салонного компьютера.

– Ты не до конца закрыла, – проверил он контрольный сенсор. – Пристегивайся, я сам закрою. – Подобрав длинное темно-синее пальто, он ступил в грязно-снежное месиво.

Марек захлопнул крышку багажника «лагуны» и поправил отрывающуюся наклейку христианской рыбы[32] – как раз над номерным знаком.

– Следывает поменять рыбку, а то золотая на черном фоне как-то не очень… – сказал он, проверяя, надежно ли закреплена на заднем сиденье корзина, в которой спал Мацюсь, и целуя сына в носик.

– Следывает. – Иоанна открыла ему дверцу.

Они перебрасывались словечками своих детей, примеряя на себя их беззаботность, когда ощущали довольство жизнью.

Покупки вышли удачными: нашли стильные пеленки для младшенького, заказали доставку молодежного комода для старших детей. По пути к кассам набрали кучу новогодних украшений.

– А может, оставим эту рыбку, а купим новую машину?

Марек глянул в зеркальце, пытаясь уловить, какое впечатление произвели его слова на Иоанну. Он обожал делать семье сюрпризы и довольно часто совершал рейды по торговым центрам, покупая новые компьютерные игры детям и вожделенные модные тряпки, предвкушая радостные возгласы в свою честь. Иоанна тоже радовалась подаркам, предстоящему отдыху в Испании (путевки купили случайно, в последний день), но всегда с одной и той же оговоркой: «Ты мог бы со мной посоветоваться… да, я понимаю, что ты и так был уверен, да, я довольна, но…». Это «но» как бы возвышало ее над его щедростью. Оно означало: «У нас есть все, но этого недостаточно». Свою значимость Иоанна подчеркивала ехидными замечаниями, констатирующими слабости Марека.

– Я догадываюсь, ты уже и аванс внес. Дай-ка угадаю… «Лексус»?

– «Лексус»? Отдавать кучу бабок непонятно за что? Неужели тебе нравится «лексус»?

– В рекламе говорилось, что его сиденье массирует пятую точку водителя.

– Для чего, чтобы заниматься сексом с машиной?… Впрочем, я знаю типов, которые бы убились, лишь бы получить кредит на такой «сексус».

– А я таких не знаю. Кстати, пусик, мы занимаемся сексом раз в две недели. – Это был не упрек, а скорее осторожное напоминание.

– Неужели? – Марек был занят обгоном.

– Даже реже, – подумав, ответила Иоанна. – Так что ты купил?

– Пока ничего, – погладил он ее по плечу. – Не кипятись.

– Сколько?

– Ну, я думаю, надо что-нибудь посолиднее… Может, внедорожник, – предложил он.

– Мы что, переезжаем на Луну?

Покупка новой машины обычно сопровождалась масштабными переменами в их жизни. «Почему мужчины так любят покупать новые машины?» – подумала Иоанна и тут лее пришла к заключению, что это своеобразный вид мужской линьки.

– Дороги становятся все хуже, милая, и лучше они не станут. Деньгами налогоплательщиков затыкают дыры в бюджете, а не в асфальте.

– А ты откуда знаешь?

– От приятелей по старому ведомству. Ну а что бы ты сказала, если бы мы взяли что-нибудь более… спортивное? – Он проверял Иоанну: сколько она ему позволит потратить, не напоминая об ответственности перед семьей?

– Значит, я с детьми буду гнаться за тобой на дрезине?

– Тебе же нравилась твоя машинка.

– Давай продадим обе и купим «меганки».

– Зачем нам две одинаковые машины, Иоася?

– Они безопасны для детей. Купим «меганку» и «минивен». – Иоанна начала эту дискуссию не из-за модели автомобиля – она защищала свои права, проверяя, пойдет ли Марек на уступки и на какие.

– Извини, но ты совершенно не разбираешься в машинах. Я не стану ездить на работу в ночном горшке. Хватит того, что один ночной горшок ты уже купила.

Он сам не понимал, зачем тогда сдался и позволил Иоанне купить «лагуну». Этой тачке было уже три года, и ломалось в ней все – от амортизаторов и аккумулятора до дверных ручек. Иоанна, очаровав начальство автосервиса, выпросила скидку на ремонт коробки передач. Он видел, как их взгляды, словно блестящие ордена, повисли на ее груди, с каким восхищением они смотрели на ее бедра в облегающей юбочке и оценивали сексапильные ноги. Ценил ли он свою жену? Он-то мог сравнить нынешнюю Иоанну с прежней – та была легче, стройнее, у той по утрам не отекало лицо. И тем не менее он до сих пор любил ее и даже сам перед собой гордился тем, что любит еще сильнее ее зрелую красоту – красоту материнства.

– Я не разбираюсь в машинах? Тогда зачем ты меня спрашиваешь? – Она догадывалась: попахивает очередным кредитом.

Они еще не полностью оплатили дом, который купили во времена, когда правые были на коне и Марек занимал должность одного из младших советников премьера. Как раз перед проигранными выборами друзья Марека удрали из правительства и втянули его в новое дело – частное католическое телевидение «КаТел». Марек чувствовал себя в безопасности. Люди теряли работу и не могли найти новую, а у него она всегда была, поскольку его многочисленные приятели беспрестанно перебегали из одной фирмы в другую. У них не было опыта, зато была идейность. В государственных кооперативах те убытки, которые она причиняла, еще можно было покрыть за счет госбюджета, а вот частные предприятия эта идейность доводила до банкротства. Частное телевидение, которым они руководили, пользовалось все меньшей популярностью у зрителей, невзирая на уловки с перекупкой лучших программ конкурентов. Паузы между передачами становились все длиннее и заполнялись песнопениями, а на экране неподвижно красовался символ станции – голубая звезда. Иоанна побаивалась, что в один прекрасный день она тихо угаснет или стремительно упадет и Марек станет безработным.

– Машина побольше нужна, но не тебе, а мне, я бы хотела открыть свой бизнес…

После рождения Михася Иоанна открыла было школу иностранных языков. Однако она не предвидела ни мощной конкуренции, ни того, что у детей, оставленных на няню, начнутся бесконечные ангины, аллергии или просто тоска, мешающая посещать занятия.

– Что? Зачем это тебе? У тебя нет времени. – Марек резко затормозил.

– Есть у меня время. Я уже придумала, как вести дела и не оставлять Мацюся. У нас будет хотя бы минимальный доход на случай, если… если ты надумаешь поискать работу получше, – деликатно намекнула она ему на грозящий крах.

– У нас есть сбережения.

– Небольшие.

– Ладно, шут с ней, с машиной. Скажи лучше, какие у нас планы на новогодний вечер?

– Будет десять человек, включая нас, и еще Клара придет.

– Они же с Яцеком собирались в горы.

– Яцек плохо себя чувствует.

– И она придет без него? Ты бы отправилась развлекаться, если бы я был болен?

– Я не сказала, что он болен, он плохо себя чувствует. У него депрессия. Он хочет быть один.

– Ну, что и требовалось доказать, это она вогнала его в депрессию.

– Марек…

– А я ведь тебе говорил: акупунктура вредна, организм защищается, как может. Я видел, она все время его колола – от насморка, от чихания…

– Просто она тебе не нравится.

– Клара мне нравится, мне ее иглы не нравятся. Пытки еще никому никогда не помогали. Ты знаешь, откуда взялась акупунктура? Как, она тебе не говорила? Китайцы пытали так своих узников. Неплохо, правда? Доктор Менгеле[33] позавидовал бы!

– Не сравнивай ее с фашистами. О твоих знакомых тоже многое можно было бы сказать.

– Например?

Проснувшись от громкого разговора, расплакался Мацюсь.

– Что все они… солидарны,[34] – презрительно произнесла Иоанна. – Останови машину, мне надо его покормить.

Иоанна отстегнула корзину и взяла сынишку на руки. Мареку не хотелось продолжать разговор. Его нервировало, что она критикует его приятелей, называя их «менеджерами катастроф». Они все дружили еще со студенческой скамьи. «Тогда просто было весело и ни капли ответственности», – вспоминал Марек вечеринки, на которых они пили, покуривали, танцевали под хиты MTV и со слезами слушали рыжего урода с наждачным голосом из «Simply Red». Они не были пофигистами западного пошиба, заботящимися только о фирменных шмотках, но они и не были студентами конца сермяжного периода социализма. Они вошли в разнообразные структуры, не успев как следует повзрослеть, понять, кто же они на самом деле. Но они были способные ребята и умели крутиться. В начале девяностых молено было выбирать только между структурами власти и мафии. Первые друзьям Марека и ему самому показались немного честнее, и они пошли во власть. Демократия свалилась на Польшу, как подачка Запада, как гуманитарная помощь для оголодавших, жаждущих нормальной жизни людей. Более дальновидные задумывались: что будет, если ее на всех не хватит? Или того хуже: люди, объевшись западной жратвой, возжелают чего-нибудь своего, родного… Ведь за демократией тоже стоят традиции, и связанные с ней свободы и убеждения впитываются на протяжении жизни многих поколений. Польская же традиция – это католицизм. И стало ясно, что здесь вовсе не демократия, основанная на вере в закон и в человека, а вера в воскресшего богочеловека способна дать власть над сердцами. Сердец миллионы; что же до умов, то их всего какая-то горсточка, которую можно не брать во внимание. Их слишком мало, чтобы ставить под сомнение порывы душ.

Иоанне приходилось наблюдать, как многие их друзья обращались к вере исключительно из соображений выгоды. Ее поколению было легче: даже неверующие, пропитавшись учениями нью-эйдж, переходили на светлую папскую сторону без особого драматизма, в отличие от своих отцов, озабоченных Марксом. Однако и тут не обходилось без чудес. Господь мог являться своим неофитам, например на пути из Гданьска или Кракова в Варшаву. Лучший друг Марека, ожидая прибыльной должности на телевидении, которым управляли мажоры-молокососы, испытал поразительное небесное вмешательство в свою жизнь. Он попал в автомобильную аварию, однако же еще до приезда «скорой» знал, что ничего с ним не случится. Это ему сообщил Иисус с билборда; правда, лицо у Сына Божьего, было женское, точнее, это было лицо женщины, рекламирующей стиральный порошок. Иисус молвил словно в глубине души потерпевшего: «И что ты делаешь? Куда стремишься? Подумай, для чего Я тебе возвращаю жизнь. Иди и храни чистоту в словах, поступках и чреслах своих». Другим виделись сверхъестественные знаки в непредвиденной беременности или в жгучем взгляде нищего, и они спрашивали друг друга: «Это оно?» – то есть наступило ли обращение, после которого можно читать Символ веры.

Иоанна относилась ко всему этому скептически. Прежде они с Мареком были умеренными католиками, и, по ее мнению, вся эта правокатолическая суета молодежи была не чем иным, как погоней за властью. Когда они с Мареком впервые праздновали сочельник в новом доме, Иоанна предложила гостям вместе петь колядки. Сначала дело шло вяло, так как не все знали слова, но потом… Иоанна хорошо запомнила эту картинку: вставая, кто-то зацепил провод, и лампочки на елке погасли. Марек, пытаясь зажечь их, случайно включил телевизор, по которому как раз передавали колядки. В ту же минуту все новообращенные с энтузиазмом принялись перекрикивать телевизор: «Ой, люли, волхвы пришли…» – как будто на них и впрямь внезапно снизошел Святой Дух, но не в пламени, а в огнях елочной гирлянды путем подключения ее к сети. Но стоило вынуть штепсель…

И штепсель был вынут. Все стихло, когда Валенса проиграл Квасьневскому и «молодые правые» потеряли власть. Тогда среди неофитов нашлись и подстрекатели, и предатели… Однако же, как только появилась надежда на возвращение, всех в очередной раз объединил Святой Дух. На все мерзости, совершенные еще недавно, накладывали целебный пластырь Божьего милосердия – и пожалуйста, не видно и следа.

Иоанна была слишком прямолинейной по своей натуре, чтобы принимать такое положение вещей как должное. Догадывалась она и о финансовых махинациях приятелей Марека, которые жили рядом с ними (этот район, огражденный солидным забором, «молодые правые» строили для себя все вместе). Коттеджи отделялись друг от друга небольшими изгородями, и, стоя у такой, Иоанна не раз утешала заплаканную жену какого-нибудь из «апостолов новой нравственности». Это-то и мешало ей верить в их благие намерения.

Но семья самой Иоанны выдержала этот «крестовый поход» – не распалась. Младший сынок рос здоровым, и это было самое главное. У Мацюся был хороший аппетит, он требовал грудь – ведь именно там, как известно, вода чудесным образом превращается в обильно текущее молоко. Девять месяцев тело Иоанны было для него хлебом насущным – или, ежели угодно, мясом. Это были единственно очевидные для Иоанны истины, в которые она верила всей душой, рожая и воспитывая своих детей.

– Капуччино без корицы, – попросила Клара, подойдя к стойке бара.

Она понятия не имела, откуда взялся этот противный обычай – угождать клиентам еще и корицей. Смешиваясь с молочной пеной, она нестерпимо портила вкус – как отравляет жизнь радиоактивная пыль мечтаний о лучшем, подслащенном мире.

– Итальянский капуччино сам по себе достаточно хорош, зачем же его изгаживать? – не без сарказма пояснила она свою просьбу.

Всякий раз Кларе хотелось прочитать нотацию не в меру угодливому бармену или официантке, а подчас и завопить: «Нет! Уберите это!» Но она останавливала себя на последнем щелчке перед взрывом. Ее вообще считали сдержанной, хотя сама она чувствовала – по тому, как пульсирует ее кровь, как бьется сердце, – что длина бикфордова шнура неумолимо сокращается. Ей все труднее было держать себя в руках, чтобы не поругаться с Яцеком, сносить его скверное настроение, что лишь ухудшало ее собственное душевное состояние. Вчера он – без понуждения, без ее подсказки, а по собственной воле – произнес всего одну фразу: «Брокколи я не купил – не было». И она, женщина в здравом рассудке, радовалась отсутствию этой чертовой брокколи – радовалась тому, что Яцек сделал над собой усилие и сказал хоть что – то после их вчерашней ссоры! Кларе виделось в этом нечто вроде раскаяния с его стороны – не за брокколи, а за то, что он не в силах попросить извинения. Она копалась в его словах, как лаборант в блевотине, доискиваясь, есть ли осадок? есть ли желчь? есть ли внутреннее кровотечение? Она пыталась понять: о чем говорят эти его слова? Есть ли в них любовь или по-прежнему одна только депрессия?

Клара взяла свой капуччино и тяжело опустилась в кресло. Они с Иоанной условились встретиться в торговом центре и отправиться за покупками в расчете на посленовогодние значительные скидки. Собственно, сама она пришла разве что за компанию. Клара была поклонницей классического стиля: качественные туфли без каблуков; узкие брюки, дорогие костюмы – все это изнашивалось незаметно, и у Клары никогда не возникало срочной необходимости что-либо купить. Она обновляла свой гардероб чаще всего мимоходом, присмотрев, подобно сведущему коллекционеру, что-то подходящее для своего собрания.

Клара принялась разглядывать посетителей кафе. Это были преимущественно женщины на семь-девять злотых, если оценивать их по глянцевым журналам, которые они читали. Женщины меньше чем на два злотых сюда не заглядывали – им тут не то что товары, а даже кофе был не по карману.

Мать Клары обожала Грецию и бесконечно докучала дочке пересказами мифов и обычаев этой древней страны. Прежде чем выпить вино, греки отливали каплю богам, желая добиться их благосклонности. Боги умерли. Но на случай если умерли они не до конца и продолжали существовать где-то в человеческом сознании – им, чтобы отвязаться, жертвовали один процент налогов. Клара тоже отдавала эти крохи на благотворительные цели – и тем оправдывала себя, например, как сейчас за то, что пьет безбожно дорогой кофе. Впрочем, что месть богов, что бунт бедняков – одинаково нереальны. Лично она делилась своими доходами в соответствии с общепринятыми правилами приличия – ну, может быть, еще чуточку и для того, чтобы не испортить себе вкус капуччино, коль уж специально для нее его приготовили без корицы…

– Ты уже допила? – плюхнулась напротив Иоанна, обвешанная бумажными пакетами. – Умоляю тебя, скорее, там потрясные штанишки, боюсь, их кто-нибудь купит.

– Так беги. – Клара собирала пену ложечкой.

– Ты должна мне посоветовать.

В примерочной Иоанна с сожалением отложила прочь брюки из тисненого вельвета в цветочек и принялась натягивать бирюзовые.

– В конце концов, пупок я могу прятать под блузой, – она втянула живот, покрытый растяжками. – Но как же это вообще носить?! – Брючки начинались на бедрах; она попробовала присесть и тут же схватилась за поясницу: – А-ай, жмут!

– Меня даже не спрашивай, по-моему, это все мерзость. – Клара демонстративно отодвинулась от кучи вещей.

– Ну, пусть мерзость, но других уже не выпускают, разве ты не слышала? «Настало время брюк на бедрах, настало вре-емя брюк на бедра-ах…» – фальшиво напевала Иоанна мелодию «Настало время Водолея» из мюзикла Г. Макдермота «Волосы» в постановке Милоша Формана. – Нормальные брюки застегиваются на талии, а держатся на бедрах, – рассуждала она, втягивая живот. – Эти же начинаются на заднице, а держатся, интересно, где? На переднице?! – Она оттянула врезавшийся шов.

– Да снимай ты это. – Клара помогла ей вылезти из тесных брюк.

– Клара, ты помнишь мороженое «Бамбино»? А помнишь, как мы целовались с небритыми парнями, а потом было раздражение колеи? А лапочку Богуся Линду?[35] Представь, для моей Габрыськи что Линда, что Рудольфо Валентино – все одна малина! Ой, Клара, старухи мы с тобой, такие старухи, что даже брюк на нас уже не шьют.

– Брось, ты просто зациклилась на молодежных распродажах, иди в нормальный магазин.

– Но я хочу молодежную распродажу, мне всего тридцать восемь!

– Тридцать восемь? Это очень мало. Ты, должно быть, плохо стараешься. – Клара шлепнула ее по упругому заду.

Они таскались из одной примерочной в другую и чувствовали себя девчонками – будто они снова оказались в школьном гардеробе и беззаботно болтают ни о чем. «Не то что дома, – подумала Клара. – Там каждое слово имеет какой-то печальный отзвук». На днях, когда она в очередной раз вытирала пыль, – откуда только она берется! – ей пришло в голову, что, вероятно, на такие частички распадается время. А что есть печаль в их доме? Так разрушается Яцек, и она ничего не может с этим поделать. Таблетки не остановили процесс – в лучшем случае немного замедлили.

– Какой у тебя размер? – Иоанна разглядывала ярлыки на льняных пиджаках какого-то чудного покроя.

– Тридцать шестой.

– Габрыська тоже носила тридцать шестой, потом тридцать четвертый.

– А сейчас?

Клара сперва подумала, что подруга присматривает обновку для дочери, но Иоанна принялась примерять пиджак на себя.

– Сейчас еще меньше… Нет, анорексии у нее нет.

– Почему ты так уверена? – испугалась Клара.

В своем кабинете ей приходилось видеть немало исхудавших девчонок – тощих, словно громоотводы семейных несчастий.

– Я проверяла, она нормально ест. Кстати, ты как-то говорила о теории «третьей груди»… – Иоанна не могла припомнить. – А, к черту, – сняла она пиджак.

– Мать кормит ребенка своим молоком, а отец своим. Отец – символическая «третья грудь», обеспечивающая тем, что необходимо для его развития.

– Действительно, ей не хватает Марека. Возвращается он к ночи, убедить его в чем-то невозможно, на все у него отговорки, на все у него справочки. Вычитал где-то, что отцу достаточно проводить с ребенком четверть часа в сутки. И это какой-то научный авторитет написал! Ничего себе наука! Такая же наука, как и одиннадцать минут на секс, – ты же читала Коэльо? Сказать бы еще – одиннадцать минут раз в полгода… – Рассерженная, она подхватила с вешалки всю одежду разом.

– А это тоже твое? – Между брюками и пиджаками виднелось кружевное белье разных размеров. – Разве ты носишь красное? – Клара недоверчиво коснулась косточки бюстгальтера.

– Оставь, это мне не подходит. Я тебе сейчас кое-что покажу.

Они вышли из примерочной. Иоанна задержалась у кассы, примеряя перчатки.

– Видишь во-он того, с хвостиком? – Она осторожно показала на мускулистого продавца, которому на вид было немногим больше двадцати. Парень забирал из кабинок оставленные там вещи. – Это я о нем позаботилась. Он лижет трусики и лифчики.

– Ну что ты!

– Фетишист. Красивый, разве нет? Вот сама посмотри…

Клара засомневалась. Это казалось абсурдным: юноша с модельной внешностью вылизывает следы за покупательницами.

– Иди туда. Ну иди же! Как будто ты что-то забыла.

– Давай пари, с тебя ужин, если…

Она приоткрыла вращающиеся двери кабинки. Продавец стоял к ней спиной и тихо посмеивался. Хвостик на его склоненной голове подпрыгивал.

– С тебя ужин в итальянском ресторане! Я выиграла. – Клара догнала Иоанну уже на выходе из бутика. – Он говорил по мобильнику.

– Ага, в примерочной! Это что, телефонная будка? Клара, ты такая наивная, я даже боюсь за тебя.

– Да нет же, я выиграла… – Клара была почти уверена.

В доме закончился сахар. В поисках запасов на черный день Яцек просмотрел все шкафчики и ящички современной, оборудованной галогеновой подсветкой кухни. Он методично отодвигал все баночки с какао и крупами в надежде, что где-нибудь завалялся кубик или одноразовый пакетик zucchero, sugar.[36]

Позвонил Кларе. Она была с Иоанной в торговом центре.

– Я куплю сахар, нет проблем, – предложила Клара, силясь сдержать лавину неудовольствия, растущую в его голосе.

Но сахар нужен был ему срочно, сию же минуту. Пить чай было единственной его потребностью. Это требовало усилий: чай ведь надо приготовить, все предусмотреть… Не предусмотрел, не подумал, что запасы могут кончиться. Алкоголя Яцек не пил. Принимая антидепрессанты, он не мог себе позволить даже пива. Чай – вот все, что ему оставалось. За свой чай и за себя самого он боролся вот уже полчаса, перетряхивая ящики. За это время он мог бы сходить в магазинчик за углом и вернуться.

Яцек сдался. Придется сходить. Это, конечно, риск: ведь он наверняка встретит соседей, вынужден будет перекинуться словечком со знакомой кассиршей… Яцек не мог объяснить Кларе, что чувствует, когда видит людей. Он, словно космонавт в скафандре, ощущает неприязненные сигналы обитателей этого мира. Прижатый к земле силой тяжести, он вынужден преодолевать ее, замедляя собственные мысли и слова. От непомерного усилия он покрывается потом, пока несет килограммовую упаковку от полки к кассе.

К счастью, незнакомая девушка в прозрачной блузке равнодушно прикладывала товар к сканеру и откладывала прочь. Яцек взял свой сахар – так, чтобы не видеть штрих-кода. У него было отвращение к черно-белым полосам – он признался в этом Кларе, когда они только начали жить в многоэтажке на улице Иоанна Павла. Клара хотела было оклеить спальню обоями в темно-синюю полоску, которая на белом фоне казалась почти черной. Яцек же предлагал выбрать что-нибудь поуютнее. Но Клара упиралась, и тогда ему пришлось рассказать ö своей школьной экскурсии в Освенцим.

– Мне было тринадцать, неприлично было падать в обморок или блевать, увидев человеческие волосы в витринах. Я был почти без сознания, но продолжал идти дальше за своим классом, и все у меня перед глазами размазалось в сплошные черно-белые полосы.

Только тогда Клара обратила внимание, как старательно Яцек убирает прочь с глаз штрих-коды купленных в магазинах вещей. Коробки – ребром к стене, баночки – наклейкой назад, или вообще сорвать наклейку… Эта его фобия не удивляла Клару – она в свое время достаточно наслушалась монологов женщины-историка, которая, казалось, пропускала через себя кровавые преступления всех эпох. Сочувствуя Яцеку, Клара сама срезала полосатые метки с одежды и упаковок – примерно так же, как удаляла плодоножки фруктов, вырезала жир и жилы из мяса на котлеты.

При Кларе Яцек еще сдерживался, но наедине с собой уничтожал штрих-коды с особой ожесточенностью. Это была его борьба с клеймом зла.

– Штрих-коды – это ведь серийная коммерческая смерть всего оригинального, – так пытался он придать своей фобии более современное оправдание и отстраниться от преследующих его бараков, нар, свертков личных вещей, которые у заключенных отбирали у освенцимского шлагбаума, от золотых зубов, вырванных у трупов.

– Мы живем на руинах гетто. Это тебя не угнетает?

– Нет.

После признания Яцека Клара пыталась исследовать, что еще может вызывать у него навязчивые ассоциации, которые в период депрессии особенно усиливаются.

…И снова он покрывается потом, идя из магазина с упаковкой сахара. Выпуклости на дороге, неощутимые для других пешеходов, для него были холмами. Он шел, не отрывая взгляда от земли и размышляя, естественный ли это рельеф местности или же следы руин. Недавно Яцек услышал о проекте музея из стекла. А если бы такой музей создали на руинах гетто? Под прозрачными тротуарами демонстрировалось бы все то, что осталось на этой земле со времен войны… Яцек уже чувствовал себя пианистом Поланского.[37] Исхудавший, круги вокруг глаз – один среди множества людей; почему они все игнорируют экзистенциальную катастрофу?

Яцек дышал с трудом и расстегнул воротник. Внутренний нагрудный карман оттягивал отцовский подарок – он забыл его вытащить после того, как последний раз был у отца. Тот, прощаясь, вручил ему металлический комплект для бритья – машинку и помазок. «Железный крест» за мужские заслуги. Машинка немного заржавела, помазок истерся. Они тогда вместе развинтили ее и извлекли старое лезвие, облепленное седой щетиной. Отец потрепал Яцека по впалой щеке:

– Эта машинка никогда не сломается, сейчас таких уже не делают.

Отец был не слишком разговорчив. Бухгалтер на пенсии: все, что он может, – это представиться и подвести итог. После смерти матери отец пожелтел и иссох. Он болтался в этом мире между киоском, сквером перед домом и табуретом в кухне, как и большинство вдовцов, напоминающих забытую крышку гроба.

Яцек не до конца понимал, зачем отец дал ему старый комплект для бритья. На память? Или желал оказать услугу сыну, похожему на покойника, – ведь у покойников и после смерти растет щетина?

Дома Яцек застал Клару.

– Ты так рано? – Он вошел в кухню, не снимая куртки.

– Иоанна торопилась, у маленького температура. Я купила тебе сахар.

– Спасибо. – Он принялся заваривать чай. Двигался боком, стараясь не становиться прямо перед Кларой.

– Я разговаривала с Иоанной, у нее возникла блестящая идея, быть может, ты захочешь принять участие? – Она села у стола, поощряющим жестом придвинула Яцеку стул.

– И что за идея? – Он ждал, когда вскипит чайник.

– Она такое придумала! Немного магазин, немного кафе, немного реабилитационный кабинет, в общем, все в едином комплексе. Нигде ничего подобного еще не было. Вот послушай: все для людей с депрессией. Диски с музыкой, поднимающей настроение, комедии на DVD, книги, одежда веселых тонов и прочие приятные мелочи. И к этому всему – энергетические напитки, увеличивающие выработку серотонина; соответствующие салатики, супчики, масла для ароматерапии. Плюс массажный кабинет, плюс врач, который оценивает состояние человека, предлагает лечение или просто поддерживает разговором… – Яцек стоял к ней спиной, и она не видела его лица. – Магазин «Депрессия», – по-моему, это хит. Ты мог бы спроектировать дизайн…

– Я не ищу работу, по крайней мере такую!

При нынешнем своем состоянии он вообще не мог позволить себе роскошь чего-то хотеть, а любую попытку уговорить его на какие-то действия воспринимал как покушение на последние остатки личной независимости. Эти остатки он стерег, как пес кости; при малейшей угрозе их отобрать он чувствовал, как у него невольно оскаливаются зубы и прорывается из горла рык.

– Ну, мы с ней просто так болтали. – Клара хотела закончить разговор полюбовно. – Но идея, признай, неплохая, – не смогла она скрыть энтузиазма.

– Ты жаловалась Иоанне? – взглянул он наконец ей в глаза.

– На что?

– Откуда взялась эта ее идея? Ты, должно быть, рассказывала ей о моей депрессии.

– Яцек, не ты один этим страдаешь, у каждого четвертого поляка такие же проблемы, – успокаивала она его.

– А не могла бы ты оставить при себе свои сетования по поводу моих «проблем»?!

– Да не говорили мы о тебе, брось. Просто Иоанна подумывает о том, чтобы открыть свой бизнес. У Марека дела идут не очень успешно…

– И ты подкинула ей идейку, в которую вплела и меня. Может, стоило хотя бы предупредить?

– Знаешь что… ты устал. Отдыхай. Я иду в кино. – Она взяла со стола сумочку.

Клара еще не успела разуться и, наматывая шарф и доставая из шкафа пуховую куртку, пыталась изобразить видимость рационально принятого решения: она ведь не убегает, хлопнув дверью, а всего лишь собирается пойти в кино. Маскировка собственного бегства. Но стоит ли и дальше его маскировать? И от кого? Яцек оценивал события неадекватно. Мозговые волны в его голове превратились в самый настоящий шторм. Его разум тонул – и кричал. Кричал не на нее, Клару, – кричал, умоляя о помощи.

Она медленно шла по тротуару пустынной улицы вдоль трамвайных рельсов. Затем достала из сумочки гигиеническую помаду, зацепив шнурок мобильного телефона. Клара уже хотела бросить его обратно в сумку, но на экране высветился нечаянно нажатый в меню «Список телефонов». Выбрала между номерами: Павел 692 0… и, не успев ничего сказать, услышала:

– Что у тебя слышно, Клара?

– Я тебя не отвлекаю?

– Что, неужели настолько скверно?

– А… что? – попыталась она спрятаться за вопрос.

– Ты же знаешь, у меня абсолютный слух. Говори. – Даже в самых обтекаемых словах он мог распознать оттенки эмоций.

– Я… не могу больше.

– Ничего себе! Ты сейчас где?

– Гуляю.

– Где? – Он поудобнее устроился на диване и приглушил свет.

– Не знаю.

– И долго ты так собираешься?

– Что?

– Идти бесцельно, ночью…

– Это Яцеку нужна помощь, а не мне! – наконец уловила она покровительственные нотки врача.

– Я знаю парня, который ему поможет, только пусть твой муж придет. – После разговора с Кларой Павел подыскал для Яцека неплохого психотерапевта.

– Нет, не получится, – вынуждена была она отказаться уже в который раз. – Он говорит, что если и придет, то только к тебе.

– Ко мне нельзя, мы слишком близко знакомы.

– Он знает, что нельзя, поэтому так и говорит.

– Ну, раз нет, то не дави на него, не добавляй терзаний.

Павел верил в целебную силу беседы, причем не обязательно беседы с врачом. На протяжении тысячелетий те, кто заслуживал сумасшествия, спасались от него беседами с Богом, с духовником, с женой.

– Так что конкретно происходит?

– …Стена.

Пусть это было и не самое точное определение, но Клара устала от медицинских терминов. Ни один из них не мог описать того, что она чувствовала.

– Что ж, бывает и хуже, – Павел закрыл ноутбук.

– Он тоже не сидит в печали и апатии. Кидается на всех без причины.

– Чему ты удивляешься? С утра приходят какие-то ребята и сворачивают небо в рулон. Ты просыпаешься, и… пусто – нет неба. Кажется, так кто-то характеризовал депрессию.

– Ладно… Но тогда небо исчезает для всех? Или как?… Павел, это психическое заболевание, я не узнаю его!

Клара продолжала идти, и ее ботинки скрипели на морозе.

– Дай ему что-нибудь успокаивающее.

– Кажется, я его сама начну принимать.

Клара не воспринимала таблетки как зернышки, которые надлежит вбрасывать в горло и поливать водой из стакана, и никогда не верила, что из них вырастает здоровье. Такие лекарства были для нее последним из всех возможных средств, и прежде всего потому, что они – яд. И то, что они устраняют симптомы болезни, – лишь побочное действие этого яда.

– Клара, ты же знаешь, как обстоят дела. Выдержишь.

– Да знаю, знаю.

– Самое плохое скоро закончится. Это я тебе обещаю.

– Я получила приглашение в Китай. На месяц.

– Так поезжай.

– Но я обещала себе больше туда не летать… Впрочем, наверное… Как ты полагаешь, могу я его оставить?

– Поезжай. Не бойся.

– А ты не хочешь где-нибудь со мной выпить кофе?… О, прошу прощения, у тебя гость, – расслышала она чье-то покашливание.

Он ведь клялся в любви к одиночеству. Мужчины раздражают его, женщины нагоняют скуку. Жениться? К чему брать психотерапевтическую работу еще и на дом?

– Нет, это не гости, просто я тут кое-чем руковожу.

– Да-а? – Она не совсем поняла, о чем он говорит.

– Предоставляю консультацию плюс психотерапевтический душ. Так, знаешь, по-приятельски, – он захохотал.

– Не слишком ли позднее время?

– Люди странные существа, не правда ли? Ты помнишь красавчика – ну, того, что вертелся около тебя на последнем курсе учебы? Как мы его называли? «Пластик»?

– Нуда…

Она не общалась с Минотавром после разрыва, но знала, что он уехал из страны. Он писал ей из Австрии, из ЮАР. Она выбросила адрес. Несколько раз, сидя в своем кабинете, она отвечала на его телефонные звонки, но, кроме шума спутниковой связи, почти ничего не слышала. Павел после учебы получал докторскую степень в Штатах и не мог знать о ее тайном романе с женатым преподавателем.

– Ты общалась с ним?

– Очень давно.

– Он переехал в Австралию…

Сперва в Австралию уехал ее отец, теперь вот Минотавр… Мужчины, которые некогда были важны для нее, взяли за правило скрываться в другом полушарии.

– А вчера – умер, – закончил Павел.

– Откуда ты знаешь?

– С недавних пор я психотерапевт его врача, понятно, парень предпочел поляка, мы общаемся посредством Skype.[38] Пластический хирург, а собственное здоровье запустил, не уследил. Если бы обнаружили это раньше, у него был бы шанс.

– «Это»? То есть? Что именно? – Клара стояла как вкопанная, хотя на светофоре зажегся зеленый.

– Рак простаты.

– Ясно… А зачем ты мне это говоришь? Хочешь доказать, что лучше уж депрессия, чем… это?

– Я что, похож на проповедника? В нашем районе ко всем пристают свидетели Иеговы: «А вы знаете, что все умрут?» Клара, дорогая моя, – он говорил мягко, словно обращаясь к ребенку, – каждый из нас настолько не похож на других, что люди кажутся нам странными.

– Люди?… – не расслышала она.

– Люди – это такая разновидность животных, – тихо произнес Павел и погладил свою овчарку с повязками на глазах. – Да все будет хорошо! – вдруг бодро воскликнул он. – Яцеку станет лучше, и, возможно, у него больше никогда не будет рецидивов. Говорю тебе так не просто для того, чтобы утешить. По опыту своему говорю.

Вибрирование самолета перед взлетом чем-то напоминало дрожь нетерпения – скорей бы… скорей бы оторваться от этого китайского муравейника. Одиннадцать часов в воздухе, от Пекина до Варшавы, – вот что ждало Клару в рамках зимней акции. Она купила дешевый билет Королевских голландских авиалиний. Стюардессы здесь напоминали девушек из рекламы голландского какао: высокие блондинки в голубых костюмах доярок – строгие и слащавые одновременно.

Клара заняла свое место у окна. Рядом дремал молодой мужчина. Креслом дальше толстый скандинавский турист ворчал по поводу того, что их с женой места оказались по разные стороны прохода. Клара достала блокнот в кожаной обложке, намереваясь привести в порядок свой рабочий календарь, прежде чем они взлетят и все станут готовиться ко сну. Профессор Лин просил ее оставить свободными апрельские выходные после Пасхи – будет конференция в Германии. Лин был великолепным иглотерапевтом, одним из последних в «старой гвардии», кто получил свои навыки еще до культурной революции. Он переехал в Лейпциг – поближе к своим состоятельным пациентам из Берлина и Вены. Красный маркер в руке Клары метался от апрельских выходных к числам, на которые были записаны ее собственные больные.

Каждый день она по телефону говорила с Яцеком. Он все чаще обращался к ней «любимая», «Чонок», хотя в этом было больше усилий доброй воли, нежели искренней нежности. Эмоции давались ему пока с трудом. Уменьшительно-ласкательными словами он в большей степени поддерживал себя самого, стремясь убедить, что снова способен чувствовать. Клара размышляла: остались ли у Яцека воспоминания? Что произойдет, если отрезать себя от прошлого, потерять память? Будет ли она испытывать фантомные боли подобно ампутированным конечностям? Сама она воспринимала прошлое их, в общем-то, удачного супружества как что-то наболевшее, и возвращение в него не внушало ей оптимизма. Быть с Яцеком сегодня, быть вместе – это было ее жизнью, но виделась она ей как нечто болезненное, искалеченное, неполноценное.

Их электронная переписка не была похожа на виртуозную игру в четыре руки, однако сулила надежду на возвращение к норме. Правда, Яцек не распространялся о своем самочувствии, но Клара имела возможность косвенно оценить его состояние – по количеству шуточных посланий и картинок, которые он скачивал из Интернета и отправлял ей вложенными файлами. К моменту, когда Кларе пришла пора возвращаться домой, он улучшил свои показатели на шкале юмора – подтянулся от одной шутки до трех. Нет, Клара не обманывала себя: полностью он не выздоровел. Время от времени его, как и прежде, утомляла необходимость говорить; он прерывал разговор, не закончив фразы, – то ему мешали трамваи за окном, то он внезапно вспоминал о телефонных счетах:

– Я уже не зарабатываю так, как прежде, я вынужден экономить…

– Но меня же ты любишь так, как прежде? – задиристо спрашивала она.

– Угу, – слышала она в ответ короткое подтверждение.

«Ненамного, но лучше, – отмечала Клара, – ненамного, но глубже, – вслушивалась она в типичное для депрессии неглубокое дыхание, когда человек словно весь съеживается и воздуха ему нужно все меньше. Клара надеялась на лучшее. – Три недели разлуки хорошо на нас повлияли».

Дорожные ботинки она сунула под сиденье, на ноги натянула носки из грубой пряжи со слабой резинкой, не затрудняющей кровообращение, и удобно устроилась в своем кресле, спрятав ладони в рукава свитера. Взлет задерживался, стюардесса разносила напитки. Спящий, сосед, неловко повернувшись, сбросил со столика Кларин стаканчик. Струя густого томатного сока, миновав его CD-плеер, торчащий из кармана пиджака, полилась на ее любимую сумку из оливковой замши. Клара промокнула пятна салфеткой и попыталась отмыть их минеральной водой, которую с изрядным запасом всегда брала с собой в долгие перелеты. Эти перелеты напоминали ей путешествие внутри фена – громко, горячо и сухо.

Грохот двигателей, знаменующий взлет, не разбудил виновника. Заспанные голубые глаза он открыл лишь над Монголией и, приглядевшись к испачканной сумке, облепленной салфетками, спросил со славянским акцентом:

– Ketchup?

– Yes.

– Останутся пятна, – заключил он, увидев сохнущий паспорт и влажные билеты.

– Это томатный сок. – Клара спрятала свои документы в сетчатый карманчик на переднем сиденье.

– Нубук, – потрогал он пальцами бахрому сумки. – Полностью отчистить не удастся, – еще более компетентно заявил он. – Мне жаль.

«Сказать ему: это все из-за вас? Пожалуй, не стоит, – подумала Клара, – все равно пятна не выведутся». Б уме она прикинула: лететь им вместе еще целую ночь, что само по себе утомительно, а если сидеть рядом с врагом – будет и того хуже. Она предпочла не рисковать. В подобных обстоятельствах балет взаимных любезностей – едва заметных прикосновений коленом или локтем – бывает даже полезен.

– Вы разбираетесь в кожах?

– Немного. Двух совершенно идентичных кож не бывает.

– Может быть, отдать ее в химчистку?

– Это ничего не даст. Пятно въелось в пористую структуру, и убрать его невозможно. Нубук красив, но уязвим.

– Спасибо.

Ее иронию он воспринял как недоверие.

– Я торгую кожами. Как раз был на ярмарке в Шанхае… Юлиан Козьминский, – склонил он голову. – Юлек.

– Клара, – подала она ему руку.

Он был явно младше ее, худощавое подвижное лицо кролика, держащего нос по ветру в поисках чего-нибудь привлекательного. «В поисках моего взгляда, моей симпатии к нему», – подумала Клара. Да и сама она, по мере того как самолет продвигался по экранной карте мира от Азии к Европе, видела в своем соседе все больше достоинств: внимательно слушает, говорит приятным спокойным голосом. Клара колебалась, упоминать ли об акупунктуре, повторять ли в сотый раз избитые постулаты и выслушивать в ответ не менее тривиальные сомнения… А хуже всего – нарваться на ипохондрика…

– Так у тебя польско-китайская фирма, если я правильно поняла? – Она тянула время, силясь придумать собственную историю.

– О, я уже давно отказался от затеи совместных предприятий с китайцами. Слишком много фирм в Китае попросту раздавили. Теперь я дважды в год приезжаю на ярмарку, привожу образцы, а все остальное идет само собой. Сшить обычную зимнюю куртку здесь в два раза дешевле, чем в Польше.

– Но раньше у тебя была здесь фирма?

Стюардесса развозила на тележке бутылки. Клара выбрала белое вино – оно менее всего вредит печени. Юлек заказал джин с тоником.

– Да, я пытался как-то приловчиться в Китае. К счастью, потерял на этом не так много, как мог бы потерять. Для китайцев подписание контракта сродни временному стечению обстоятельств, не более того. Заказывать у них, разумеется, можно, но постоянно с ними сотрудничать – слишком большой риск.

Она слушала, поддакивала и решила не признаваться, кто она такая. Подвешенная над землей, Клара чувствовала себя вырванной из повседневной жизни. Ее воображение без труда находило ответы, усыпляющие его любопытство.

– Я работаю для фармацевтической фирмы. – Она уже успела убедиться, что о данной отрасли он не имеет ни малейшего понятия.

– И что вы производите? – спросил он, беря для нее очередную бутылку с проезжающей мимо них тележки.

– Лично я произвожу бумажки в PR-отделе. Погляди-ка на во-он того. – Она показала на мужчину, сидевшего в кресле по другую сторону прохода и заслонившегося китайской газетой. Ноготь на его указательном пальце был длиннее самого пальца.

– На того, с когтем? – Юлек указал в его сторону пузатым бокалом, как будто поднимал тост.

– Знаешь, зачем они отращивают такие длинные?

– Важничают?

– В ушах ковыряют. В PR-отделе нас обязывают знать чужие обычаи. У нас даже специализированные курсы были, – добавила она достоверности.

«Я пьяна, – подумала Клара, смешивая вино с джином. – В последний раз я пила давно… о-о-очень давно», – нашла она себе оправдание.

Между нею и ее соседом определенно проходили какие-то энергетические волны. Под действием алкоголя они замедлились настолько, что Клара стала их замечать. Он был все равно что ее младший брат… все равно что она сама. Будь на пути рейса Пекин – Варшава промежуточные приземления, они бы наверняка прервали полет и выбрали бы направление, совершенно иное, чем первоначальный пункт назначения! Жаркие улицы Дубая – вместо скованного печалью Яцека в безмолвной варшавской квартире… Юлек не упоминал никого из своих близких – он лишь закладывал волосы за ухо и рассказывал анекдоты.

Подали обед. Клара выпрямилась над дымящимся подносом с пригоревшей картошкой – и, смущенная, поняла, что как минимум последний час сидела, склонившись к Юлеку. Ей нравился его запах – в нем была порывистость, смешанная с нежностью.

Юлек одолжил Кларе свой плеер. Поправляя ей наушники, он словно окружил ее своим теплом, своей энергией, своей любимой музыкой.

– Красиво, – признала Клара, слушая концерт. – Что это?

– Бах. Там пять треков. Выбери лучший.

– Я же не разбираюсь, – запротестовала она, узнав, что в свое время он окончил музыкальную школу по классу виолончели.

Самолет вонзился в ночь, свет погасили. Сильная ладонь Юлека была намного больше Клариного лица. Он прикрыл ей веки, затем провел пальцами книзу, к ее губам. Она не знала, как реагировать на этот странный жест; может быть, он снова поправлял ей наушники и у него нечаянно так получилось? Жест неожиданный, но не наглый. Может быть, так он хотел помочь ей вчувствоваться в музыку? А потом по-дружески прикрыл ей рот, веля молчать? А возможно, он на ощупь запоминал ее лицо? Не настолько же он пьян… Да он вообще не пьян. Если бы он задержал руку, она, быть может, прижалась бы к ней лицом, приложила бы его ладонь к своему лбу… «Это он хватил через край, я должна отодвинуться… Но ведь ничего не случилось. Он младше меня, у него такие манеры. Но я… я позволила… позволила, потому что… мне это нужно? Что это – вороватое стремление к нелености?…» Плутая между реальностью и грезами, Клара уснула.

Проснулась она за полчаса до приземления. Наушники упали под кресло. Юлек махал ей из ряда за проходом, разводя руками в знак извинения: ему пришлось пересесть по просьбе скандинавов. Рядом с Кларой собирала свой ручной багаж веснушчатая блондинка и нервничала, успеют ли они в Амстердам. Юлек что-то писал. Свои координаты? Клара была уверена – он поглядывает на нее. «Письмо? – К ней возвращалось сознание после сна. – Нет, я не позвоню ему. – После внезапного чувства родства словно бы наступило похмелье. – Я не говорила о Яцеке, но Юлек видел обручальное кольцо… – Клара не улыбалась в ответ на его взгляды. – Да и вообще, разве произошло что-нибудь особенное?» Она смяла мусор в шарик, собрала пустые бутылки и положила в корзину проходившей мимо стюардессы. Юлек сделал то же самое, потом вырвал исписанный листок и выбросил его вместе с пластиковым стаканчиком. Зажглось табло. Клара пристегнула ремни и сложила столик. Самолет готовился к посадке.

Взяв багаж, Клара коротко и сухо попрощалась – они ведь лишь случайные попутчики. Она старалась не смотреть Юлеку в глаза. Они ей напоминали глаза утопленника, молодого парня, который в районе моста Понятовского провалился под весенний лед. Врачи не могли закрыть парню глаза – они замерзли, и в них, казалось, замерзло удивление – как это он так неожиданно оказался в воде и не смог выбраться?

Клара чувствовала себя виноватой. Она позволила Юлеку пробить лед приличий, но не сумела придумать, что же им делать дальше.

«Ну я же взрослая женщина, разве можно чего-то ждать после двух-трехчасового разговора? – иронизировала она над собой. – Что это? Взаимное очарование? Я не так уж много знаю о нем, а он обо мне – вообще какую-то бессмыслицу. Усталость и алкоголь делают человека более восприимчивым к… К чему?! Ну вот, опять я выдумываю. Он поблагодарил меня за приятный совместный перелет, вежливо пожал руку. Хорошо, что ему не пришло в голову спросить: а мы еще увидимся? Хорошо, что не предложил визитку, которая наверняка у него была, – их сейчас тычут при каждом удобном случае. Тоже мне, торговец кожами». – За напускным пренебрежением она прятала свое разочарование.

Клара прослушала голосовые сообщения в телефоне, и среди них повторяющуюся угрозу из сети: «Завтра в десять утра заканчивается твой лимит соединений, пополни…» Оставил сообщение и Яцек. Он застрял в пробке. Клара пошла к киоску, чтобы купить карту пополнения и просмотреть газеты.

В очередь за ней встал Юлек, держа в руке батарейки, вынутые из плеера. Заприметив испачканную сумку, неподвижно свисавшую с Клариного плеча, он хотел было потянуть ее за ремешок, но тут у Клары зазвонил телефон, и она взяла трубку.

– Да, дорогой, уже иду, – ответила она, срывая штрих-код с только что купленного журнала.

Медленная езда от светофора к светофору не нервировала Яцека. Последние три недели он не пользовался машиной; после такого перерыва погрузиться в утреннее движение было даже приятно, Яцек ощущал в нем заданную ритмичность, до которой не было дела раздраженным водителям. Несколько недель одиночества – и он чувствует себя определенно лучше. Перед выходом из дома Яцек искупался, обрезал ногти – а ведь в первую неделю у него было отвращение к воде, и он брился по сухому. Бульканье посудомоечной машины, которую он включал каждый вечер, чтобы вымыть несколько стаканов и тарелок, выгоняло его из кухни. Он закрывал за собой дверь и прибавлял звук телевизора.

Единственным, кто к нему заглянул, был почтальон с заказным письмом из Шри-Ланки, в котором благодарили фирму «Эргодом», приглашали его осмотреть отстроенные районы и, выражая восхищение его щедростью, просили еще пожертвований. Яцеку больше нечего было им отправить – его склады были так же пусты, как и он сам. Да-да, он и сам был бы не прочь получить какую-нибудь помощь.

Как-то раз он случайно посмотрел на «Discovery»[39] программу о метеоритах. Оказывается, их на земле миллионы – в среднем по одному на каждые три километра. Стоит лишь наклониться – и возьмешь звездочку с неба.

Бритье возвращало Яцека к дисциплине. В этом выкорчевывании звериного атавизма, скрывавшегося под мягкой человеческой кожей и стремившегося вырваться, прорасти наружу, была некая последовательность ритуала – символическое обрезание лезвиями позолоченного бритвенного прибора, перешедшего от отца к сыну. Он и сам не знал, зачем он делает это каждое утро, расцарапывая себя почти до крови, и тем не менее это ему помогало.

Он решился принять предложение прежнего компаньона. Сначала можно позволить себе отпуск – месяц, быть может, два, – а потом вернуться к тому, чем он уже занимался, – возводить «Польские подворья». Что ж, и это хорошо, рассуждал Яцек. С чего-то ведь надо начинать, а это работа, в которой он смыслит. Без большого энтузиазма, зато регулярно он будет ходить в офис; это важно – выйти из дому, взять на себя обязанности. Регулярный душ, бритье – все это способы вернуть сорвавшуюся с катушек действительность в колею повседневности. Когда-то они с мальчишками играли в «выбиралки»: автобус или трамвай, собака или кошка, «перец» в правой или в левой штанине… На самом деле никакого существенного выбора делать тогда не приходилось, хотя они и дрались порой, повздорив в этой игре. Теперь тоже никакого значимого выбора перед ним не стояло, не суть важно, какое решение он примет. Единственное, что остается для него важным, – это Клара.

Яцек подъехал к аэропорту. Он опоздал. Клара стояла у бордюра и еще не заметила его. Она была в легком плаще с воротником-стойкой, руки держала в карманах. Яцек вспомнил, как они познакомились; все, как тогда, – он за ней наблюдает, она об этом не знает. Он подъехал ближе и разглядел пряди растрепавшихся в дороге волос, которые выбивались из-под шапки. Клара стояла к нему спиной, заслоняясь от холодных порывов ветра.

Яцек расчувствовался. Он знал, что после прозака не плачут, но это было сильнее лекарств, химии, физиологии, времени и места – луч осознания, подобный благодатному прикосновению:

– Боже, что бы я без нее делал? Что бы со мной сталось?!

Иоанна собиралась зайти к Кларе в кабинет, чтобы повидаться. По телефону она уже слышала все подробности перелета в компании торговца кожами, оказавшегося еще и меломаном. Обычно ее подруга не горела желанием рассказывать о своих встречах, пациентах и мимолетных увлечениях.

– Ты права, Иося, это именно «мимолетное» знакомство, – развеселилась Клара. – Нет, я понятия не имею, почему оно так засело у меня в голове. Но он мне понравился. Он… деликатный. Сейчас ведь, знаешь, все такие пробивные, нахальные…

Иоанна вырвалась на весеннюю прогулку – устроила себе Восьмое марта. Мацюсь был с няней, забрать двоих старших из школы она поручила Мареку. По мнению детей, она чуть ли не силой приобщала отца к их делам. Он слишком мало уделял им внимания, появляясь дома лишь вечером, и его идеи по поводу воспитания отпрысков не отличались от методов других помешанных на работе мужчин, для которых отцовские обязанности сводились главным образом к совместному сидению у телевизора. Иоанна не хотела, чтобы пятнадцатилетняя Габрыся и десятилетний Михась созревали в лучах телеэкрана, как помидоры в теплице.

Иоанна собрала необходимые документы и написала представление на грант. Чтобы получить деньги, нужен был бизнес-план. Магазин «Депрессия», созданный ее воображением, имел уж слишком много направлений деятельности. Иоанне пришлось бы арендовать помещение, продавать товар, взять на работу психолога… Посоветовавшись с Павлом, она пришла к выводу: депрессия – серьезная болезнь, а не бизнес. Для начала следует придумать что-нибудь полегче.

– Не тратьте время – все уже изобретено, – заверила Иоанну служащая патентного бюро, подавая ей ящичек с карточками на букву «Г».

– Посмотрим, – ответила Иоанна, нимало не смутившись.

Она была непоколебима. В конце концов, она полька, а именно польские женщины чаще других в Европе основывают собственные фирмы. Не обращая внимания на ехидные замечания служащей, Иоанна стала проверять, не запатентовал ли кто-нибудь ранее ее собственное изобретение, вполне пригодное для запуска в производство. Идея пришла к ней, когда ее Габрысе было два годика. К тому времени, когда уже ползал на четвереньках Михась, замысел был усовершенствован. А теперь вот она приходит в патентное бюро, чтобы листать толстенные тома, в которых, возможно, запатентован ее мир. В них, как в библейском каталоге, каждой вещи дано свое имя – дано и увековечено. Вот фантики для конфет «Тоффи» и «Коровка», вот стандарт батончика «Дануся», вот крышка-защелка для шампуней, такие привычные и простые, что, кажется, они существовали вечно. Иоанна заказывала все новые и новые тома и читала их с разгоряченным лицом, как «Унесенные ветром» в лицее. Ехидное хихиканье служащих ничуть не мешало ей. С глубоким декольте, из которого выплескивалась роскошная грудь, с длинными ногами в розовых ботиках Иоанна меньше всего была похожа на Эйнштейна. Но чем меньше оставалось томов на букву «Г», тем крепче становилась ее уверенность: она – первая, единственная, гениальная.

Иоанна устроила себе перерыв и отправилась съесть пирожное у пани Гесслер. Уютная роскошь ее кафе побуждала к мечтаниям. Иоанна восхищалась этой женщиной – нарядной, орнаментальной, «византийской» и внешне, и внутренне; пани Гесслер просто лучилась избытком идей и любви.

Иоанна ела творожник и размышляла над секретом пани Гесслер, сравнивая себя с ней. Обе они наделены исключительно мощной жизненной силой, пышной фигурой и светлыми вьющимися волосами. Относительно наличия у себя счастливой руки и делового инстинкта, присущих пани Гесслер, Иоанна думала уже с меньшим оптимизмом. Да, она образцово окончила юридический факультет и имеет начальные знания по экономике, но ведь это только теория… Она доела пышный творожник, взяла с собой коробочку безе и полкило бисквитных пирожных.

Краковское предместье[40] к этому времени заполонили манифестанты. «Ма-ни-фа»[41] – прочитала на транспаранте Иоанна. Она долго ждала, когда можно будет перейти улицу, и, не выдержав, развязала бело-красный шнурок на коробке. Сунув в нее голову, она попыталась надкусить шоколадную глазурь. Упаковочный целлофан, подхваченный ветром, лег Иоанне на лицо, поэтому сказать однозначно, действительно ли вон та пожилая женщина среди ярко одетых девчонок – вдова профессора Кавецкого, она не могла. Молчаливое достоинство, с каким держалась эта седая женщина в черном, свидетельствовало о том, что требования манифестантов серьезны. Впереди шли девушки с заклеенными пластырем ртами, а те, что следовали за ними, свистели и выкрикивали лозунги, посвященные Женскому дню. Иоанна оценивала шествие взглядом новатора из патентного бюро: «Они могли бы заклеить себе рты не обычным пластырем, а контрацептивным – было бы еще эффектнее». Она тут же вспомнила о «неокатоликах», как называла она новообращенных знакомых: вот уж для кого это был бы лучший метод контрацепции – только заклеить надо щель между ногами!

Марек уговорил Иоанну отказаться от таблеток, которые ухудшали ее самочувствие, – она от них полнела. Гинеколог, которого посоветовали соседки, рекомендовал «Персону» – мини-компьютер ирландского производства, диагностирующий овуляцию. Нужно было каждый день мочиться на лоскуток-тест и вкладывать его в «Персону», после чего зажигалась лампочка: если красная – «стоп», по fuck,[42] оранжевая – «внимание», ну а зеленая означала безопасные дни. Марек справлялся, не должен ли он исповедоваться в том, что использует контрацепцию.

– Это ведь надежно только в девяноста девяти процентах? – продолжал он сомневаться. Впрочем, такие же «Персоны» использовали жены его приятелей из «Opus Dei».[43]

– Пусик мой, – успокаивала его Иоанна, – мы ведь не ставим никаких препятствий для проникновения Духа Святого, а всего лишь пользуемся измерениями. Оставшийся процент – это и есть разверстое пространство для Его действия, – подстраивалась она под слащаво-христианскую лексику Марека.

Подражать религиозному или офисному сленгу мужа, перенимать словечки детей не составляло для нее труда. Актерский талант Иоанны состоял в том, что желания других она чувствовала лучше, чем свои собственные. Она отыгрывала идеальную жену, понимающую мать, но подозревала, что, возможно, всячески потакая другим, она отказалась от собственной жизненной роли. Ей нужно было заиметь что-то для себя, в чем она была бы самодостаточной, что способствовало бы расцвету ее натуры – независимой натуры Иоанны Великолепной, преисполненной замыслов: Иоанне удалось вырваться из бетонной высотки, где до сих пор оставались некоторые ее школьные подруги. Это здание на Урсынове, с одинаковыми окнами-дырами, напоминало пчелиные соты, в которых держали пчел-производительниц. Иоанне было в этих сотах тесно и душно, она не вписывалась в рой обычных женщин.

Откусывая от безе из открытой коробки, она шла вдоль домов вместе с большинством пешеходов и догнала хвост Манифы.

– Кто с на-ми?! Кто с на-ми?! – скандировали девушки, держась за руки.

– С пиз-дами! – заорали из боковой улочки двое бритоголовых в черных куртках.

Девушка с зеленой челкой развернулась и смерила взглядом развеселившуюся толпу. Иоанна стояла достаточно близко к девушке и видела, что загорается в ее глазах, – злость, оскорбленное достоинство и мысль, как поднять кретинов на смех. Иоанна подсунула зеленоволосой коробку с надкусанными пирожными, чтобы та запустила ею в гогочущих скинхедов. Крем залепил им в глаза, попал в разинутые рты, испачкал куртки. Один из них принялся топтать коробку, второй рванулся к девушкам. Но сплоченные ряды Манифы сомкнулись, не сбавляя шага, так что шансов у него не было. Иоанна пустилась следом, крикнув за спину:

– Полиция!

На высоких каблуках она бежала медленнее, и девчонки в грубых ботинищах потащили ее за собой. От них ее отличал лишь тщательный макияж и возраст – они-то были ненамного старше ее дочери. Но никто не обращал на это внимания – их объединяло общее дело. Приземлившись у стены Барбакана,[44] они принялись рассуждать о мужчинах-трусах, называя их ментальными палачами и одаривая прочими нелестными эпитетами.

Иоанна, как говорится, «оттянувшись», не подавала виду, что ее участие в Манифе было случайным. Страстное упорство феминисток, их лозунги были как раз тем, в чем она нуждалась. Теперь в ее голове, переполненной идеологической болтовней и неоспоримыми аргументами, зрела новая идея: отныне ее усовершенствованное изобретение, целиком пригодное для запуска в производство, будет не просто коммерческим хламом, не очередным пластиковым мифом, а станет феминистическим манифестом, который она швырнет в лицо патриархальному обществу.

Тяжелые ботинищи разминали под Барбаканом первую весеннюю траву, и она пахла бодростью и надеждой.

– Что-то ты поздновато. – Клара, сидя за столом, консультировала кого-то по телефону. – Да, рисковать нельзя. Единственное, что я могу сделать, – это укрепить лимфатическую систему перед операцией. Да, нужно решаться… Двери кабинета были открыты в опустевший коридор.

– Я бежала… – Щеки у Иоанны до сих пор горели румянцем.

Она швырнула в кресло сумочку. «Матка на шлейках» – так охарактеризовали ее самую свежую покупку новые приятельницы из Манифы.

– Сейчас ко мне должен прийти пациент.

– Ну что ж, ничего не поделаешь. Я, собственно, пришла просто тебя увидеть, – заглянула в чайник Иоанна.

– Возьми зеленый, быстрее остынешь.

Клара выключила телефон, отрезав себя на какое-то время от страдальческих голосов.

– А я была в патентном бюро.

Иоанна сидела здесь, напротив нее, но Клара все еще слышала голос несчастной больной, причем яснее и четче, чем голос подруги. Результаты анализов из лаборатории, написанные на непонятной пациентке латыни, были при – говором. Впрочем, к этому мертвому языку та вскоре привыкнет… Клара не была верующей. Своей религией она определила сострадание. Свойственные юности романтические устремления, беззаботность, идеализм погибли в холокосте взрослой жизни.

– У тебя нет детей, поэтому ты не поймешь, в чем гениальность моего изобретения. – Иоанна от возбуждения облизывала накрашенные губы.

– Ну, я попытаюсь.

– Мы живем в мерзком мире, в котором господствуют мужчины, – начала Иоанна.

– Не факт.

– Да ты шутишь! – воскликнула Иоанна, словно только и ждала возражений. – Знаешь, сколько по дороге к тебе я видела секс-шопов?

– Они по всему центру есть. Это ведь и для женщин тоже.

– Как же, стану я покупать себе надувную куклу. – Иоанна вытянулась в кресле, приоткрыла рот и скосила глаза.

– Ну, ты можешь купить вибратор, – улыбнулась Клара.

– Ага, задницу разрабатывать, – постучала Иоанна себе по лбу. – В общем, не важно. Женщины унижены, особенно матери. У тебя нет ребенка, потому ты в этом и не сечешь. Попробуй выйти в город с двухлетним малышом, которого ты отучаешь от памперсов. Ему захочется в туалет – и где ты его посадишь? На замызганную общественную парашу? На газон, как собаку? Только в патриархальной культуре возможно такое – чтобы потребности сексуально озабоченного парня уважались больше, чем потребности ребенка!

– Ты что, начиталась чего-то? Получила письмецо к Женскому дню?

– Надувную куклу можно купить где угодно, можно заказать по Интернету – любого калибра! А женщины что, суки? Наши щенята должны гадить в парках, писать за машинами? Ты же не посадишь ребенка на обгаженный унитаз, а иначе, как сидя, он не захочет и описается.

– Иося, так что это за изобретение?

– Все просто и гениально. Это станет подлинной революцией в жизни молодых матерей. При надобности ты достаешь из сумочки пакетик размером с носовой платок. Надуваешь его, – она дунула в кулак, – и получаешь горшок. Одноразовый горшок со шнурочком по верху. Когда ребенок сделает свои дела, ты горшочек завязываешь и… – Она потянула за воображаемый шнурок и выкинула невидимый горшок с невидимым содержимым в корзину.

– Оригинально.

– Да это же открытие! Я его запатентую, найду производителя… Если китайского, то будет дешевле всего, и ты мне поможешь.

– Нет, тут я тебе не помощник, не впутывай меня, – запротестовала Клара.

Изобретение Иоанны она восприняла как фантазию, пустую грезу скучающей домохозяйки.

Зазвонил второй телефон. Клара достала его из ящика стола.

– Алло? Юлек?

Иоанна перестала упиваться своей гениальностью и стала наблюдать за Кларой. Та, побледнев, бессознательно чертила ручкой на листке бумаги.

– Хорошо, сегодня. Не знаю. Мне все равно. Да, – записала она время. – Пока. – Клара бросила мобилку в ящик стола.

– А говорила, что не дала ему своих координат, – издевалась Иоанна.

– Я и не давала. Может быть, он узнал их в авиалиниях.

– Клара, дзынь-дзынь! – Иоанна пыталась вывести подругу из ошеломленного состояния. – Там никто никому таких вещей не сообщает. Они не имеют права разглашать даже списки пассажиров.

– Да, правда.

Если бы Юлек знал ее истинную специальность, он мог бы найти городской номер кабинета в телефонной книге. Но он-то звонил на мобильный! Причем на тот, второй, что для знакомых…

– Ты спала в самолете? Он не рылся в твоей сумке? Мог подсыпать тебе в питье какие-нибудь порошки… А что ему надо?

– Он сказал, что у него есть кое-что мое. – Клара подошла к кушетке и выровняла бумажную простыню. По домофону уже сообщал о своем приходе запланированный пациент.

– Вот видишь! У тебя что-нибудь пропало?

– Да нет, что ты.

– Не ходи к нему, это опасный тип.

– Тогда я тем более пойду.

Никогда прежде ей не доводилось слышать мужчину, столь напуганного собственной смелостью, словно бы он отважился на нечто такое, отчего дрожал не только его голос, но и содрогались все его принципы. Он нарушил их ради женщины, которой звонил, и этим ставил Клару в неловкое положение. Навязываясь с предложением встречи, он хотел отдать Кларе верноподданнические почести.

– Что нового ты от него узнаешь? – не унималась Иоанна. – Как он добыл твой номер телефона?

– Иося, я когда-нибудь делала что-то скверное?

– Другим – нет, а вот себе – да. – Иоанна не хотела напоминать о душераздирающей истории с Минотавром.

Парень, который улетучился, не оставив визитки, звонит через неделю, по номеру, которого не должен был знать. Это было слишком витиевато для спонтанной Иоанны. Ее материнский инстинкт время от времени распространялся и на Клару, особенно когда шестое чувство подсказывало, что хлопот не избежать.

Оливкового цвета сумка с бахромой и широкой лямкой, продетой через медный замочек, – мягкая, без затвердевших пятен сока. Клара сравнивала ее с той, выброшенной на мусорку. Единственное отличие – форма внутреннего кармашка. Клара водила по замше пальцем, будто по карте затерянного острова, заботливо восстановленной картографом. Она силилась угадать, чего больше хотел Юлек: похвастаться блестящей подделкой или сделать ей приятное? То ли эта насыщенная подробностями швов и деталей карта бережно воссоздает оригинал, то ли бездушно его копирует?

– Спасибо, – положила Клара сумку на колени. Она рассматривала подарок, чтобы не смотреть ему в глаза.

– Так вот, тот норвежец, что сидел за проходом… Мы разговаривали, пока ты спала, – продолжал Юлек. – Знаешь, у них пунктик, они считают, что их кожи самые лучшие. А на рынке только пять процентов кож из Скандинавии, поэтому они такие дорогие. – Юлек хотел поскорее справиться с объяснениями. – Мне и в голову не пришло, что это я облил твою сумку… – Он умолк. Если уж и далее разыгрывать этот трагифарс, то самое время вступить в диалог теплому альту, который бы смягчил бесстыдство его напора.

– Откуда у тебя мой телефон? – Это прозвучало не слишком-то дружелюбно, хотя Клара старалась сохранять спокойствие.

– От тебя… – пришел он в некоторое замешательство.

– Что – то я не припоминаю…

– В киоске продавец спросил, хочешь ли ты обычную карту-соскребыш, но ты предпочла компьютерное пополнение. Я не подслушивал, но ты сама продиктовала свой номер. – Он отважился прикоснуться к ее руке. Наконец-то она на него взглянула. – Я стоял за тобой и… У меня отличная память на цифры, поэтому я и занялся бизнесом. Эта сумка – шедевр. Когда ее сшили, я не смог сдержаться…

– Ты не оставил визитки. – Она отняла руку и надорвала упаковку круассана.

– А разве ты позвонила бы? – У него не было сомнений на этот счет.

То, что он знал о ней, и подтверждало его догадки, и в то же время опровергало их. Он совершенно терялся во всем этом. Она интриговала его и злила. То, что она, по всей видимости, немного старше него, ему как раз нравилось: молодые неопытные девушки поначалу скучны, а затем, оттого что не знают, чего хотят на самом деле, становятся разочарованными. Она же, позволяя соблазнять себя, наверняка не планировала продолжать знакомство. Ложь была ей удобнее. Рассказывая о своей делегации, она блуждала глазами, неумело считывая слова со страницы, подброшенной воображением. Для человека, бывшего в Китае впервые, она слишком хорошо знала язык: Юлек наблюдал за ней, когда она свободно разговаривала со служащим в паспортном окошке, а в free-shop'e читала китайские надписи сверху донизу.

Они были птицами одного полета, и она была в его вкусе – будто Клара Шуман до того, как вышла замуж за своего безумного гения.[45] Оказалось, что высокую шатенку с узлом тяжелых волос и слегка раскосыми глазами тоже зовут Кларой. Ему удалось выпросить место подле нее – минутой позже этот ряд заняли бы норвежские супруги. Впрочем, они все же заставили его пересесть.

Обручальное кольцо на пальце Клары еще не свидетельствовало о том, что в браке она счастлива. Кого-то позвонившего она назвала «дорогой» – и вдруг поникла, словно ей нанесли удар. Судя по всему, этот звонок был неожиданным и нежеланным. Юлек пошел за ней, хотя знал, что шансов у него нет, – она бы не оставила ему свой номер. В этот раз на свои чары он не рассчитывал.

В долгой дороге люди расслабляются, и прежде всего слетает наносной лоск. Клара выдерживала класс. Мусор – не под кресло, а в приготовленный заранее пакетик. Столик она протирала влажной салфеткой, в одежде – никакой расхлябанности, в поведении – никакого нетерпения. Дистанция, которую она держала, была не просто защитным панцирем в многочасовой тесноте; эту дистанцию создавало само ее очарование, отличающее ее от ропщущих, скованных неудобствами простых обывателей. Юлек рисковал. Он непременно должен был что-нибудь придумать. Он встал за ней в очереди в киоск… и тут услышал: 573… В этот миг он был благодарен и продавцу, и телекоммуникационному прогрессу, и рекламирующим его щитам. Теперь у него был и предлог, и телефон. Ему осталось только сварганить более или менее убедительную историю…

– Итак, ты не шпион и не агент. – Клара смеялась над собственными страхами.

– Это еще как поглядеть. Я музыкант, в Польше музыканты неплохо обделывают свои дела. Багсик[46] – композитор, если я не ошибаюсь. И эти украинские нефтепромышленники с польским гражданством, например Янкелевич…[47]

– У тебя прекрасная память на вещи, – она приподняла вверх сумку, – и на цифры. К тому же у тебя хороший вкус, – оценила она пепельно-серый пиджак и дорогие туфли Юлека.

Одежда мужчины была для нее его первым «слоем» – такая вот приятная на ощупь шерсть, достойная того, чтобы ее погладить.

– А ты кто, Клара? – спросил он так, что от нее не требовалось каких-либо признаний.

И снова взгляды, невольные улыбки, создающие флер интригующей исключительности.

Клара теряла преимущество. Еще в аэропорту, на открытом пространстве, оно у нее было: ею интересуется мужчина, намекает на встречу, он ей тоже нравится, но она говорит ему «нет». Она ведь замужем и не станет впутываться в двусмысленные ситуации. Зачем? У него плечи как у Яцека, недостатки, скорее всего, тоже как у Яцека, разве что достоинства, быть может, несколько иные. Юлек струсил, не спросил ее напрямую, увидятся ли они еще, но целую неделю готовил ей ловушку: а вот, мол, и я, мне удалось отвлечь твое внимание, перехитрить тебя. Когда-то и Яцек поступил подобным образом.

Клара быстро допила кофе.

– Спасибо за сумку, – сказала она, вставая.

Ошеломленный, он тоже поднялся.

– До свидания, – пожала она ему руку.

Она все-таки дала ему визитку: «Клара Вебер, врач болезней внутренних органов, акупунктура по методикам традиционной китайской медицины. Кабинет: Варшава, улица… телефон…».

«Он ведь и так догадывался, что я солгала, – пыталась оправдать она свой тщеславный жест, – пусть читает, черным по белому, с кем имел дело. Если позвонит, я предложу ему прийти ко мне на прием. Встреча врача со знакомым пациентом». Многие попали к ней в кабинет, услышав о нем в случайной приятельской беседе. «Да, так будет лучше всего, – решила Клара. – Мягкий переход от… от неизвестно чего к установлению определенных правил». Она поправила шарф, натянула перчатки и проверила, закрыта ли у нее сумка. Затем потянула за язычок молнии пустой сумки – той, что от Юлека. Молнию заело.

– Держи ее, – Клара опустилась на колени перед мощной кудлатой овчаркой, которая норовила вырваться из рук Павла.

– Пати, хорошая моя, Пати, – успокаивал он собаку, устраиваясь вместе с ней на кушетке, прижимая ее грязные лапы к своей белой рубашке.

– Сейчас она успокоится. – Клара водила пальцами под густой шерстью. – Одна есть, – вонзила она иглу. – Еще пять.

Собака скулила, пряча морду в подмышку Павла.

– О'кей! – Клара села на пол. – Теперь четверть часа не давай ей двигаться.

– А это поможет?

– Вон она уже лижет тебя от благодарности.

От собачьей шерсти, влажной от дождя, и тяжелого дыхания больного животного кабинет наполнился несвойственными ему запахами. Клара открыла окно и выглянула на улицу. В весенних сумерках зажигались первые фонари. Из музыкальной школы доносилась какофония звуков, словно оркестр настраивался перед концертом. Дети с рюкзаками и футлярами шлепали по лужам. В ветвях деревьев комочками темноты сгрудились вороны. Клара не выносила их каркающих призывов ко сну и прикрыла окно. Она ласково коснулась рукой лысины Павла.

– Помнишь, как ты боялся щекотки? – Во времена учебы, зная об этом, они издевались над ним, вынуждая смеяться.

– Когда-то я был уязвим.

– Как ты думаешь, возможна ли дружба между женщиной и мужчиной? – спросила Клара, садясь за свой письменный стол.

Юлек позвонил ей почти сразу. Они договорились о встрече в следующий вторник.

– Ты что, кроссворд разгадываешь? Сколько букв? – Павла смешили категоричные вопросы. Он воспринимал их как попытку исключить нюансы тесаком языка. – Если на разговоры тянет чаще, чем в постель, – гладил он зевающую собаку, – то это, должно быть, дружба. Такой критерий придумал мой пациент. Он никак не мог определиться, которую из своих любовниц он все-таки любит. А что, по-моему, неплохо.

– Мне все реже хочется секса, и, должна тебе сказать, я чувствую себя вполне комфортно.

Близость с Яцеком давно уже стала для Клары чем-то вроде спланированного заранее торжественного приема в честь эрогенных зон: еще до начала известно, кто, после чего и что будет делать при намеренно зажженных свечах. Это был солидный супружеский оргазм, которого хватает на месяц.

– Может, ты подстраиваешься под ритм Яцека? У него упало либидо – и у тебя тоже.

– Я не знаю, лекарства тому причиной или…

– Я пропишу ему золофт, он меньше снижает либидо.

Павел не хотел слушать интимных исповедей. Он не ревновал Клару – он завидовал возможности испытывать эмоции – те самые эмоции, которые он многие годы анализировал со своими пациентами. Он уже достаточно знал об эмоциях, чтобы изобразить любое состояние человеческой души. Когда он лечил чужих, то мог не опасаться, что его изобличат, но Клара – будучи рядом, а не у телефона – может уловить его имитацию чувств.

Клара не видела смысла в другом лекарстве для Яцека.

– Легче всего оправдаться, ссылаясь на депрессию, – произнесла она почти равнодушно. – Жаль, что это не заразно.

– Увы, заразно, только не говори никому, что это я тебе сказал, иначе у меня отберут лицензию. Люди заражают души друг друга, а я потом должен их от этого лечить. Правда, Пати? И сколько мы с ними уже намучались, – прислонился он головой ко лбу собаки. Теперь он видел Клару в профиль. – Ты немного поправилась, тебе идет.

– Я старею. Мне уже все равно.

В этом не было кокетства – разве что облегчение, что все физиологические обязанности уже выполнены.

– Не говори так. Ты принадлежишь к моим любимым женским образам.

Она знала, что в его рейтинге следует сразу же за Гвинет Пэлтроу и опережает Голду Меир. Для других мужчин царицей была Мэрилин Монро – Павлу же Монро казалась скорее разряженной под женщину, чем собственно женщиной, и этим она напоминала ему трансвеститов.

– У тебя-то все в порядке? У тебя кто-нибудь есть? – Клара беспокоилась за него.

Он сам в себе видел любопытный экземпляр для наблюдения. В студенческом общежитии из – за несчастной любви одни прыгали из окон, для других приходилось вызывать «скорую» и делать промывание желудка, а Павла интересовало лишь, откуда берется это безумие – не из генов ли? Ведь любовь также должна быть закодирована в клетках. Секс дает начало жизни, когда две хромосомы, отцовская и материнская, сплетаются в объятиях.

В молодости Павла считали слишком рассудительным – он был замечен всего в нескольких связях с женщинами и мужчинами. Никаких длительных отношений, никакой тоски по вдыханию утреннего запаха из чужого рта. Он казался асексуальной диковинкой, хотя также произошел из хромосом, объединившихся в сексе. Благодаря своей отстраненности и некоему безразличию он и стал судьей, примиряющим мужскую и женскую части мозга, норму и отклонения от нее у своих пациентов.

– Держи ее крепче, – посоветовала Клара, видя, что собака соскальзывает с его колен.

– Неудобно собачке, – расслабил он затекшие руки.

Клара подошла и обняла Пати и Павла. Собака, удивленная тем, что Кларе позволено подойти так близко к хозяину, вертела головой, дыша им в лицо. Шерсть щекотала Кларе нос.

– Еще десять минут, – взглянула Клара на часы. – Ты выдержишь?

Они сидели, обнявшись, и Пати беспокойно реагировала на каждое их движение.

– О, вот оно – то, о чем я тебе рассказывал. – Павел говорил прямо в ухо Кларе. – Присмотрись к ней. Надо было назвать ее Яппи, а не Пати.

Порой он посылал к Кларе новоиспеченных польских яппи, жалующихся на бессонницу и стресс. Ей приходилось усмирять их, принуждая как минимум к получасовому бездействию на время сеанса.

– Приходит ко мне такой вот цветок цивилизации… – Павел старался не жестикулировать, держа овчарку, но тема эта была для него столь животрепещущей, что он не мог не шевелить хотя бы пальцами. – Все эти ребята крутятся в бизнесе – дельцы, менеджеры, рекламщики… Приходит надушенный, в стильном костюме, а я уже в дверях вижу – дикарь. Синдром одичания описан у Близа, и это как раз тот случай, – кивнул он подбородком на Пати, которая настороженно смотрела ему в глаза. – Постоянно повышенный уровень внимания, готовность отреагировать на информацию, на звонок мобильника в любое время суток. Это во-первых. Во-вторых, повышенный уровень страха: как бы их не выгнали, как бы не обошли конкуренты. Потому они и не спят. В-третьих, гипермнезия. В этом они похожи на животных. Они помнят все, что касается их отрасли, даже на специальных курсах этому учатся. Наши современные дикари видят мир упрощенно. Все чужое для них враждебно и представляет угрозу – тем, которые работают на «Пепси», запрещено пить «Кока-колу». И яппи становятся… «глуппи». Глупеют они главным образом в выходные, когда остаются наедине с собой, или в особо сложных ситуациях. И тогда приглашают консультанта, который, оценив положение вещей, проредил бы ряды сотрудников фирмы. Моя Пати – на доступном ей уровне – ведет себя так же: напряженное внимание, страх, гипермнезия. Но она уже малость приручена, поскольку живет у меня. А они живут в состоянии atavistische Erniedrigung – атавистической деградации, человеческого озверения. Вот до чего мы довели наших самых способных. И хуже всего то, что матери молятся, чтобы их дети сделали такую же карьеру. Поверь мне, следующее поколение выйдет никуда не годным.

– И у тебя не будет недостатка в пациентах.

– Я предпочел бы более интересные случаи. Например, тебя.

– Ты полагаешь, со мной что-то не так?

Клара забеспокоилась. Неужто он разглядел гонку ее мыслей? «Юлек – Яцек – Юлек…»

– Нет, ты относишься к тем редким типам, которые не позволяют окружающим себя угнетать. Самая большая угроза для тебя – это ты сама. Для меня, как для врача, это вызов.

Прозвенел таймер. Клара вытащила из Пати иглы и быстро протерла места уколов спиртом.

– Однако специфика профессии не позволяет мне лечить знакомых. – И Павел вернулся к прерванной лекции о современных дикарях: – Я забыл о самом важном. Атавистическая деградация приводит к исчезновению чувства игры. Ты видела эти жалкие клубы для яппи? Видела, как они после работы напиваются в барах?

– Ну а нас – благодарение Богу! – не общество заставляет деградировать, мы деградируем сами.

– Что ты имеешь в виду?

– Жизнь… усталость. Я уже не отличаю первое от второго. – Клара выбросила иглы и бумажную простыню в корзину.

Павел протянул руку и с ловкостью фокусника – будто бы из ее волос – вытащил самокрутку.

– Покурим? – Искушая, он провел цигаркой у нее под носом. – Когда-то ты это любила.

Пати оживилась. Подпрыгивая, она радостно лаяла и силилась достать сигарету. Клара колебалась: не заставит ли ее «трава» проболтаться, выдать свои истинные мысли? Но ей нужно было расслабиться, ей хотелось глупо смеяться, чтобы этот смех заглушал злобные упреки Яцека, его надменное молчание. Приключение с Юлеком… У Клары не получалось воспринимать это легко, полушутя, как неразумную выходку. Яцек определенно заразил ее, и теперь она боялась обыкновенных инстинктов, толкающих ее в жизнь.

– Давай в парке, – сказала она, беря ошейник.

– Красивая у тебя дочка. – Клара помахала Габрысе, стоящей у крыльца, – высокой стройной девушке в длинном черном платье. Ее светлые вьющиеся волосы покрывал платок, завязанный назад, по-цыгански.

– И что с того? – Иоанна неуверенно маневрировала новой машиной и сделала слишком большой круг, огибая свежеокрашенный флагшток с развевающимся бело-красным полотнищем.

– Погоди, я не закрыла свою машину, – спохватилась сидящая подле нее Клара и нажала на пульт, направляя его в сторону коллективной парковки, усыпанной белым гравием.

– Здесь не воруют, – заверила ее Иоанна.

Они выехали за охраняемые ворота.

– Да, так и что с того, что она красивая? – вернулась к теме Иоанна. – Хочет себе серьгу в нос – вот еще выдумала! – и терзает нас, чтобы мы дали согласие.

– Такая мода.

– Нет, – покачала головой Иоанна, – калечат себя нелюбимые дети. Носятся со своими ранами в губах, носах, языках, – цитировала она брошюрки о проблемах молодежи, о пирсинге и тату. – Я говорю Мареку: вместо того чтобы кричать на нее, поболтай с ней, своди в кино… Да он вырвет ей эту сережку!

– Малышка просто водит вас занос. Она уколов боится, не то что проколоть себе нос. – Клара напомнила Иоанне случай, когда та с дочерью пришла к ней в кабинет и Габрыся, увидев иглы в несколько сантиметров длиной, побелела и едва не упала в обморок.

– Если бы… Девчонки ее возраста почти поголовно сделали себе татушки. А угадай, какая помада самая лучшая? Я как-то подслушала, когда моя дочурка говорила по телефону…

– С блеском? «Шанель»? Я ведь не смотрю рекламу.

– Помада из морга! Какая-то девчонка себе достала, и весь лицей ей завидует. И это частный лицей для детей из хороших семей, мать твою!.. Эй, ты, прибитый, ебнутый в ухо!.. – Иоанна резко затормозила, увидев мужика в ватнике и шапке, который опрокинулся вместе со своим велосипедом. – Вот бы его переехать! Фонарей нет, и он без света, сукин сын! – снизила она скорость. – Вливают в себя винище прямо под магазином, а потом лезут под колеса. У-у, фосфору влить бы в них – и пусть сами светятся, фонари мазовецкие, безопаснее было бы! – Она нервно сунула руку в Кларин карман – за сухим печеньем.

На холме, перед очередной подслеповатой деревушкой из шлакоблоков, стоял костел в стиле барокко. При дневном свете он, со своей медной крышей, отражающей солнечные лучи, казался огромной дароносицей, которая возвышается над съежившимися от собственного безобразия и бедности окрестностями.

Иоанна везла Клару к Монике Зелинской. Зелинска была адвокатом Иоанны в деле получения патента. Они познакомились через студенток с Манифы, по мнению которых надувной горшок заслуживал исключительно профессионального представителя и защитника. Таким профессионалом могла быть только их приятельница из Академии изящных искусств, концептуалист и юрист Moпика Зелинска. Она прославилась после акции с пупком, когда на гигантских билбордах появилось изображение пупка с подписью «Шрам, оставшийся от матери».

– Одним предложением она расшифровала суть пупка, – восхищались манифестантки с оранжевыми и зелеными прядями волос. – Ведь до нее пупок считали символом эгоцентризма и презирали его.

– «Созерцать собственный пуп» – сечешь, сколько в этой фразе женоненавистничества? – выкрикивала одна.

– И умаления плацентарной заслуги женщин! – добавляла другая.

Несколько лет назад эти билборды привлекли и внимание Иоанны. С пупками у ее детей вечно были проблемы. У Габрыси под узелком собирался гной, у Михася через него проникла инфекция. Родив Мацюся, Иоанна по совету пани Ани, искушенной в индейском акушерстве, велела не купать младенца, пока не заживет пуповина; прошло две недели, пуповина прекрасно зажила и отвалилась, словно сухая ветка. Билборд «Шрам, оставшийся от матери» попадался на глаза Иоанне на трассе между домом и городом. Он раскрыл ей глаза. Расчувствовавшись, она коснулась пальцем собственного пупка и погладила его с благодарностью. Надо же, вскоре она увидит автора идеи. Иоанне нравились художественные натуры: пани Гесслер, Зелинска… Зелинска – юрист, как и сама Иоанна, и вот ведь какая талантливая! Иоанне хотелось похвастаться перед подругой – я, мол, со знаменитостью знакома!

Юрист и художница в одном лице! Клара рассчитывала увидеть нечто крайне неформальное. Но какой-либо диковины, червоточины или трещины, из которой струился бы дым марихуаны, она не заприметила. Зелинска оказалась девушкой простой, похожей на модных нынче молодых актрис, без налета претенциозности, однако умных, уверенных в себе и магнетически красивых. И еще… говорила она ртом, а не душой.

Зелинска жила с отцом, известным адвокатом. В углу довоенного вида гостиной лежали куклы и крохотная игрушечная мебель ее маленькой дочки. Клара произнесла несколько дежурных любезностей и больше не проявляла интереса к разговору. Зачем она позволила Иоанне вывезти себя за город, в гости к незнакомой женщине? После встречи с Юлеком она совершала один ненужный поступок за другим. Ей необходимо было чем-то себя занять, заглушить рассудок, издевательски говорящий ее собственным голосом: «Чего я жду? Вернее, кого? Мужа или любовника? Я уже не жена, но еще и не любовница. Мое желание сильнее, чем стремление к самому существованию, все мое естество – в одном «хочу». Вот я и буду тем, кем захочу. Женой или любовницей. Пока что я вдова, надеющаяся на воскресение мужа. Новая Пенелопа, ждущая возвращения Одиссея – возвращения к самому себе. Каждую ночь я перерезаю нити желания, опутывающие меня. Я рассудительна, я честна, но у меня есть тело… и муле». – Клара попыталась встряхнуться: ее настиг flash back[48] после вчерашнего курения «травы». Она тогда испугалась и отдала самокрутку Павлу. Ей невыносимо захотелось сладкого. Она купила шоколадку и съела ее, не выходя из магазина. Теперь, в доме Моники Зелинской, она снова угощается шоколадом. Моника – образ из ее наркотического видения, женщина, сочетающая в себе рационализм параграфов закона и творческую фантазию. Клара с завистью всматривалась в Монику. Сама-то она, доктор Клара Вебер, не может справиться и с одной-единственной личностью – с самой собой. Охотнее всего она стащила бы это хорошенькое улыбающееся личико юристки-художницы, спрятала к себе в сумку и удрала бы с ним. Обычно так поступают дети – не выдерживают и просто воруют то, что им нравится. «Я – ребенок, – словно рухнула она с подмостков взрослости. – Пусть кто-нибудь обнимет меня и увезет… от меня самой».

– Разденься, – попросила Клара.

Над кушеткой висели два китайских картона, схематично изображающие нагого мужчину спереди и сзади в натуральную величину, с обозначенными цветом каналами энергетических потоков.

– Эта красная линия от кисти руки до плеча… – Юлек подошел ближе, чтобы разобрать надписи.

– Меридиан толстой кишки, – Клара встала из-за стола. – Очень насыщенная энергией точка. И сильно реагирует на боль.

Для нее было очевидным, что внимание Юлека привлек не только этот меридиан. В первый визит пациенты с ужасом всматриваются в ки-дон – точку между анусом и яичками, обозначенную красным, будто капелькой крови.

– Не бойся, ты еще молод для гипертрофии простаты, – отложила она печатные страницы с результатами лабораторных анализов.

Из них она узнала о Юлеке то, чего он сам не знал о своем организме, а остальное стала выпытывать, задавая стандартные вопросы.

– Сколько часов ты спишь?

– Шесть, семь.

– В котором часу ложишься? – Клара старалась быть конкретной и деловитой.

– В двенадцать, в час.

Чаще всего при этом вопросе у пациентов всплывает в памяти их спальня: храп супруга, его привычка рановставать…

– Ты нормально спишь или просыпаешься среди ночи?

Потеешь во сне?

– Нет.

– Ужин во сколько?

– В девять. – Он заметил ее гримасу. – А надо во сколько?

– Не позлее шести.

Она перевернула страницу блокнота. Ее подмывало спросить: кто ему готовит? Ест ли он у себя дома или в другом месте?

– В шесть? Не слишком ли рано? – Он поудобнее устроился в кресле, готовясь к продолжительной беседе.

Ему не слишком-то хотелось признаваться в том, как часто и в какой мере преступает он тонкую красную линию, о которой знал только то, что она тянется от головы через плечо и живот мужчины, изображенного на китайских акупунктур ных схемах. Насколько эта линия важна, Юлек ощущал по тону Клары, которым она задавала ему вопросы, попутно проставляя галочки в анкете.

– Некоторые рестораны открыты до полуночи, некоторые до утра, – комментировала она его ответы. – Представь себе ресторан «Человеческий организм». С семи до девяти желудок моет посуду, потом отправляется спать. Печень закрывается в час ночи. Все, что не успевает перевариться, остается. Описывать дальше, что происходит С этими остатками?

– Ты и собак лечишь? – взял он с подоконника пластиковую фигурку немецкой овчарки с полностью выбритым боком. Точки для иглоукалывания были помечены миниатюрными китайскими иероглифами.

– Случается.

– И они позволяют делать из себя шашлык?

– Они инстинктивно чувствуют, что я им помогаю, – сменила она тон на равнодушный. – Проблемы со стулом имеются?

– Нет.

– Какова регулярность? Ежедневно? Через день? Какого цвета кал, есть ли в нем непереваренные…

– А к чему это? – заподозрил он маленькую месть за свои шуточки по поводу собак.

– Я должна выяснить, как функционируют твои поджелудочная железа и кишечник.

За профессиональным интересом Клары пряталось еще и желание свести всего Юлека к формуле содержания белка и сахара, как бы обезличивая его и таким образом защищаясь от его молодости и привлекательности, чувствуя в них угрозу для себя.

– Я же принес результаты анализов.

– Результаты – этого мало, я ищу причины.

– О'кей, о'кей. Я не думал, что ты будешь искать их настолько скрупулезно.

Подвергшись вивисекции путем вопросов, он послушно перешел на кушетку.

– Открой рот.

Клара осмотрела его зубы. Ровные, без пломб, без желтоватых следов никотина, без камней. Язык розовый, небольшой налет свидетельствует об избытке огня в желудке. У Яцека язык черный от антидепрессантов. В любимой книге профессора Кавецкого «Мистики и чудотворцы Тибета» шаманы, производя некоторые сакральные обряды, танцевали с трупами, беря в рот их черные языки. На время этих магических плясок мертвецы оживали. Кавецкий трактовал это как способ передачи энергии, выравнивание потенциалов между жизнью и смертью. «В тантрическом сексе мужчина после близости сосет язык женщины, выравнивая таким образом инь и ян, женское и мужское начала. Мне кажется, тибетцы позаимствовали это из тантрического буддизма – или наоборот. Восточные верования основаны на взаимопроникновении, свободном переходе от одного воплощения к другому», – объяснял профессор Кларе, моргая глазами. Жар, изнурявший его больное тело, подогревал мысли до граничного состояния здравого рассудка.

Последний раз, занимаясь любовью с Яцеком, Клара вспомнила эти танцы с трупами и, целуя мужа, держала во рту его черный от лекарств язык. Она сама двигала безвольным телом лежащего под ней мужчины. Он был жив, но не для нее. Она касалась его члена бедрами, брала его в рот, но тот так и не ожил.

– Я измерю тебе давление, – подтянула она рукав льняной рубашки Юлека. Его напрягшиеся мускулы сорвали манжету тонометра.

– Расслабься, еще оборудование мне выведешь из строя, – погладила она его по плечу.

Приблизившись к нему вплотную, она видела пробор на его голове и длинные загнутые кверху ресницы, на которые упала растрепавшаяся челка.

– Повышенное, сто пятьдесят на сто. Ты нервничаешь? – спросила она, снимая наушники.

– Кажется, да, я ведь не знаю, что меня ждет, – кивнул он на схему голого мужчины.

– У тебя раньше были проблемы с давлением?

– Когда-то мне прописали лекарства, но я бросил их принимать. Мне лечь?

– А сегодня принимал?

– Нет… вечером приму. У меня вылетело из головы.

– И как давно ты лечишься?

– Время от времени, когда вспоминаю, пью эти таблетки. Уже год… с тех пор как мы расстались с Анкой, моей женой. – Он лег, едва поместившись на кушетке. – Так что со мной?

– Ничего. Слишком много огня, стресса. Сними рубашку и носки.

Он был загорелый, пах свежестью.

– Сядь-ка. – Клара притянула его голову к себе, протерла макушку наспиртованной ваткой и вонзила иглу, после чего легонько оттолкнула, веля лежать на спине.

Она стала водить большим пальцем по низу его живота, отмеряя расстояние от пупка; касаться его упругой кожи было приятно. В ожидании неизвестно чего он прикрыл глаза. Под приспущенными джинсами явно бушевала эрекция.

– Больно? – Клара хотела удостовериться, попала ли она в точку.

– Нет.

Лжет, подумала она: его зрачки реагировали на каждый укол.

Юлек чувствовал ее прикосновения, ее возбуждающую близость, но далее они не смягчали пронизывающие его уколы игл.

– Аууу! – не выдержал он и приподнялся посмотреть, что стряслось с его большим пальцем. – Под ноготь?

– «Глаз дьявола». Неприятно, но результативно. Укрепляет селезенку.

– О Езус, – откинулся он на кушетку.

Клара любовалась им, как произведением собственного искусства. Иглы на животе, ступнях и ладонях держались прямо, вокруг каждой из них, вонзенной на глубину от двух до пяти миллиметров, образовался темный ободок. Юлек походил на святого Себастьяна, пронзенного стрелами, который мужественно страдал на полотнах изобразивших его художников. «Я чувствовала, что он одинок, поняла это с самого начала, с того первого разговора в самолете, когда он, лежа в кресле, норовил обнажить живот. Он беззащитен, потому и бесстыден».

Клара достала новую упаковку игл. После Юлека к ней должны были прийти еще два пациента. С ним же она договорилась встретиться через неделю.

Гуляя по лесу, Яцек отдыхал. Оправдывал его такое времяпрепровождение звездопад – звезды падали каждые несколько минут. В рюкзаке он нес завернутые в фольгу камни – пористые, железистые, не похожие на земные скалы.

– Совсем неплохо, – оценил он результаты недельного путешествия.

Он взвесил камни на кухонных весах, купленных в супермаркете вместе с фонариком, запасом батареек, термосом и консервами.

Ночевал Яцек в гостиницах небольших городков Розточе,[49] а порой – в своем джипе, завернувшись в спальный мешок. Выходя из лесу, он пытался отвечать на любопытствующие вопросы местных. Они покупали для него в деревенских магазинах питательное трехпроцентное молоко. «Годится как сливки в кофе», – сказала одна из продавщиц. «Неужто они в своих хижинах взбивают себе сливки для капуччино? Может, у них есть компьютеры, спутниковое телевидение и они ведут такой утонченный образ жизни, о котором мы и не подозреваем?» – размышлял Яцек, наблюдая за деревушками издали.

Когда эйфория уединения себя исчерпала, пришла пустота. Яцек заполнял ее образами прошлого. Он ступал по лесной подстилке, и ее шорохи напоминали ему шелест бумаги, когда, переворачиваешь ее, роясь в архивах. Яцек высматривал под ногами камни, и к нему возвращались воспоминания о малозначительных, казалось бы, разговорах, затерянных словах. Истлевшая прошлогодняя листва, шелестящая под ногами, походила на поблекшие старинные фотографии-сепии.

У него болели ноги, жгло глаза. Всякий раз незадолго до полуночи, прежде чем принять снотворное, он отчитывался перед Кларой: жив, не заблудился, никто на него не напал, завтра собирается быть там-то и там-то, спокойной ночи. Слышимость была отличная, помехи появлялись редко. Слова Клары перед сном накладывались в голове Яцека на прочитанные статьи о метеоритах, научно-популярные тексты по астрофизике. «Отголоски погасших звезд. Они слышны через миллионы лет после распада». С утра он просматривал находки вчерашнего дня. Кусочки шлака, трудноотличимые от метеоритов, он распознавал и отбрасывал. Очищал собранные камни от присохшей грязи. Самые ценные могли долететь с Марса, с Юпитера, с планет, лежащих вне Солнечной системы. Менее ценные падают с Луны. Это оценит эксперт. Нет, Яцек не надеялся много на этом заработать – двухкилограммовые колоссы ему вряд ли попадутся. Ему было достаточно и скромной пользы. Ведь убегают не ради чего-то – убегают от чего-то.

– Я отрублю тебе голову, – добродушно сказала Клара Юлеку, когда он пришел к ней во второй раз.

Она склонилась над ним, выискивая пальцами более теплые участки кожи.

– То есть?… – Ему хотелось бояться ее, хотелось длить свой страх, чтобы желать ее еще сильнее.

– Вставлю иглы вот сюда, в шею, – она отогнула его ухо, – и тебе не захочется больше думать. Что ты делаешь сегодня вечером?

– Ничего. А ты? – Он подумал, что Клара намеревается назначить ему свидание.

– Вот и хорошо, поезжай домой, после процедуры тебе нужно будет отдохнуть. – Она вонзила серебряные «дротики» по обе стороны шеи, возле артерий, и погладила его лоб.

– Пани доктор, что вы делаете сегодня вечером? – поймал он ее за руку.

Она намеренно назначила ему прийти во второй раз именно сегодня – на случай если…

– Я тоже иду домой.

– К мужу?

Она молчала. Яцек уехал. Сказать об этом означало бы недвусмысленно пригласить к себе.

– Ты его любишь?

– Это… не так просто.

– Это от чего-то зависит?

– Что?

– Любишь ты его или нет?

– Я не сказала, что…

– Но дела ведь обстоят так: или ты любишь, или… Все остальное – отговорки.

– Он болен.

– Чем?

Она не ответила.

– Что-то ужасно стыдное? Тайна? У него СПИД? Он сумасшедший?

– У него депрессия.

– Он в больнице?

– Уехал. Не разговаривай больше, не двигайся. – Она поправила подавшуюся иглу и отошла от кушетки.

Таймер, установленный на четверть часа, отстукивал последние семь минут. Кто-то нажал кнопку домофона. Вернулся предыдущий пациент – военный в отставке. Раскрасневшийся и запыхавшийся, он буквально влетел в кабинет.

– Пани доктор, люди на улице надо мной смеются. В трамвае дети кричат: «Инопланетянин!» – Он на ходу расслаблял галстук и расстегивал плащ. – Добрый вечер. – Военный машинально щелкнул каблуками, увидев полуобнаженного Юлека.

– Что случилось, пан полковник? – Клара пододвинула ему стул.

У полковника было больное сердце. На акупунктуру он ходил, чтобы укрепить иммунитет перед операцией коронарного шунтирования.

– Ой, забыла!..

Только когда полковник встал на свету, Клара заметила «антенночку», блеснувшую над его головой.

– Я не стал самостоятельно вытаскивать, вдруг бы что-нибудь повредил…

– Нет, ничего бы вы не повредили. – Клара вытащила иглу, продезинфицировала место укола.

Ей было стыдно. «Что со мной происходит? Я же никогда не выпускаю пациентов с иголками в головах… Седина замаскировала иглу и я не заметила?…»

Полковник поблагодарил, оглядел себя в зеркале, пригладил волосы и вышел.

– Знаешь, почему он сам ее не вытащил? – расхохотался Юлек. – Потому что приказа сверху не было!.. – Он стал сам вынимать иглы у себя из ладоней.

– Погоди. – Клара осторожно брала каждую иглу. – Можешь мне не верить, но такое со мной впервые. – Она сама рассмеялась, прижимая ватку к животу Юлека.

Клара стояла между его ногами, и он, сведя их, как бы дружески обнял ее.

– Клара, я не знаю, что ты со мной сделала, но мне стало веселее. После этого, говоришь, я должен перестать думать? О'кей. Кажется, отбросить мысли прочь было бы полезно нам обоим. Я приглашаю тебя туда, где ты никогда не была. Только поторопись, там открыто до девяти.

Юлек и Клара возились в бассейне «Kid's Play», наполненном не водой, а цветными пластиковыми шарами, скатившись в него по туннелю гигантской горки. Вокруг них плюхалась, прыгала и ползала по веревочным лесенкам орущая детвора. Родители посмелее тоже присоединялись к своим чадам, но темп их игры выдерживали недолго. В битве на надувных палицах Клара была на стороне детсадовцев – против Юлека и банды из начальной школы.

– Наподдай ему, наподдай! – поощрял ее мальчуган без переднего зуба.

– Эй ты, больсой, ты мельтвец! – вынес приговор предводитель малышни.

– Я-а? – усомнился Юлек.

Клара приложилась к нему розовой палицей с пенопластовыми шипами, он повалился в шары, и его тут же накрыла очередная волна ребятишек, слетающих с горки. Перекрикивая детей и громкую музыку, Клара и Юлек бежали по темному лабиринту, выстланному матрацами, крепко держась за руки, падая и помогая друг другу подняться.

– В брюках мне было бы удобнее, – заметила Клара, когда они выбрались наружу.

– Отдохнем? Наверху есть кафе.

От «обезьянника» кафешку отделяло звуконепроницаемое стекло. Здесь в тишине родители читали газеты и беседовали, приглядывая за резвящейся ребятней.

Юлек принес воду.

– Тебя здесь знают. – Клара заметила дружеское расположение к нему молодого персонала.

– А как же! Я предпочитаю ходить сюда, а не в спортзал, и за это мне дают конфеты. – После игры в бассейне и прыжков по надувному полу он явно устал. – Эти кресла – от моей фирмы, здешние ребята заказывали у нас замшу и отделку игровой площадки. Согласись, это одно из самых интересных мест отдыха в Варшаве.

Он подтащил фиолетовое кресло Клары к своему и положил ее ноги себе на колени. От бегания по мячикам без обуви на колготах появились дыры, и Юлек принялся массировать через них ее усталые пальцы. Натыкаясь друг на друга в игровом бассейне, они будто стерли существующую между ними дистанцию и, окунувшись в атмосферу детской невинности, когда у мальчиков еще не выросли – в наказание! – бороды, а у девочек груди. Они касались друг друга случайно, а ласкали намеренно. Помогая Кларе войти в туннель, Юлек обнял ее, а она в бассейне, смеясь собственному падению, поцеловала его в губы – незаметно, нечаянно… Ее тело, разгоряченное игрой, плюхаясь с высоты в надувные подушки, обретало беззаботную невесомость.

«Именно в этом я и нуждалась, – выдохнув, подумала она, – в этом, а не в ресторанной игре словами. Развлечение на детской площадке само по себе – бессмыслица, и, что бы ни случилось позже, слишком серьезным оно не будет. В серьезной игре я бы проиграла, мне бы пришлось выбирать вопреки своей воле. А сейчас мы в Расчудесии – стране, которой не существует, а значит, на своей территории», – заключила Клара, наблюдая, как за стеклом позади Юлека летают разноцветные мячики и подпрыгивают на батуте маленькие фигурки.

Ей хотелось, чтобы все уже было позади: и неловкое открывание дверей чужой комнаты, и раздевание, и вопросы: «А так… можно?»

Дойдя до гостиницы, в которой Юлек подарил ей сумку, они, не сговариваясь, свернули к входу, будто возвращались к себе домой. Все было естественно и очевидно, как очевидно было и то, что их обнаженные тела, лежащие сейчас поперек кровати, очень нужны друг другу.

Она обнимала его, сдержанно отвечала на ласки; потом раздвинула ноги и ждала. Представила себя на операционном столе; мужчины в масках хирургов обсуждали, пригодна ли она для сношения. Яцек швырнул перчатки и вышел, не прикоснувшись к ней. Минотавр вынул пальцы из сухого влагалища и посоветовал использовать расширитель. Лиц остальных – тех, что щипали ее за соски, кололи чем-то в бедра, – она не разглядела, но узнавала их по голосу, по презрительным смешкам.

– Выключить? Поставить музыку? – спросил Юлек, взяв пульт с телевизора, слепящего рекламой гостиницы.

– Выключи.

Он ладонью прикрыл ей глаза – тот самый жест, что и тогда, в самолете, а второй рукой ласкал ее клитор, пока тот не разбух, не созрел и между ног у нее не заструился липкий сок. Юлек вошел в нее стремительно и сильно; нескольких глубоких толчков – и вот он уже распинает ее собственным оргазмом.

– Ты нужна мне, Боже, как ты мне нужна, рыжая ведьма! – Она расслышала только «рыжая ведьма».

Клара лежала на его плече. Ей было жарко, спина вспотела. Разгоряченное золотистое тело молодого мужчины казалось ей морским пляжем. Она лизнула его влажную от пота шею – она и впрямь была соленая. «Я обнаженная, я молодая, я на курорте»… – пронеслось у нее в голове перед тем, как она уснула.

– А куда-нибудь в другое место мы пойти не можем? – Клару нервировало предпраздничное столпотворение в «Икеа».

– Здесь есть кафе, сейчас поболтаем. – Иоанна передала ей Мацюся в «кенгурушке» и, подталкивая животом тележку, стала вбрасывать в нее плюшевых зайчиков и сувенирные яйца.

– Ты не задумывалась о том, чтобы перейти в православие?

– Зачем? – Иоанна листала каталог супермаркета.

– У православных и Пасха, и Рождество на неделю позже. Они имеют возможность делать покупки без толпы и давки и при этом попадают на послепраздничные скидки. Эй? – Клара видела по мине Иоанны, что та ее не слушает, поглощенная выбором салфеток с рисованными барашками.

– Женщина! – проворчал небритый парень в стильных узких очках, которому Иоанна своей тележкой забаррикадировала дорогу к лифту.

Его презрительный тон пробудил в ней белокурую бестию.

– Для тебя я – пани женщина!

Напуганный ее агрессией, он свернул к лестнице.

Мацюсь расплакался.

– Мы тебя подождем вон в том баре, за отделом игрушек, – успокоила Клара подругу.

С капризничающим ребенком на руках она ничем не отличалась от засевших тут родителей, которые перекликались между собой, стоя у касс и испачканных едой столиков. Заняв единственное свободное место, Клара вынуждена была глазеть на идиллический плакат, рекламирующий шведскую деревню, – рыжий домик с белыми дверями и ставнями среди зелени лугов; за окном проглядывают силуэты молодой пары. Клара давно не смотрела скандинавских фильмов – с их малоэмоциональными героями под стать тамошним пейзажам. «Оказаться бы сейчас в другой жизни – да хоть в той, что на плакате!»

После ночи с Юлеком она позвонила Яцеку – предложила навестить его и вместе провести праздники.

– В лесу? – Он был настроен скептически.

– Почему бы и нет?

– Без сервировки стола и фарфоровых зайчиков? – иронически намекал он на сувенирные тарелки, которые она доставала в особо торжественных случаях.

– Ты мелочный – думаешь, я тоже?

В их супружестве до сих пор не появился третий, поэтому играть и интриговать Яцеку приходилось только с Кларой. А последнее время он все чаще играл сам с собой, отвергая и Клару.

– Бельчонок, я пока не могу. – Не бойся за меня, – смягчился он. – Это всего лишь месяц. Раз в жизни я могу позволить себе этот месяц?

«Сказать бы ему, за кою я боюсь…» – Клара извлекла со дна сумки кулек с покрошенным печеньем и запихала его в рот Мацюсю, который все еще капризничал. Затем разложила крошки в ряд на столе и принялась играть с ребенком в змею, которая теряет кусочки своего хвоста. Она вытерла малышу нос, себе – слезы.

– Вот и я, – подкатила тележку к столику Иоанна. Взяв заплаканного Мацюся, она заглянула ему в штанишки. – Сухой – значит, голодный. А с тобой что такое? – обратила она внимание на Клару.

– Кондиционер. Аллергия, – заморгала та.

– Мне пришлось кое-что перепроверить. – Из клетчатой сумки через плечо Иоанна добыла слюнявчик и бутылочку. – Моника отговорила меня от идеи ночных горшков. Их уже кто-то запатентовал в Польше – такие же точно, надувные. Когда мы с Мареком в прошлый раз делали здесь покупки, я придумала кое-что получше. Кое-что более стильное.

– Более стильное? – Клара отключила телефон, увидев номер Юлека.

– Сейчас расскажу, только поем… А тебе что-нибудь принести? Мацюсь, сначала мама покушает. Как в авиакатастрофе: сперва кислородная маска мне, потом тебе, – покачивала она недовольного сыночка.

– Я сама пойду. Что тебе взять?

– Пирожные и сок.

Передвигаясь с подносом вдоль стойки, Клара отстучала номер Юлека. Занято.

…На звонки от нее он поставил мелодию из оперы. «Herzlige Tochter![50] – возносился до ультразвуковой высоты женский голос. – А-а-а-а-а…»

– Знаешь это? – дал он ей послушать после ночи, проведенной у него дома.

– Где-то слышала… – Клара спряталась под теплым еще одеялом. Не хотелось открывать глаза, наполнять их ослепительной начинкой дневного света.

– Ария Королевы ночи из «Волшебной флейты».

Музыка, льющаяся из узких колонок, отталкиваясь от стен пустой однокомнатной квартиры, парила над натертым до блеска паркетом.

Занимаясь любовью с Кларой, Юлек понял замысел Моцарта: найти идеальное сочетание нот для женского оргазма. В ту ночь Клара достигла того самого регистра, выдохи становились все короче, пока не наступил апофеоз – верхнее «до». В ожидании вечера Юлек ставил эту арию, и она его тоже возбуждала; он представлял себе обнаженную Клару – шепчущую, кричащую ему в ухо и в конце концов расплакавшуюся от счастливого облегчения.

…Иоанна устроилась за столом, стерев влажной салфеткой следы чужих липких рук. Довольный Мацюсь бормотал что-то и следил глазами за Кларой, несущей поднос.

– Вкуснятина! – тут же принялась за сладости Иоанна. – Мазаринки, похоже, из картофельной муки, и марципановый тортик. С пылу с жару они были бы, конечно, лучше, а то прямо замороженные. – Она дала ребенку облизать ложечку. – Так вот, моя идея проста. В «Икеа» можно купить все – от детской колыбельки до стариковского кресла-качалки. И все складное – привозишь домой и раскладываешь. – Она расстегнула пуговицу на талии тесноватых брюк.

До Клары не доходили ее слова. Они будто крошились на отдельные звуки и прилипали к полным, густо накрашенным красной помадой губам Иоанны.

– …я должна с ним связаться. С собственником. Он очень богат и очень стар. Я не знаю, сжигают в Швеции покойников или хоронят, хотя это не важно… С моей помощью он организует первый магазин, в котором будет все – от колыбели до… гроба. Гробы, конечно, будут храниться в подвалах, – облизывала Иоанна ложечку.

– Гробы?

– Ну так а я о чем говорю? Ты что, не поняла? Складные гробы из фанеры – сделай сам. Можно приклеивать ангелочков, крестики – что угодно. И, конечно же, подушки, и кружева. Знаешь, сколько стоит стандартный гроб?

– Помню.

Мать Клары каждый месяц отчисляла из своей пенсии шесть злотых в страховое общество – копила на похороны. Она не могла оставить Кларе наследство и хотела, как минимум, уберечь дочь от лишних расходов. Однако страховки все равно не хватило – похороны, пусть и скромные, обошлись дороже. Служащий похоронного бюро взял доплату и, разглаживая ладонью смятые банкноты, обещал позаботиться о «скорбных формальностях». Он будто извинялся за то, что наживается на смерти, и кланялся так низко, что, казалось, у него сломался позвоночник… Кларе не хотелось возвращаться мыслями к тем минутам.

В баре «Икеа» было уютно. Матери, нахваливая еду, кормили детей. Отцы в это время выбирали сборную мебель. Обстановка была спокойной и домашней. «Икеа» воспринималась всеми как второй, со множеством комнат, дом – с кухнями и спальнями, в которых учтена каждая мелочь, начиная от ковриков и простыней и заканчивая чайными ложечками и искусственными цветами. Кажется, в «Икеа» можно переезжать, скупая в кредит один за другим функциональные предметы интерьера. Швед, который все это придумал, знал, как привлечь клиентов. Все дело в простоте схемы: сам собираешь свою мебель, сам строишь свою жизнь и семью. Есть вторые жены, есть третьи, есть бывшие мужья, есть «полубратья» и «полу-сестры» – такие вот дети-полуфабрикаты для воспитания в новых семьях, сколоченных на скорую руку. Нужно только правильно сложить все элементы. Идея складной мебели, как и «складной» семьи, родилась в Швеции – самой продвинутой, если говорить о нравах, стране. Став успешной там, она вместе с сетью супермаркетов «Икеа» покорила мир.

Клара не покупала складного хлама из «Икеа», и вовсе не потому, что у нее не было детей, которые пришли бы в восторг от домашнего конструктора. Она предпочитала традиционную надежность мебели из цельного дерева – простой дизайн письменного стола, шкафы с позолоченными задвижками. Солидное супружеское ложе Клары и Яцека было из красноватой акации… Нет, Клара не признавала ни складной мебели, ни «складных» семей. Когда брак ее родителей распался, мать не пыталась воссоздать из обломков утраченное целое. Часто покинутые женщины, наблюдая издали за неудачами бывших мужей, поджидают их возвращения; Кларина же мать, оставаясь верной мужу, не ждала его. Возможно, поэтому свою собственную измену Клара ощущала чуть ли не на уровне биохимии – как ощущают горечь на губах. Если бы ее совесть была выстлана нежной слизистой оболочкой, то наверняка бы болела, как болит изъязвленный стрессом желудок.

– Вы будете у нас на праздники? – Иоанна рассчитывала услышать положительный ответ.

– Как раз об этом я собиралась с тобой…

– Нет?! А я испеку та-акие мазурки – с финиками, с фисташковой присыпкой…

– Я… буду с Юлеком.

Иоанна, казалось, не поняла – так удивленно она смотрела на Клару.

– И что? Отругаешь меня?

– Ну что я могу сказать? – выпрямилась Иоанна на стуле. – А у него кто-нибудь есть? Он женат?

– Нет. То есть да, но они живут отдельно, она уехала в Канаду.

Это прозвучало как «она наполовину мертва», «она не в счет».

Иоанна сжалась, словно стиснутый кулак, но в этом не было агрессии, желания атаковать – напротив, она будто силилась сдержать в себе какой-то порыв.

Клара заметила ее гримасу. «Я ведь себе причиняю боль, себе и Яцеку, а не ей!»

– Послушай, депрессия – это не грипп, – принялась она объяснять Иоанне. – Ты не думай, что бедный печальный Яцек только и смотрит в потолок, страдая от меланхолии. Почему такие больные зачастую оказываются на улице, становятся бомжами? Да потому, что их семьи не выдерживают существования рядом с ними. Представь, если бы Марек превратился в типа, который только и делает, что издевается над тобой и детьми… Нет, он бы тебя не бил, а только унижал, обращался бы с тобой как с дрянью, которая виновата абсолютно во всем – в его депрессии, в том, что на улице скверная погода… Яцек отворачивается от меня с чувством гадливости. Я тебе не говорила об этом…

– Жаль, – без упрека произнесла Иоанна. – Кажется, я могу понять, что он чувствует… У меня тоже была депрессия и… долги. – Она вынула из «кенгурушки» ребенка, который умоляюще тянул к ней ручки, открыла баночку холодного йогурта и, взяв немного на палец, принялась массировать малышу десны, зудевшие от режущихся зубок.

– Иоська, у тебя не было депрессии, у тебя были самые обыкновенные заботы, и у тебя все прошло! – Темные от недосыпания круги под глазами Клары напоминали крылья ночной бабочки. – Ты и понятия не имеешь, что это такое – психическое заболевание. Я не нужна ему – так зачем же мне быть с ним? О, нет, конечно, я нужна ему – нужна, чтобы болеть с ним вместе, чтобы разделять с ним его депрессию, хотя общаться со мной он не хочет. Он ненавидит меня… – Она раздавила в руке пачку сухого печенья. – У меня самой уже появляется чувство, что он прав, говоря, что люди – мерзки и не нужно ни с кем видеться, что мир ужасен, поэтому я не должна радоваться, не должна ничего планировать, не должна ни на что надеяться, потому что… потому что это вульгарно. А уж чтобы мне заговорить с кем-то – упаси Бог, я ведь настолько отвратительна, что непременно ляпну какую-нибудь глупость, кого-то обижу… Мне вообще не следует ни с кем общаться. Надо сидеть дома и страдать. Я постепенно, незаметно для себя попадаю в зависимость от его причуд и настроений. Будет ли он сегодня удовлетворен или опять начнет орать на меня без всякого повода? Я становлюсь похожей на затравленную жену алкоголика: выпьет – не выпьет, набьет морду – не набьет… Кажется, алкоголизм возникает как бегство от депрессии. Я не знаю, что лучше. Будь Яцек алкоголиком, ты, возможно, понимала бы меня: «У нее муж пьет, вот она и не выдерживает…» Иося, мне остается или принять его мир, его болезнь в себя и лечиться вместе с ним, или…

– И Яцеку до сих пор не стало лучше?

– Мы о ком вообще говорим? О нем или…

Оставить больного – бесчеловечно, Клара размышляла об этом по нескольку раз на дню. Но если бы она ушла от мужа, это позволило бы ей снова стать женщиной, а не опекуншей. Сейчас она – жена. К тому же она врач. Но Клара уже не различала, где болезнь Яцека, а где его истинный характер. Да, порой у него случались проблески нормального мировосприятия, в которых можно было распознать прежнего Яцека. Как-то раз в момент такого кратковременного «выздоровления» они пошли в кино. Во время рекламы, предваряющей фильм, Клара отошла к машине за свитером; когда она вернулась, лицо Яцека уже исказила гримаса скорби и отвращения. Он стал кричать на нее – зачем она тащит его в кино, когда ему хочется спать?

– Ты холодная эгоистичная сука.

«Когда люди открывают друг в друге пороки, глупость, жестокость – они расходятся, – словно оправдывалась она перед собой. – Возможно, болезнь открыла в Яцеке все самое худшее. Ведь не все страдающие депрессией кончают жизнь самоубийством, не все издеваются над своими семьями, не все становятся бездомными…»

Она была одержима своим новым «я». Купила себе новое молодежное белье в спортивном стиле – без шикарных кружев и блесток – и решила сменить духи, которыми всегда пользовалась, которые выбирала вместе с Яцеком. Они отдавали теперь палатой для хронических больных. Этим ароматом сопровождались и все последние месяцы их жизни. Так пахла ее одежда, постель, тело, которое было вечно «на взводе» от плача и скандалов… Клара взяла с полочки в ванной флакончик, достала второй из сумки и открутила золотые крышечки. Она испытывала удовольствие, наблюдая, как из горлышек, похожих на отворенные вены, вытекают в раковину последние капли. «Нет, я не мщу. Просто все полетело к чертям, так пусть и этот символ нашей совместной жизни тоже летит в канализацию. По крайней мере это мое решение…» – Уничтожая старые духи, Клара ощущала забытую радость ребенка от поступка, оставшегося безнаказанным. «Знаю, это по-детски», – улыбалась она сама себе, судорожно сжимая прозрачный флакон и чувствуя ту самую силу, что когда-то, после смерти матери, не позволяла ей оторвать руки от пропахших лекарствами стен их квартиры. Мокрая бутылочка выскользнула из рук и разбилась о кафель. Собирая осколки, Клара поранилась, и ее кровь смешалась с остатками опиумной жидкости.

Новые светло-зеленые, с терпким растительным запахом духи соответствовали стилю Юлека. Его сперма пахла, проникающая внутрь Клары через рот и влагалище, была как белый сок листьев жасмина или одуванчика… Раньше она не глотала сперму, отодвигаясь за миг до того, как брызнет белковая жидкость, отдающая рыбной овсянкой.

Кларе снова хотелось и далеких путешествий, и недолгих экскурсий по выходным. Прогулки в парке, бассейн, сумасшедшие ночи… Она не ощущала угрозы Страшного суда над собой, когда взвешивается каждое слово, каждый ее поступок вплоть до самой обыденной покупки.

– Зачем ты с ними разговаривала? Ты видела их мины? – Яцек неустанно выслеживал человеческую подлость. – Знаешь, сколько процентов американцев доверяет своим соотечественникам? Семьдесят-восемьдесят, – апеллировал он к статистике, полагая, что она знает все. – А у нас? Семь! Семь процентов наивных идиотов, которые верят, что другой поляк их не обворует и не обманет.

– Может, большинство наших сограждан страдают депрессией, только не знают об этом? – Клара сама подсовывала ему этот ответ.

– Ты не сможешь? – Клара, подбородком поддерживая телефонную трубку, вынимала ложкой из миски с краской пасхальные яйца и окунала их в раствор уксуса. – И ты вообще не знаешь когда?

Яйцо, с которого капала зеленая краска, скатилось в миску с красной, взметнув брызги цветной смеси. Клара зубами стянула резиновую перчатку, от злости кусая себя за пальцы.

– Нескончаемая метель. – Юлек в пуховом спальном мешке лежал на полу в аэропорту. За стеклянной стеной мигала заснеженная надпись: Reykjavik. Он говорил в микрофончик, висящий у небритого подбородка, и кликал из памяти на цветной экран мобильника снимки Клары. Вот она на солнце, с прядью волос через все лицо, вот она задумалась, вот окунула нос в цветы – что за странные морщинистые тюльпаны с жилистыми лепестками… Любимая фотография – ее профиль с наушниками плеера – такой он запомнил ее в самолете. Она тогда выбрала Бранденбургский концерт № 3. Юлек делил людей на пять видов – в зависимости от того, какой из концертов Баха им больше нравится. Он влюблялся в «третьебранденбургских» женщин – не из принципа, просто те, что ему нравились, выбирали именно этот трек.

– И ничего не говорят, что и когда?… – Клара старалась вернуть себе самообладание.

– Никто ничего не знает.

– И никакого шанса? – Она слышала себя той, какой была многими годами ранее, когда Минотавр обещал, что они вместе проведут праздники, а потом в последний момент отменял встречу.

– Если бы ты полетела со мной, мы сейчас лежали бы под баром в одном спальном мешке.

– Ты же знаешь, я не могла. – Она ждала возвращения Яцека. – Вам разве не предоставили гостиницу?

– Здесь нет гостиницы, слишком маленький аэропорт. Дали спальные мешки, самогон и в качестве национального меню – «пепси» с польским батончиком «Prince polo». Вот это, я понимаю, самобытность! – Меняя положение, он случайно влез рукой в мусор, накопившийся за полдня вокруг спального мешка в виде подносов с объедками и пластиковых стаканчиков.

– А с делами как? – пыталась она сохранять спокойствие.

– О'кей, я договорился насчет контейнера самых тонких кож в Европе – будет тысяча дубленок.

На мобильнике высветилась смазанная фотография Клары. Четко видны были только ее блестящие темные глаза. Юлек удалил снимок. От низа к верху экрана медленно появлялся следующий, открывая голое плечо Клары, порозовевшую щеку и не слишком осмысленный взгляд. Он сфотографировал ее, едва встав с постели: еще видны следы поцелуев, и взгляд из ниоткуда – будто она не принадлежит себе.

– Я скучаю по тебе, рыжая зараза, – произнес он и глотнул виски.

– Так прилетай! – Она будто ощутила его теплый запах.

– Сейчас выйду из аэропорта, может, автостоп в Польшу попадется.

– Для тебя все возможно.

– А для нас?…

Алкоголь делал его сентиментальным и смелым – он мог нырять в бездну недосказанного.

– Не знаю… Конечно, конечно, – нежно заверила она. И снова: – Не знаю… – Она не хотела лгать, по крайней мере ему.

Легко ей было лишь в ситуации, когда она чувствовала себя подвешенной, словно радуга, между двумя мужчинами.

Юлек крепче сжал телефон. Должно быть, он что-то нажал, потому что фото Клары, объедающейся пиццей, исчезло и всплыл снимок задумчивой блондинки с шейным платком.

«Это невозможно! – Юлек нажимал клавиши, проверяя содержимое памяти. – Я же удалил этот снимок год назад, после того как Анка уехала!» – Он коснулся ногтем лица жены, которое уже исчезало.

– Алло, Юлек?

– Да-да. У меня садится аккумулятор, а зарядник я не взял. Я еще позвоню.

Хотя в здании аэропорта было достаточно тепло, Юлек ощутил легкий озноб и плотнее завернулся в спальник. Исландцы не экономят тепло, поскольку оно достается им почти что даром из подземных горячих источников, и температуру в помещении они регулируют путем открывания окон. Сейчас ни одно из них не было даже приоткрыто.

Лицо жены на экране. Для Юлека это была не просто фотка, почему-то застрявшая в памяти телефона, а видение, некий образ, который все время присутствовал на задворках памяти. Видение появилось неожиданно – именно в тот момент, когда он решился спросить у Клары, что же дальше…

Брак Юлека с Анкой в последнее время стал чистой формальностью. Она уезжала торговать кожами, он путешествовал со своим квинтетом «Camera obscura», исполняя музыку барокко. Они не ссорились – им уже не из-за чего было ссориться. Юлек часами просиживал в гостиной лицом к стене, упражняясь в игре на виолончели.

Тогда Анка и взяла в свою фирму Мариуша. Он был большим реалистом, чем Юлек. Окончив музыкальную школу, Мариуш основал рок-группу и подрабатывал на паромах. С Анкой они пили водку и часами разговаривали о делах, возбуждаясь от одной только мысли о грядущих прибылях. Они подходили друг другу. Но в мужья Анка выбрала Юлека, причем сразу, без колебаний. Именно ему она подала руку, увлекая с балкона к собственной кровати.

Отец Анки, владелец садов в окрестностях Груйца, на двадцать третий день рождения единственной дочери нанял серьезных музыкантов – из самой «Camera obscura»! Заболевшего скрипача заменил Мариуш, вообще-то ударник; он натянул на себя фрак и завязал в хвостик свои лохмы, которыми во время рок-концертов тряс так, что это с успехом заменяло ему кондиционер. Будущий тесть Юлека ноябрьским утром провел музыкантов через затемненную комнату на балкон, где они, трясясь от холода, тихонечко настраивали инструменты, пока отец Анки не отправил им SMS: «Пора!». Заказывали «Весну» Вивальди – и не важно, что в исполнении Мариуша «Весна» получилась блекловатой, а важен был эффект присутствия настоящего оркестра! Раздвинулись шторы, как в театре занавес, и перед хорошенькой девушкой в полупрозрачной рубашке, прижавшейся носом к оконному стеклу, предстали на фоне лесов и бетономешалки облаченные во фраки музыканты. Если бы только груди могли удивляться, то их широко расставленные соски были бы доказательством безграничного изумления.

– Ребята, входите, – открыла она балкон и закуталась в блестящий халатик, заботливо поданный матерью. – Располагайтесь, – указала она на кресла, удержав подле девичьей кровати Юлека.

– Тебе понравилось, доченька?

– Ну конечно!

– Шампанское! Натюрель! – поднял отец тост.

У этой семьи была навязчивая идея, этакий пунктик – «натюрель». Клубника – неизменная закусь к шампанскому со времен «Красотки», где Ричард Гир кормит ею блядски красивую Джулию Робертс, раскрывая тем самым тайны высшего общества, – также была «натюрель».

Архивный работник, которого наняли родители Анки для восстановления своего генеалогического древа, к великому огорчению, не нашел в их родословных ничего примечательного: крестьянские семьи среднего достатка, проживавшие в окрестностях Груйца с девятнадцатого века.

– Есть одна зацепка… – ухватился архивариус за последнюю соломинку. – Ненадежная, правда… Корчмарь из деревни, в которой жила ваша прабабушка, – галантно вручил он матери Анки выписку из епархиальной книги, – носил ту же фамилию, что и она… Нет, они были не из одной семьи, но он мог быть евреем.

– Лучше происходить от евреев, чем вообще ни от кого, – решил тесть Юлека.

Юлек не презирал их, нет. Они пробивались наверх честно, благодаря своему трудолюбию. Отец Анки, добиваясь благосклонности ее матери, привел цыган, чтобы те сыграли серенаду на яблочной делянке. Дочери же – после окончания Высшей экономической школы – предназначался модный оркестр, доставленный прямо в варшавскую квартиру, купленную специально для нее. И Юлек женился. Ему не составляло труда идти на компромиссы в том, что касается искусства, – порой это было даже полезно. А вот в жизни бедный музыкантишка и наследница огромного садового хозяйства ладного дуэта не составили. Они не разводились из сострадания к родителям Анки – больное сердце тестя этого не выдержало бы. А возможности отменить брак – вернуть обручальные кольца, ответить «нет» на заданные вопросы, пятясь, выйти из костела и поодиночке разойтись в разные стороны – вернее, разъехаться восвояси на белых «мерседесах» с лентами и воздушными шарами – у них не было.

«Слава Богу, что это хоть не Рождество», – мысленно вздохнула Клара.

Она пришла к Иоанне и Мареку на праздничный завтрак. Двое старших детей отдыхали у бабушки и дедушки на море. Мацюсь, измученный насморком, но успокоенный сладостями, спал на диване.

Клара не любила рождественские праздники из-за холода и в особенности из-за елки. Ох уж эта елка, увешанная сувенирами из детства, – даже если оно, это детство, и не слишком счастливое, то уж грез-то в нем хватало! Были тут и страшилища, прикидывающиеся ангелочками, и любимые елочные шарики, и бумажные цепи, склеенные слюной много-много лет назад… Деревце семейного китча, выставленное на всеобщее обозрение, – будто постель, которую вывалили из окна проветривать.

– Хочешь майонеза? Я сам взбивал. – Марек, временно освобожденный от двух третей груза своего отцовства, приходил в себя, демонстрируя любезность, приправленную мужским кокетством – и я, мол, в кухню заглядываю.

– Может быть, хрена? – подала Иоанна соусник.

– Что-то тихо у вас сегодня. – Клара уже была сыта и, скрестив ноле и вилку, оглядывала гостиную, отделанную в зеленых и желтых тонах.

На новехоньком, искусственно «состаренном» серванте дожидались своего часа пирожные-мазурки и запеканки, политые глазурью.

– Я раздобыл отменные сигары, вы не против, если я выкурю одну?

– А меня угостишь? – Клара наклонилась и просящим жестом погладила его руку.

– И меня, я сто лет уже не курила.

– Не переводите добро, девчонки, вы и затягиваться-то не умеете.

– Мы? – прыснула Иоанна. – Да мы во время сессий лучшие самокрутки делали!

– Пойдемте в сад, чтоб ребенок не дышал дымом. – Клара потянулась за шалью, та соскользнула со спинки стула, но Марек изящно ее подхватил.

– Идите, я все принесу на подносе. Пиджак! – заботливо напомнила мужу Иоанна.

С ювелирной точностью она разделяла оставшееся тесто для пирожных на полосочки: вот здесь будет повидло, здесь сушеные фрукты… Иоанна любила возиться с тестом так же, как и есть пирожные, – это дарило ей хорошее настроение. Хорошее настроение произрастало в ней из плодородной почвы довольства собой. Ее естественная радость отличалась от деланной веселости Клары. Иоанна знала подругу достаточно хорошо, чтобы уловить фальшь в несмолкаемых возгласах удовольствия, преувеличенном расположении к Мареку… Ожидая прихода Клары, Иоанна просила мужа быть деликатным.

– Не выспрашивай ее о Яцеке.

– Неужели ты думаешь, что я способен смеяться над больными на голову?

– Почему же больными…

– Потому что надо головой тронуться, чтобы уверовать в Будду – в этого сидящего на корточках типа. И чем это кончается? Тем, что парень шастает по лесу и собирает камни.

– Марек…

– Ладно, я буду вести себя чудесно, празднично и чудесно, только завяжи мне галстук, – застегнул он воротничок. – Они разводятся?

– Кризис – еще не развод. Я тебя прошу, не касайся этой темы. А еще у тебя сегодня табу на религию и акупунктуру.

– В общем, с висельниками не говорить о веревке. Обещаю. А у нас с тобой был какой-нибудь кризис? – Он надевал туфли и украдкой смотрел на себя в большое зеркало на дверце шкафа.

– А разве это можно назвать как-то иначе?

– Что?

– Наш кризис, который длится уже пятнадцать лет? – встала около него Иоанна, частично отразившись в зеркале.

– Не капризничай, – вытолкнул он ее из зеркальной рамы, надевая пиджак.

– За это я тебя и люблю.

– За что?

– Ни за что.

– Я тоже, – рассеянно признался он.

Вряд ли Иоанне удалось бы доказать Кларе преимущества супружеской жизни. За завтраком она заметила оценивающий взгляд подруги, направленный на них с Мареком. Нет, они с мужем не предаются страсти на кухонном столе – нет между ними прежней «искры». Если приложить к их отношениям мерку пятнадцатилетней давности – можно даже сказать, что Иоанна разлюбила мужа. «Конечно же, себя я люблю больше, – по этому поводу сомнений у нее не было. – Именно поэтому я остаюсь с ним. Из уважения к себе. Пятнадцать лет я вкладывалась в этот брак – и в чувства, и в стирку. Пятнадцать лет я приглаживала все горячим утюгом. Так неужели же теперь я должна сказать, что оно того не стоило?»

Она всыпала в чайник три ложки «Kenia saosa», прочитав на упаковке: «Характерный африканский чай с терпким, но нежно – сладковатым вкусом», и залила кипятком. Затем порезала половинку лимона, а из другой выжала сок прямо себе в рот. «О, любовь – как лимон: даже когда выжмешь из него сок, он все равно остается лимоном», – заключила она, скривившись.

– Тебе помочь? – заглянула в кухню Клара. – Мерзкие на вкус эти сигары, – потушила она свою на блюдечке.

– Не мало ли пирожных? – Иоанна оценивающе разглядывала поднос.

– Что случилось с Мареком? Расспрашивает меня о йоге.

– Вы обо мне говорите? – втиснулся он в кухню вслед за Кларой.

– Не хватай с противня, возьми себе тарелку! – Иоанна слегка ударила мужа по руке, бросив на него укоризненный взгляд.

– Ну что?! Мне надо куда-нибудь записаться, я теряю форму. Не знаю… в тренажерный зал… а рядом студия йоги…

– У тебя есть время на эти выкрутасы? – старалась она не быть агрессивной.

– Поговорим позже.

– Милый, я хорошо знаю, что такое йога, – заверила его Иоанна.

Они ведь договаривались перед приходом Клары – ни слова о Востоке! А он нарушил уговор. Он всегда все нарушал, даже самое важное, если только Иоанна не стояла над ним и не брюзжала: ты ведь обещал прийти раньше, взять выходной, взять нас с собой…

– Чтобы воспитать детей, угодить тебе и содержать в порядке дом, – подсчитывала она, – нужно действительно уметь стоять на голове. Я уже стою так многие, многие годы. Знаешь ли, ты тоже можешь поупражняться в такой йоге, если останешься дома.

– Иоанна! – призвал он жену к порядку.

– Что? Пасха – семейный праздник, а Клара для нас как член семьи, и мы должны радоваться, что можем говорить откровенно. – Она направилась к двери, неся перед собой разукрашенный десерт и демонстративно стуча каблуками.

– А-а-ай! – взвыл Марек, прикрыв рот ладонью.

Женщины бросились к нему, Иоанна в суете опрокинула поднос. Марек ощупывал лицо, словно искал рычаг боли, который вдруг неожиданно сорвался и теперь его надо было вернуть в прежнее положение, чтобы отключить боль. Он сломал зуб. Стреляло по всей челюсти.

– Чертовы орехи, – вместе с орехами он выплевывал обломки верхней «двойки».

– Это невозможно, я все очистила!

– Больно? – Клара заглянула ему в рот.

– Уже нет. – Он языком прикоснулся к тому, что осталось от зуба. – Я во вторник уезжаю и не могу… – Он взглянул в зеркало: – О Господи!

Заплакал разбуженный криками Мацюсь.

– Где в праздники можно найти хорошего дантиста? – спросила Иоанна, качая на руках сынишку.

– У меня платиновая карта, пусть они беспокоятся. Черррт… – Он снова схватился за щеку.

– Я тебя отвезу, – предложила Клара.

Ей часто доводилось отвозить больных. Иоанне не следует выходить из дому и оставлять простуженного ребенка, а Марек сейчас едва ли был способен вести машину.

Двери частной клиники, в которой у Марека действовала страховка, автоматически раздвинулись, пропуская их в пустой коридор. Когда они поднялись на этаж стоматологии, навстречу им уже спешила, увязая каблуками в пушистом ковре, дежурный врач. Ее опережали «бабетта», уложенная на самой макушке, и пышная грудь.

– О, пан Марек! – пожала она ему руку.

– Марек Велицкий. Меня привезла приятельница, – отрекомендовал он Клару.

– Позвольте. – Дантистка взяла у него плащ. – Мы обращаемся к нашим пациентам по именам. Кстати, я Эльжбета. А вы, пани, зайдете с нами? – Она сделала ударение на «пани», тем самым отделяя Клару от владельцев платиновых страховых карт.

– Нет, конвой подождет за дверью, – подмигнула Клара Мареку. – Я почитаю, – увидела она на столике иностранные журналы.

– Чай? Кофе? – возникла рядом ассистентка.

– У вас боль острая, пульсирующая или ноющая? – обеспокоилась Мареком дантистка.

«Дежурство на праздники достается самым сирым и несчастным. Эту «наградили» не потому, что она самая младшая, – у входа Клара видела витрину с фотографиями персонала. – Ей около тридцати пяти. Так на работу одеваются хостессы, а не врачи. Ей непривычно ходить на «шпильках» – ноги едва ли не подкашиваются, жертва группового изнасилования мужскими взглядами», – размышляла Клара, глядя вслед дантистке и Мареку.

Она нехотя перелистывала страницы журналов. Перед глазами мелькали знаменитости с искусственными зубами и имплантированными бюстами. У нее в кабинете пациенты нередко оставляли подобное чтиво, которое она без сожаления отправляла в корзину. Клара их выбрасывала. Лучше уж пятнадцать минут просто смотреть в стенку, как минимум – здоровее, считала она. Естественное для человека состояние – умиротворенность, медитация, а тут это… туалетная бумага для глаз.

Да, месяц тому назад она и не думала, что будет проводить пасхальные праздники, сидя в холле клиники. Яцек ищет метеориты под Замостьем и чрезвычайно горд тем, что насобирал уже полный мешок камней. Юлек на другом конце Европы гоняется за овечьими шкурами. Так вели себя пещерные люди много тысячелетий назад. И не важно, что теперь у одного из них есть спутниковый телефон, а у другого – внедорожник и термос с автоподогревом. Что при этом может чувствовать женщина, если у нее есть право выбора? Ту же грусть, что и тысячи лет назад, то же нетерпение, которое она скрывает, постукивая пальцами о дерево или стол?… Одного ждать, другого бояться – и любить обоих. Эти две любви мирятся друг с другом, но ее раздирают пополам. Бегство наполовину – но никогда до конца, до окончательного решения.

– Пани, пани! – услышала она голос ассистентки. – Зайдите, пожалуйста!

Марек лежал в кресле, рот у него был набит лигнином.

– Клаа, я войму тахси.

– Нам потребуется еще около часа, – с удовольствием подтвердила дантистка.

Яцека восхищала живая архитектура деревьев. Ему хотелось устроить себе ночное логово среди ветвей, как делают это большие обезьяны и как делали его человеческие предки. Ему надоело спать в придорожных гостиницах или в машине. Если бы он ночевал дома со всеми удобствами, то наверняка оттягивал бы утреннее вставание, раздумывая: имеет ли смысл подниматься с постели?… Уродство провинциальных номеров, где старомодные панели под дерево соседствовали с авангардным пластиком, где были скверно вымытые пепельницы и серое постельное белье, которое стирали без «зама» – так они с Кларой называли смягчающий бальзам, – не вызывало желания задерживаться дольше необходимого. Да, здесь была житуха без «зама». Угрюмые взгляды из-за заборов, испитые рожи. Местные получали землю в наследство и не умели ничего другого, кроме как тупо ковыряться в ней. А тем, кто не умел далее этого, оставалась водяра. Она сбивала с ног, швыряла свои жертвы в придорожные канавы, бросала на полях, словно ненужные остатки прошлогоднего урожая. Яцек не задумывался, справедлива ли его неприязнь к неотесанной деревенщине или же она не более чем следствие болезни. Ему хватило разговора с мужиком, державшим в руках дымящуюся двустволку. Забрызганная грязью, вылинявшая от старости дворняга, так и не спущенная с цепи, лежала у будки. Верная собачья душа медленно покидала кровоточащее тело, исходящее судорогами.

– Что было с этим псом? – Яцек свернул с дороги, привлеченный воем, заглушившим эхо выстрела.

– А шо должно было быть? Ниче, новый будеть. На праздники порядок наводю.

…Яцек ехал, пока не кончился бензин. На заправке купил путеводитель «Уик-энд в Польше». Просмотрел, что находится в окрестностях. Когда-то он слышал об Усадьбе Гуцюв. «Находится на трассе Звежинец – Краснобруд. Время здесь остановилось, запечатлевшись в камнях, реке, городище, старых избах. Выставка минералов и окаменелостей из Розточе, исторические памятники, диалог с местностью». В рекламе еще говорилось, что здешние края отличаются от стандартов «зеленого туризма». Яцек обратил внимание на фотографии местных изб, крытых соломой; а вот самая настоящая рига – будто специально для него! Яцек несколько лет строил «Польские подворья» и особенно заинтересовался конструкцией риг. Он начал их фотографировать и к нынешнему времени уже собрал приличную коллекцию. «В отдельно стоящем деревянном домике из четырех комнат есть места для ночлега. Кухня на выбор: либо домашняя, либо вегетарианская. Велосипеды, кони, простор…» – расхваливала реклама Гуцюв.

По дороге в Гуцюв Яцек остановился у костела – вернее, сначала проехал его, а потом вернулся, разглядев костел в зеркале заднего вида. В обычный день костел наверняка был бы закрыт, пришлось бы просить ключи в доме ксендза. А в Страстную неделю его двери были распахнуты настежь.

Интересной особенностью костела было смешение стилей. Средневековые ребристые стены переходили в ренессансный свод боковой капеллы. Алтари были в духе барокко, неуклюже-сарматские,[51] и эти ангелочки с голубыми глазами, выпученными в бесконечность. Три эпохи дополняли друг друга, и каждая добавляла что – то свое к образу человека: готика – кости, ренессанс – гармонию тела, барокко – извитые внутренности, разукрашенные золотом, чтобы трудно их было узнать. Три стиля: готическая конструкция, ренессансная телесная оболочка, барочный интерьер.

Яцек скорее представлял себе все это, чем видел, – освещение было слабым. Идя вдоль главного нефа, он услышал над собой шепчущие голоса. Они то ли что-то декламировали, то ли о чем-то молили. Эхо повторяло молитву духов на неведомом языке.

Яцек пошел дальше; голоса стихли, но тут же возобновились уже в другой стороне. Между зонами шепотов стояла тишина. Яцек снова медленно двинулся в толпу уст, шевелившихся над его головой. Он подумал, что Бог послал ему сонм духов, которые очистят его голову от скверных мыслей, – так же, как стайка рыбок очищает стекла аквариума от грязи, поедая ее.

Когда глаза Яцека привыкли к полумраку, он заметил, что не один здесь. К исповедальням под влажными стенами боковых нефов стоят очереди. Приглушенные голоса исповедующихся, накладывались друг на друга и, возносясь вверх, отражаются от свода.

– Сможешь? Без моей помощи? – Юлек заложил руки за голову.

Она сидела на нем и, двигая бедрами, пыталась достичь оргазма, попадая прямиком в центр наслаждения.

– Нет-нет, я сама, – придержала она его коленом.

Небо над Рейкьявиком распогодилось в ночь на пасхальное воскресенье. Контейнер с тесно уложенной кожей уже плыл в Гданьск. Полеты возобновились, и Юлек выбрался наконец из цепких снегов Исландии, сев на первый же рейс – до Лондона. Утренняя пересадка – и вот уже Клара вырвана из объятий сна. Они встретились перед его домом, одновременно хлопнув дверцами машин: он приехал в такси, она – в своей черной «альмере». На улицах было по-праздничному пустынно.

– Ну, я опоздал совсем чуть-чуть.

– Христос воскрес. – Клара вынула из кармана голубое яйцо и разбила его о лоб Юлека.

Вот и лопнула тонкая скорлупка ее злости и беспокойства. Ей даже не надо было разговаривать с ним – он здесь, и этого достаточно. Куртка, исландский свитер с инфантильными козликами, пропотевшая футболка и джинсы, которые, чтобы снять, надо лишь хорошенько дернуть.

Юлек продолжал наблюдать за любовной экзекуцией Клары. Наконец она вскрикнула и упала на него.

«Сейчас я отдохну и вернусь к себе. С каждой минутой я все больше буду собой – умоюсь, оденусь и обособлюсь от него жестами вежливости. Уступлю место, отодвинусь…» – Но что-то было сильнее нее.

– Клара…

– Да? – Ее голос, очищенный криком, звучал звонко.

Она поцеловала его ступни – изогнутую линию подъема, сбегающую к пальцам. Ступни вызывали в ней умиление. Держа на себе весь груз тела, они не теряли своей нежности. Ступни прикасаются к земле, они – подлинные, они – сильные.

Юлек включил музыку.

– Дженис Джоплин? – удивилась Клара. Она-то полагала, что он слушает исключительно классику.

– Послушаем голос из могилы? Потанцуем?

– Я с голыми не танцую, – потянула она его за яички.

Он осмотрелся, чего бы ему надеть: на полу смятая грязная одежда, на столике – часы. Юлек надел часы и подал Кларе руку.

– А так могу я вас пригласить? Это очень, очень дорогие часы, – низко кланялся он, дурачась.

Они танцевали не в ритме блюза, предпочитая свой собственный, еще более медленный, лениво имитируя секс. Старый паркет потрескивал и прогибался, словно твердая кровать.

– Знаешь… Послушай же… – Клара никак не могла закончить фразу: он каждый раз прерывал ее поцелуем и раскрытый рот. – О'кей. Через неделю я еду в Германию, ты помнишь? – быстро произнесла она и отклонилась, прежде чем он успел коснуться ее губ.

– Поехали вместе… А давай – кто первый моргнет!

Она сосредоточилась на черной точке его зрачка. Его лицо менялось в светотенях эмоций от игры улыбкой до дурашливого напряжения. «Сколько жизни в этом парне!» – Оттого что Клара не моргала, глаза у нее слезились. А лицо Яцека – постоянно бледное, остывшее – пробуждало в ней страх.

Зазвонил телефон. Поколебавшись, Юлек все же взял трубку.

– Да, привет. – Он перешел в противоположный угол комнаты. – Нет, к нему я иду после обеда. Что? Да, я разговариваю с тобой, а ты с кем разговариваешь? Или ты ошиблась номером? Что? Непременно сейчас же? Сначала выспись, а я позвоню потом. Нет, не среди ночи. Да, через восемь часов. Ты что, пьяна? Я не понимаю? Чего это я не понимаю?

Клара взяла свои вещи и вышла из спальни.

«Если ему и сейчас так трудно отрезать ей доступ к нему – что же будет, когда она приедет? – Клара догадалась, что звонит его жена. – Она за несколько тысяч километров отсюда, а он не решается отключить телефон. Вот если бы люди были одними лишь голосами… Впрочем, кажется, легче бы от этого не стало».

Клара вошла в кухню, на ходу надевая платье. Изогнувшись, застегнула «молнию» на спине, и вот уже темно-синяя шерсть плотно прилегает к ее стройной фигуре. Клара была голодна – приехала, не позавтракав. Она направилась в прихожую поискать в карманах плаща сухое печенье. Из спальни доносились короткие поддакивания Юлека:

– Ага, да, нуда.

– Прошу прощения, – возник на пороге Юлек. – У Анки оказалось празднично – сентиментальное настроение.

Клара предпочла бы не говорить о ней – ведь тогда из зоны умолчания выйдет и Яцек. Но голос женщины уже прозвучал, пусть и в телефонной трубке. И как тут быть, если Клара обожает ловкое тело ее мужа, любит его манеру двигаться, говорить?…

– Она не прилетит, пришлет уполномоченного. – Обнаженный Юлек взял нож и стал резать хлеб для бутербродов.

Клара не собиралась впутываться в чужую жизнь, брать на себя чье-то прошлое, ввязываться в кругооборот, нет, не крови, а спермы, истекающей из мужа чьей-то жены и соединяющей людей и постели почти семейными узами. Ей было бы вполне достаточно собственного семейства с его домашними казнями, но уход отца был подобен внезапному ножевому удару, а депрессия Яцека – лезвию, медленно вонзающемуся в плоть.

«Были ведь прекрасные времена, когда Солнце еще не грозило опасностью и на орбите Земли, будто бегая за собственными хвостами, кружились собаки…» – Сидя на деревянной веранде, Яцек наблюдал ночное небо и вспоминал шестидесятые годы, когда еще ничего не знали об озоновых дырах, зато всем была известна героическая Лайка.

Метеорный дождь под светлым Регулом во Льве и Головой Гидры оказался снопом искр из трубы. Чадящие струи дыма над хижинами были словно удочки, заброшенные в море звезд, которые знай себе вращались на своих космических вертелах. У Яцека с собой был «Путеводитель по звездам» Хейфеца и Тириона. Он зажигал фонарик и сравнивал прорисованные в книге констелляции с тем, что видел над горизонтом. В это время года хорошо были видны Кастор и Поллукс в Близнецах, Арктур в Волопасе – как продолжение дуги от дышла Большого Воза.[52] Яцек не старался запоминать все в деталях, но, быть может, когда-нибудь весеннее небо покажется ему знакомым и будет куда пойти… Он не знал до конца, чего именно ищет. Он уже перестал верить, что между пустым небом и остывающим адом депрессии существует нормальная жизнь.

Из принципа, в угоду регулярности, Яцек заставлял себя вставать по утрам и отправляться на поиски метеоритов, длящиеся целый день. Расстояния, отделявшие его от ночного неба, от других людей и от себя самого, казались ему одинаковыми. В местном трактире он садился у стены, разрисованной цветами герани, и наблюдал за посетителями, вкушающими деревенскую жизнь. Он ел пирог из каши, запивал его кислым молоком, радуясь, что никто не нарушает его уединения. От разговоров за столом он отстранялся; слова для него сбивались в шум, похожий на раздражающее хныканье, – Яцека тяготили эти звуки, издаваемые генераторами абсурда.

– Бокальчик, рюмочку для разогрева? – предложил Яцеку хозяин Стах Яхимек, изысканно наклонившись и сняв фермерскую шляпу. – Розточе – исключительное место. Это «Влага ущелий», которую рождают наши исключительно мягкие скалы. В ней исключительная сила для исключительных людей, – расхваливал Стах свою самогонку на все лады.

– В другой раз. Я принимаю антибиотики, – не стал вдаваться Яцек в подробности действия антидепрессантов.

– Ста-ах! Косте-ор! – закричал кто-то с улицы.

– Иду-у! – отозвался хозяин, не двинувшись с места. Совместное молчание, как и беседа, должно иметь начало и конец, полагал Стах. У него были твердые правила и взгляды на жизнь – все остальное, то, что он называл «поэзией», находилось в ведении его хлопотливой жены.

Отсидев подле Яцека сколько положено, Стах отправился к туристам петь и прыгать через костер. Днем он водил гостей по окрестностям и сотворенным им самим музейным уголкам истории Розточе, начиная обычно с раковин, покрытых известняком, осадочных скал, метеоритов и кучи дерьма динозавров и заканчивая у дверей трактира, на которых была прибита табличка с сентенцией Эдварда Стахуры:[53] «Жизнь есть путешествие».

Сперва эти доверительные посиделки с налетом поэзии в деревенской хижине казались Яцеку курьезными. Но, узнав ближе Стаха и Анну Яхимеков, он понял – все, что они тут создали, олицетворяет собой прижизненный мавзолей их брака, основанный на единстве взглядов и любви. Дух этого мавзолея вбирал в себя поэзию земли (скалы) и поэзию космоса (метеориты). Стах был геологом по образованию, Анна – поэтессой. Яцек специально садился в трактире напротив хозяйского стола и любовался ее красивыми руками – тем, как они нервно поправляли шаль из гаруса, составляли букеты из ломких сухих цветов или же властно велели мужу закрыть ставни и как следует выспаться под периной после неумеренного потребления «Влаги ущелий».

У Яцека и Клары не было такого мавзолея. Вместо него у каждого была своя машина, а в последнее время и у каждого своя комната. Даже телефон – этот оракул, отвечающий прежде на извечный вопрос «Как дела?», теперь молчал.

Яцек отправил ей несколько пустых SMS – один лишь свой номер. Когда у нее соберется определенное количество «очков», она сможет сложить их в догадки: два SMS в день – он думает о ней, пять SMS – много думает о ней, и, стало быть, так протекает развитие чувств ее мужа, которые он не в состоянии выразить.

С утра Яцек наткнулся на Анну – та в деревянных башмаках пробегала через двор со сменой постельного белья. Из шали, подколотой фигурной брошью, выбивались шерстяные волокна. Анна разминулась с ним на тропинке между лужицами. Запах, которым повеяло от нее, перенес Яцека в его собственный дом, он увидел Клару, расстилающую простыню. Ему недоставало Клары. Она дополняла его, не становясь источником тоски. Уже только поэтому он был обречен стремиться к ней.

– Сегодня приезжает наш знакомый из Замостья, тот самый, что разбирается в метеоритах, – вспомнила Анна, уже стоя на пороге избы.

– Я буду вечером, – сказал Яцек, отворяя деревянные ворота.

– Завтра я вам не советую выходить в одиночку! – закричала Анна ему вслед. – Смигус-дынгус![54]

– Я ведь не барышня.

– Неужто?… Достанется каждому! – Она помахала ему рукой и захлопнула дверь.

Анна принадлежала к самым своеобразным женщинам из тех, которых Яцеку доводилось знать. Умная, строптивая. Она не могла не заметить его интереса к себе, как не могла не почувствовать и его мужского бессилия.

До обеда он бродил по окрестностям, не слишком удаляясь от Усадьбы. Утомившись, присел на скамейку автобусной остановки, прилепившейся у небольшой деревушки. Автобус по праздникам не курсировал. На асфальте виднелись следы петард, которые поджигали во время резурекции.[55] Из открытого окна ближайшего дома доносился праздничный звон обеденных тарелок. Во главе большого стола сидел отец семейства, за ним – на экране включенного телевизора – в окне своей резиденции появился Святой Отец, но семья его даже не заметила. Бабушка пережевывала котлету, дедушка склонился над желе. Скучающие дети плевались косточками из компота. Мать собирала со стола грязную посуду. Папа Римский пытался что-то сказать, но лишь бессильно ударился головой о судорожно сжимаемый рукой жезл. Через минуту он исчез, будто фигурка на колесиках из бродячего вертепа. Окно закрылось.

Яцека долго преследовала эта картина. Для тех, кто не знал страданий, Папа остался невидимым – лишь сквозняк отворил и затворил пустое окно.

Яцек спросил Анну, видела ли она это. Та что-то писала на листках, вырванных из тетради. Услышав его вопрос, она отвлеклась. Они сидели в трактире при свечах за поздним ужином, оставленным поваром на холодной кафельной печи. Стах и его бывший однокурсник, геолог по образованию, а по роду занятий таможенник с пограничного пункта в Медике, потягивали «Влагу ущелий». Яцек ел пирог из каши, деля его алюминиевой вилкой на кусочки – все мельче и мельче.

– Настоящий эксперт по метеоритам, – отрекомендовал хозяин друга и отправился к туристам на посиделки у костра.

Геолог собирался осмотреть находки Яцека, но разговор о метеоритах и Папе уже смешался в какую-то одну бесконечную невразумительную историю, подогреваемую «исключительным» самогоном.

– Люди ничего не понимают, блин. Видят, а не понимают. – Геолог составлял на деревянном столе пирамиду из камней Яцека. – О, вот этот! – взял он самый пористый и, поплевав на него, вытер ладонью: – Камень с неба, святой краеугольный камень Иерусалимского храма, «эбен». «Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою»,[56] – глотнул он «Влаги». – Краеугольный камень по-древнееврейски – «эбен». Блин, или одно, или другое… Наш Иоанн Павел Второй, Святой Отец Польши, пострадал от метеорита… ну, знаете, та скульптура, которую велели убрать, об этом говорили[57]… Вы не понимаете? Блин, еще раз: на метеорите, камне с неба, который называется «эбен», построили Иерусалимский храм. Если метеорит попадет в главу Церкви, то есть в нашего Папу, то это знак, что надо строить общий для всех храм из Папы, Церкви и «эбена», то есть еврейского храма… Объединить это все в одну религию, блин, и Папа должен добровольно пожертвовать собой, как Иисус, у которого подкашивались ноги по дороге на Голгофу. Кому это не нравилось? Евреям, блин? И велели убрать скульптуру…

– Да нет, католикам она не по душе была, – поднялась Анна, собирая свои листки.

– Доброй ночи, целую ручки, – успел чмокнуть ее ноготь геолог-таможенник. – Так что, полякам что-то не нравилось? Они могли перепутать «эбен», метеорит, с обычным камнем, вот с таким например, – сбросил он один из камней со стола. – «Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою». Христос построил Церковь на камне, следовательно, когда камень с неба летит в Папу, это означает, что Церковь уничтожает сама себя. Неглупый парень тот скульптор, хоть и не поляк, блин. Не так ли?

– Неглупый, неглупый. А как распознать метеорит? – Яцеку надоели эти пьяные бредни.

Эксперт взял в руку очищенный от грязи камень и подбросил его на ладони.

– Чутьем. Метеориты бывают или холодные, или теплые. У обычных камней есть полюса – с одной стороны они холоднее, с другой теплее. Теплой стороной их вмуровывают в облицовку домов – так здоровее.

Яцеку показалось, что эксперт протрезвел.

«Блин» застегнул под горло черную кожаную куртку, заменявшую ему праздничный пиджак. Из-под куртки выглядывал белый воротничок рубашки. К воротничку крепилась болтливая голова Румцайса[58] – добродушного бородача с топорщившимися бровями. Из-под бровей смотрели глаза, трогательная голубизна которых уже хорошенько настоялась на самогонке.

– Вот в деревнях живут знающие люди. В Украине, например, люди знают такие вещи, блин… Парень, поезжай во Львов. Ха-ха, надо же, самый прекрасный польский город – в Украине. А отчизна наша – в Литве. «Литва, отчизна моя!»[59] – продекламировал он, вознося стакан жестом тостующего. – Ничего странного, что нация такая ненормальная. Кстати, я Мирек.

– Яцек.

– Знаешь, Яцусь, я обожаю историю. Я люблю свою работу – стоять на границе. Я вообще пограничный человек. Вспоминаю Дикое Поле, Берестечко и Хотин, наше рыцарство… Да наша кавалерия разнесла бы Европу в пух и прах! И что от всего этого осталось? Как Польшу знают на Западе? Как страну сантехников и нянек, бл… блин, избранная нация! Избранная для чего, я тебя спрашиваю? Для того чтоб копаться в их канализации и доставать оттуда дерьмо? Для того чтобы подтирать им задницы? Вот для чего нужны польские золотые ручки?! – Он попытался было что-то напеть, но вместо этого лишь плюнул себе под ноги. – Нет, не стоит. Не стоит даже пить, – гордо направился он к двери. – Бляди и ксендзы – вот кого у нас всегда хватает. Ксендзы и бляди – два наших главных призвания в этом мире.

Яцек оставил свою коллекцию камней в трактире и поднялся по деревянной лестнице на второй этаж. В комнату взял стакан чаю, чтобы запить таблетку. Так и не дописав SMS – «Буду завт…» – Яцек заснул.

Стоя перед зеркалом в ванной, Клара прорисовывала серую черту по краю верхнего века. Она готовилась к выходу на работу – на двенадцать был записан первый пациент. Точным движением она наложила тени. Тушью Клара пользовалась водостойкой. Ее ответы Яцеку были столь же стойкими – они не давали ему повода усомниться в ней, размыть образ честной, нелукавой женщины. Клара ни в чем не оправдывалась, мало говорила о себе – излишняя информация впоследствии непременно потребует корректировки, что-то придется уточнять и снова лгать.

– Но почему ты не хочешь на самолете? – не понимал Яцек. – Ведь так ты одним махом доберешься до Лейпцига.

– Могу же я один раз поступить не так, как всегда! Потрачу на один день больше, зато погуляю по городу. От Вроцлава идет хорошая автострада. Я выезжаю в шесть утра, а прибываю вечером…

Пока это было возможно, Клара не унижала себя уклончивыми увертками, а рисковать ей не хотелось. Она не хотела, чтобы Яцек отвозил ее в аэропорт, где она, как жена из дешевого фарса, которая прячет любовника в шкафу, будет, прощаясь, целовать Яцека и делать вид, что не знает Юлека, стоящего немного поодаль. А когда муж уедет, они вместе пойдут к самолету. И что в этот момент сказать Юлеку? Откашляться, избавляясь от ощущения неловкости, и притвориться уверенной в себе? «Ну, положим, в этот раз мне удалось бы доехать и на такси, без Яцека, – прокручивала она ситуацию в своем воображении, – но ведь по возвращении Яцек все равно будет ждать меня в аэропорту. Нет, это унизительно для всех».

Она не «перешла на сторону» Юлека – она по-прежнему между двумя, она хранит беспристрастие и достоинство. Ложь, которую она несет с собой, пока еще невелика, помещается в дамской сумочке, и это удобно. Порой Кларе даже казалось, что с тем же самым успехом она могла бы, сидя с Яцеком в собственной квартире, позвать: «Такси, такси!» – и ждать, пока появится хоть что-нибудь и увезет ее отсюда, из этого мирка между кухней и ванной.

Неожиданное возвращение Яцека из похода за метеоритами не застало Клару врасплох. Болезнь уничтожала его способность к спонтанной деятельности, но порой им руководили импульсы – приметы уходящего здоровья. Чудаковатое поведение – последний этап мыслительной активности, замедлившейся из-за депрессии. Теперь его мысли с ловкостью избегают простоты. Именно так Клара объясняла себе и его странное бродяжничество, и подарок, который он ей привез.

– Звездочка с неба, – здороваясь, он вложил ей в руку шероховатый камень.

Клара небрежно положила его на полку.

– Выбрось, – посоветовал Яцек.

Клара неподвижно стояла у стола.

Яцек взял метеорит и бросил его в мусорный пакет из фольги – вместе с лекарствами.

– Со вчерашнего дня я их не принимаю.

Кларе хотелось ехидно осведомиться: «И что же с того?» В сочельник он с театральным пафосом проглотил первую таблетку, сегодня – спектакль с выбрасыванием.

– Тебе не кажется, что лучше спросить у Павла?

– Спросить у Павла разрешения?

– Он ведь психотерапевт. Что-нибудь да знает.

– Каждый отдельный случай депрессии своеобразен, – повторил Яцек слова Павла.

– Я так не думаю.

– А ты что можешь об этом знать?

– Но у тебя хрестоматийный случай.

– Ты и представления об этом не имеешь, – поймал он ее за плечо.

– Ага, и никто не имеет. Оставь, – высвободилась она. – Ты создал из своей депрессии культ: никто о ней ничего не знает, взялась она неизвестно откуда, и ты сам решаешь, когда тебе лечиться, а когда нет! Тебе что, Господь является?

– Я и без Господа неплохо ориентируюсь, – придержал он Клару, преграждая ей проход в коридор. – Я знаю, что я чувствую.

– Проблема в том, что не знаешь, – оттолкнула она его.

Ее гнев, ее крик возбуждали его. Он провоцировал ее на вопль раздражения – того самого, от которого у нее суживаются глаза и учащается дыхание.

– В чем, в чем проблема? Меня не было две недели – и что?!

– Чего ты от меня хочешь?! – дернула она его за спортивную куртку и разорвала «молнию».

– Клара! – Он не вскричал гневно, призывая ее к порядку, а позвал ее – позвал громко, несмотря на то что они стояли друг против друга, чуть ли не вплотную.

Клара была ошеломлена своей же собственной злостью. Яцек поцеловал ее, запустил руку в заколотые волосы. Она позволила увлечь ее за собой. Яцек сел в кресло, расстегнул брюки и спустил с Клары юбку.

– Обними меня, – попросил он.

Она взяла в руку твердеющий член, сжала его в кулак. Появились первые капли. Она ритмично выжимала его, словно застаревший гнойник. Сперма была желтой и комковатой. Яцек шипел, кусал губы. Затем он втолкнул в нее член, потерся о сухое влагалище. Клара покачала его, обняв за плечи.

– Извини, в следующий раз я тебе буду должен.

Она пошла в спальню за влажными салфетками. Еще с утра у нее было ощущение тошноты, череп будто что-то сдавливало – а сейчас и вовсе голова гудела тревожными звуками сирены, в ушах шумело, а слепящие вспышки перед глазами напоминали проблесковый маячок «скорой».

…Кларе вспомнилось, как однажды во время ее дежурства привезли девушку, истекающую кровью, которая находилась в таком шоке, что, казалось, ей и обезболивания не нужно. Она бормотала что-то вроде «я должна выдолбить другую дыру для своего парня» – он пришел к ней, а она была с другим. Белый фартук, прикрывавший ее живот, казался ей подвенечным платьем. Клара слушала ее бред и накладывала швы на узком перешейке между анусом и влагалищем.

Клара и подумать не могла, что когда-либо окажется в подобной ситуации. Ту девушку ее собственная измена словно раздвоила, разломала на две части, и она с маниакальной одержимостью искалечила себя осколком стекла. Сдержанная, искушенная в науке самообладания Клара при необходимости могла надеть маску благовоспитанности – далее не маску, а намордник, в котором невозможно ни выть, ни кусаться.

– Марлен Дитрих, – нагонял на Клару тоску Павел, рассказывая об интимных подробностях биографии кинодивы, – после близости шла на своих божественных ногах в ванную и спринцевалась ледяной водой с уксусом. Прусская опрятность офицерской дочери. Ordnung muss sein[60] – и во влагалище тоже. Выполаскивала его себе дочиста от сперматозоидов и мужчин.

Яцек не успел запачкать Клару, но она все же протерла у себя между ног влажной салфеткой с ароматом ромашки. Ей нет нужды калечить себя, как сделала та сумасшедшая. У нее одна вагина – но для любовника она иная, не такая, как для мужа, и эта разница не заметна ни для кого, кроме нее самой.

Клара подошла к полулежащему Яцеку, подала ему салфетки. Чтобы не позволить ему кончить в нее, она сделала все рукой, выдерживая дистанцию. Лишь бы побыстрее, лишь бы не сравнивать… Не сравнивать Яцека с Юлеком… а себя – с той честной и терпеливой Кларой, которая жертвовала собой ради больного мужа.

Яцек не выходил из дому. Большую часть дня он спал, а по ночам вскакивал с постели, готовил себе кофе и просматривал свежие новости в Интернете. Отказавшись от лекарств, он отказался от той силы, которая поддерживала его организм в относительно нормальном состоянии. Теперь лицо у него обвисло, будто растянутые спортивные штаны, которые он носил дома. Кларе он казался отвратительным. Нет, уродлив он не был – болезнь не смогла исказить его правильных черт; гротеск создавали меланхоличный взгляд страдальца и презрительно искривленный рот. Уходя на работу, Клара целовала его в прохладную щеку маскарона, который обосновался не на средневековой стене, а в современной квартире. Она сбегала из дому под предлогом дополнительных занятий перед отъездом или необходимости помочь Иоанне, которая затевала очередной новый проект.

– Ты замечательная! Ты даже не представляешь, какой это ужас, когда живешь за городом и у тебя ломается машина. – Иоанна развернула карту Варшавы и окрестностей, заслонив Кларе руль и лобовое стекло.

– Что у тебя на этот раз? Курильня опиума? Крематорий?

– Ты недалека от истины. Кондитерская. Ты видела новые кондитерские? Мраморная крошка, золото, искусственные цветы… Форменные кладбища!

– Мы ищем помещение внаем? – заметила Клара подчеркнутые в газете адреса.

– Что-нибудь да отыщем. Пускай и без ремонта – сама все сделаю.

– Иося, я тебя не понимаю. Ты ведь можешь сидеть дома и не собачиться с людьми. Что ж ты никак не угомонишься?

– Не для того я университет заканчивала… – не слишком уверенно ответила Иоанна, отвернувшись к боковому окну.

– Может, стоит подождать, пока представится случай? К чему эта спешка?

– Как бы поздно не было… На что мне содержать троих детей?

– Ну ты даешь, – присвистнула Клара. – Марек зарабатывает в пять раз больше, чем средняя зарплата по стране.

– Зарабатывает, но это ведь может и кончиться. И куда он тогда пойдет? Учителем в школу? Да он же ничегошеньки не умеет. Дружки втянули его в эти делишки – я имею в виду «КаТел», – а потом на нем же и отыграются. Он наивен, как ребенок, они навешают всех собак на него, недотепу. Я вот сижу дома и смотрю по телевизору все судебные заседания. Сейчас на свет Божий вытаскивают такие дела, что по сравнению с ними чеки Рывина[61] – сущая мелочь. Не верю я им.

– Кому?

– Да этим его дружкам. Все это «Католическое телевидение» – одна большая компания жуликов, которые только и думают, как бы набить себе карманы. А отдуваться кто будет? Подставят они Марека – и что тогда?… Рейтинг у них скоро будет нулевой. И немудрено – кому интересно смотреть катехизис? Десять заповедей вырезаны на каменных скрижалях, а не на стекле экрана. Телевидение для народа должно быть soft[62]… Если «КаТел» зароют – это еще полбеды, я боюсь, как бы Марека не грохнули. Из каких средств я тогда буду платить по кредитам и за школьное обучение? Вернусь к мамочке и опять буду жить в бетонной высотке?

– Иося, ты все драматизируешь. Ты недооцениваешь Марека. – Клара и понятия не имела о теневой стороне его «миссионерской» карьеры. – И меня тоже недооцениваешь. Я возьму тебя на содержание.

– Дай Бог, чтобы тебе не пришлось этого делать, – скрестила Иоанна пальцы.

– Так ты уверена, что с этим телевидением что-то нечисто?

– Доказательств у меня нет, Марек молчит как партизан. Останови-ка здесь.

Иоанна вышла. Клара осталась ее ждать. Поговорила по телефону с Юлеком – тот был в Гданьске, принимал свой исландский контейнер.

– Ты не порвешь с ним? – спросила Иоанна, когда Юлек снова прислал SMS.

– А что, от этого кому-то плохо? – Клара сосредоточенно вела машину.

– Я думала, что тебе…

– Все решится само собой.

Именно на это Клара и рассчитывала, соединив в своем сознании китайские взгляды на время как на стихию и учение о генетическом коде ДНК в единую теорию. В нужный момент включаются гены, либо стимулирующие, либо, наоборот, тормозящие развитие. Время тоже закодировано в спиралях, его гены развивают ситуации, предоставляют случаи, устраивают стечения обстоятельств и держат паузы. Нужно притаиться, не нарушать хода событий, иначе появится уродец – уродливая ситуация вроде той, что у нее, Клары. Из такой ситуации нет выхода, из нее можно вырваться лишь на пару дней, на экскурсию, как вот в Германию с Юлеком, – но потом снова придется возвратиться и покорно ждать. Клара считала дни.

Иоанна была настроена решительно и намеревалась снять помещение для кондитерской немедленно. Она и так потеряла слишком много времени, обдумывая неудачу с надувным горшком. Идея о складных гробах из фанеры так и не попалась на глаза владельцу «Икеа». От его имени ответил один из младших менеджеров: «Ваше предложение полностью соответствует духу нашей философии: это принципы простоты, пользы и непосредственного участия клиента. Но, к сожалению, гробы – это не мебель. Нас интересуют живые клиенты. С уважением…»

– Вот когда появятся гробы в супермаркетах – тогда они поймут, что потеряли.

Иоанна вычеркивала из списка те полуразвалившиеся дома, склады и обанкротившиеся закусочные, в которых она уже побывала, делала для себя какие-то пометки, и они ехали дальше. Клара привыкла к разгильдяйству подруги. Обычно в поисках нужной вещи Иоанна вытряхивала из сумочки ручки, обгрызенные детьми, распадающиеся на листочки блокноты… Сегодня же она предстала как великолепно организованная женщина, которая контролирует не только каждый свой сбрызнутый лаком завиток, но и каждую деталь деловых переговоров. В черном пиджаке, на удивление не заляпанном соками, в широких черных брюках и плоских «лодочках», она без колебаний шагала по грязи загородных дорог. Кремовые туфельки и сумочка-«конвертик» выделялись на фоне темных тонов ее туалета, словно чакры бизнеса, источающие уверенность и силу: в сумочке – кредитные карты, в туфельках – ноги, твердо стоящие на земле и чувствующие свой путь.

Иоанна компетентно разговаривала с хитрыми тетками, с обездоленными пенсионерами, с бесцеремонными узколобыми типчиками в солнечных очках. Кто-то уламывал ее снять бесхозный заржавевший павильон, кто-то видел в ней избавительницу, а кто-то – суку с сиськами, из которой можно выжать побольше бабла.

– Это слишком дорого, это слишком далеко, это бесперспективно… – оценивала Иоанна объекты в окрестностях Варшавы.

– Не понимаю, почему не в черте города? – осведомилась после пятичасовых поисков Клара.

…Иоанна не хотела повторять мужнины аргументы – беря их на вооружение, она бы чувствовала себя лишенной собственного мнения и воли дамочкой, этакой домашней «ондатрой» – «он дал – она получила».

– Ты сама не сможешь, иди лучше к кому-нибудь в штат, – вспомнила она разговор с Мареком, который, придя с работы, тут же углубился в чтение телепрограммы. – Все эти твои идеи, патенты – пустое ребячество.

– Я постараюсь не допускать ошибок, – отложила Иоанна в сторону сочинение Михала, которое проверяла, сидя за кухонным столом.

– Кондитерская! Кондитерских тысячи, ты просто выбросишь деньги.

– Ты не прав. Люди обожают сладости. – У нее задрожало веко. – Человек может отказаться от стиральной машины, от книги, а на пирожное ему хватит, и на душе ему станет хорошо.

– Тогда зачем ты со мной советуешься? Пожалуйста, открывай свой магазин пирожных.

– Мне надо двадцать – двадцать пять тысяч, смотря какое я найду помещение. Дешевле всего обошлось бы уже готовое кафе, с оборудованием…

– Ты ведь говорила, что Союз раздает деньги…

– Это невыгодно, да и, потом, надо очень долго ждать…

– Тогда возьми кредит.

– Ну так дай мне кредит! Я ведь на тебя работаю! – Иоанна хлопнула тетрадью об стол.

– Это ведь твой выбор.

Мареку удобно было бы перевести разговор на неудачные идеи Иоанны и еще раз подчеркнуть, что ей лучше заниматься детьми.

– Мне не дадут кредит на хороших условиях, – вернулась она к теме, не позволяя втянуть себя в дискуссию о призвании мужчины и женщины. – Мы еще не выплатили за дом, у нас новая машина… Ты подумал, что будет, если закроют «КаТел»?

– Осенью коммуняки проиграют выборы, и «КаТел» возместит себе все.

– А если не возместит?

– Ну, тогда мы займемся другим проектом.

– Каким?

– Тоже связанным с масс-медиа. Правое движение нуждается в интеллектуальной поддержке, на это выделяются большие деньги.

– На что? – не поняла Иоанна.

– На этот новый медиа-проект. Все должно получиться.

– Что, опять все сначала?…

– Все, что было до этого, – разминка. На этот раз все будет всерьез. Сама убедишься.

– А мой проект – это моя семья, и я не оставлю ее без гроша!.. – Иоанну напугала та легкость, с которой Марек признался, что может бросить живой еще «КаТел».

– Тише, детей разбудишь.

– Я возьму деньги из домашних сбережений.

– Нет. – Он сделал звук телевизора тише.

– У тебя же тридцать тысяч свободных!

– Я концов с концами не сведу. Мне надо двадцать на стоматолога, и должно же хоть что-нибудь остаться про запас!

– Двадцать тысяч за один зуб?

– За всю верхнюю челюсть. Слушай, – он вскочил с дивана и подошел к Иоанне, – я наконец-то – первый раз в жизни! – могу позволить себе привести в порядок зубы. У меня будет нормальная улыбка. Смотри, этот у меня желтый, – он касался пальцем неровных зубов, – этот мне пломбировали еще в лицее, этот сзади весь синий – тоже достижение эпохи коммунизма, э-э-э… – Он подошел к лампе.

– Ага, ясно. «Швабские пули, свежие шрамы…» – издевательски напела Иоанна. – Ты непременно должен делать это именно сейчас?

– Должен. Дантистка сказала, что сейчас – последний шанс. Позже придется вставлять имплантанты, и не факт, что они приживутся, – провел он языком по коренным зубам.

– Двадцать тысяч? А твоя страховка?

– Страховка возмещает стоимость пломб, аза выпрямление зубов и за фарфоровые коронки я плачу из собственного кармана. Ничего, нижняя челюсть встанет дешевле.

– Итак, двадцать тысяч плюс… Машина! Считай, что в твоих зубах будет автомобиль.

– Ну, не такой уж и дорогой это автомобиль, – прибеднялся Марек. – Я же встречаюсь с людьми, выезжаю за границу, я должен быть на уровне! Я уже дал ей задаток…

– И ты говоришь мне об этом только сейчас?! Я тут планирую…

Иоанна была не склонна к эмоциональным взрывам с рыданиями в подушку. Нельзя сказать, что она чувствовала себя беззащитной перед людьми или перед будущим. Но дрожащее веко она восприняла как землетрясение – ей казалось, что всю ее колотит от уходящей из-под ног почвы, на которой стоит ее дом и ее брак.

Стресс породил догадку: женщина размножается делением. Сперва она делится с ребенком своим телом – отдает ему кровь, кальций из костей и зубов, терпит муки при родах. Впоследствии, погружаясь в заботы и переживания, женщина отдает свои годы, делит на маленькие кусочки свое сердце, угождая семье, пока от нее самой не остается ничего… От нее самой не остается ничего.

«Тем более я должна иметь что-то для себя. Что-то такое, в чем я не буду зависеть от решений Марека».

Клара и Юлек прибыли в Веймар в девять вечера и сразу отправились в гостиницу, забронированную для участников конференции.

– Пойдем посмотрим, что здесь рядом, – сунул Юлек в карман карту города. – И что-нибудь съедим.

– Как, в это время суток? – Клара ощупывала старинную кровать под кружевным покрывалом – достаточно ли мягка.

– Знаю, знаю, вредно для здоровья.

– Я ложусь спать, – зевнула она.

– А если я возьму тебя на руки? – поднял он ее с кровати.

– Оставь.

– Почему? Нас ведь никто здесь не увидит.

– Неужели у тебя еще остались силы?

С самого утра они, сменяя друг друга, вели машину.

– Считай, что это у меня гимнастика.

Он вынес ее в коридор, увешанный гравюрами с изображением фруктов. Доски паркета пахли воском.

В баре у гостиницы Клара выпила минеральной воды и оставила Юлека. Назавтра ей следовало быть отдохнувшей – в восемь ее доклад с демонстрацией слайдов. Все организовал профессор Лин. Когда Клара только познакомилась с ним, он не слишком отличался от крестьян, которых лечил. Единственной его материальной ценностью были иглы для акупунктуры да еще нефритовые палочки, добавлявшие почтения к доктору бедняков, которые ели деревянными.

– Политика меня не интересует, – заявлял он тогда, после событий на площади Тянь-ань-мэнь. – Правительство знает, что делает. Проехаться танком по горстке бунтарей – это мелочь в сравнении со спасением миллионов.

Клара заподозрила профессора в трусости или, как минимум, в старческом эгоизме. Однако, несмотря на цветистые разглагольствования западных политиков, последующие годы, а также аналитические выкладки экономистов и экспертов в делах Востока убедили ее в том, что она ошибалась. Суть, так или иначе, сводилась к тому неприятно поразившему ее высказыванию Лина о «спасении миллионов от их собственного разложения». Лин не разбирался ни в апокалиптических теориях, ни в либерализме – его интересовала исключительно акупунктура. Благодаря ей он выехал за границу. Теперь профессор жил в Лейпциге, в доме, пропитанном запахами рисового клея, древних китайских книг, трав, сушеных змей, он с неподдельным интересом смотрел немецкие шоу-программы по телевизору и с не меньшим энтузиазмом пользовался кредитной картой American Express, исправно пополняемой внушительными гонорарами.

После конференции Лин, в очередной раз оценив умения Клары, рекомендовал ее своим особым пациентам. Возможно, он предоставлял ей шанс заработать – в Германии плата за визит была в четыре раза выше, чем в Польше, – возможно, хотел похвастаться Кларой перед своей лучшей клиентурой, мол, как-никак, настоящий хирург.

С двумя первыми пациентами проблем у Клары не возникло. В состоятельных домах, где, казалось, и тень на полу имеет свою цену, к Кларе отнеслись безлично-нейтрально – как к присланной профессором новой машинке для иглоукалывания. В прихожей ей оставляли конверт с гонораром.

Последняя пациентка, фрау Клинке, жила неподалеку от гостиницы, в которой остановилась Клара. Экономка провела Клару через коридор, в котором стояли китайские вазы с орхидеями и розами. Оказалось, что в доме фрау Клинке оборудована самая настоящая манипуляционная – здесь был даже массажный стол с отверстием для лица. Клара не знала, кого ей предстоит увидеть – спортивную пожилую даму или болезненную старушку. Вся клиентура профессора была в пенсионном возрасте – те, кто помоложе, предпочитали пустым иглам уколы ботокса.

Фрау Клинке пришла босиком, поэтому Клара не услышала ее шагов.

– Все готово, – поприветствовала она Клару и, сбросив махровый халат, еще раз повторила – уже по-немецки, для себя: – Все готово.

Это была костлявая угловатая женщина, со спины напоминавшая букву «i» – над плоским белым телом круглая голова с ежиком черных волос. Ее руки с внутренней стороны были в синяках и следах от уколов.

Лин предоставил Кларе свои заметки, но в них она не нашла интересующих ее сведений о затяжной болезни фрау Клинке. Кое-что можно было понять по отметинам игл, и при иных обстоятельствах Клара предпочла бы побеседовать с пациенткой.

– Я не заразна, – сказала фрау Клинке, увидев, что Клара надевает перчатки.

– Таково правило для всех врачей.

– Вам понравился Веймар?

– Я еще не успела посмотреть город. – Клара протерла ваткой иссушенную кожу и вонзила иглу.

– Не волнуйтесь, я привыкла. Профессор вбивает их сильнее.

В Шангу к Кларе выстраивались целые очереди. Китайские акупунктурщики кололи намного глубже и оттого больнее, зато работа у них шла чуть ли не с конвейера. Кроме всего прочего, Клара оказывала своим пациентам еще одну любезность, о которой они, правда, не подозревали: она использовала только чистые иглы.

– Уверяю вас, мои уколы не менее результативны, это всего лишь вопрос техники. – Клара придвинула стул поближе к пациентке и следила за временем, играя обручальным кольцом.

Фрау Клинке лежала неподвижно, будто одиннадцати-сантиметровые иглы намертво пришпилили ее к кушетке.

– Прикрыть вас? – Клара с присущим ей вниманием заметила, как на ногах больной суживаются кровеносные сосуды.

– Спасибо, не нужно. Мне тепло. В этом старом доме всегда тепло.

«Яцек бы это оценил, – подумалось Кларе. – Балки перекрытий, – взглянула она вверх, – всякие «изюминки», заметные лишь глазу архитектора. Что тут сказать?»

– Красивый дом, – машинально похвалила она. – Старинный.

– Триста лет – с перерывом на ГДР – он принадлежит нашей семье. А у меня никого нет, – быстро добавила она. – Если вам интересно, построил этот дом Август фон Айнзидель, мой предок и приятель Гете. Кто-то получает в наследство болезни, а мы – этот дом. Здесь жили и морфинисты, и фашисты – кто угодно. Рядом с Веймаром, этим сердцем немецкой культуры, расположен не менее известный Бухенвальд, вы там не бывали? У вас, поляков, тоже ведь есть Аушвиц, под Краковом. Вас никогда не удивляло, что человеческие бойни строили возле очагов культуры?

– Доктор Лин сказал бы, что, согласно даосизму, излишек порождает недостаток.

– И был бы прав. Меткое замечание. Немцы дали миру три бедствия: протестантизм, романтизм и фашизм. Не знаю, что из этого хуже. – Фрау Клинке закашлялась. – Мой прапрадед фон Айнзидель, который построил этот дом, был сумасшедшим. Он влюбился в замужнюю женщину, которая также принадлежала к известному веймарскому семейству. Она разыграла перед мужем собственную болезнь и смерть. Вместо нее похоронили куклу, а любовники удрали в Африку. Но наладить там дела у них не вышло, и они вернулись. По возвращении договорились с семьей «покойницы», и моя прапрабабка, Эмилия фон Вертерн-Байхлинген получила развод. Она вышла за Айнзиделя, и у них было много детей. Мне чуть ли не с самого рождения рассказывали эту историю. Скажите, можно ли быть нормальным в такой семье? – Она улыбнулась и лениво, словно в замедленной съемке, повернулась к Кларе. – Женщины с чувством чести действительно умирали в подобной ситуации. Гете описал моих предков в одном из писем… сейчас вспомню… – Она принялась что-то шептать по-немецки: – «Как же это пошло! Умереть, отправиться в Африку, дать начало самому странному… – нет, прошу прощения, – самому чудному приключению, чтобы в конце концов банальнейшим образом развестись и вступить в новый брак!»

Она цитировала машинально, видимо, далеко не первый раз. Гений записал их в посредственности, и его определение стало для них семейным девизом.

– Я вынимаю иглы, – поднялась Клара.

– Для каждого есть свой крючок, на котором он рано или поздно повиснет, не так ли, панна… пани?… – иронично произнесла фрау Клинке.

– Моя фамилия Вебер.

– Итак, пани Вебер, – она заметила обручальное кольцо. – Красивая старогерманская фамилия. Я предпочитаю знать, к кому я обращаюсь, я ведь не на собрании анонимов. А это, – она беззастенчиво открыла руки наркоманки, – я принимаю, когда хочу. Оно у меня под контролем. Доктор Лин говорил, что акупунктура излечивает зависимость. Быть может, но не у меня. Я слишком богата и слишком привыкла к себе. Я покупаю все, что мне хочется. Клинке уже не сможет отречься от Клинке. Да и не в этом дело. Мне уже не хочется… ну, вы понимаете.

Исхудавшая женщина жила в красивом старинном доме. В доме со шприцами. В ней не было безволия, обычно присущего наркоманам. У нее было врожденное чувство власти. Она сама управляла своим пороком, сама решала, когда ей умереть.

Клара выбросила использованные иглы и захлопнула сумку.

«Для нее лучше умереть, чем отказаться от наркотика, – размышляла она, уходя из дома Клинке. – Это все, на что ты способна, старушка? Это все, ради чего ты живешь на свете? Выходит, у тебя тоже два возлюбленных: один – Смерть, другой – Порок… Как ты с этим живешь?… Я ведь тоже ни на миг не забываю. Даже когда кричу от наслаждения в объятиях Юлека, не забываю, что я изменница, что это омерзительно…

Я не знаю, что такое любовь. Быть может, любовь рассчитана только на одного любимого? Быть может, ее нельзя делить между двумя? Юлек… сколько же дисков нужно прослушать с ним вместе, чтобы… С Яцеком мы многое пережили, а с ним? Я боюсь. Рядом с ним я старею от страха. А когда с Яцеком – я прячу любовника в себе.

Мы с Яцеком больше десяти лет притворялись взрослыми. Другие разводятся, преследуют друг друга – по глупости. А мы – нет, мы умнее, мы копим деньги, копим чувства… А с Юлеком?…

Фрау Клинке, ты счастлива, потому что знаешь, чего хочешь. Ты не хочешь себя. А я… кого я хочу? И зачем я ношу это обручальное кольцо? – Клара сорвала кольцо с пальца. – Чтобы дать понять Юлеку: все, как прежде, я замужняя женщина, я остаюсь собой?! Неужели для этого?

Покинутая женщина сродни брошенной на дороге собаке. Она связана детьми и готова, скуля, бежать за своим хозяином. А женщина, которая уходит сама? "Зачем она с ним была?", "сама виновата", "если он хороший, значит, с ней что – то не так… " Ты права, Клинке: мы с тобой похожи, мы висим на одном крючке. Я не знаю, какие у тебя видения, какие ощущения, если ты, конечно, прожив столько лет, еще способна ощущать что – то кроме голода… Я боюсь с утра смотреть в зеркало, и не потому, что не хотела бы видеть свое отражение, – как раз себе-то я всегда рада. Но другим, чтобы узнать себя в зеркале, достаточно утром просто умыться, а я – грязна. Я грязна генетически, я женщина, я гибрид своей матери с обезьяной, с богомолом… У меня есть чешуя, перья, часть клюва – все это вырастает ночью, в темноте. Мне приходится это ломать, выдирать с корнем, чтобы привести себя в порядок.

Твоя дважды умершая прапрабабка, Клинке, тащит тебя за собой, толкая к безумию. А моя мать – та, что подо мной, в могиле, – велит быть порядочной женщиной, ее умненькой Кларой. Мамочка, чтобы ты меня похвалила, Я буду такой хорошей, что съем свой тампон, и пусть из засохшей крови вырастет струп девственности. Тогда каждый преломит его и возьмет от меня столько, сколько захочет… Девственность… Когда-то это было так важно. Мы с Иоанной гадали, которая из нас станет первой… А теперь – теперь что важно? Который из них… А как же я?…»

Перепрыгивая через каменные ступени и запыхавшись, взволнованная Клара поднялась в номер. Юлек задернул на окнах бархатные шторы и смотрел телевизор, попивая пиво.

– Ну, хватит с меня, – упала она на кровать.

Комната, показавшаяся ей ночью уютной, днем напоминала тяжеловесные театральные декорации: обои с золотистыми узорами, гипсовые пилястры, бархатные кулисы…

– Что-то не получилось? – Юлек сел рядом.

Он был еще пропитан вчерашним днем с его сигаретным дымом и духотой в баре. Она же была из бодрого утра, словно вышла из прохладной воды бассейна, в котором преодолела две дистанции – от гостиницы до города и назад.

Она рассказала Юлеку про фрау Клинке.

– Выпей чего-нибудь, – притянул он Клару к себе.

Она сидела на краю высокой кровати и махала ногами.

– Ты всегда так делаешь, – заметил Юлек. – Маленькая девочка в раздумьях. Тебе никогда не хотелось кого-нибудь заколоть?

– О чем ты?!

– Например, эту наркоманку, по ее собственному желанию, «золотым уколом», – наблюдал он за ее реакцией. – Возможно, ее дом унаследовала бы ты – ведь у нее никого нет…

– Что за шутки?…

С утра она взяла с собой на конференцию Юлека. Кто – то из публики – некий охотник за сенсациями – задал вопрос о легендарном «золотом уколе».

– Юлек, давай займемся любовью, – тихо произнесла Клара.

– Странно, – с недоверием отозвался он.

– Что – странно?

– Ты никогда не говорила об этом. Мы просто занимались любовью, и все.

– Я что-то не так сказала?

– Не в том дело. Ты можешь не подсказывать мне, что нужно делать. Я тебя чувствую.

– И о чем я думаю – тоже знаешь? – закрыла она глаза.

Он прикоснулся губами к ее вспотевшему от бега лбу.

– О том, что нам хорошо вместе, – угадывал он. – Нет? – Он водил ладонью под ее блузкой, от груди – через юбку – до живота.

Постучала горничная с пылесосом.

– Мы уезжаем! – крикнула Клара.

– Куда? – удивился Юлек.

– Мне ужасно не нравится этот город, эти пряничные домики…

Она зацепила на столике бутылку с минеральной водой. Вода полилась на кровать. Клара поспешно стала хватать с кровати одежду, разбросанную с утра, и укладывать ее в чемодан.

– Мы уже пакуемся? – удивился Юлек. – Ты ничего ей не сделала?

– Клинке?

– Один укольчик, никто ничего не узнает, – поддразнил он Клару.

Ее решение возвращаться обидело его. Она ведет себя точь-в-точь как Анка, которая всегда хочет командовать. Кроме того, Клара не говорит ему всего, что знает, о «золотом уколе», давая понять, что он не достоин доверия.

– Думаю, мне не стоит таким путем отягощать свою совесть. Она сама себя скоро угробит… Ты все забрал из панной? – Она застегнула чемодан.

– Ага, значит, все-таки это возможно. – Ему удалось се расколоть.

– Юлек, не будь ребенком. Безукоризненных преступлений не бывает, но бывают нераскрытые. Никому бы и в голову не пришло искать следы от иголки.

– Но рано или поздно это бы раскрылось?

– При помощи электронного микроскопа. Обычный укол просто разрывает ткани, а укол в меридиан, в энергетическую точку оставляет след на более длительное время. Дело в потоках энергии, – сухо поясняла она, будто студентам на лекции.

– И куда надо колоть? – поднял он рубашку, обнажив напряженный живот. – Выше?

– Намного ниже, – рассмеялась она и сунула руку ему в брюки. – Ты, кажется, говорил, что я не должна тебе подсказывать?…

За дверью шумел пылесос, втягивая пыль, пахнущую прошлым. Клара была чуткой к пыли, особенно в старинных интерьерах – будь то гостиница или дом Клинке. Пыль вызывала у нее аллергию; она пробиралась под веки, проникала в мозг частичками чужого, уже музейного бытия. К чему ей чужое прошлое? У нее и со своим-то достаточно проблем.

У них с Юлеком не было истории. Все, что они делали, было им в новинку. Поцелуи в пупок, облизывание ягодиц. Они играли друг с другом, соревнуясь, кто громче крикнет в момент оргазма. Сейчас их крики заглушал работающий за стеной пылесос.

Юлек перевернулся на живот. Вся его спина была покрыта радужными огоньками бликов от хрустальных подвесок люстры.

– Куда мы едем? – сонным голосом спросил он.

– Куда угодно.

– А ты могла бы уколоть меня так, чтобы я умер? – Он прикрыл себя и Клару кружевным покрывалом.

– Опять ты об этом? В конце концов, убить можно и ножом.

– Ну, ножом – немного заметно…

– А ты мог бы совершить убийство, если бы знал, что тебя не поймают?

– В целях самозащиты. Я занимался дзюдо.

– Акупунктура – не боевое искусство. После «золотого укола» человек умирает через два-три дня.

– Просто так? Без причины?

– Без причины, непонятно зачем – мы рождаемся, мой мальчик. – Она поцеловала его в ухо. – А умирают всегда от чего-то. Больше не спрашивай, я ничего не знаю. О'кей?

Он всем телом навалился на Клару, всколыхнув витавший над ними запах секса.

– Взять вот игру на виолончели. Смычок в движении – как пила смерти. У Маре,[63] у Баха есть такие вещи, что мурашки по коже. – Понижая голос, Юлек будто навевал на Клару скорбь музыки, о которой говорил с таким пиететом.

– Хватит, пойдем отсюда, – приподнялась Клара.

– Мы оба имеем дело с колеей и со смертью, – произнес он с неким мистическим пафосом.

Клара подумала, что это унылость гостиничного номера склоняет его к столь черному юмору. Обычно Юлек так не шутил.

– Что ж, я врач, ты торговец. В этом есть своя радость, милый. – Желая скрыть замешательство, она принялась шарить между подушками в поисках своих чулок.

– Клара, то, чем мы занимаемся, – это ведь не важно, правда? – Он бесцеремонно положил ноги на столик.

В смятой белой сорочке, добытой со дна чемодана, без макияжа, она гармонично смотрелась бы в любой из эпох, которые знавала эта гостиница.

– Я тебя люблю. – Он сидел неподвижно и говорил о любви буднично, не ожидая реакции, будто обращался к самому себе.

«Для него «я тебя люблю» – все равно что выиграть джек-пот в лотерее «Бинго» – конфетти, фанфары и поздравления. А мне, кажется, достался молодой бог», – любовалась она его идеальной наготой.

– Юлек, я несколько в иной ситуации, чем ты.

– Так не упускай возможности ее использовать, – советовал он, допивая воду из бутылки.

«"Я тебя люблю" – кажется, я попалась на эту приманку», – призналась себе Клара.

Она начинала верить, что любовь способна рождаться заново. После одной появляется другая, и эта новая лучше и осторожнее.

В Варшаве она никуда не ходила с Юлеком, опасаясь встретить своих знакомых. Ресторанчики Дрездена, по которым они болтались, быстро ей наскучили. Но Юлеку нравились вся эта суета, шум, дым коромыслом. У стойки бара он чувствовал себя в своей стихии, шутил по-английски и по-немецки, помогая себе мимикой и жестами. Лицо Юлека располагало к доверию. Две едва зарождающиеся у рта морщинки говорили о его улыбчивости. Слушая кого-то, он прикрывал веки, укрощая свое неуемное юношеское любопытство.

Лицо Клары окаменело еще в детстве: вечно озабоченная мать не одобряла громкий смех и бурное выражение эмоций. Отсутствие излишней мимики уберегло Клару от морщин, и время лишь отшлифовало ее аккуратный нос, ее скулы, не изуродовав лицо отметинами зрелого возраста.

Они въехали на территорию Польши и окунулись в торжественное звучание литании «Санта, Санта», которую передавали по радио с перерывами на религиозные песнопения. В Варшаве на автомобилях развевались черные ленточки. Никто никому не сигналил, принуждая увеличить скорость, – как будто энергия большого города замедлила свой ритм и присоединилась к траурному потоку скорби.

Дома Клара застала беспорядок, распространившийся из мастерской Яцека по всей квартире. Разбросанные документы, коробки с недоеденной пиццей, одежда, подлежащая стирке. В порядке были только газеты у телевизора. На самом верху стопки – цветная фотография Иоанна Павла II. Телефон Яцека не отвечал.

– Не в Рим лее он поехал? – промелькнуло в мыслях у Клары.

Яцек ей звонил, когда она паковала вещи в Дрездене. Он не находил себе места – даже зашел в костел, что делал обычно лишь на Рождество и на Пасху. Клара черпала силы и находила утешение в вере во Время, которое представлялось ей таким же всемогущим, вездесущим и незримым, как Бог. Почитание этого божества заключалось в непрестанном ожидании. И Клара ждала – ждала выздоровления Яцека, ждала свидания с Юлеком, ждала собственного решения, как ей быть дальше.

Она слонялась по квартире, записывала сообщения мужу на автоответчик, разговаривала по телефону с подругой.

– Да что я буду тебе рассказывать, приезжай и сама все увидишь, – Иоанна приглашала ее в Ломянки, что в четырнадцати километрах от Варшавы, где она наконец-то нашла помещение для своей кондитерской.

Добираться было легко: трасса шла вдоль складов и бетонных бараков, которые, казалось, вырастали прямо из песка, как в странах третьего мира. К некоторым магазинам вели кривые дорожки из плавящегося на солнце асфальта.

– Тетя, тетя! – Михась играл гравием перед неприглядным одноэтажным домом с заплатами штукатурки. – У нас в трубах очень много «Кока-колы».

– Понятно, – Клара погладила его по голове и незаметно сунула ему в карман десять злотых.

– Тебе нравится? – приветствовала ее вопросом Иоанна. Она была в джинсовом комбинезоне и бандане на голове. – Здесь будет основное помещение. Деревянные стулья и столики, все в деревенском стиле, но в меру. Провансальские ткани, – рисовала она в воздухе.

Со стен, над которыми колдовали рабочие, летела пыль.

– Ты это купила?

– Нет, арендовала. Марек добавил денег.

Зубы ему сделали за полцены. Дантистка, с которой они подружились, уговорила и Иоанну немного исправить прикус по смехотворно низкой цене.

– Когда открытие? – Клара закашлялась.

– Надо еще подключить воду, – с досадой произнесла Иоанна и крикнула рабочим: – Если что, я у ворот! – Взяв Клару под руку, она повела ее по двору, окруженному бетонной стеной. – Вот проблема на мою голову с этой водой! А здесь будет парковка… – Она достала сигарету.

– Ты снова куришь?

– Не могу иначе, я брошу, брошу, как только спихну все это с плеч. Хозяин посоветовал выкопать колодец – это дешевле, чем проводить трубы с улицы. Бригада просверлила скважину, а санэпид запретил пользоваться. Нашли там бактерии коли. Сказали, что они здесь везде, потому что выгребные ямы не изолировали и не обеззараживали. Где ни копай – везде дерьмо, Польша стоит на собственном дерьме.

– Габрыся говорит, что даже неандертальцы не хотели жить в Польше, – поднял голову Михась от своих прорытых в гравии туннелей.

– Неандертальцы, – поправила его Иоанна. – У нас тогда были ледники.

– Ледники? Значит, было и мороженое? И они не захотели жить там, где мороженое? – удивился Михась.

– Ледники не имеют никакого отношения к мороженому, идиот! Это промерзшая земля, на которой нельзя жить.

– У нас, значит, были ледники, а где-то не было? И что, там было хорошо? – не унимался мальчуган.

– Ну вот, сейчас он умничает, а скоро будет орать. Радуйся, что у тебя нет детей, – вздохнула Иоанна и вдавила ногой в землю окурок и пустой коробок из-под спичек.

– Не знаю, теряю ли я что-нибудь…

Клара «рожала» вместе с подругой, вместе с ней переживала все болезни ее детей, их первые причастия, их бунты – и пришла к выводу, что воспитание – процесс, во-первых, долгий, во-вторых, несправедливый. Родители изначально приговорены к пожизненному отбыванию «наказания», и ошибки, совершенные ими по незнанию, впоследствии безжалостно извлекаются на свет Божий, чтобы свидетельствовать против них.

– Мисек, сбегай за зажигалкой. – Иоанна отослала сынишку, смекнув, что тот подслушивает.

Мальчуган поднялся с колен и неохотно направился к складу.

– Здорово вырос, – удивилась Клара.

Да, двое старших взрослели. Иоанне казалось, что, взрослея, они отдаляются от нее и Марека, «отрастают» от них. Они не такие, какими были в их возрасте родители, – сторонниками идей, провозглашенных поэтами и бунтарями, – мюзикл «Волосы», Герберт[64]… В комнате Габрыси висели постеры попсовых «звезд», рекламирующих консьюмеризм. Боб Дилан пропагандировал свободу, а не картофель фри. Качмарски[65] не расхваливал бы ни спортивные ботинки, ни страховую компанию. Он предпочел бы вырвать себе изъеденное раком горло, чем жить без песни. На первую часть «Матрицы», не лишенную духовного содержания, они ходили всей семьей; и что тут поделаешь, если впоследствии ее герои опустились до торговли пивом и автомобильными двигателями. Иоанна не питала иллюзий, что ее младший, Мацюсь, каким-то чудом избежит этого идиотизма, жертвой которого стало целое поколение. Он уже подражал старшим сестре и брату – пялился в телевизор, тянул ручки за ломтиками фри из «Макдональдса». В его маленькой головке, покрытой светлым пушком, уже боролись между собой фирменные лейблы. В нейронах его невинного мозга навсегда застолбили себе место мировые гиганты «Дисней», «Лего»… Иоанна была самой что ни на есть обыкновенной беспомощной матерью, втайне мечтающей о решении проблемы одним махом: с утра она просыпается, включает телевизор, а там – террористическое покушение на MTV и прочий болтливый сброд с остальных каналов; их разбивают на пиксели, безвозвратно рассыпают на фотоны, и вместе с ними взрываются человечки X, мелькающие на каналах «Zip Zap», «Cartoon», «Kids Fox», и японские ужастики. Короткая атомная вспышка, на пустых экранах – снегопад, и к концу шоу-апокалипсиса скелетообразные Барби обрастают пухленькими тельцами, Винни-Пух восстает из силиконового анабиоза и снова становится плюшевым медвежонком… Есть и другое решение: родить маленького и не повторять с ним ошибок, допущенных при воспитании Габрыси, Михася и Мацека.

– Мы с Мареком думаем, не завести ли нам четвертого ребенка. – Иоанна, вся в строительной пыли, выглядела счастливой.

– «Мы с Мареком думаем»?…

Клара, не желая омрачать настроение подруги, не стала напоминать о ее же собственных жалобах: «Марек ни о чем не беспокоится, а я на всю жизнь в плену горшков и пеленок».

– Меня ужасно потрясла смерть Папы. Даже не могу тебе объяснить… Ты не была здесь в тот момент, и вообще ты не очень-то верующая… Марек тоже изменился. Только сейчас я поняла, как сильно он меня любит. Человек должен созреть, дорасти до некоторых решений…

– Иося, умер Папа – и поэтому вы решаетесь на нового ребенка?

Со стороны склада послышались удары в стену.

– Лучшее, что у нас с Мареком есть, – это дети. Красивые, здоровые…

– Ну, решили так решили. Ты не обязана передо мной оправдываться. Но ты боялась, что Марек может потерять работу…

– Все как-то прояснилось… Нужно довериться жизни. После смерти такого человека, – по пыльным щекам Иоанны заструились слезы, – некоторые вещи видишь иначе. Правда. То, что действительно важно… Если бы у нас были условия, я бы и семерых завела. Нет ничего прекраснее детей.

Клара обняла ее, не будучи уверенной, в чем она поддерживает подругу – в ее трауре или в стремлении к материнству. Прибежал Михась с зажигалкой, загребая слишком длинными ногами. Кларе стало стыдно за десятку, которую она сунула ему в карман куртки, и она вложила ему в другой карман бумажку в пятьдесят злотых. Теперь в карманах воцарилась симметрия, но это не вернуло Михасю утраченной естественной гармонии, гибкости и искренней детской благодарности. Бросив взгляд на мать, он, краснея, поцеловал Кларе руку.

Всю неделю – от смерти Папы до его похорон – Клара жила в атмосфере коллективной одержимости. Пациенты то и дело говорили о чудесах, почти чудесах и чудесных обращениях в веру. Некоторые отменяли визиты, стесняясь лечиться по методикам Востока перед лицом трагедии Запада. Согласно пророчествам, Иоанн Павел II – последний белокожий преемник святого Петра. Следующим должен был быть негр.

Везде были вывешены фотографии измученного болезнью Войтылы. Клара оценивала его вид с точки зрения медика и, зная, как долго длилась убийственная агония, восхищалась силой духа Папы. Она без конца ловила его проницательный взгляд с более ранних снимков, выставленных в витринах магазинов, напечатанных в газетах. Нет, ей не казалось, что Папа ее преследует, – она еще была в здравом рассудке. Это ведь не Иоанн Павел II побуждал ее к поискам истины – кто она, чего она хочет? Клара по своей воле размышляла об этом – и дома с Яцеком, и в постели с Юлеком.

Она не собиралась подобно Иоанне, под влиянием порыва, в атмосфере возвышенного безумия, принимать решения, способные изменить как ее собственную, так и чужую жизнь. По вечерам и в обеденные перерывы она по-прежнему встречалась с Юлеком. Они прятались в еще более глубокие катакомбы, чем те, в которых обычно скрываются тайные любовники. Прятались не только от знакомых Клары, не только от ее мужа: они пытались оградить от всеобщей скорби свое проникнутое эротизмом счастье. Клара не сомневалась: всплеск набожности, который она наблюдала на улицах в виде бесконечных рядов свечей, быстро угаснет.

Яцек настроил радио на волну, передающую программы о Папе, и включал его на всю громкость, чтобы было слышно и в ванной, и в мастерской. Телевизор он держал на круглосуточном информационном канале, по которому журналист, некогда ведущий «Big Brother», теперь с таким же волнением говорил о Big Father.[66] Клара, кутаясь и плед, закрывалась в своей комнате с плеером и пачкой сухого печенья. Среди дисков Юлека она нашла альбом какого-то Гленна Гоулда[67] – без оркестра, без гнетущих виолончелей, скрипок и флейт. Одно только фортепиано. «Оголенные струны-связи, которых легко и точно достигает рука хирурга, – комментировал Юлек. – Потому ты и любишь фортепиано – вы с ним похожи».

Яцек, поглощенный новым проектом «Польских подворий», отрывался от компьютера лишь для того, чтобы налить себе еще чаю. Две ложечки сахара, четыре капли лимонного сока – ни больше ни меньше. Он выходил из мастерской, лишь когда по телевизору передавали последние известия.

– Ужинать будешь? – заглянул он и к Кларе.

– Нет, спасибо, – проигнорировала она его любезность.

– Я оставлю тебе салат.

Она закрыла за ним дверь. Раньше бы оставила открытой.

Сто двадцать метров, разделенных на мастерскую, гостиную, спальни… Присутствие Яцека – хотя и был он далеко, в кухне, – мешало ей. Позвякивание кастрюль, тишина, методичное постукивание ножа о шинковальную доску… «Чего же я жду? Симптомы слишком очевидны – дальше медлить нельзя. Но мне ведь не двадцать лет! Что же мне, просто встать и уйти? Сказать ему: пока, я ухожу? Такие вещи не решаются подобным образом. А он? Ни о чем не догадывается? Он по-прежнему болен, восприятие мира у него искажено. Может, это как раз и есть подходящий момент? Предлог очевиден: "Ты в депрессии, давай отдохнем друг от друга"… – Она нервно расправляла клетчатый плед, укрывая ноги. – Вот смешно, в лицее я носила такие же юбочки в шотландскую клетку, к ним белые блузки, а летом еще соломенная шляпка с ленточкой – точь-в-точь Энн с Зеленого Холма.[68] – Клара встала, чтобы взять телефон. – Но я же не доведу себя до того, чтобы сломя голову лететь к Юлеку только потому, что он позвонил и что я без него не могу!..»

– Павел? Это я…

– Ты по личному вопросу? – пошутил он. – Мне звонят по объявлению, у Пати щенки от лабрадора… Я оставлю тебе одного.

– Категорически нет. Павел, у меня нет времени на собаку.

– Да ты не знаешь, что говоришь. У тебя же никогда не было собачки.

– У меня есть тысячи собак в собачьих приютах. – Когда она не забывала, то, оформляя свои счета, отчисляла немного денег на реквизиты, которые дал ей Павел. – Извини меня, но я звоню из-за того, что Яцек перестал принимать лекарства…

– Знаю, я с ним говорил. На мой взгляд, он в неплохой форме.

– Думаешь? А как ты полагаешь… это из-за Папы?

– Ну я же тебе говорил: депрессия появляется из ниоткуда и исчезает в никуда. Не пытайся осмыслить то, что осмыслению не поддается. Тебя что-то беспокоит?

– Нет, ничего… Я просто отвыкла от всего… нормального.

– На этой неделе я тоже, – вздохнул он.

– Я знаю, о чем ты.

Желая доказать Кларе существование Бога, пациенты рассказывали о том, как после смерти Папы хулиганы и воры обращались в веру. По ночам Кларе названивала Иоанна. Ей вторил Марек. Его экзальтированный, еле узнаваемый голос захлебывался рассказами о пророчествах, вычитанных в Интернете.

– У меня своя теория по поводу этой недели, – зевнул Павел.

– Массовая истерия?

– Хуже. FAS. Foetus Alcoholic Syndrom.[69] Группа риска – дети матерей, пьющих во время беременности. Симптомы похожи на те, что при синдроме гиперактивности и дефицита внимания: повышенная возбудимость, недостаток сосредоточенности, непослушание. Мозг с таким синдромом – поврежденный мозг. Он функционирует неправильно… Чтобы такой ребенок понял тебя, нужно говорить с ним медленно, при этом смотреть ему в глаза. Если он не слушает – потряси его, обрати на себя его внимание хоть таким образом.

– Ты лечишь детей? И давно?

– Да нет. От этой болезни страдают взрослые поляки.

После многих лет врачебной практики у Павла не осталось ни предубеждений, ни иллюзий относительно психического здоровья нации. Именно поэтому, несмотря пи на что, он не впал в разочарование, хотя все чаще чувствовал собственную усталость. Сидя в расслабленной позе в своем врачебном кресле и выслушивая пациентов, он, как современный Станьчик,[70] насквозь видел беспомощную польскую интеллигенцию, с той лишь разницей, что профессиональная этика не позволяла ему напрямик говорить о том, что он по этому поводу думает.

– Клара, твоя мать была бы рада убедиться в своей правоте, ведь она всегда считала польские восстания национальными катастрофами, не так ли?

Он напомнил ей о матери. Вот ее миниатюрная фигурка в дверях, с подносом грязной посуды. Павел вовлекал ее в разговор, искушал любимыми историческими темами, чтобы продлить перерыв в зубрежке во время подготовки к экзаменам.

– Мы гордимся нашими восстаниями, нашей отвагой. Иные не шли бы на это – на верную смерть, без оглядки! Нормальные нации не квасили из поколения в поколение, как наша шляхта и сплошь пропитое крестьянство. В том, в старшем поколении я не знаю семьи без алкоголика. Это остается в генах. Отсюда и польский избыток энергии вместо здравого смысла. Это типично для FAS. Нас вечно трясет, мы готовы сражаться «за нашу и вашу свободу».[71] Мы потерпели поражения в восстаниях, но ни на йоту не поумнели. Начиная с 1989 мы снова проигрываем – уже на выборах. Всенародное ополчение к урнам – и снова не подумав, без оглядки. Восемьдесят процентов голосов за идиота или гангстера. И «не успеет луна обратиться дважды», как народный избранник напрочь теряет поддержку и опускается на дно – тоже без причины. С глаз долой, из сердца вон. И политика здесь ни при чем. Это FAS, синдром нерациональной возбудимости, управляет выборами в нашей стране. Люди с FAS агрессивны, тупы, хамовиты – разве не так говорят о поляках? Поляки – хамы, «Хамас» Европы, ха-ха. Смерть Папы всех потрясла, что-то народ просек. Детей с FAS тоже приходится трясти, чтобы до них дошло; впрочем, доходит до них ненадолго. Мозг с FAS функционирует не так, как нормальный: он реагирует только на раздражитель, а планировать, предвидеть – не способен. Он быстро схватывает, но быстро и забывает.

– Яцек думает так же, как ты. – Клара слышала из кухни мерные звуки шинкования. – Он не употребляет научных терминов, но видит Польшу сходным образом.

– Его беда в том, что он из-за этого болеет.

– Павел… – Она уже была готова сказать ему о своем решении – скорее как лечащему врачу Яцека, чем своему другу, но заколебалась. Звуки на кухне прекратились. – Созвонимся. Мне пора.

Она поймала себя на страхе. Яцек пришел бы в ярость, узнай, что она говорит о нем, тем более с человеком, так хорошо осведомленным о его болезни. Она покорно принимала его обвинения, поддакивала, а мысленно была с Юлеком. Юлек здесь, его длинные пальцы снизу доверху повторяют пассажи на ее обнаженном теле. Она не делилась с ним тем, что бурлило в ней после домашних ссор, после приступов молчания. Он и так все знал.

– Еще? Хватит? Сильнее? Не надо? – прочитывал он ее желания.

Клара накрылась жестким пледом. Она старалась не создавать шума, не привлекать к себе внимания Яцека. В пепельнице, окованной золотыми пластинами, дотлевала арабская ароматная смесь из амбры и засушенных цветов. Клара вдыхала дым, который, расплываясь, смешивался с запахом квартиры. Она не представляла себе, как будет паковать чемоданы – доставать плечики из шкафов, выложенных изнутри лавандовой бумагой, снимать с них одежду, отбирать книги… Это все равно что выпотрошить дом. Тяжелая мебель из экзотических лавок была ковчегом примирения их вкусов, знаком согласия в том, что полезно, что красиво, что ценно. «Вишневый стол в гостиной, двухдверный шкаф…» – Клара в полусне составляла список предметов. Она сама не знала, что ею движет в большей степени – привязанность к каким-то вещам или стоимость имущества, подлежащего разделу.

Яцек по привычке толкнул дверь в ее комнату. Дверь не открылась. Ему пришлось взять в другую руку поднос с тарелками и вилками. Освободившейся рукой он нажал на ручку. Поставил на скамью миски с салатом.

Обычно Клара не засыпала после обеда – в крайнем случае она глубоко расслаблялась: ложилась, закатывая глаза, и впадала в короткую целебную летаргию, после которой готова была принимать пациентов до поздней ночи. Яцек опустился на колени, нежно провел вилкой по ее руке, запутавшейся в пледе.

– Извини, – погладила Клара следы своих ногтей на спине Юлека.

– Ничего.

– Я больше не буду.

– Это не больно. В такие моменты ничего не болит, – шепчет Юлек.

Она лежит на спине, между выпирающими тазовыми косточками – напряженный живот, под ним – беспорядок лобковых волос, прикрывающих самое чувствительное место.

– Чонок, – целует он ее.

Она онемела. Он произнес это голосом Яцека. Только Яцек так ее называет. Она ведь не рыжая, у нее темно-каштановые волосы с несколькими седыми нитями.

– Ты никогда не кормила белок в Лазенках?[72] Бросаешь им хлеб, пирожные, а они прыг-прыг – уже на тебе, уже скребутся в твоих карманах. – Юлек легонько царапает ногтями по ее бедрам.

Яцек услышал то ли неясно произнесенное слово, то ли горловой звук, когда сглатывают слюну после долгого молчания. Глазные яблоки Клары двигались под веками вправо и влево, как автомобильные «дворники». Сон очищает сознание, стирает излишек воспоминаний. Яцек надеялся, что он сотрет из памяти Клары и все то плохое, что было между ними в последние месяцы. Вот голубоватая жилка на ее виске, по-детски сжатые губы и кулачки. Он всегда был с ней, хотя она и не знала об этом. Таблетки нивелировали эмоции, поэтому он и бросил их пить. Он чувствовал, как что-то зашевелилось в нем наконец, как кровь стала бежать быстрее и появились слезы.

– Клара…

Он не хотел ее будить. Он мысленно предпочел бы попросить ее вернуть то, что было раньше: вместе готовить завтраки – он режет хлеб, она намазывает масло, вместе слушают утренние известия, вместе перед сном читают, и она согревает о него озябшие ноги.

– Чонок.

«Разработать проект до уровня рыночного предложения». Яцек вычеркнул это – уже сделано. Следующий пункт: «Найти пайщика» – возможно, уладит сегодня. На четыре часа у него назначена встреча с двумя краковскими предпринимателями, которые делают вложения в строительство пригородных районов. Третий пункт – самый трудный: «Вопреки клиенту ввести в моду то, чего он ждет, хотя и не догадывается об этом».

Яцек обдумывал этот проект еще в период своего участия в «Польских подворьях». Потом, увлекшись «умными домами», забросил эту идею, а теперь она может ознаменовать его триумфальное возвращение в отрасль. Это троянский конь, настоящий троянский конь на славянской земле, причем созданный по греческому образцу – гигантский, деревянный! Сделать так, чтобы предприниматели согласились на инвестиции, – вот что требовало от Яцека ловкости и хитрости. Он мечтал о внутреннем дворике типа патио, окруженном гаражом, мастерской, домиком для гостей, сауной, внешне выглядящими в точности как риги. Если бы он сказал напрямик: «Дом – всего лишь приложение, проект посвящен ригам» – это означало бы признаться в собственной губительной страсти. Ему предстояло найти к инвесторам подход, подольститься к ним, ввести их в круг посвященных:

– Знаете ли вы, господа, какие постройки просуществуют дольше всего? Вовсе не эти современные, – здесь хорошо бы привести в пример Всемирный Торговый Центр, который рассыпался в несколько секунд (Яцек записал в блокноте: ВТЦ). – Что значат какие-то тридцать или сто лет в сравнении с несколькими тысячелетиями? Стоунхендж, пирамида Хеопса, валы эпохи неолита – что может угрожать таким солидным сооружениям? Конечно, и они когда-нибудь разрушатся – через несколько тысяч лет… Чем они древнее, тем дольше простоят. И мы ведь стремимся к той же цели, не так ли, господа? – Надо сыграть на их чувстве сопричастности, решил Яцек. – Мы стремимся к добротности и к совершенству техники исполнения. Техника берет начало в культуре, а культура – это традиции и умение их наследовать. Именно поэтому я занялся строительством традиционных подворий. Польское строительство – это не отдельно стоящие дачные домики. В славянской традиции все основывалось на плане усадьбы. Нечто подобное до сих пор сохранилось на белорусских хуторах. Круговой фундамент, на котором располагают хозяйственные и жилые строения. Почему так? Можно догадаться: внутренний двор, окруженный постройками, всегда был защищен от дующих отовсюду ветров. Сейчас мы не отдаем себе отчета в том, почему чувствуем себя комфортно в жилищах такого типа, но это – наши корни. – В этом месте нужно сделать перерыв, задуматься О своей причастности к многовековым традициям.

Яцек конспектировал план презентации: «Чем древнее концепция, тем она надежнее. Вспомним Стоунхендж; упомянуть самые яркие примеры и, – он подчеркнул красным, – атаковать идеей. Прообразом славянских построек является рига. Ригу отличает удивительное отсутствие какой бы то ни было конструкции: это пустое пространство, очерченное прутьями. Самое важное в ней – перекрытия, соединения, которые сверху связывают эти прутья, позднее – балки. Это идея времен неолита! Риги – постройки дешевые, их возводили быстро, из всего, что под руку попадется, поскольку хозяйственные постройки должны были стоять в течение одного-двух поколений, максимум пятьдесят лет. Хижина, построенная аналогично, но более добротно, – сто лет, костел – тысячу. Но все эти постройки объединяет общая философия риги и система соединений – перекрытия и крыши. Отличает же их друг от друга выносливость материала и время, затраченное на строительство. В риге клиент может оборудовать гараж, склад старья… Самое важное – не строить в Польше домов, оторванных от польских традиций: я говорю о бараках эпохи ПНР, о виллах для нуворишей… На нашей земле рига – это как патио для латиноамериканцев – легкая, дешевая конструкция. Мы даже не осознаем ее великого значения. Она и защищает от ветра, и создает чувство безопасности, и предоставляет дополнительное крытое пространство. Относительно общей стоимости участка и построек: стоимость риги составляет всего лишь… одну десятую. Кроме всего прочего, именно идея риги станет той «изюминкой» нашего рыночного предложения, которая будет отличать его от множества других: мы заботимся о преемственности традиций и обеспечиваем комфорт».

Яцек верил в свой дар убеждения, а хорошее самочувствие укрепляло эту веру. Если презентация пройдет успешно, он подпишет договор и увезет Клару на отдых. Для фирм, специализирующихся на освоении и застройке новых районов, рассуждения о собственном миссионерстве были не более чем прикрытием, за которым таилась прозаическая обдираловка. У Яцека же за плечами уже был успех «Польских подворий» – фирмы-матери, основывающейся на благородных традициях и ориентированной в будущее.

– Господа, – представлял он себе две пары внимательных глаз, принадлежащих умным и агрессивным – то есть энергичным – человекообразным существам, почуявшим возможность хорошо заработать. Они готовы на преступление, то есть в условиях бизнеса – на риск. Потому что от способности рисковать зависит их выживание. – Господа! Бетонные дома семидесятых годов уже сносят. Стоимость их переделки превысила бы стоимость строительства. А польские подворья легкой конструкции – это корабли, которые отчаливают в будущее, это путешествие к неведомому! – (По ходу он думал о том, куда можно поехать с Кларой, – не выбрать ли какой-нибудь экзотический тур?) – Мы не знаем, что ждет нас в дальнейшем, – продолжал он импровизировать. – Может быть, все мы вынуждены будем установить в наших домах кондиционеры? Пожалуйста! Польское подворье не предполагает забетонированного фундамента. Под полом будет пространство, в котором можно проложить провода, установить новые трубы. Я хотел бы подчеркнугь, что проект сочетает в себе добротность и гибкость.

На презентацию Яцек взял с собой альбом «Риги скандинавские и славянские» – единственный экземпляр, предмет многолетних поисков, содержащий фотографии, сделанные в польских, шведских и датских деревнях. Вот целый ряд риг на Борнхольме: их поочередно пристраивали одну к другой, и они ничем не отличаются друг от друга, кроме времени возведения, – первая датируется концом XVIII века, последняя – началом XXI. Яцек всматривался в риги, сгибающиеся под порывами ветра, и это наблюдение было для него зрелой, мудрой формой созерцания – вот так же он любуется профилем спящей Клары, ее первыми четкими морщинами вокруг рта, ее прикрытыми веками и небольшими отечными подушечками под глазами. Сорокалетняя Клара была красива, и эта красота была гораздо интереснее той, что когда-то привлекла его внимание в дядином – мир его праху! – агентстве недвижимости. Сейчас Клара была совершенна. Ее изначальные, структурные недостатки – негибкость, отсутствие спонтанности – со временем обратились в такие достоинства, как взвешенность и рассудительность. Именно будучи лишенной обычной для женщин чувствительности, она сумела выдержать его депрессию. Болезнь разделила жизнь Яцека пополам: на до и после. Вторая половина – после выздоровления – казалась ему самому более хрупкой. «Это я так выстрадал уход своей молодости, – догадывался он. – И теперь я наконец добрался до среднего состояния – между зрелостью и старением». Что ж, он ничего не имеет против. В архитектуре знания о старении материалов могут быть важнее и полезнее, чем инженерные расчеты. Овладевший ими имеет больше шансов остаться в истории. Яцек убедился в этом, когда реставрировал костел Пресвятой Девы Марии в Пултуске, его арки эпохи Возрождения. Буря сорвала крышу, что, возможно, могло нарушить конструкцию. Яцек тогда только-только защитил диплом, еще носил усы и бакенбарды – для важности. С вещевым мешком через плечо, в армейской куртке он вошел в главный неф – и ноги у него подкосились от ужаса. Колонны стояли криво, будто их устанавливали наугад. Он представил себе, что творится под крышей, если строители не сумели справиться с колоннадой. Ведь ренессансная арка с цилиндрическим сводом – одна из самых трудных для исполнения форм… Яцек вспомнил, как легко он взбирался по строительным лесам, ощущая запах сырости, смешанный с ладаном и ароматом цветущих деревьев. Распугивая голубей, он измерял перекрытия, лазал по чердаку костела и надивиться не мог: надо же, а здесь все будто под линеечку! Такой свод и следующие пять сотен лет простоит. Яцек сел на балку и принялся соображать. «Костел строили мастера. Они допускали ошибки там, где могли себе это позволить. Возводили кривые, как бы изначально «старые» колонны, приспосабливая их к тому времени, которое еще не наступило. Костел на откосе, велика вероятность обрушения… Эй, ваши гнезда скоро замуруют, прочь отсюда! – плевался он в птиц, сидящих ниже, и швырял в них песком. – Для идеальных построек нарушение пропорций губительно. А здесь кажущаяся ущербность в действительности – преимущество».

Их брак с Кларой тоже был не без изъяна. В командировках он изменял ей. Нет, ничего серьезного, он даже не запоминал имен – так, скучающие провинциальные красотки, жующие пузыристую резинку. Одна развитая не по годам лицеистка назойливо допытывалась насчет художественного института в Варшаве. Все они были частью пейзажа, его возбуждающим элементом, не более. На содранном колене лицеистки, будто на сбитом яблоке, красовался синяк. Она выцыганила у него адрес и приехала в Варшаву. Клара тогда была в Китае. Девушка легла спать на лестничной площадке – в лучших традициях мелодрам. Яцек снова мог воспользоваться случаем, но предпочел притвориться отсутствующим. Утром малолетка помочилась на половичок и ушла. Яцек с облегчением смотрел в глазок, как она уходит, и думал: все же хорошо, что он не сходит с ума по малолеткам, по их синтетическим стрингам и признаниям, которые они выдыхают вместе с пивным душком:

– Я не ношу лифчик. Лучший лифчик – руки мужчины, такого, как вы…

Он изменял Кларе и, чувствуя свою вину, любил ее еще сильнее. Когда-то ему нравилась и бойкая блондиночка Иоанна, жаль, что располнела. В «Судебной медицине», спрятанной на самом верху Клариной библиотеки, Яцек видел фотографию трупа, раздувшегося от разложения. Если бы не синюшный цвет кожи, можно было бы подумать, что сфотографированный в костюме парень – просто толстяк. Полнота казалась Яцеку гибелью пропорций, разложением при жизни. Клара была стройной, он тоже. Вместе они будут красиво стариться – пара почтенных сухощавых старичков кормит голубей и для настроения покуривает «травку» в длинных стеклянных трубках.

– Салют! – махнула рукой Габрыся сидевшему за завтраком отцу.

– Что еще за салют? В честь Че Гевары или кого? – рявкнул Марек.

Он не то чтобы злился на дочь, свою любимицу, – ему досаждали брекеты, поставленные Эльжбетой. Они раздражали слизистую, давили на коренные зубы и клыки. Эльжбета, ее упругие груди, вплотную прижатые к его пиджаку… Груди Иоанны отвращали – будто отделенные стеной обвисшего жира. Коротенький врачебный фартучек Эльжбеты, ее чулки, которые сами держатся на бедрах, надо же, бедра держат чулки, бедра… Задумавшись, Марек выковыривал спичкой из-под проволоки на зубах кусочки ветчины.

– Салют, папка! – Габрыся свернула у двери и задобрила отца, чмокнув в свежевыбритую щеку.

Туго заплетенная коса дочери – коса, за которую Марек вел бои, требуя смыть с нее краску и выпрямить завивку, – пощекотала его траурной «бархаткой».

– Ну, привет.

Довольный, Марек разбил ложечкой яйцо в рюмке и придвинул к себе вчерашние непрочитанные газеты. Под ними лежала цветная тетрадь.

– Эй, барышня! Ты кое-что забыла!

Габрыся вернулась и встала на том же месте у стола.

– Что, слишком короткая? – одернула она юбку. – Или умыться? – затрепетали ее накладные ресницы.

Марек подал ей тетрадь.

– Матма,[73] – с отвращением взяла она двумя пальцами тетрадь и бросила в сумку на плече.

– Не лучше ли ранец? У тебя одно плечо выше другого.

– А когда несу ранец, я горблюсь.

Он хотел было по-дружески хлопнуть ее по спине, но она отскочила. Спина у нее все еще болела после проколов – как-никак по десять серебряных колечек вдоль позвоночника от лопаток до попы. Заживало медленно – лучше было бы взять золотые, но на золотые Габрыся не накопила. Ничего, вот проденет она в них ленту – и будет у нее сексапильный корсет, прилегающий к телу.

– Скособоченная и горбатая – что поделать, может, хоть умная. – Марек был против серьги в носу, но он и понятия не имел, на что отважилась его дочка. – Знаешь, кто такой Че Гевара? – поддразнивая, спросил он.

– Производитель кепок, – убежденно ответила Габрыся.

– Пятнадцать лет насмарку, – ударил себя ладонью по лбу Марек.

– Э– э, ну нет, – погладила она отца по голове, протараторив: – Тысяча девятьсот тридцать четвертый – тысяча девятьсот семьдесят второй.

– Что?

– Че Гевара, тысяча девятьсот тридцать четвертый – тысяча девятьсот семьдесят второй. Ты же возьмешь меня с собой в отпуск?

Габрыся помнила фамилии и годы жизни семейных кумиров и пользовалась этим, защищаясь от родительских нотаций. Уместны были эти знания и для случаев, когда надо было выпросить у предков деньги или подарок.

– Вот тяжело вам было, правда, мама? – подлизывалась она к Иоанне. – Нельзя было смотреть запрещенные фильмы, читать нелегальные книги. Все-то у вас отбирали, – подражала она пафосному тону отца. – Помнишь Иосифа Бродского? – Габрыся понятия не имела, кто это, – может, биолог, открывший какую-то болезнь? – Целых шесть лет просидел! – Это все, что она запомнила из Интернет – шпаргалки об известных людях, пострадавших от преследований в 1970–1989 годах. – Мама, вас угнетали, а вы не поддались, и я теперь могу слушать все, что хочу! Боже, как бы я была счастлива, если бы у меня был МР3-плеер! Не пришлось бы менять диски, покупать новые… Ну да, конечно, у вас-то совсем ничего не было…

Она смягчала сердце Иоанны своим сочувствием и осведомленностью, зная слабое место матери, ее мечту воспитать думающих и чувствующих детей и гордиться ими. Если правильно нажать на это место, автоматической реакцией будет вопрос: «Сколько надо?» Палец Иоанны набирал PIN-код: «Столько хватит?»

Марек, который бывал дома лишь в перерывах между работой, в это утро остался в одиночестве. Иоанна приготовила завтрак и поехала в отремонтированную кондитерскую, взяв с собой Мацека. Старшие дети отправились в школу – за Габрысей еще покачивалась неприкрытая калитка, над которой развевался национальный флаг. Первые весенние бабочки носились над подстриженным газоном.

Смерть Папы заставила Марека несколько замедлить темп жизни. Он впадал в размышления и теперь пил кофе, сидя за столом, а не проглатывал его, как раньше, уже стоя в дверях. Он старательно подбирал статьи, которые стоило прочесть, не обращая внимания на любимую рубрику «Спорт». Из кипы газет и рекламных проспектов прямо в руки ему выпала большая фотография Иоанна Павла. Марек поставил ее перед собой, оперев о лампу. Увлекшись чтением экономической аналитики, он налил себе вторую чашку кофе. Фотография соскользнула и закрыла статью. Марек машинально прошелся по ней взглядом, как по тексту: в верхнем левом углу белым курсивом на красном фоне надпись – «Иоанн Павел II»; смазанный фрагмент престола, белая скуфья, алый плащ, застегивающийся на крючки. Выражение лица у Папы – испытующее и плутовское одновременно. Рот растянулся в легкой улыбке: казалось, он с равным успехом мог бы сейчас начать многочасовую проповедь или отпустить какую-нибудь шутку. На меланхолично опущенные брови спадает седая прядь, будто веточка плакучей ивы, закрывая правый глаз так, что видно только краешек глазного белка. Левый – двусмысленный, влажный. То ли это слезы печали, то ли лукавинка.

Светлому лику Святого Отца негоже было валяться среди газетного хлама. Марек вынул кнопку из пробковой доски для домашних заметок и приколол фотографию к дверце серванта, стилизованного под старину, который и без того был испещрен дырочками, имитирующими следы деятельности жуков-древоточцев. Фотография несколько покосилась, и Марек, приколов ее второй кнопкой, отступил, проверяя, прямо ли висит снимок на этот раз. Таким он и запомнит Войтылу: смышленым, румяным, с живым блеском глаз. Исхудавшее тело на носилках в Сикстинской капелле привело Марека в шок. Сколько же энергии было в Святом Отце, если при всей своей хрупкости он мог совершать такие великие дела!

Марек еще некоторое время всматривался в изображение, и вскоре ему стало казаться, что сквозь его зернистость он проникает внутрь снимка. Ощущение было похоже на то, которое он испытывал, разглядывая с детьми трехмерные картинки, когда сквозь мелкие узорчики внезапно проступал какой-либо объемный предмет или образ. Папа возник перед ним на расстоянии вытянутой руки, и, что еще удивительнее, – изображение всколыхнулось и будто ожило.

– Марек! – послышался голос Папы, не искаженный громкоговорителями. Он обращался прямо к его сердцу.

Марек всегда знал, что харизма Иоанна Павла столь сильна, что даже в самой огромной толпе каждый человек чувствовал, что это к нему – лично к нему обращается Папа. Марек не раз ощущал это на себе, когда совершал паломничества по святым местам. Голос Папы прорывался сквозь толпу к нему, Мареку. Другие признавались, что чувствуют то же самое. Одна негритянка из Африки по телевизору сказала: «Святой Отец с другого конца площади Святого Петра звал меня».

– Марек, Марек, зачем ты покидаешь меня?[74] – склонил голову Папа.

– Святой Отец… – Марек упал на колени. Охотнее всего он поцеловал бы руку Папы. Он чувствовал, что рука эта существует, как существует и весь человек, хотя на фотографии Папа был виден лишь по грудь.

– Встань, – вздохнул Папа, – и закончи свой завтрак, сын мой.

В присутствии его святейшества Марек не смел бы пить кофе и ковырять ложечкой яйцо. Однако некая сверхъестественная сила перенесла его за стол. Перед лицом этой силы он был слабым дитятей.

– Не называй меня Святым Отцом, – погрозил ему пальцем Папа.

– Но… ведь все тебя, Отче… ой… – Марек прикрыл рот чашкой.

– Для этого народа я и Отец Святой, и Сын его, и Бог, в которого верят. Воплощение Святой Троицы для поляков. Однако что чрезмерно, то вредно… Ты ешь – о бренном ведь тоже нельзя забывать, мне сверху виднее… Полякам кажется, что Польша граничит не с действительностью, а исключительно с раем и адом. Все тут либо черное, либо белое. Или человека возносят на алтари, или посылают в ад – ад тоже польский, и дорога к нему скверно вымощена. Да, истина сверху виднее. Возьмем карту, сынок. С одной стороны Германия, с другой – Россия. Тевтонский авторитарный отец и русская мать-пьяница. А Польша – их нежеланное дитя. После всех оккупации она унаследовала пороки обоих родителей. Только наоборот. Поляки ведь каковы? Мужские качества отцов размыты – они пьянь болотная, а вот матери-польки – мужиковатые, авторитарные.

– Да, Иоанн Павел Второй.

– Можно – «Папа», можно – «Кароль». Покороче. Я тревожусь, Марек. Наша отчизна тревожит меня.

– Меня тоже. Мы все тревожимся. Мы молимся за отчизну, – Марек почувствовал поддержку Духа Святого, предложившего ему в нужный момент нужное высказывание.

– Молитвы недостаточно. Здесь нужно насадить цивилизацию, на законных основаниях. Возьмем для сравнения Швецию. Тридцать лет назад там били детей, держали злых собак. Когда хотели это запретить, люди протестовали. И тем не менее новый закон ввели и люди перестали быть дикарями. У нас сейчас каждого может загрызть зверюга без намордника – потому что до сих пор действует liberum veto,[75] находится исключение для особых случаев. Где-нибудь откопают больного питбуля, который носит в себе целое семейство паразитов, – и все, проект закона полетит в мусорную корзину. Знаю, знаю: «Наше общество до многого еще не доросло». Да оно не доросло и до десяти заповедей! В представлении поляков, социальная справедливость наступит тогда, когда красть будет не кто попало, а те, кто должен красть! – Папа сдвинул назад скуфью, протер вспотевший лоб.

Некоторые заповеди были для Марека несколько щекотливы, поэтому он поспешил с жарким уверением:

– Я ни разу не ударил ни одного из своих детей. Никогда.

– Возьми-ка газету. Да-да, вот эту, верхнюю. Раскрой ее.

Усеянные буквами страницы раскрылись на рубрике «Социум».

– Окровавленные тельца невинных[76]… – От возмущения Папе трудно было говорить. – Расклей мы эти фотографии вдоль Крестного пути – и Христос не усмотрел бы в этом оскорбления. «Что вы каждому из этих малышей учинили – то вы Мне учинили». Я не уверен, точно ли цитирую, – не буква важна, а смысл. Детей бьют кнутами, бьют, не оставляя следов, – хорошо обученные палачи умеют и это. В Лодзи – в обетованной земле нашего народа! – родители убили собственных детей, а тела спрятали в бочки, которые держали дома. И в Лодзи есть дикари, охотящиеся за человеческими шкурами! Потому я и родился в Вадовице – чтоб народу грешить неповадно было. Я рожден, чтобы от порока, от дикости этот народ отвратить. Господь порой увлекается символичными шарадами, у него ведь целая вечность на то, чтобы их разгадать. – Папа полной грудью вдохнул воздух – было очевидно, что это доставляет ему удовольствие. – Люди только-только перестали быть животными. Они свежевыпеченные, еще пахнут кровью.

– Я пойду в Ченстохову[77] летом. Вместе с варшавской интеллигенцией. Пешком. – Марек без колебаний отказался от отпуска.

– Конечно, иди. Богомольная прогулка тебе не повредит. Но дело-то не в этом. Ведь святой образ – не окошко на почте: открылось – и видишь Святенькую Девушку… Нет. Ты, Марек, – соль земли этой…

Зазвонил телефон.

– С работы, – предположил Марек. – Я возьму выходной – не могу иначе поступить.

– Нет, – остановил его Папа. – Иди на работу. Духовный диалог не должен мешать тебе выполнять свои обязанности. Видишь ли, сын мой, Польша, вступив в Европейский союз, будто во второй раз прошла крещение – теперь уже экономическое. К сожалению, во второй – экономической – Реформации она участия не принимает.

– Я буду позже, у меня сейчас важная встреча, – торопливо ответил Марек секретарше и положил трубку, не отрывая взгляда от Папы.

– Нет-нет, это мы с тобой поговорим позже. Портфель, сын мой, – напомнил понтифик Мареку, который походкой лунатика направился к выходу из дома.

Клара задержалась в кабинете, отвечая на звонок пациента. Он отравился бараниной, политой каким-то неудобоваримым жиром.

– Вы где? В Ираке? У врача были? Я понятия не имею, что иракцы добавляют в пищу. Нет, абсолютно нет. Не принимайте больше витамин С – вы ведь не простужены.

Она взглянула в приемную. В это время там уже никого не должно было быть. Но в ванной горел свет, из крана текла вода. Стул прикрывала знакомая джинсовая куртка, из-под которой выглядывали розы.

– Яцек?

– Сюрприз! – отозвался он из ванной. – Я приглашаю тебя на ужин.

Клара отстучала SMS Юлеку: «Не смогу».

– Почему? – спросил он уже по телефону.

Вошел Яцек с букетом.

– Сегодня я не принимаю, уже поздно. Позвоните завтра, – произнесла она преувеличенно сухо.

– Но я уже у кабинета! – настаивал Юлек.

– Категорически – нет.

– Он там, с тобой, да?… Ну хотя бы пропиши мне что-нибудь обезболивающее, – дрогнувшим голосом попросил Юлек.

Яцек был в отменном настроении: встреча с инвесторами прошла удачно, он сумел заинтересовать их своим проектом и теперь излучал успех. Он больше не зажимался в себе – говорил громко и радостно, нюхая розы:

– Я снова ощущаю запахи!

Он спускался следом за ней по лестнице, не обращая внимания на то, что Клара почему-то не разделяет его энтузиазма. Не поднимая головы, она прошла мимо машины Юлека, обсыпанной лепестками цветущих деревьев. Каждый белый лепесток по отдельности впечатывался в ее сознание.

Машина внезапно тронулась от бордюра, чуть было не задев их.

– Идиот! – Яцек заслонил Клару от воздушной волны, но порывом вывернувшим наизнанку Кларин плащ, вырывало из рук букет, направляя цветы к солнцу.

Она уговорила Яцека провести вечер дома. По пути он купил несколько бутылок хорошего красного вина, и они сели у кухонного стола, словно готовясь к поединку – кто больше выпьет. Клара намеревалась быстро напиться и лечь спать. Яцек наливал вино, будто совершал священнодействие, восхищаясь его ароматом и цветом.

– Попробуй, – подал он ей бокал с более темным напитком.

Ей было все равно, что пить – великолепное бургундское или итальянскую «болтушку». Напиться не удавалось. Клара была трезва до мозга костей.

– «Вкус вина чувствуется сердцем, а не желудком», – прочитал Яцек на рекламном ярлыке, прикрепленном к бутылке.

– За что мы пьем? – равнодушно спросила Клара.

– За горящую ригу! – звякнул он бокалом. – Пим-пам-пам, «Golden brown»,[78] ла-ла, вот наша песня! – Он подбирал звуки, стуча штопором по бутылке, потом принялся передразнивать фирмачей, с которыми вел сегодня переговоры: – «Да что вы говорите? Часовенка? Деревянная? Даром? А перед домом – статуя святого? О, это очень оригинальное предложение».

Клара наконец напилась и теперь смотрела на Яцека сквозь пустой бокал. Ей казалось, что он только спереди Яцек, а сзади – фанера. Бутылки стояли в ряд, штрих-кодами к стене. «Обо всем-то я должна помнить: и о том, и о сем… А я не хочу! Не хочу каждый день пробираться сквозь частокол его чудачеств! Я хочу жить! – жаловалась она себе. – Право же, Клара, не надо пафоса! – Более трезвая ипостась ее натуры убеждала ту, что была пьянее. – Не вытаскивай на свет Божий эту историю многолетней давности».

Она никогда не рассказывала мужу о том претенциозном голосочке, просившем позвать к телефону «пана Яцека». Потом были другие телефонные звонки и молчание в трубке. Клара выбросила их из памяти, как выбросила бы чужие письма, случайно попавшие ей в руки, – быть может, любовные, а может, и вовсе невинные. Она предпочла не лезть Яцеку в душу, не расспрашивать его. «Поэтому сдайся, Клара: поводов у тебя нет. Впрочем, один-то есть, но этого ты ему не назовешь… "Ты – не Юлек. Хуже того: если бы не Юлек, я бы и не заметила, что не люблю тебя. Если бы не смерть матери – возможно, я бы никогда не была с тобой. Но я была вдвойне одинока: меня оставил отец, потом оставила мать. Я была ребенком – вдвойне ребенком. Один ребенок во мне вырос, пошел работать и заработал на отличный кабинет, а второго взял под опеку ты. Вот почему мы не завели настоящего ребенка… Браво, Клара, дитятко, я тобой займусь, я тебе помогу", – подражала она тону Яцека. – А я теперь кем должна быть для тебя? Матерью? Нянечкой на время твоей болезни? Но я не узнаю тебя… Я предпочла бы быть тебе чужой».

– Чонок, ты хорошо себя чувствуешь?

– Нет.

– И это после двух бокалов?

«Меня тошнит… Нет, не потому, что я должна ему сейчас сказать…»

Клара бросилась в ванную. Она не успела убрать волосы с лица и обрызгала их рвотой, пока стояла на коленях перед унитазом. Затем она вымыла голову, высушила феном. Долго скоблила щеткой зубы и, все еще ощущая смрад, еще раз вымыла волосы.

– Клара, что с тобой?

Она сидела на ванне, не включая фен.

– Мне надо побыть одной.

– Понял. – Яцек скрылся в дверях.

– Нет, Яцек. Совсем одной. Я должна задуматься.

– Над чем?

– Над собой.

– У тебя кто-то есть… кто-то, с кем ты?… – До него понемногу начинало доходить.

Он сжал кулаки, будто наклоняясь, выдвинул вперед ногу в сандалии, затем другую… Казалось, сейчас он доберется до Клары и толкнет ее в пустую ванну. Чтобы ничего больше не говорила.

– Разве я тебя о чем-то спрашивала, когда ты ездил по всей Польше? Ты так хотел.

– Но я никого…

– Нет. Я должна поразмыслить… Твоя депрессия… многое изменила.

– Клара… я лее тебя просил… Это не зависело от меня.

Он не готов был в чем-то убеждать ее. У него не было обдуманных, распечатанных на бумаге аргументов. Но для него было очевидно, что они перестали быть парой – Яцеком и Кларой. Теперь Клара была против Яцека.

– Что-то нет, а что-то и зависело. – Она дрожала, ощущая, как холодная вода с мокрых волос бежит по спине.

– Например?

– Ты выздоровел. Я тоже должна прийти в себя. Позволь мне… – Ее храбрость, кажется, исчерпывалась.

– Позволить что?

– Я должна подумать.

Она включила фен. Теплый воздух ударил ей в лицо. Последних ее слов Яцек не расслышал. Он чувствовал, что вообще не расслышал того, что было под спудом, о чем в действительности говорила Клара. В ее глазах отражался холодный блеск зеркала. Она разделяла щеткой каштановые пряди и подносила их к воющей воздушной струе.

«Что же я за муж такой глухой? – пошатнулся он в прихожей. – Вероятно, я не гожусь в мужья… Вырву себе сердце и мозг и буду, как мой отец, шаркая, слоняться от кухни к скверику, а там и на кладбище. Вот, я уже глух, уже один раз обанкротился…» В памяти навязчиво всплывала строка из древних поучений Витрувия: «Архитектором способен быть только человек с абсолютным слухом». В древности архитектор следил за работой осадных машин, которые метали камни. Два каната пусковой установки должны были быть натянуты одинаково; степень натяжения каждого проверяли, ударяя по ним, как по струнам. Канаты вили из самого надежного и эластичного материала – женских волос. «А я ничего не слышал. Глухой муж, глухой архитектор». – Яцек зашел в кухню и налил себе еще вина.

Клара закусила губу. Она и так сказала слишком много. Она окружила Яцека защитным слоем слов – но ведь слов, а не лжи! Так ему легче будет перенести это. Пусть не сразу, пусть медленно – у него тоже должно быть время. Она достала из кармана мобильник. Юлек не брал трубку. В сервисных сообщениях не было уведомления о том, что Юлек прочитал ее SMS. Обиделся? Насколько она его знала – он не таков…

В квартире было темно. Свет нигде не горел. Клара пришла в кухню. Яцек сидел у стола и допивал вторую бутылку.

– Клара, может быть, мы снова начнем с того, что было для нас самым важным?

– Ты о чем?

– Не знаю. Мы должны вместе подумать, что именно было для нас самым важным.

– Возможно. Я отправляюсь спать.

Проснувшись, Клара увидела, что Яцек лежит, отодвинувшись от нее на другую сторону кровати.

Она тихо нажала ручку двери. Утренний ритуал, очередность действий которого прежде не имела значения, этим утром Клара исполняла с осторожностью, опасаясь испортить что-нибудь еще, что-нибудь вырвать из повседневности.

В ванной она тщательно осмотрела свой язык, измерила на сгибе ладони почечный пульс. Видимо, она отравилась вином. Ей вообще не нужно было пить, зная, как плохо ее организм переносит алкоголь.

Одеваясь, она взглянула на мобильный. SMS по-прежнему не прочитан.

По дороге на работу Клара машинально свернула на улицу, где жил Юлек. Пришлось разворачиваться.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – размашисто крестился Марек.

Однако сколько он ни всматривался в фотографию Иоанна Павла, – никаких сверхъестественных явлений на этот раз не наблюдалось.

– Тогда я, видимо, слегка вздремнул после завтрака, – обрадовался Марек. – Нет, пока еще я не сумасшедший.

Облегченно вздохнув, он заправил дозатор для эспрессо. Автомат дохнул паром. Марек подставил чашку под его железное вымя и разбил яйцо, повторяя ритуал недельной давности. Вокруг холодильника с электронным интеллектом, вытяжки и печки стояла мебель молочного цвета, стилизованная под старину. На перепады напряжения в сети включенная бытовая техника отзывалась пощелкиванием и потрескиванием. Марек то и дело отрывался от газеты, поглядывая на фотографию, пришпиленную к серванту.

Улыбка Папы становилась все шире.

– Ох и красивые были похороны.

– Великолепные… – Марек насторожился.

– Колокола били прямиком в небо, в раю слышно было.

– Журналисты даже слов не находили.

– Ты о рекламе, Марек?

– Рекламу в это время вообще не крутили. Вот облегчение!

– Ох, сын мой, реклама – всего лишь угревая сыпь на теле цивилизации, а цивилизация-то настоящей проказой больна. Давай с утра поговорим о чем-нибудь более приятном. Ты видел кардиналов, которые вели погребальную мессу? Как легко мне стало с тех пор, как я избавился от изнуренного болезнью тела! Я мог проказничать, переворачивая страницы Священного Писания, по-мальчишески дергать кардиналов за плащи… Подойди-ка поближе, я тебе что-то расскажу, – развеселился Папа, осматриваясь, наедине ли они. – Я немного съехидничал: «Парни, к чему эта роскошь, ну-ка больше скромности, смирения!» Знаешь, когда я был болен, то должен был брать таблетки не иначе, как с серебряного подноса. Так велит протокол. Малюсенькая таблеточка на драгоценном блюде. Этого ты нигде не уз – наешь – из книг обо мне это вырезали. Ватикан вырезал. А я – что уж там, умираем всего один раз! – взял да и расставил кардиналов вокруг алтаря фигурно. Ветер раздул им плащи, фигура получилась в духе барокко, хотя будь они неподвижны – композиция была бы в стиле ренессанса. Уважать красоту – это валено, Бог есть красота. Поэтому у меня к тебе просьба. Передай от меня в «Opus Dei»…

– Но я уже… – Марек покраснел.

Лучи солнца, будто липкие пальцы, растопили шоколадку на столе и по-новому осветили фотографию Папы.

– Ну да, да, я забыл, у тебя не получилось, но ты ведь старался, стремился… Это важно. А для меня важен вопрос с памятниками. Скажи всем, кому сможешь, чтобы не засоряли Польшу моими изваяниями, бюстами, названиями скверов и улиц. Как видишь, обычного газетного снимка вполне достаточно. Лучше собрать деньги и поставить на Гевонте[79] мою огромную белую статую. Такую, чтоб в хорошую погоду ее и из Кракова видели. Чтоб она была больше, чем статуя Иисуса в Рио-де-Жанейро. Это не гордыня, Марек, это прагматизм. Будет знаковое место для туристов и символ – Папа, с гор благословляющий Польшу, от Татр до Балтийского моря. Да снизойдет Дух Святой на землю сию. И да останется на ней. Второе куда труднее.

– Иоанн Павел Великий, – угадал Марек название монумента. Фундаментом ему послужат скалы, вокруг будут бесноваться ветры, морозы… Эта фигура может стать новым символом «КаТел»!

– Но ведь это всего лишь фигура, – прочитал Папа его мысли. – Лживой Бог склоняется над землей так низко, что мы раним его… И он кровоточит. Тайна крови – в близости. – Папа расстегнул алый плащ, снял скуфью. Ветер шевелил его седые пряди. – Солнечный ветер, – пригладил он волосы.

– Следующим Папой будет негр? – спросил Марек.

– Ну, в каком-то смысле да. – Папа откашлялся.

– А умирать… очень больно? – отважился спросить Марек.

– Я умер в день Милосердия Господня.

– Знаю.

– Смерть есть плод греха. День Милосердия – это день отпущения грехов. Умирать в этот день не менее болезненно, чем в другие дни, но этот день дает надежду. Надежда – наркоз. Пока люди не теряют надежды, они способны перенести самое худшее. Третье тысячелетие зависит от… нет, оно принадлежит Милосердию. Святая Фаустина, полька, проповедовала Милосердие, поэтому она была первой, кого я канонизировал в этом тысячелетии. Сколько же я во время войны молился в ее костеле… теперь это Храм Милосердия! Есть картина, «Иисус, я доверяю Тебе», изображающая видение Фаустины, когда Христос явил ей чудо Милосердия – из сердца Христа идет бело-красный луч.

– Как наш флаг! – Марек показал в окно, где на газоне, орошаемом автоматической поливальной машиной, красовался флагшток.

– Вообще символика белого и красного цветов гораздо более тонкая, – заметил Папа. – Но и насчет польского флага ты прав, сын мой. Быть поляком – все равно что вскрыть себе вены и тут же наложить тугую повязку, чтобы не потерять всю кровь слишком быстро. Страшная у нас история. И сейчас жить в этой стране нелегко. Тебе в том числе, сын мой. Когда-то наша кавалерия была христианским бастионом Европы; нынче же мы – ее экономический бастион. Поначалу поляки боролись за свою независимость, затем за свой бизнес… Боролись, не думая о себе. У поляка никогда нет времени на то, чтобы побыть мужчиной, поговорить с женой – нормально, как мужчина с женщиной… Вот тебе недостает этого, верно?

– Так в День Милосердия все грехи отпускаются? – отозвался Марек. – Все-все?

– Ты ищешь Бога или спасения от самого себя? – заботливо спросил Папа.

– Я думал, что это одно и то же.

– О-о, – удивился Иоанн Павел, – откуда такая мощная струя диалектики, подобной змеиному языку в своем раздвоении на «да» и «нет»? Это интеллект, сливающий воедино все противоречия, подсказывает тебе такие слова? Марек, пойми меня правильно. Марксизм весь XIX век ограничил классовой борьбой, психоанализ зажал человека XX века в тиски неврозов, Эдипова комплекса и первородного греха, который заключается уже в том, что все мы – дети своих родителей. Христос своим Милосердием освободил нас от классовых, семейных и индивидуальных ограничений. Его Милосердие не зависит от твоего происхождения и от общественных стереотипов. К тому же оно дается просто так, ни за что; Милосердие не отрабатывается годами психоанализа – это не та ценность, которую можно приобрести! Оно нисходит на человека, как чудо, без всяческих заслуг с его стороны, без причины, порой в последний момент. Нечто вроде спасательного круга, смастеренного из нимбов святых: кто способен уверовать, хоть бы и за секунду до смерти, – спасется! Вот она, истинная свобода, неизмеримая. Достаточно сказать «да»… Для сравнения: Милость Господня – взлетная полоса на пути в рай; лишь от твоего усилия зависит, достаточный ли разгон ты возьмешь. А Милосердие – это уже «элитное подразделение» Господа, которое Он бросает на самые сложные участки, мобилизует в самых страшных, казалось бы, вовсе безнадежных ситуациях. Господь эвакуирует тебя из самой большой беды – здесь и сейчас, и не нужно даже аэродрома, достаточно твоего желания. Неужели я тебя не убедил? – Папа надел скуфью и застегнул плащ. Он собирался уходить.

– Меня? Но почему меня? Ты что, борешься за мою душу?

– Я борюсь с тобой, лицом к лицу. Нам не нужно прятаться за декорации из позолоченного папье-маше. Между нами нет никого третьего – ни дьявола, ни ангела. Добро и зло – в нас самих, Марек.

– Мне надлежит молиться? – Марек упал на колени рядом с портфелем, уже собранным на работу, и склонил голову, больше ожидая приговора, нежели благословения.

Сквозняк захлопывал окна – одно за другим, поочередно, будто отрезая пути к бегству. Напоследок захлопнулись и двери террасы.

– Попытайся… – Руки Иоанна Павла под фотографией перебирали четки.

Папа погрузился в молитву, забыв о Мареке.

Клара наступала каблуками на окурки, обрывки серпантина и растоптанные пирожные, крем которых вдавливался в щели досок. Она опоздала на открытие «Сладких словечек» Иоанны. В зале дремал лишь один старичок со слипшимися от глазури губами; казалось, она – единственное, что еще склеивает его с этим миром. Мацюсь, ползая на четвереньках, путался в ногах у официантки, которая прибирала со столов.

– Я не могла раньше, – сказала Клара, найдя Иоанну в кухне.

Та запаковывала пирожные.

– Ты бы еще позже приехала. Бери, это тебе, – подала она Кларе коробочку с надписью «Сладкие словечки». – Остальное я завезу в детский дом, мне по дороге. Я им обещала каждый день подбрасывать то, что у меня будет оставаться. – Она слизала с уголка рта помаду, смешавшуюся со сладким кремом.

– С хорошим почином тебя. – Клара поставила перед Иоанной одну из бутылок, купленных накануне Яцеком. – Все получилось?

– Пани Малгося. – Иоанна поймала за накрахмаленный фартучек усталую женщину. – Вы уже идите домой, вас отец ждет, – показала она на старичка в глубине зала.

– Он спит, – выглянула женщина в приоткрытые двери. – Я вымою пол. А вкусно было, шоколадные пирожные все размели. – Довольная, она закатала рукава, открывая набухшие вены.

– Давайте завтра утром, сейчас не надо, всё, всё!

Выпроводив из кухни пани Малгосю, Иоанна проверила, работает ли посудомоечная машина. Та исправно мигала зелеными огоньками.

– Мацек!.. – подскочила Иоанна, укушенная за ногу.

К детскому комбинезончику, поддерживающему памперс, она пристегнула канатик.

– Будешь плохо себя вести – я тебя привяжу! – пригрозила она. – Даже беспорядок здесь – мой! – удовлетворенно произнесла она, растянувшись на стуле и высвобождая из новых туфелек на «шпильках» натертые ступни.

Последний раз Иоанна надевала «шпильки» в новогодний вечер, еще до рождения Михала. Сегодня она носилась в зале с подносами, полными миниатюрных пирожных, радостно бросаясь навстречу каждому гостю, – это ведь первый день, и он должен быть исключительным! После членов семьи и друзей пришли потенциальные клиенты, приглашенные на бесплатное угощение. Через месяц-два, когда дела уже пойдут в полную силу, она, при поддержке своих подруг – феминисток, организует женские вечера поэзии, по вторникам – шахматный клуб и скидки для дома престарелых, что напротив. Она ведь не какая-нибудь зажравшаяся торговка. Это место важно для нее, и она создаст здесь хорошую атмосферу. «Люди нуждаются в сладостях: счастливые – чтобы счастье казалось еще слаще, несчастные – в утешение», – отломила Иоанна кусочек «баядерки».[80] Она долго мечтала о таком вот салоне: чтобы шторы были льняные, в цветочек, и чтобы мебель – простая, но со вкусом, а на каждой фарфоровой чашечке – тисненый вензель «Сладких словечек».

Клара нашла для себя стакан, облизала пальцы, измазанные кремом:

– Вкусно.

– Великолепно! Пралине вручную взбивает одна женщина с Жолибожа, кексы я сама пеку дома, фруктовые заказываю у повара. Нет никакой дешевой гадости, никаких пересахаренных лепешек. В Варшаве бисквитные пирожные отличаются от дрожжевых не вкусом, а количеством сахара. Ну разве я не права? Вот попробуй, – подсунула она Кларе вишневую бабку.

– М-м, – надкусила та пирожное.

– Для меня это пятнадцать минут счастья, – заявила Иоанна, – и гори все огнем… Представь: двадцать тысяч на оборудование, мебель, ремонт… А еще водитель, а еще пани Малгося.

– Она местная?

На самом деле Клару вовсе не интересовала эта худющая женщина с лицом, плотно облегающим череп. Клару вообще не интересовало ничего вокруг. В глазах рябило, мельтешило и вздымалось, подобно обрывкам серпантина и воздушным шарикам, которые Мацюсь подбрасывал с пола. С утра она передвигалась будто по дну аквариума среди воздушных пузырьков ничего не значащих слов и эмоций. Сама она была рыбой – рыбой, которая плавает в собственных чувствах, как в воде.

Сегодня она отменила прием и сама себя уколола в точки, отвечающие за расслабление мышц, – «отрубила голову». Она даже хотела принять таблетки, но потом подумала, что для ее организма, не привыкшего к химии, это был бы двойной удар. Эмоции прорвали плотину однообразной печали и, вырвавшись наружу, заставили ее прокричать Яцеку в лицо всю правду, а Юлека, не дозвонившись к нему, окатить злостью: «Если ты не можешь быть мужчиной – не будь никем!»

Когда она в полубессознательном состоянии вела машину, зазвучала сиренка, предупреждающая, что Клара забыла пристегнуть ремень. Она была похожа на звук будильника, и Клара очнулась. Ей вообще не следовало бы выходить на улицу, тем более ехать к Иоанне. Но оставаться в одиночестве Клара боялась – боялась, что к ней вернется то полубессознательное состояние, тот коллапс разума, который настиг ее после смерти матери, когда она бродила по дому, трогая стены руками. Затянутый поясок плаща, завязанные волосы, судорожно сжимаемая сумочка – вот они, внешние приличия, которые заставляют быть собранной.

Иоанна качалась на стуле и вспоминала всякие несущественные подробности:

– Я дала объявление. Приходили и молодые, и красивые, а я взяла Малгосю. Она пять лет вкалывала в цветочном магазине. Чуть свет привозила из теплиц цветы, торговала, убирала. И все это по договоренности, без страхования. Месяц назад хозяйка уволила ее без предварительного уведомления. В прошлом году Малгося зарабатывала тысячу с лишним на себя и сынишку. Получала на два злотых больше, чем прописано в правилах, поэтому государственная помощь ей не полагалась. Понимаешь? Вот с чего, спрашивается, она могла откладывать на будущее? Тогда кто о ней позаботится – Монти Пайтон?[81] И это у нас называется социальной помощью? Малгося одна с ребенком и больным отцом – на его пенсию даже лекарств не купишь. И скажи мне, где женщина после сорока найдет работу? Клара, мы за неделю проедаем пятьсот злотых. На что вообще живут люди?

– Я за получасовой прием беру сотню, – машинально отозвалась Клара.

– Где мы живем?!

– В заднице Солнечной системы.

– Так я тут мятеж с поносом устрою, – рассмешила она Клару. – Эй, мне не наливай.

Клара понюхала вино и тоже отставила кружку. Алкоголь при нервном напряжении не для нее.

– Забери домой, вечером обмоете успех.

– Нет, забери ты, а то испортится. – Иоанна, не вставая с места, достала из кучи мусора кулек.

– Марек постится, да?

– Он принимает антибиотик, и я тоже.

– От чего? – Напряжение не отпускало, но профессиональный интерес одержал верх.

– Зубы. Одна сильная доза – и можно жить спокойно.

– Одна доза? А что за препарат?

– Сам… Сум… Не помню, я выбросила упаковку… А-а, у меня в сумке есть листок-вкладыш, оставила на всякий случай, – потянулась она к подоконнику. Иоанна долго рылась в косметике, которую по ходу прикупила в аптеке. – Вот!

– У тебя воспалительный процесс? Нагноение? – спрашивала Клара, внимательно читая состав таблеток.

– Нет. – Иоанна поставила перед Мацеком детский стаканчик-непроливайчик. – Дантистка боится осложнений, боится, что бактерии после открытия каналов могут попасть под коронки, – повторяла она монологи Эльжбеты. – Премилая дамочка. Мы иногда приглашаем ее к себе на уик-энд.

– Я не стоматолог, но… Мне кажется, это слишком сильное средство… одна доза… Я у кого-нибудь проконсультируюсь.

– Эльжбета работает в экспресс-режиме, и только по знакомству. Потрясающе скрупулезный специалист. «Единицы» у меня уже новые, смотри, они белее. – Иоанна раскрыла рот, показывая зубы. – Когда сделает весь комплект – брошу курить.

Достав пачку сигарет, Иоанна прошла мимо Мацюся, который играл со шнурком, и встала в дверях. Светлая стена ограды контрастировала с небом, затянутым тучами. По другую сторону дома проезжали машины, тормозили у светофора и с воем разгонялись снова. Иоанна дымила в сторону двора.

– Я оставила Яцека. Мы расстались…

О Яцеке Клара говорила спокойно, почти монотонно, вкладывая все эмоциональные усилия в то, чтобы заставить себя рассказать о Юлеке, о встречах с ним… О том, как она подъезжала к его дому – посмотреть, горит ли в окнах свет. О своих подозрениях – неужто приехала его жена?… И снова о Яцеке: он дал ей время подумать, а сам временно переселился в офис «Польских подворий».

Иоанна всматривалась в бетонную стену, пестрящую подтеками, бросала контрольные взгляды на сынишку, игравшего за креслом, мимоходом наблюдая за подругой.

Бормотание Мацюся начинало переходить в плач. Иоанна взяла его на руки, выдохнув дым на Клару.

– Фу, гадость какая, – поморщилась она.

– Возвращайся к Яцеку.

– Я не люблю его.

– Любишь, просто не понимаешь этого. Клара, сколько тебе лет?

– Я должна прояснить ситуацию с Юлеком.

– Гад он. Взрослые ведь люди…

– Возможно, мне что-то неизвестно…

– Все тебе известно, у него есть жена. Клара, а я тебе что говорила? Расслабься, парень женат… – Иоанна осмотрелась вокруг, будто искала поддержки своим аргументам. Мацюсь вертелся и царапался у нее на руках. – Жена – она как ногти: сколько ни обрезай, все равно вырастут и поцарапают. Если он бросил тебя, чтобы наказать, – он дурак; если же он так поступил из страха, что ты случайно встретишься с ней, – это еще хуже. Эй, Клара… – Иоанна схватила ее за грудь, ощупала сосок под тонким бюстгальтером.

– А-а-а, ты что, с ума сошла?!

– Ты беременна.

– Грудь распухла перед месячными.

– Хочешь пари?

– Да не беременна я… – Клара подумала о чувстве усталости, тошноте, раздражении на языке и ускоренном пульсе – все складывается в одно. – Этого мне еще не хватало… Но это невозможно!

– Почему?

– Невозможно, потому что… невозможно.

– Ты лее не предохранялась.

– От чего? Юлек здоров.

– От чего? От Духа Святого. Клара, ты о чудесах ничего не слышала?!

Иоанна вновь принялась искать свою сумку, которую бросила где-то между коробок, чтобы Мацек до нее не добрался. Тест был куплен про запас, вместе с антибиотиком и витаминами. На каникулах они с Мареком планировали зачать еще одного ребенка. Старшие уедут, Марек после кадровых изменений в администрации «КаТел» получит отпуск. Сейчас он был загружен по максимуму: домой приходил только для того, чтобы поспать между совещаниями и сменить рубашку.

Родив троих детей, Иоанна больше не нуждалась в тестах, чтобы определить, беременна она или нет. Тест всего лишь подтверждал ее уверенность, идущую от интуиции и верного толкования симптомов: обостренное обоняние, увеличенные соски, блестящие глаза, бледная кожа и легко, при малейшем волнении набегающий румянец. Пот беременных женщин пахнул Иоанне молоком. Из-под легких духов Клары ощущался жирный, «материнский» запах.

– Не стану я писать себе на пальцы. Не беременна я, – защищалась Клара.

– Вино тебе кажется невкусным, облегченные сигареты – воняют… Проверься.

В тесном туалете Клара, стоя враскорячку над унитазом, касалась носом вешалки с вышитым полотенцем. Все здесь – занавесочки с бантиками, декоративные ларчики с душистыми маслами – провозглашало чистейшее женское начало. Для Клары, любившей простоту и функциональность, все эти безделушки и украшения были подобны ватным фильтрам, перекрывающим воздух хорошему вкусу. Такой уют угнетал ее. Скатерки, кружевная постелька, инфантильная цветовая гамма, колыбелька, ребеночек…

В окошко теста падали теплые капли.

Появилась голубая – контрольная – черта. За ней – вторая, свидетельствующая о наличии гормонов беременности.

Клара в ужасе смотрела на эти две параллельные черты – знак безоговорочного ее равенства с многочисленным отрядом матерей. Вот он, результат запутанного уравнения всей ее прежней жизни.

«Гарантия 99 %», как подчеркивалось в инструкции.

– Если бы ты не был иллюзией, ты вещал бы истину. – Марек отколол одну из двух кнопок, на которых держалась фотография Иоанна Павла. – Но «духи и демоны – суть проекция нашего сознания», – процитировал он буддийскую брошюрку, которую пролистал, сидя перед кабинетом дантистки. В ней рекламировались индийские SPA-технологии – очищение травами, эфирное масло на лоб.

– Сын мой, здесь нет моей вины. Это ты у нас «земля-земля». Поднимись над буквальной конкретикой. – Покосившаяся было фотография Папы выпрямилась сама, похерив этим весь критический настрой Марека. – Добавь немного легкости, ме-та-фи-зи-ки… – Папа подчеркнул то, что было для него важно.

– «Да» должно означать «да», «нет» – «нет». Ты мне говорил, что Папой станет негр.

– Я сказал – «в каком-то смысле». А тебе вовсе не обязательно было оповещать об этом приятелей, хвастаться знакомством. К чему был этот снисходительный тон: «я, разумеется, тоже католик, однако»?… Что «однако», Марек? Ты что, был ближе ко мне, чем другие? У нас с тобой была одна на двоих респираторная маска? – захохотал понтифик.

– Вот ты странный, – с недоверием произнес Марек.

– Да, странный, я ведь не от мира сего. А в этом мире Юзек[82] – лучший наместник. Не мой же он наместник, а святого Петра! Теолог, доныне бывший лишь сценаристом сериала «Папская жизнь», внезапно стал звездой, кумиром толпы. «Прифетстфую полякофф. Я ратт софершийт паломничестфо ф Полшу…» Что, разве он не убедителен? И дались же вам эти негры… А-а, я вспомнил. Предсказание, как же… Ну так вот: в гербе баварских епископов – а ведь Юзек родом из Баварии – есть мавр, кажется, один из трех волхвов. Что, сынок, ты доволен?… А работа Бенедикта XVI действительно ждет черная – реформировать церковь.

– Кажется, он бронебойно-консервативен.

– Ратцингер? Он человек порядочный, да и с логикой у него все отлично. Он, конечно, не хиппи; но, знаешь ли, на основах католической теологии можно ввести правила и похуже, чем целибат и запрет на священство женщин. Я уж не говорю о гомосексуализме и контрацепции…

– А что, понтифик – «за»?!

– Какой понтифик, Марек?! Вот ты помнишь тысячи и тысячи свечей, которые горели на улицах после моей смерти? Аллеи света Иоанна Павла Второго…

– Я и сам зажигал. Люди любят тебя.

Папа замотал головой.

– Все люди не поместятся в церкви. При таких пограничных ситуациях, в моменты волнений утешение ксендза уже становится недостаточным для людей. Вера прожигает стены – и жаром свечей, и своей страстностью. Церковь должна идти за людьми – идти, а не ехать в лимузине, окружать себя богатством. Вот почему я на собственных похоронах дергал кардиналов за плащи: отбросьте прочь эту помпезность, будьте нищими! Улица – вот ваш собор! Сколько хосписов, сколько приютов молено было бы построить вместо одного только храма Провидения[83] в Варшаве! Он такой большой, что наверняка будет пустовать…

– Его наполнит поколение JP– 2.[84]

– Угу. В Польше к поколению JP– 2 принадлежат и старики, и дети, а кто не принадлежит, тот извращенец. – Папа игриво перегнулся за пределы фотографии и грациозно повел рукой. Голос его при этом заиграл актерскими модуляциями. – Но ведь светский вариант милосердия – терпимость, неужели это так трудно понять?

– Я тут ни при чем, я ничего не могу сделать, Кароль, я гетеросексуал. – Марек на всякий случай отодвинулся от фотографии подальше.

– Ты гетеро, а они гомо, и они тоже ничего не могут с этим сделать! – уже по-отцовски прикрикнул понтифик на Марека. – Они – тоже звено в цепочке планов Господних. Они необходимы. Они – Меркурии, посредники между Олимпом, на котором живут мужчины, и юдолью слез, в коей пребывают женщины. Ясно тебе?! Существует определенная иерархия совершенства. Человек происходит от обезьяны. От мужчины происходит гомосексуалист, а от гомосексуалиста – женщина, венец творения. Не впадай в грех мужской гордыни. Люцифер тоже возвышал себя и был изгнан из ангельских чертогов.

– Я люблю женщин.

– Ты уважай их, сын мой. Не насмехайся над жениной подругой, Марек, не будь надменным со своей верой! Ты когда-нибудь видел Клару за работой? Она этими своими иголочками-булавочками духовное тело пациентам приметывает, к примерке готовит. Она дает больным утешение – утешение в надежде.

– Но это нью-эйдж!

– Если существуют сферы, которые ты со своим католицизмом постичь не способен, это еще не значит, что там нью-эйдж, сынок! Разве колокольчик на ветру кому-то мешает? Разве он отрицает воскресение Христа? Миллионы таких колокольчиков еще зазвонят, возвещая о Его Втором пришествии. У одних точный склад ума, они строят гидроэлектростанции. Другие по сути своей поэты, они наполняют себя энергией кристалла, созданного силами природы Господней. Ленин, пройдоха, придерживался хитрой теории: истина, мол, – за ширмой, которая приподнимается по мере развития науки. Откуда же нам знать, что завтра откроет эта ширма, что окажется научной истиной? Впечатлительные люди предчувствуют многое. Больше смирения, меньше обвинений, сын мой. Христианство – религия любви. Достаточно любить, все остальное – административные вопросы. Общественное положение, все эти разделения – православие, лютеранство… То, что ты каждый день читаешь молитву, не решает проблему. Некоторые перебирают бусинки четок и путают это с перистальтикой католицизма… Марек, больше возвышенной любви, больше откровенности, меньше страха! Говорил ведь я: не бойтесь!

– Минутку, минутку, давай систематизируем. Ты что, стал феминистом?

– Навеки! Неужели ты полагаешь, что эволюция была исключительно у мужчин, а у женщин только овуляция? Христос был духовным андрогином, и невозможно, чтобы он отвергал один из двух полов. Феминизм не ограничивается требованием всех мужских привилегий для женщин. Феминизм взывает к истинной гуманности. Покажи мне в Евангелии хоть одно предложение, которое бы неоспоримо отвергало право священства женщин. Да, конечно, они и так прислуживают у алтаря, причем чаще всего на карачках – пол моют. Это современные святые Вероники,[85] но на их тряпичных полотнах не образ Божий, а грязь действительности. Вот к чему сведена жизнь духовной подруги мужчины!

– Я тебе не верю. Строишь из себя католика, а сам протестант.

– Ну, раз слушать тебе легче, чем думать самому, то что тут поделаешь…

– Ты противоречишь сам себе, своему учению. Я как-то купил «Память и самоопределение».[86] Вот там ты говоришь истину. Ясно и просто – о традициях, о патриотизме…

– Разве я не написал, что поляки склонны преобразовывать собственные комплексы в добродетели? Причем делают это мастерски.

– Этого я не читал, у меня мало времени, но я не верю, что ты это написал.

– Значит, это будет в следующем издании, голубом. Небесном… Да не нервничай ты, Марек, я не морочу тебе голову. Отсюда действительно все видится иначе. Перспектива другая.

– Другая? А как же неопровержимые истины? Неужто релятивизм уместнее?

– Марек, милый, человечество так и не поднялось над уровнем капризного ребенка, вот и получило погремушку теодицеи.[87] Теперь то играет ею, то отшвырнет прочь, то треснет кого-нибудь этой погремушкой по голове, то грызет ее… Тебе нужны доказательства? Пожалуйста. Собственным духовным развитием – не транслированием коллективных молитв, а подлинным самоусовершенствованием – интересуется один процент человечества. Остальное идет проторенной дорожкой. И уже многие тысячелетия дела обстоят именно так. Погляди, индоевропейские народы обожают тройственность, будь то в общественной жизни, будь то в религии. Евреям едва удалось очистить Яхве от всяких посторонних божеств, а христиане в индоевропейском Риме быстренько снова создали себе Святую Троицу. Впрочем, не важно, это лирическое отступление, но оно ведет к современности. Три великие религии, родственные между собой, – иудаизм, ислам и христианство, – соотнося с тройственностью древнейшей индоевропейской религии – индуизма. Брахма, высшая ипостась Троицы, настолько могущественный, что его и не изобразить, – это иудаизм с его идеей огромного могущества Господа и запретом изображать Его. Вишну, милосердный пастырь с овечкой, – точь-в-точь христианство. Шива со своим навязчивым синдромом секса и смерти – ислам, религия, которая обещает рай с гуриями, а на Земле держит женщин в мешках и плодит террористов-смертников, устрашающих Запад.

– Ну и что из этого следует? Интеллектуально насыщенная бессмыслица.

– Марек, дорогой, а кто сказал, что мир обладает смыслом? Некоторые цепочки событий в этом мире, возмолено, и ведут к апокалипсису, но к морали не ведет ни одна. Ты лучше займись чем-нибудь, собирайся на работу.

– Ты не благословишь меня?

– Представь себе, нет.

– Santo subito[88]… нет?

– Подойди ко мне и ничего не говори больше. Взамен благословения я дам тебе поучение об истинном браке.

Марек покорно встал перед фотографией.

– Когда неисчислимое множество существ – огромная процессия отцов и матерей, тянущаяся из глубокого прошлого, – дает обет верности нескончаемому потомству, поколениям, которые только должны появиться на свет, – вот это и есть истинный брак.

Лупа в металлической оправе лежала на книге, которую Павел отложил в сторону. Окружность выпуклой линзы вырезала из слов шары: нечеткость у их краев создавала иллюзию быстрого движения, будто буквы кружат по орбитам, невидимым глазу. Павел использовал лупу не для чтения: с ее помощью он искал клещей и блох в шерсти своих собак. Пати спала, в ее тело вжались щенята, свисающие с сосков желтой бесформенной бахромой. Недоверчивый Найденыш прятался в прихожей.

Лупа нужна была Павлу и для того, чтобы разглядывать строение тел экзотических насекомых, подвешенных в рамках над рабочим столом, – индийского палочника, изумрудной бабочки из Малайзии и цикады. Человеческие души он мог разглядеть без специальных приборов, невзирая на попытки пациентов скрыть истину. Здесь все тайное становилось явным. Люди умаляли свои провинности, умалчивали о пороках, но в процессе терапии эти, на их взгляд, мелочи возрастали до размеров грехов и трагедий. В кабинете врача беззвучный язык тела порой взрывался криком отчаяния.

Клара, его прекрасная Клара, которой Павел восхищался, сидела напротив, поджав под себя ноги, лгала и от этого становилась некрасивой. Ее жесты противоречили словам. Говорила, что радуется своей беременности, – и обхватывала себя руками, будто желая защититься от чего-то. Уверяла, что рассталась с Юлеком, – и потирала кончик носа, а это свидетельствовало о том, что она не верит собственным словам, произнесенным минуту назад.

– Я не разбираюсь в делах, не знаю, как оформить фирму на другого владельца, ничего не смыслю в налогах… Для этого у меня есть бухгалтер, – барабанила Клара пальцами по ребру стакана. – Я прислушалась к себе – так, как ты мне советовал. – Она должна была доложить Павлу, как прошел короткий разговор с Юлеком. – Он появился у меня в кабинете – помятый какой-то, невыспавшийся. Много говорил о жене: жена, жена, он зависит от ее денег… деньги… и где-то там, далеко, – я. Он не может отказаться от фирмы… а я понимаю, что он не может отказаться от жены. У него ответственность. Останься он сейчас один, ему пришлось бы все начинать с абсолютного нуля. А я думаю: должен ли абсолютный ноль становиться отцом?… Впрочем, я бы ему поверила, если бы… – Она рванула из коробочки бумажный платок.

– …если бы?

– Если бы врал он лучше.

…Она простила Юлеку внезапное исчезновение – он довольно убедительно оправдывался, но вожделение имитировал из рук вон плохо. В том, что касается собственного тела, притвориться, сфальшивить невозможно. Его страсть была искусственной, заимствованной из их прошлого. Вот он прибежал и вынужден прощаться – как же, всему виной его супружница, femme fatale,[89] имеющая над ним непреодолимую власть исключительно в силу предоставляемых кредитов. Страданием он заряжался от плеера в кармане – Кларе слышны были жалобные оперные причитания из висящих на его шее наушников.

– Так сложилось. – И он ушел.

Разумеется, так сложилось. Я ухожу и оставляю тебе машинку для пыток, она заводится механически, но твоя память будет заводить ее автоматически.

– Ты сказала ему о беременности?

– Угу. И ты не поверишь, он поцеловал мне руку.

– Многозначительный жест.

– Павел, пожалуйста, перестань.

– Ребенок от него? – кивнул Павел на еще плоский живот Клары.

– Наверное…

– Анализ сделаешь?

– Вообще надо бы в моем-то возрасте… И я бы точно узнала, от кого ребенок… – На самом деле Клара жутко боялась чудовищной иглы, с помощью которой берут на анализ немного околоплодной жидкости. – Но это риск выкидыша. – Ей была известна статистика неумелых анализов подобного рода.

– А Яцеку ты сказала?

– Нет… Я его не хочу… Он не заслуживает…

Она прикрыла отекшие ноги пледом, который весь был в собачьей шерсти.

– Не заслуживает ребенка?

– Ну, я скажу ему через месяц, через два… – Она старалась отодвинуть от головы Яцека гильотину правды. К ней самой эта правда пришла гораздо деликатнее: текла по канальцам предчувствий, просачивалась сквозь частички времени, позволяя к себе привыкнуть.

– Так кто же будет отцом?…

– Я куплю квартиру и буду жить одна.

– Радикальное решение. А вот предположим, что ты сойдешься с Юлеком, – она было запротестовала, но он жестом остановил ее, – а ребенок окажется от Яцека…

Можно было бы рассказать Кларе о бурой мыши – единственной в природе самке, которая хитростью сравнима с женщиной: когда появляется новый, более сильный самец, бурая мышь избавляется от беременности. Но такая притча оскорбила бы ее.

– Я боюсь его депрессии. Мне одной было трудно, а уж если ребенок… Что я сказку ребенку? «Папочка у нас больной и недееспособный»?

– Возможно, его депрессия – однократный эпизод и больше никогда не повторится…

– Мне и этого хватило… Люди меняются… Я не знаю, что у него внутри, кто он на самом деле. Мне это все слишком дорого стоило. Я больше не хочу.

– И ты тоже говоришь о деньгах, как Юлек.

– Я?

– «Мне это все слишком дорого стоило».

– Павел, не придирайся к словам, я не твоя пациентка. Ты не вылечишь меня. Никто меня не вылечит. Я взрослая. Я знаю, чего хочу.

– Хочешь ребенка?

Клара не ответила. Да он и не слушает ее, а только переспрашивает, проверяет, как когда-то перед сессией проверял, хорошо ли она подготовилась. Со времен учебы изменилось только то, что теперь он на месте экзаменатора, – восседает на своем троне врача весь такой важный, среди полок с книгами, встроенных в стены довоенного каменного дома, и предлагает пациенту одноразовые платочки. Использованные валялись на плетеном ковре с тибетским узором. Пять, шесть… Клара насчитала десять. Десять засморканных, заплаканных свидетельств ее поражения.

– То, что у тебя есть деньги, – замечательно, – ласково заметил Павел.

– Да, сейчас это важно.

– Важнее, чем Юлек и Яцек? – усомнился Павел.

– Важнее всего ребенок. А у этих… свои проблемы.

– Клара, беременность не может быть местью.

– Местью за что? За их идиотизм и трусость?

Он погладил ее по голове.

– Клара, у меня найдется для тебя комната, и она всегда в твоем распоряжении. Днем и ночью. Рядом парк, дорожка для матерей с колясками.

Она наконец заметила, что машинально выдергивает нитки из пледа, и смяла их в комок. Детская коляска – это уже что-то очень конкретное.

– Я скучаю по нему. Ненавижу – и скучаю. Это все гормоны, да?

– Разновидность любви.

Он редко употреблял само это слово – «любовь». Идеал любви, некогда воспетый в стихах и легендах, был для него фантастичен и потому неубедителен. А то, как упавшую с пьедестала святости любовь ныне пытаются реанимировать в сериалах и эстрадных шлягерах, и вовсе не укладывалось в какой-либо литературный жанр. Прежде напряжение страсти удовлетворялось в мягких мещанских гостиных, а теперь требуется разрядка еще и в психотерапевтических кабинетах. Когда к Павлу приходили несчастные влюбленные, он, не обнаруживая своего цинизма, выслушивал их, посматривая на насекомых под стеклом. Тела, четко разделенные на голову, туловище и брюшко. Природа, руководствуясь первобытным чутьем, абсолютно правильно разделила мышление, пищеварение и наслаждение размножения. А у млекопитающих, увы, брюшко соединено с туловищем. Хуже того: человек всегда претендовал на главенство разума, силился подчинить ему телесные порывы. Но в любовном безумии, как и в психозе, влечения вырываются наружу – выпячивается брюшко! В своеобразном психическом «мешочке» годами накапливаются обиды и комплексы. Пытаясь соединить потребности брюшка с голосом разума, несчастные изгибаются в самые уродливые психологические фигуры. А все для того, чтобы, отбросив прочь ограничения, налагаемые здравым рассудком, изведать счастье червей и насекомых. Ощутить экстаз самца богомола, которого пожирает самка, наслаждение фиговой мушки, умирающей тут же после совокупления.

– Гормоны беременности? – Павел задумался, разламывая скорлупку фисташкового ореха. Цвет орешков гармонировал с зеленоватыми обоями, выбранными по английскому каталогу, – вот она, вершина мещанского уюта. – Гормоны – наши суфлеры, жаль только, что мы разучились понимать их язык, – процитировал он свое излюбленное определение. Такие определения подобны плацебо: в них нет смысла, но они подходят к большинству случаев, с которыми имеешь дело.

– Но ведь мы – существа более сложной организации, нежели животные. – Клара знала о его увлечении эволюционной психологией.

– Мы слишком сложные существа. Именно поэтому я и упрощаю.

– Тогда скажи мне, почему я не сделала ничего, чтобы удержать Юлека? Я его, можно сказать… выбросила… – Она махнула рукой и опрокинула коробку с платочками.

– И твоя мать не боролась за отца…

– Павел, если тебя бросают, за что тут бороться? Возвращать кого-то – значит, обращать в свою веру… Разве любовь – это религия?!

Собака, не привыкшая, чтобы на ее хозяина кричали, настороженно приподнялась, потревожив спящих щенков. Те запищали, пытаясь снова отыскать утраченные соски.

– Извини. – Клара запихнула платочки обратно в коробку. – Павел, я реву от страха.

– На то я и есть, – присел он перед ней на корточки.

– Ты меня экзаменуешь.

– Нет, я только задаю вопросы, на которые ты сама должна найти ответы и принять решение.

– Ладно.

Спазм в желудке, мучивший ее несколько дней, кажется, прошел.

– Но я могу сделать тебе подарок. Вот этот зарезервирован специально для тебя. – Павел вынул из «манежа» щенка, больше всего похожего на мать. – Дети легче воспитываются, когда в доме есть собака.

– Ага, я с животом и собака. Подтирать за ним лужи, гулять…

– Нам не к спеху, – проговорил он от имени щенка, – мы подождем. Пока что твой песик будет у меня. Как же нас зовут? Нас зовут… – Он приподнял мордочку щенка, словно тот ожидал Клариных предложений.

– Не хочу я собаку!

– Нехочуйский. Ну, старик, фамилия у тебя уже есть, а до имени еще дорасти надо, – вернул он щенка обеспокоенной Пати.

Павел проводил гостью в прихожую, которую переделал из коридора, отвоевав его у соседей в судебном порядке. Он помог Кларе надеть пальто, сам застегнул пуговицы и продел под воротником кремовый шарф. Раньше он был любезен с Кларой, время от времени – галантен, но замашек опекуна она за ним еще не замечала.

– Ах да, чуть было не забыл. – Он вернулся в комнату и принес справочник, раскрытый на нужной странице, придавленной лупой.

– Твои знакомые лечат сумамедом вовсе не зубы.

– Да не болтай почем зря…

– Чутье подсказывает мне, что это хламидиоз. – Он указал в книге подчеркнутое место: «Болезнь, передающаяся половым путем…»

Клара могла и не читать – помнила. У нее промелькнула та же мысль, когда Иоанна дала ей прочитать листок-вкладыш к антибиотику. Но она склонна была поверить скорее в собственную медицинскую некомпетентность, чем в то, что кто-то из Велицких был неверен в браке. Марек, конечно, перец еще тот, но перец на привязи: католические проповеди сделали свое дело. Иоанна во время учебы гуляла с двумя-тремя парнями одновременно, но после брака ее любвеобильность нашла себе выход в чрезмерной материнской любви.

– Вот загадка, – захлопнул Павел справочник. – Супруги в одно и то же время принимают сумамед, и у них нет ни ангины, ни бронхита, ни рожи. Дополнительный вопрос: кто кого заразил?

Клара оперлась спиной на мягкую стену. Звуконепроницаемые пластины под тиснеными обоями гарантировали сохранность врачебной тайны и защиту от шумного вмешательства соседей. Приглушенные таким образом голоса приобретали интимные нотки.

– Это невозможно. Если их знать… Она бы никогда не изменила мужу.

– Иоанна? – Павел иронически усмехнулся. – Да? – Он был уверен, что речь идет об Иоанне. – Наводящий вопрос: почему лекарство от венерической болезни прописывает дантистка? Ты ее видела?

Клара пожала плечами:

– Мимолетно.

– Этого достаточно. Мы правильно оцениваем человека в первые три секунды, все остальное только сбивает с толку. Расскажи, какое было первое впечатление.

– Фифочка, женские прелести напоказ: выпяченный зад, грудь вперед, бабета… – увлеклась Клара описанием.

– Дальше, дальше, – поощрял ее Павел. – Какие ассоциации?

– Задница, грудь, бабетта, ну… многоэтажный торт… – Клара слушала себя с возрастающим удивлением: откуда в ней столько ехидства? А вот и вывод: – Многоэтажный торт… свадебный торт?

Вот он – предмет мебели, ради которого ее муж разрушил дом, оставил семью и детей. Кровать…

Иоанна лежала на кровати, обложившись подушками, будто запасами жира на черный день, на время голода, когда она будет по нему выть.

Под боком – поднос, накрытый льняной салфеткой, на котором успокоительные настойки и коробочка ксанакса, которую привезла Клара. Дети у матери. Иоанна должна прийти в себя, приготовиться к возвращению Марека.

Они должны попробовать еще раз. Она встанет, накрасится, оденется. Выйдет из спальни. Мать привезет детей. Марек, как обычно, войдет через террасу, и они сядут за стол обедать. Страх потери вновь объединит их в семью. Они снова привыкнут к самовосстанавливающемуся счастью повседневности – к тому самому счастью, которое Марек в один прекрасный день, вернувшись с работы, разрубил своим признанием:

– Я влюбился. Ухожу. – Казалось, собственная искренность удручила его.

Чашка выскользнула из рук Иоанны, смазанных кремом, – она только что вскапывала в саду грядки.

Это было самое ужасное мгновение в ее жизни. Чашка из серии «Мария», купленная много лет назад, кувыркнулась в воздухе, ушком вниз – как головка ребенка, который занимает правильную позицию перед выходом из матки. Падение было неминуемым, как родовые схватки, – после них уже ничего не будет так, как прежде.

Иоанну били судороги – все ее тело содрогалось в панике. От чего защищаться? Что спасать? Звон разбитой чашки вырвал ее из оцепенения. Неведение и самообман рассыпались, разлетелись на множество острых ранящих осколков.

– Влюбился… – безотчетно повторила она.

– Да.

– В кого? – Из-под халата видны были ее короткая девичья сорочка и босые ноги.

– Это не важно.

Он не снимал пальто, не разувался, как обычно делал дома, а стоял словно чиновник, взывающий к закону – на этот раз к закону о своей свободе.

– Ты спятил? Мы женаты, у нас дети… а ты – «не важно»?!

– Она здесь ни при чем. Она ни в чем не виновата.

– Кто? В чем?

«Он защищает другую, заступается за нее? Она для него важнее?» – Иоанна чувствовала себя ограбленной – у нее украли ее привилегии. Ей еще хуже, чем тем арабским женщинам, которые каждую минуту готовы принять мужнин приговор: «Я тебя прогоняю». И они убираются прочь, обвешанные украшениями, которых никогда не снимают, – единственным полагающимся им имуществом. Имуществом Иоанны был ее брак.

– Я заберу некоторые вещи, поговорим потом. – Он даже не взглянул на нее – не бросил ей этой милостыни.

– Ничего ты не заберешь и никуда не пойдешь. Скажи мне…

Мысленно она пыталась соединить разрозненные обрывки подозрений, словно разбитый фарфор. Эльжбета. Частично она заняла их дом уже тем, что постоянно фигурировала в разговорах: «Эльжбета советует то, Эльжбета советует это, Эльжбета сказала, Эльжбета рекомендовала, да неужели же Эльжбета не разбирается?» С новыми белыми зубами Марек помолодел. Он стал больше работать, у него пропало желание нежничать, заниматься любовью.

– Скажи мне, это она? – спросила Иоанна, указывая пальцем на его рот.

Охотнее всего она бы кулаком выбила ему зубы, выдрала бы их вместе с корнями.

– Да.

– Ты сошел с ума. Эта скурвленная бабища?!

Марек съежился – бич оскорбления задел и его.

Иоанна быстро классифицировала в голове эмоции, отделяя их от здравого смысла. «Если оскорблять, бросаться на него с кулаками, это только облегчит ему бегство. Вопль: "Убирайся!" тоже усугубит дело – в суде он скажет, что я выгнала его из дому. Стоп… В каком суде? Развода не будет. Он сошел с ума».

– Марек, раздевайся, садись… Это твой дом, ты не должен никуда уходить.

– Нет, я все сказал. Я не буду тебе лгать.

– А дети? Их тоже уже…

– Как-нибудь договоримся. Я буду их забирать на время или здесь видеться… Они поймут. В школе столько детей, у которых родители…

– «Договоримся»? С Богом ты тоже договоришься? Он отпустит тебе все грехи на исповеди?

Марек ушел в ванную. Иоанна встала под дверью.

– Давай пригласим ксендза, – поскреблась она в дверь.

Она сумеет сама себе быть адвокатом. Марек не слушает жену, но ведь он пока еще ее муж!

Иоанна заглянула в ванную. Марек собирал туалетные принадлежности. Его коричневый портфель, всегда полный бумаг, был пуст и, как вакуумный шлюз между ее миром и миром другой женщины, втягивал в себя зубную щетку, бритву…

– Останься, сядем и поговорим, как люди… После двадцати лет брака не уходят вот так, без причины, Марек, приди в себя!

– Я никуда не исчезаю, я буду на телефоне. Так будет лучше, честнее. И мне не нужен ксендз, я буддист.

– Что? Ты ведь ходишь в костел…

В воскресенье они были на мессе. Он не принял причастия, что удивило Иоанну, но у них там в «Opus Dei» свои порядки, подумала она тогда и не стала задавать вопросов. Разве можно сменить веру за одну неделю? А жену – за один день?

– Буддизм не запрещает ходить в костел. Названия – лишь ограничения, накладываемые на дух. – Он произносил слова машинально, думая о чем-то другом. – Буддизм – это не выбор, это необходимость.

– Чья постель, того и религия?[90] Таков твой выбор?

Просто сказать «это она переделала тебя» означало бы признать ее преимущество. Иоанна решила вообще не упоминать об Эльжбете, об этой сволочной бляди, которая подлизывалась к ней, притворялась другом семьи и выпытывала домашние секреты. Небось она терлась об него сиськами, когда «поправляла пломбочки», гладила его по щеке: «У меня не бывает больно, я не отягощаю себе карму чужим страданием. Я буддистка, это скорее философия, чем религия».

– До этого нужно дорасти. – Он оставлял позади жену как низшую, изжитую форму своего развития.

Иоанна чувствовала, как в ней поднимается ярость. Сейчас она была способна разорвать его в клочья. Но потерять контроль над собой означало потерять очки. Потом, вместо того чтобы разговаривать, она вынуждена будет извиняться, и у него появится преимущество… Да оно у него уже есть: это ведь он диктует условия, сообщает, когда придет и что будет делать дальше. Прежде чем он ушел, Иоанна вынудила его согласиться на сеанс брачной терапии.[91]

На пороге Марек огляделся, не забыл ли чего. Фотография понтифика покрылась каплями влаги, стекающей с лиловых веток сирени, срезанных Иоанной после дождя и поставленных в вазу на серванте.

«Ты знаешь, с каким трудом я на это решился, – мысленно обратился Марек к Папе. – Я весь изломан – Габрыся, мальчики… Иоанна не сделала мне ничего плохого, я ее люблю. А то, что я тебя не послушал… Что ж, я сам себя не слушаю. Говорю себе: Марек, останься… и ничего не выходит. Ты же видишь – это сильнее меня».

– Я пошел, – тихо сказал он на прощание Иоанне.

– Чем я могу вам помочь? – вежливо спросила врач.

Ее не замаскированная одеждой полнота, пожилой возраст, очки в старомодной коричневой оправе растрогали Иоанну, у которой и так глаза были на мокром месте. Эта женщина была похожа на ее бабушку. Бабушка приводила малышку Асю в свой овощной магазин, брала ее на руки, утешала, когда она капризничала. Взрослая Иоанна, спускаясь в подвал и вдыхая запах гниющей моркови и проросших картофельных клубней, словно возвращалась в свое пронизанное солнечной беззаботностью детство.

Открытые взору молочно-веснушчатые плечи психоаналитика, казалось, поощряли к тому, чтобы, как ребенку, припасть к ней на грудь и поведать свои отнюдь не детские проблемы.

– Слушаю вас. Чем я могу помочь?

Нескольких фраз Иоанны, едва сдерживавшей рыдания, и нескольких неохотных ответов Марека хватило для того, чтобы врач смекнула: шансов у этой пары нет.

– Если вы, – она обратилась к Мареку, – считаете, что приходить ко мне не было смысла, то почему же все-таки согласились прийти?

– Жена настояла, – признался он, поправляя галстук.

С тех пор как Марек влюбился в Эльжбету, в ее гладко выбритую киску, он нечасто говорил правду. Но вот сказал – и смелость, долго подавляемая необходимостью изворачиваться перед законной супругой, внезапно проснулась.

– Никаких поучений я слушать не стану, поскольку ничего нового не узнаю. Это напрасная трата времени и денег! – выкрикнул он в лицо Иоанне. – Вот, пожалуйста, – выхватил он из внутреннего кармана пиджака бумажник и отсчитал половину гонорара. – Прошу вас. Большего вы, пани, не заслуживаете.

Лишняя жена и ненужная врач остались одни в просторном кабинете – слишком много места, и в то же время слишком тесно. То же ощущение, с уходом Марека, преследовало Иоанну и дома. Она бродила по одноэтажному коттеджу, перебирала вещи, откладывала в сторону те, что он не успел забрать. На верхней полке раздвижного шкафа она нашла папское благословение их брака, оправленное в рамочку. Серийная продукция Ватикана, рассчитанная на пилигримов. В заготовленный бланк с факсимильной подписью и печатью Иоанна Павла оставалось лишь вписать имена. «Подождал бы несколько лет – и можно было бы вписать другое имя»… Иоанна бросила благословение в черный пакет.

А еще в шкафу мог быть кнут… Иоанна случайно нашла его после Пасхи, когда искала весенние ботиночки Мацека. Придвинула лестницу – и наткнулась на загадочную коробку. Изнутри выпал чек из секс-шопа.

– Марек, что это?

– Ох… – Он смешался. – Надо же было тебе это выискать…

– Зачем это?

Кнут был витой, из черной кожи, к концу сужающийся до толщины ремешка.

– Ну… понимаешь… – Пробуя бич, Марек хлестнул себя по пальцам.

– А-а, вам приказали, да? – сочувственно спросила она.

Соседка рассказывала ей, что мужчины, принадлежащие к «Opus Dei», практикуют самобичевание – такую умеренную разновидность умерщвления плоти, призванную вырабатывать самодисциплину и стойкость. Впрочем, кнут из шкафа вскоре исчез. «А я ему поверила, идиотка. Покаяние, как же. Да ведь он тогда уже увлекся буддизмом и вовсю забавлялся с этой блядью. Самому Мареку мысль о порке кнутом и в голову бы не пришла – он за двадцать лет супружеской жизни не выдумал ничего пикантнее шлепков по заднице. А у той девки – кнуты, черные кожаные прибамбасы… Да с кем же я жила, Господи?!.»

Иоанна, волоча пакет с мусором, подумала, что рамка пригодится ей для кондитерской. Она вставит в нее диплом за победу в конкурсе на самые вкусные пончики. Иоанна вынула из-под стекла благословение, разорвала его и смяла.

Она хотела было сорвать с серванта и поблекшую фотографию Иоанна Павла, но потом решила оставить. «Вот, посмотри-ка, Святой Отец, – сунула она понтифику под нос растерзанную картонку, – Бог создал женщину, а с мужчиной напортачил. Прости меня, – перекрестилась она кулаком и пренебрежительно махнула рукой. – Во что же он верил? – это я о Мареке. – Оставил меня и самого Христа… ради расфуфыренного идола?»

Иоанна никогда особо не жаловала ни обряды, ни ксендзов. Она исповедовала мужицкие устои предков: духовенству не верить, а Иисуса с Марией чтить. Иисус был истиной, а Марек предпочел абсолютную ложь. Все это время он лгал вовсе не для того, чтобы избавить от страданий ее, Иоанну; он лгал, защищая себя, лгал для собственного удобства. А в тот вечер, произнеся «ухожу», он, не церемонясь, вывалил прямо в доме остатки их рухнувшего брака – убирай, мол, сама, копайся во всем этом, ищи свою вину.

Иоанна не могла ему простить гордыни, с которой он уходил, притворно пытаясь скрыть ее под маской сожаления. Он получил свободу, он остался невредим. Как же, уходит ведь мужчина, а женщина всегда остается брошенной.

«Как бы ты посмотрела на четвертого ребенка?» – усыплял он ее хлороформом лжи. Иоанна помнила биологический кружок в лицее, где лягушек сначала усыпляли хлороформом, а потом делали вивисекцию, вскрывая их подрагивающие тельца. У Клары это ловко получалось, а Иоанне было противно. Потому она и расторгла их детский обет – всегда быть вместе, отказалась от медицины и выбрала юриспруденцию. Искать правду, находить резоны нравилось ей больше, чем копаться во внутренностях.

И с Мареком она не упустила своего. Недавно они подписали у нотариуса временное соглашение, регламентирующее их обязанности по отношению к детям и выплату алиментов. Развод – дело дорогостоящее, пока что он никому не нужен.

Иоанна благословляла свою идею насчет кондитерской. «Сладкие словечки» приносили ей доход, кроме того, ее голова была занята делами, а не только смакованием своего горя. Продавалось все, до последнего пирожного; Иоанне пришлось нанять еще одну продавщицу.

Домашние обязанности также вынуждали Иоанну держать себя в форме – не станешь же плакать при детях! Накануне она отправила старших на каникулы и осталась вдвоем с Мацюсем. Выкупав его и уложив спать, Иоанна целовала его теплое тельце: «У тебя нет папы, но у тебя будет кое-что получше – намного лучше… правда, я сама еще не знаю кто…» Если верить Монике Зелинской относительно «шрама, оставшегося от матери», не мешало бы выяснить: какой лее шрам остается от отца? От отца, который разрубает семью, отрезает себя от нее? «Шрам на мозге», – ехидно предложила бы Иоанна, имея в виду глупость Марека.

Сынишка доверчиво вжался в нее, а она лежала и размышляла: что же из него вырастет? Станет ли он настоящим мужчиной? Впрочем, все признаки настоящего мужчины закладываются у ребенка до третьего года жизни, а потом он только растет, не так ли? Нет уж, она воспитает его иначе. Мудрее.

Вот взять Михала. Раньше Иоанна гордилась тем, что он похож на отца. Теперь – нет. «Моя кровь!» – повторял, бывало, Марек, когда Михал упрямо стоял на своем, стремился к спортивным подвигам, которые явно превышали его возможности. «Твоя кровь?! Не кровь здесь твоя, а только сперма!» – заорала бы сейчас Иоанна. Но она видела результаты отцовского воспитания. Их сходство нервировало ее уже тем, что Михал принял сторону отца. Казалось, он делает Иоанне одолжение, оставаясь жить дома.

– Это ранний бунт, вызванный слишком ранним столкновением со взрослой жизнью, – сказал Павел, когда Иоанна спросила у него совета, как ей вести себя со старшим сыном.

Мацюсь принялся ныть. Иоанна покачала его, пощекотала маленькие ножки, которыми он перебирал, куда-то торопясь во сне.

Зазвонил домофон.

– Яцек Вебер, – доложил охранник.

Иоанна надела поверх пижамы легкий халат. Единственной причиной, по которой к ней мог явиться Яцек, да еще и без предупреждения, могла быть Клара.

– Я проезжал мимо. Возвращаюсь из Кракова, – вошел он через открытую террасу.

Иоанна давно его не видела. Яцек похудел, сгорбился, говорил в замедленном темпе. Через плечо у него висели сандалии.

– Посидим здесь, снаружи? – опередил он Иоанну, которая уже собиралась пригласить его в дом. – Приятная ночь.

– Ладно, – пошла она раздвинуть двери спальни, чтобы слышать Мацюся. – Комары кусаются, зажги свечку. Спички в цветочном горшке.

Яцек достал спички из горшка. Иоанна вернулась с бокалами, нанизанными на пальцы, которые позвякивали друг о дружку. Початая бутылка вина, из которой Иоанна попивала вечерами, стояла под плетеным ивовым креслом.

– Все еще охотишься? – спросила она, заметив, как Яцек всматривается в небо.

– Что? Что, прости?

– Метеоры, – напомнила она.

– А-а, нет. Просто так таращусь. Я не пью, у меня лекарства, – остановил он ее, прежде чем она успела налить вино и во второй бокал.

Иоанна и не догадывалась, каких усилий ему стоило притащиться сюда, убедить себя в том, что разговор – не пытка. Антидепрессанты, которые он снова принимал, действовали еще не в полную силу. Еще не был соткан прочный кокон из нервных соединений, который отделил бы его от собственного гниющего и разлагающегося «я». После встречи с инвесторами Яцек почувствовал себя лучше и свернул с краковской трассы, намереваясь заехать к Иоанне, чтобы узнать от нее что-нибудь о Кларе. Но, выйдя из машины и дойдя до дома Велицких, он утратил мотивацию – потерял ее подобно тому, как теряют сознание от усталости. Яцек опустился на каменные плиты террасы, еще сохранявшие солнечное тепло, и теперь заставлял себя говорить ни о чем.

– Когда-то люди думали, что небо стеклянное и небесные тела, сталкиваясь, звенят вот так, – он толкнул ногой столик, и бокалы снова зазвенели.

Иоанна ждала вопросов, упреков… Клара объясняла ей, что депрессия – это душевная болезнь. Если это действительно так, то у Яцека – легкая форма сумасшествия. Он всегда был немного сумасшедшим, а, утратив с возрастом робость, перестал скрывать свои навязчивые идеи. Как же, а боязнь штрих-кодов? И почему он ушел из процветающих «Польских подворий», чтобы строить никому не нужные «умные дома»?

– «Травки» хочешь? – Иоанне самой хотелось. Всего пара затяжек – и им обеспечен более или менее приятный вечер.

Она прикурила от коптящей свечи. Последнее время, чтобы не сломаться, она прибегала к небольшим дозам средств, способных отодвигать действительность ровно на столько, чтобы можно было без опасений сделать следующий шаг. Вино, «травка», ксанакс создавали иллюзию такой безопасности. А какая разница? Раньше она ведь тоже жила иллюзией, хотя была убеждена, что это и есть ее настоящая жизнь.

«Травку» Иоанне дала Габрыся, и расслабиться она позволяла себе лишь перед сном.

– Возьми, я не могу смотреть, как ты мучаешься, – вручила дочка ей свой запас. – У меня потому и есть, что я сама не дымлю, – успокоила она Иоанну, которая уже вознамерилась прочитать ей свою материнскую проповедь. – У всех есть.

– А Марек… не против? – Яцек слегка затянулся и отдал самокрутку.

– Марек? Он ушел. Клара тебе не говорила?

– Говорила, но я не думал, что все настолько серьезно…

– Во-от как? – попыталась она улыбнуться, но улыбка вышла жалкая. – А у тебя как дела? – поймала она себя на нечаянном ехидстве.

– То же самое, что у тебя. Я не знаю почему. У нее кто-то есть…

Яцек почувствовал себя глупо: его слова она может воспринять как жалобу.

Иоанна поняла, что он и не думает у нее что-то выпытывать.

– Не знаешь почему? Думаешь, я знаю? – Ей было трудно усидеть в кресле. Яцек поджал ноги, позволяя ей пройти. – «Кто-то другой» – это достаточное основание? Глупая зубодерша? И это – причина? По свету шатаются тысячи шлюх. Я не знаю, почему люди уходят из семьи. Может быть, без причины?! – Она споткнулась о железный столик и упала на колени.

– Ушиблась? – Яцек пододвинул к ней шезлонг.

– С-с-с, щиколотка. – Она попыталась встать и снова опустилась на землю, потирая ногу. – Ничего, пройдет.

Они умолкли. По поселку тихо проезжали респектабельные автомобили. Откуда-то издалека доносился смех, откуда-то – музыка, будто чужие дома не могли вместить переполнявшую их радость и выпускали излишек через окна и двери. На светлом блестящем халате Иоанны виднелись пятна земли и крови от ссадины на руке.

Яцек пошел за перекисью.

– Не разбуди Мацека, – попросила Иоанна. – Можешь переночевать у меня. Перекись в кухне на подоконнике.

Рядом с пластиковой бутылочкой стояли фотографии детей. А вот один старый снимок – Клара, он сам, Яцек, Иоанна с Габрысей – у Габрыси недостает передних зубов. Когда-то они все вместе ездили в горы. Эта фотография закрывала другую. Яцек отогнул уголок – Марек с грудным младенцем.

– Эй, ты нашел?!

Он полил Иоанне перекисью на содранную кожу.

– С ногой все нормально, – повертела она ступней. – Надо же, я разбила колено. Господи, когда я последний раз разбивала себе колено? В начальной школе. Мы залезали на железные гаражи и прыгали вниз.

– А мы ходили по Луне.

– Как это?

– Честно.

– Дану…

– Ложишься на землю – вот растянись, – он лег подле Иоанны, – ноги вверх, как для «велосипедика», – и пожалуйста. Вот тебе и прогулка по Луне.

Иоанна выпрямила ноги и стала повторять вслед за Яцеком. Ее широкие брюки опали, обнажив икры. Яцеку захотелось дотронуться до стройной женской ноги, провести пальцами по тонкой щиколотке до ступни. Он мог бы сделать это под предлогом того, что Иоанна ушиблась, – проверить, не растянула ли она связки. Ему хотелось почувствовать напряженные сухожилия под тонкой колеей. Растрепанные волосы Иоанны почти касались его головы.

Иоанна не занималась спортом со времен молодости, и состояние, которое она испытывала, больше напоминало ей чувственную истому.

– Я вступила в Млечный Путь.

Он склонился над ней:

– Нет, это Дракон. Что-то его заслоняет.

– Флаг. Бесит меня этот флагшток, – сказала она, поднимаясь. – Его молено выкопать?

Яцек взошел на холмик, в который был вмонтирован шест.

– Солидная конструкция. Болты, бетон. Наверняка метра на полтора вглубь.

– Что, экскаватор нужен? – переспросила Иоанна. – Он обещал забрать его после каникул. Что мне, все лето на это смотреть?

– Можно его иначе убрать. – Яцек постучал по древку. – Пила у тебя есть?

– Электрическая, – похвасталась Иоанна, готовая уже сейчас, прихрамывая, бежать в гараж.

– Не ночью лее!

– А ты найдешь время заскочить ко мне как-нибудь?

– Можно будет утром… Так я могу переночевать? – Его энергия куда-то испарилась, душа будто снова провалилась в какую-то яму.

– Конечно. Хочешь – в гостиной, хочешь – в какой-нибудь из комнат детей, они уехали. Где тебе удобно.

Она пошла к плачущему Мацюсю.

Яцек выбрал диван в гостиной – ближе всего к террасе. Он сидел, сгорбившись, и думал о том, что потратил слишком много сил: четыре часа вел машину, потом разговаривал с Иоанной…

– Ты плохо себя чувствуешь? – спросила она, принеся ему постель.

– Я не в форме.

Иоанна, не привыкшая к проявлениям мужской слабости, почувствовала себя в некоторой растерянности.

– Это все не мое дело, – извиняющимся тоном произнесла она.

Дурачась там, на террасе, они будто отодвигали самый важный для обоих спор – спор друг с другом и спор каждого с самим собой. «Почему мы ничего не знали, черт побери, пусть хоть кто-нибудь что-нибудь сделает!..»

– Ты симпатична мне, Иоася, не волнуйся, не для того я приехал, чтобы тебя допрашивать. Это у меня… вырвалось. Знаешь, я все время об этом думаю.

– Знаю. Я тоже. Доброй ночи.

…Она проснулась с ощущением, что что-то не так. За спущенными жалюзи пели птицы – именно те птицы, которые должны петь в июне на рассвете. Иоанна не различала их. Соловей? Жаворонок? Помнила она только чудного самца сойки. Бежевый, с голубыми крыльями, он подражал услышанным звукам: кошачьему мяуканью, вороньему карканью, человеческому смеху. Только что в своих руладах он изобразил нечто напоминающее автомобильную сирену и умолк. Мацюсь посапывал Иоанне в ухо. Она открыла глаза. Рядом с Мацеком, свернувшись клубком, спал Яцек. Он даже не разделся – накрылся одним пододеяльником.

Перед сном Иоанна приняла символическую дозу ксанакса, крошку от таблетки – не могла же она погрузиться в беспробудный химический сон, когда рядом маленький ребенок. Ночью ей почудился какой-то шум и туманный силуэт Яцека в дверях. Ясно, это был не сон. Яцек пришел к ней в кровать. Неужели антидепрессанты стерли из его сознания все правила приличия? Тогда почему он не лег рядом с ней? А может, наоборот: он в своем безумии надумал провести с ней ночь, за этим и приехал, а лекарства вернули ему здравый рассудок? Или же он лег рядом с Мацюсем, желая ощутить его запахи и понять, каково это – иметь ребенка? Застань их сейчас кто-нибудь посторонний – принял бы за семью: жена, муж, а между ними сын. Мацюсь удобно разлегся поперек кровати, Яцек подложил руку под голову. Вокруг его сильно зажмуренных век пролегали припечатанные печалью темно-синие тени.

На окне слегка подрагивала занавеска, тронутая солнечным светом. Дыхание мужчины и ребенка смешивались с пением пробудившихся птиц. Но летнее утро в идиллической спальне должно принадлежать ей и Мареку. А Яцек в куртке и джинсах, свернувшийся подобно эмбриону, – не более чем жестокая шутка, жалкое напоминание о нормальной жизни, которую она, Иоанна, утратила.

Каждый раз после прихода Марека Иоанна включала посудомоечную машину на самый длительный режим – сто шестьдесят пять минут, хотя мыть надо было всего один стакан, из которого он пил, или его ложечку и блюдце. Все равно она не изживет его следов, они будут появляться в самый неподходящий момент. «Этот трус и лжец установил самый высокий флагшток в районе! – Злость придала Иоанне сил, и она резко поднялась с кровати. – Громче всех молился… Небось сам себе и молился, святоша чертов. Устроил нам жизнь… жизнь, которая крутилась вокруг этой жерди, вокруг его представлений о порядочной семье!..»

Иоанна закрыла окна и двери, затем вытащила из гаража пилу – Марек от нечего делать пилил ею дрова для камина. Нашла розетку, включила. Она не будет ждать помощи от Яцека. Она не будет больше ждать помощи ни от одного мужика – ни помощи, ни спасения.

Иоанна с трудом удерживала тяжелую пилу, топя в оглушительном скрежете свою ярость:

– Проваливай! Проваливай вместе со своим тотемом!!!

Первое предчувствие, первая мысль о ребенке посетила Клару еще перед Пасхой, в магазине игрушек.

– Выберешь сама. – Юлек привел ее в магазинчик «Фабрика мишек», чтобы Клара выбрала себе подарок на день рождения.

В корзинах, в ожидании набивки силиконовыми шариками и возможности получить собственный голос, лежали разнообразные плюшевые оболочки мишек. Продавцы в старомодных фартуках мастерили мишек прямо на глазах у детей – достаточно было выбрать шкурку и электронный чип с понравившимся голосовым сопровождением. Клара была удивлена тем, что малыши не просто спокойно смотрят на то, как портняжные иглы вонзаются в мишек, но и приходят от этого в неописуемый восторг. Ее, взрослого человека, и то ужасала вся эта порнография, хотя, будучи маленькой девочкой, она не раз потрошила собственные игрушки, желая выяснить, что у них внутри. Она шарила в опилках, натыкалась на проволочки, которые удерживали бусинки глаз, но подобные «вскрытия» не пошатнули ее веры в волшебную подлинность кукол и мишек, способных выслушивать детские тайны и так же, как она сама, испытывать огорчение и радость от наказаний и поощрений.

– Какой тебе больше всего нравится? – извлекал Юлек из корзины меховые заготовки со свисающими лапками.

Стоя позади Клары, он незаметно терся о нее, давая понять, какая у него под плащом мощная эрекция и что он желает ее в любое время и в любом месте.

– Вот этот, темно-коричневый, – выбрала она самого неуклюжего.

– Чипы вон там, – указала набивщица на старшего продавца.

Своим стремлением к совершенству старший продавец напомнил Кларе Минотавра, исправлявшего пациентам носы. В его операционной стоял примерно такой же стук инструментов, долбивших кости, как в мастерской, где обрабатывали мрамор.

– Эй, – окликнул Юлек продавца, поглощенного работой, – мы хотим выбрать голос для нашего мишки.

Продавец принялся демонстрировать имеющийся ассортимент: одни рычали в разных тональностях, другие мурлыкали, третьи храпели, четвертые громко зевали. Звуки были слишком механические и не вызывали приятных эмоций.

– Можно самим записать то, что вы хотите, – предложил продавец и дал им специальное устройство. – Говорить вот сюда, нажимать здесь. Десять секунд. Пожалуйста, идите за ширм очку. – Ему явно не терпелось от них избавиться – отовсюду напирали детишки.

В клетушке размером с кабинку для автоматического фото они, целуясь, тихо, чтобы никто не услышал, записали любовный стон, имитирующий оргазм. Юлек, фривольно причмокивая, в последнюю секунду добавил:

– Клар-р-ра, ням-ням.

Развеселившись, они отдали мишку на упаковку.

– Имя? – официальным тоном спросила девушка, заполнявшая мишкино свидетельство о рождении на коробке.

– Об этом мы не подумали… Винни-Пух? – предложил Юлек.

Чтобы придать игре еще большей правдоподобности, Клара стала яростно бороться за мишкино имя. Остановились на Бартеке.[92]

– Что ж, мишка твой, тебе и называть, – уступил Юлек.

Первый совместный вечер они провели в «Kid's Play». На день рождения вместо обыкновенного подарка Клара получила поход в магазин игрушек. «Павел непременно нашел бы связь между этими двумя фактами, – подумала она. – Возможно, он предположил бы, что Юлек, заставляя меня играть, примеряет на меня материнство…» Клара так и не удосужилась выяснить, почему на протяжении стольких лет у них с Яцеком не получилось завести ребенка, – физиологических препятствий к этому не было, ни один из супругов не страдал бесплодием. «Быть может, вовсе не мы решаем, а действительно гены. – Клара верила в мудрость природы. – Павел говорит, что подсознанию нужно всего три секунды, чтобы отыскать в толпе самого подходящего партнера. Гены учились такому подбору миллионы лет… Вот если бы с Юлеком… Мне кажется, когда я на него смотрю, его организм ежесекундно производит тысячу сперматозоидов. Тысячу новых вариантов меня…»

– Клара! – Юлек вырвал ее из раздумий. – Пани, это не наша коробка, вы перепутали. – Он вернул продавщице мишку из чужой упаковки.

Покидая магазин, они заливались смехом, представив себе мины родителей какого-нибудь ребенка, для которых мурлыкающий оргазм пушистой игрушки стал бы шокирующим откровением.

Узорчатая коробочка под прозрачной крышечкой – как свидетельство о рождении Бартека. Коробку с мишкой Клара засунула в ящик стола в своем кабинете. Этот экстравагантный подарок был единственной неосторожностью, которую она себе позволила, скрывая от Яцека свой роман. Иногда, желая поднять себе настроение, она доставала Бартека и слушала запись.

Однажды, когда вот-вот должен был прийти пациент, механизм заело, выключить его было невозможно. Клара пыталась было замаскировать звуки, закутав мишку в полотенца и спрятав в шкаф, но это не помогло – слышно было все равно. Выбросить его в мусорный бак? Но подумать только: если эти звуки с возгласом «Клар-р-ра!» услышат соседи? Большинство из них не знали акупунктурщицу в лицо, арендующую помещение на первом этаже, но имя наверняка помнили все, поскольку у домофона висела большая золотистая табличка: «Клара Вебер, врачебный кабинет…». Схватив хирургические ножницы, Клара вспорола мишке брюхо по шву, вынула чип и раздавила его каблуком.

«Инфантильный, дурацкий подарочек», – подумала она, но мишку не выбросила, решив, что оставит его будущему ребенку как сувенир, предшествующий его рождению, как напоминание о том, что его родители были счастливы. «Но Юлека ли это ребенок?… С другой стороны – почему после стольких лет бездетности это должен быть ребенок Яцека?…»

Своей беременности Клара радовалась две недели. Потом сильное кровотечение выполоскало из нее месячный зародыш. Сперва Клара не поверила результатам анализов, диагностирующим выкидыш: слишком уж часто в своей практике она встречалась с лабораторными ошибками и вынуждена была отправлять пациентов на повторное обследование. Выйдя из гинекологического отделения, она купила три разных теста, и каждый из них показал только одну черту. Ее можно было трактовать как «минус». Клара минус ребенок равняется… чему? – спрашивала она себя.

Павел посоветовал ей пройти курс психотерапии. Она решила отложить это на потом. Душевное равновесие понемногу возвращалось к ней. «Я – мать? Не гожусь я в матери, – признала она. – Я и не мечтала об этом. Природа на мгновение заколебалась – и тоже отказалась от меня». Кровь вымыла новую жизнь из ее тела – должно быть, оно, это тело, не было в состоянии обезопасить эту новую жизнь. «Может, я лишена инстинкта материнства – этого не зависящего от сознания рефлекса, благодаря которому сначала судорожно сжимаются мышцы матки, чтобы удержать ребенка, а потом рук, чтобы обнимать его, уже родившегося, и не отпускать от себя, пока не вырастет?»

Болезненнее, чем потерю ребенка, которого так и не успела полюбить, Клара переживала уход Юлека. Впрочем, она смирилась как с первым, так и со вторым. Видимо, в геноме зародыша была какая – то ошибка, как было ошибкой и ее знакомство с Юлеком. «Ребенок только бы все усложнил», – убеждала себя Клара.

Передвигалась она осторожно – боль в животе еще давала о себе знать. Вновь и вновь проверяться по тестам, напрасно искать в них шанс, который отобрала у нее действительность, – все это ввергало Клару в отчаяние. «Минус», «минус», «отнять», «отобрать», «вышвырнуть»… Вместе с использованными тестами она положила в мусорный пакет и распоротого мишку.

«Мужчина, собираясь заняться сексом, расстегивает брюки, а женщина раскрывает тело…» – Иоанна в примерочной магазина любуется спиной продавца с хвостиком. Вот его майка пропитывается пятнами пота. Она, Иоанна, опирается локтями на стену. Он проникает в нее, он уже в ней, но он такой маленький, что стоит ей подпрыгнуть в туфлях на высокой платформе, которые она примеряет, – и он уже выскальзывает, вот незадача… Парень теребит ее грудь… впрочем, съехавший бюстгальтер без бретелек волнует его больше. Вот он трется о кружевные трусики, на которых еще болтается ярлык. Напоследок он пытается снова втолкнуть в нее пенис, окутанный кружевами, но не успевает, и сперма выливается на новехонькое белье.

– Пролилось, – нежно говорит Иоанна, растроганная его неопытностью, – почти ребенок.

– Простите, пани.

– За что, дорогой?

Он быстро застегивает брюки и улетучивается из примерочной, хотя ноги у него ватные.

Иоанна идет в кассу.

– Чулки, бюстгальтер и плюс двести за секс, – подсчитывает она.

…Да не за тем она пришла в магазин, чтобы провоцировать мускулистого фетишиста, кокетничающего с покупательницами белья. Но его желание она бы исполнила: разве не мечтает он войти в кабинку и заняться там сексом с полураздетой клиенткой? Разве не потому он здесь работает? Ненавязчивая реклама магазина: «Мы удовлетворим не только ваш вкус». Почему бы и нет?

Кассирша обменивается с парнем понимающими взглядами. Кабинка, последнее спасение для женщин, чей размер больше сорокового… или для тех, кому больше сорока?…

Иоанна обуздала свою фантазию. Ей ведь мужчина нужен, а не смазливый вибратор – мужчина, с которым можно поговорить, которого не стыдно представить детям. А там, в кабине, женщина, мечтавшая о быстром сексе, – это была не она. Не Иоанна. Пристыженная, она склонила голову, проходя под камерами наблюдения. И злая, разъяренная мать – тоже не она. Она делает все, что может.

С Мареком приходилось ругаться из-за денег: он давал меньше, чем обещал. Она обозвала его засранцем. Он не придерживается соглашения. Он разлюбил ее, но это, во-первых, недоказуемо, во-вторых, ненаказуемо. Это он развалил брак – так почему же говорить «мне не повезло в браке» должна она?

Единственное, в чем ей везло и где все хорошо получалось, – это кондитерская. Она наняла еще девушек, уже открывает филиал в Варшаве. Логистика бизнеса? В одиночку воспитывать троих детей – тоже логистика, но куда более трудная.

Клара была беременна, но беременность – самый легкий этап: из тебя в ребенка переливается лишь твоя кровь. Воспитание – гораздо более тяжелая трансфузия.[93] Иногда Иоанна кричала, обращаясь сразу к троим:

– Я не знаю, насколько правильно то, что я от вас требую, я не знаю, во что это выльется в будущем, но пока что я этого требую, и вы обязаны меня слушаться!..

…Она возвращалась из магазина и все не могла остыть. Что более унизительно: быть пойманной на горячем в вонючей кабинке или быть оставленной женой?… Продавец лишь делает вид, что хочет женщину, он стопроцентный фетишист, не женщину он хочет, а белье понюхать. Марек в последние годы тоже не занимался с ней любовью по-настоящему. Под видом ласк он засовывал руку ей между ног, нетерпеливо проверяя, мокрая она уже или еще нет. Мокрая, мокрая, она постоянно мокрая – слишком много усилий, пота, слишком много слез, которые приходится глотать молча.

Стоял теплый июньский вечер, и праздник в «Сладких словечках» перенесли во дворик, окруженный белой стеной. Иоанна загодя украсила его деревцами в горшках и китайскими фонариками. Она подумала, что, если декорировать стену тканью и украсить ее венками из золоченых колосьев и цветов, это, пожалуй, будет слишком, ведь, в конце концов, в сфере бизнеса она начинающая. Но ее «Сладкие словечки» процветают, ей – лично ей! – дали кредит, и вскоре она откроет еще одни «Словечки», уже в Варшаве. Это ли не повод устроить вечеринку для друзей и знакомых?

Иоанна осторожно, чтобы не закоптилось стекло, зажигает свечки в миниатюрных фонариках. У нее дрожит веко. Нервный тик случается у нее в моменты расслабленности – такие как сейчас, когда все дела улажены наилучшим образом, а ее гости – кто с бокалами, кто с одноразовыми стаканчиками – прогуливаются среди искусственных деревьев. Вот статная Моника Зелинска, вокруг нее вьется длинноволосый художник. Вот дамы, озабоченные идеями феминизма, – их кружок собирается у нее по субботам. Вот сбились в группу шахматисты – они проводят здесь свои турниры каждый вторник. А те, что в шляпах и в галстуках, – ее клиенты из дома престарелых, и обычно появляются здесь в дни скидок.

Приехали и ближайшие соседи Иоанны по поселку. Для них распад ее брака послужил тревожным сигналом – будто сработала установленная на здании администрации сирена, предупреждая обитателей об опасности. Разумеется, тогда все они, возмущенные уходом Марека, моментально примчались к ней, наперебой предлагая свою помощь и поддержку, хотя впоследствии признали, что их реакция была чересчур поспешной. Не следует осуждать ближних своих: этого не советовал Иисус, этого не рекомендует семейная психология. «Скорее всего, мы переносили на Марека наши собственные фантазии о супружеской измене», – признавались мужья на сеансах брачной терапии под покровительством костела и просили отпущения грехов, связанных с их мужской природой. А жены… те давно знали, кто виноват, считая, что семья и женские амбиции – вещи несовместимые, и кто-то непременно будет страдать. К счастью, в данном случае страдает она. Вот найдет себе мужика, согрешит и не сможет принимать причастия… Соседки уже поджаривали Иоанну на вертеле осуждения, прежде щедро сдобрив ее пикантной приправой своего сочувствия. При этом они попивали кофе из ее фарфоровых чашек, оценивая каждый глоток и каждый кирпичик в здании ее кондитерской.

Иоанна, затянутая в талии широким поясом, выпрямилась, переводя дух. Ей нравится ощущать натиск, преодолевать сопротивление – это заставляет ее совершенствоваться, быть лучше других. И завистливым соседкам, и их очарованным мужьям она посылает ослепительную улыбку от Эльжбеты. Сперва Иоанну угнетала мысль о том, что страдает и плачет она из-за Эльжбеты и что, когда наконец перестанет плакать, то ее белозубая улыбка тоже будет свидетельством мастерства этой блядской дантистки. Подумав, Иоанна решила извлечь из своего положения максимум пользы. «Все то, из-за чего я страдаю, все то, чего не могу из себя вырвать, станет моим достоинством, – пообещала она себе. – Одиночество? Пожалуйста! Я работаю за двоих».

С верхушки фруктовой пирамиды она взяла яблоко и, пока разносила пирожные, усердно его грызла. Время от времени ее посещала мысль, что если бы тогда, на Пасху, она так самоотверженно не готовилась к празднику, не испекла бы тех чертовых пирожных с орехами, Марек не повредил бы зуб, не познакомился с Эльжбетой и сегодня был бы с ними… Ведь у них там на телевидении столько молодых привлекательных девушек… так почему же Эльжбета?… Быть может, Иоанне не следовало быть такой идеальной, такой совершенной домохозяйкой и вполне достаточно было бы выглядеть обыденно, готовить средненько, а все свое совершенство оставить для работы?… Ну что ж, теперь она создает гениальные рецепты пирожных, помогает своим поварам расставлять на них последние акценты – где засахаренную вишенку, где орешек, как будто все эти вишенки и орешки повлияют не только на чей-то аппетит, но и на чью-то судьбу.

Павел привязал Пати к прилавку, а щенка оставил при себе. Героический пафос Иоанны, угождающей гостям, раздражал его: он понимал, что под всем этим глянцем кроется болезненное беспокойство, желание преподать черни урок хорошего вкуса и безупречных манер. Проходя между столиками, Иоанна собирала сливки восхищения: мужественная одинокая мать, настоящая полька, сколько дел переделали эти руки… Павел знал, что вся ее самоотверженность и забота о детях – невидимая броня на обнаженной груди Свободы, сражающейся на баррикадах бытия.

Она подошла к нему.

– Музыка не слишком громкая?

– Нет, они, – он подтянул поводок, указывая на собак, – не боятся шума.

– Я, наверное, куплю детям голдена. У нас когда-то была дворняжка… После ухода Марека собака нас… подбодрит.

– Золотистые ретриверы ласковые, но глупые.

– Да что ты болтаешь, они любят людей, детей обожают.

– Ну вот сама и увидишь, – немного погасил ее энтузиазм Павел. – А у тебя куча знакомых, – с уважением признал он. – Это Габрыся? – помахал он рукой девушке в черном, которая выбирала диски. – Повзрослела.

– Клевая тусовка! – кивнула Габрыся матери на все прибывающих гостей.

– Она обрезала косу?! – подсела рядом Клара. Ее сильно подведенные глаза и губы лишь подчеркивали грусть и печальную гармонию черт, незаметную в повседневности.

– Габрыся? Сама обрезала и даже не пошла к парикмахеру подровнять, – понизила Иоанна голос. – Схватила ножницы – и чик-чик. Отец должен был за ней приехать, но отменил встречу. Она навила косу на палочку, воткнула в цветочный горшок и отнесла ему в офис. Его не было на работе, так она оставила ему записку:

«Лучше цветы в горшках, чем срезанные», и увидела, что Марек убрал их фото со своего стола. Фотографии своей подстилки, правда, не поставил, но детей убрал. Тогда Габрыся сняла блузку и в лифчике пошла на конференцию директоров, продемонстрировав свой вколотый в тело корсет. С Мареком чуть инфаркт не случился – как же, его доченька, голая, с пирсингом, на людях!

– Разумная барышня, можешь за нее не бояться, – убежденно заявил Павел.

– Отплатила ему за все. – Иоанна постоянно следила взглядом за тем, довольны ли ее гости.

Павел отвязал Пати.

– Я пойду собирать ветки.

Он намеревался развести костер в старом песчаном карьере. С ним пошла Клара, ведя на поводке своего Нехочуйского. За кондитерской тянулся реденький лесок. На слабых ветках трепались одноразовые пакетики и ленточки, словно остатки декораций после карнавала покупок в пригородных торговых центрах.

Павел и Клара дошли до впадины, в глубине которой виднелся заржавевший ковш экскаватора. Сойдя вниз, они выбрали место подальше от деревьев; с одной стороны был пологий спуск, с другой – песчаный обрыв. Павел притащил пару заранее припасенных досок, на которых можно было сидеть, и обрубки пней; пригодились и ветки, которые они собрали по дороге.

– Апорт! – бросила Клара палку Пати, чтобы та не растаскивала сложенный хворост.

Павел уже не уговаривал Клару взять Нехочуйского. Со своим психотерапевтом он проанализировал, откуда у него потребность подарить Кларе щенка: это он сам, Павел, нуждался в нежности и, отождествляя себя с собакой, стремился отдать Кларе самую хрупкую часть своего существа. Клара, будучи беременной, искала у него поддержки: правильно ли она поступает, уходя от Яцека и порывая с Юлеком? Тогда, шутя, Павел сказал ей, что самое лучшее воспитание заключается в том, чтобы оградить детей от влияния мужчин. К такому выводу он пришел, выслушивая жалобы своих заплаканных пациенток. Он едва сдерживался, чтобы не сказать им правду: брак – это мезальянс, это союз особей, изначально принадлежащих к разным биологическим видам. Мозг женщины и мозг мужчины различаются между собой. Скрещивание родственных видов, к примеру осла и коня, – возможно, но это вредит потомству, поскольку рождаются бесплодные мулы. «Ваш, пани, брак, ваша любовная связь вредит развитию ваших детей – они вырастут мулами в эмоциональном плане!» Разумеется, он не мог так сказать, это было бы нарушением профессиональных принципов. Но когда он слушал все те ужасы, о которых рассказывали ему заплаканные женщины, его мозг реагировал не по-мужски, проникаясь всей полнотой сочувствия к ним.

Кларе, размышляющей над участью одинокой матери, он подсунул свежий номер «Science»,[94] в котором английские ученые опубликовали результаты исследований строения человеческого мозга у мужчин и женщин. Они пришли к выводу, что у мужчин слабее развиты лобные доли, отвечающие за общественные контакты и планирование деятельности, вследствие чего они способны точно и четко концентрироваться на одной области или же на одной проблеме, обнаруживая слабость в других сферах. Такая особенность функционирования мужского мозга ближе к состоянию аутизма, чем к норме.

– Неужели надо быть английским ученым, чтобы это обнаружить? – сказала Клара, возвращая Павлу журнал. – По-моему, для этого достаточно иметь отца, мужа, брата…

Павел размышлял, не предложить ли ему Кларе жить вместе. Она была единственным человеком, рядом с которым он сам приближался к тому состоянию, о котором ему часто рассказывали пациенты, – потеря контроля над собой, неразумные, ничем не оправданные поступки… Но он уже врос в свое одиночество. Да и за Кларой, увы, тянется хвост привычек, сообщающих ее жизни хрупкое равновесие – такое равновесие можно пошатнуть, всего лишь поставив тарелки на столе в ином порядке… Но Клара была очень важна для Павла. Ради нее он был готов имитировать любовь в миниатюре, довольствуясь ролью заботливого и нежного друга. Он, сторонник глубокого психологического анализа, к своему собственному случаю применил бы даже бихевиористскую терапию, которой всегда пренебрегал. Он бы дрессировал сам себя. Был бы собакой, слюноотделение которой зависит от колокольчика, возвещающего о времени приема пищи. Наградой бы ему стала не любовь – он не верил в нее, – наградой стал бы ребенок, возможность наблюдать его с самого рождения, отслеживать прогресс, процесс его превращения в полноценного человека… И, что немаловажно, – разгадать феномен: почему уже у двухлетнего ребенка интеллект выше интеллекта самой умной собаки?

Человек – самый жестокий хищник в природе, и этот хищник мечтает о безоговорочной любви. Как вот он, Павел. В ресторане, разрезая блюдо ножом, он боялся, как бы не ошибиться на несколько сантиметров и случайно не перерезать горло кому-нибудь сидящему рядом. До безумия же – а ведь безумие и есть истинная природа человека! – расстояние гораздо короче, чем те несколько сантиметров, это-то Павел знал из собственной практики. Однако такие откровения, как и предложение: «Давай жить вместе» – он должен оставить при себе. После того как Клара потеряла ребенка, это тем более неактуально.

Павел поднялся на обрыв. Из-под ног струйками осыпался песок. Павел не двигался. Внизу Клара играла с собаками, носившимися вокруг нее.

– Я прыгаю, – заявил он.

– Ага, как же.

– Честно, – придвинулся он к краю.

Если бы произошел обвал, опаснее падения был бы песок, которым бы его завалило с головой.

– Павел, отойди оттуда.

– Слишком поздно, – дурачился он.

– Отойди, ну отойди же, идиот!

Он послушался, сделал два шага назад, однако не сдался.

– Я сделаю это ради тебя, не могу больше! – Он разогнался и бросился вниз, скользя по песку, уверенный, что приземлится невредимым.

Мягко съехав, он оказался рядом с Кларой. На него сразу же запрыгнули собаки и принялись лизать ему лицо.

– Ну и зачем меня пугать? – легонько толкнула она его ногой в бок.

– А здорово! Прокатись и ты.

– Да ты что, – дотронулась она ладонью до живота.

– Попробуй.

– Как бы не так. Мне больше делать нечего.

– Не веришь мне?

– Верю. Ты бы лучше позвонил Иоське, пусть несет растопку, здесь одной спичкой не обойтись, – оценила Клара внушительную кучу хвороста.

– А возвращаться туда мы уже не будем? – Павел достал телефон.

– Нет.

Клару угнетала теснота в «Сладких словечках». Гормоны беременности еще не полностью улетучились из ее организма, и под их действием она по-прежнему остро ощущала запахи. Помимо дезодорантов, духов и пота – запахи возбуждения, запахи страха. Шквал чужих эмоций душил ее, смешиваясь с ее собственной растерянностью.

Она сидела и ковыряла палкой песок, докопалась до мокрого. Тем временем Павел по телефону уговаривал Иоанну:

– Расслабься ты наконец! Иди к нам. Оставь все на официанток и приходи сюда.

До Клары доносился возмущенный голос Иоанны и приглушенные возгласы гостей.

– Вместе с соседями приехал их районный ксендз – освятить помещение. – Павел отключил телефон. – Он уговаривал ее развестись в костеле. Сказал, куда надо за этим идти. Не поверишь – на Новогродзку, где театр «Рома».

– Ну и что? Отчего Иоанну это так взбесило?

– «Рома» ассоциируется с цыганщиной, плутовством и мошенничеством. К тому же Roma – это Рим, Римско-католическая церковь… Иоанна сказала, что это только через ее труп. Не станет она признавать недействительными столько лет своей жизни. Детей ведь недействительными не признаешь!

– Так что, получить развод можно?

– Не развод – это называется отменой брака. Ей нужно было бы доказывать ошибку относительно личности партнера.

– Какую еще ошибку?

– Ну, что Марек ее одурачил, все эти годы притворялся.

– Притворялся? Что за бред?

– Ксендз назвал это лазейкой. Подсознание – штука более последовательная, чем Церковь. К тому же подсознание не лжет. – Павел принялся ломать ветки для костра. – Подсознание не признает разводов. Даже в снах оно исповедует философию консервативной полигамии: вступать в новые связи возможно, разрывать старые – фигушки!.. Иоанна сейчас придет. После этого всего она на своего ксендза и смотреть не может.

– Бедняга.

– А я так не думаю. – Павел вытер руку о джинсы – Нехочуйский, вырывая у него палки, обслюнявил ему все пальцы.

Клара подозревала, что Павел ревнует ее к Иоанне, соперничает за ее внимание, используя при этом как свои психологические знания, так и откровения самой Клары. В чем-то он был походе на своих собак, приученных к команде «апорт»: когда находишься с ним рядом, ничего не отбросишь, ни от чего не открестишься, в том числе и от неудобных фактов прошлого, – все-то он подхватит и возьмет на заметку, во всем обнаружит тайный умысел или скрытый смысл. Ничего не упустит – ни события, ни жеста, ни неосмотрительно брошенной фразы. Он сжимает их в челюстях до момента, когда их можно будет предъявить в качестве обвинения.

– Мы нужны Иоанне, чтобы было кому восхищаться ее исключительностью. У нее есть возможность по-Божьему освободиться от Марека – так нет же, она умнее самого Папы Римского, католический развод ей до лампочки. Недавно, насколько я помню, она лежала пластом в костеле и пила освященную воду. Теперь она, видите ли, не хочет лишать детей отца, как будто мы живем при царе Горохе.

– Просто она тебе не нравится.

– Мне? Напротив, она мне импонирует. Красивая, энергичная. Всегда лучше всех – кажется, у нее на этом «пунктик». Жаль только, она еще не определилась, что ей больше к лицу – католический брак или католический развод.

– Слушай, ты, самый проницательный из всех психологов, – иронизировала Клара, – что же ты к Иоанне цепляешься, а о Мареке молчишь? Женщину обвинить легче, не так ли? Тем более если она здесь, молено сказать, под рукой, а Марек смотал удочки…

– Не делай из нее жертву. Когда ее все устраивало, она изображала набожную жену и детей отправляла к монахиням. Она ни разу слова плохого не сказала об этих болванах из правого крыла, потому что ей это было невыгодно.

– Она сама тогда думала так же, как они.

– Ага, тогда думала так, а сейчас думает иначе. Так ведь у Марека получилось то же самое! Только ему не повезло, он прокололся с этой фантастикой, и вышло немного цинично. Ну и к черту все эти приличия! Хиппи как говорили? Надо жить «здесь и сейчас». А мы так к нравственности относимся: «здесь и сейчас» приличия вроде соблюдены – вот и ладненько. А что было вчера и что будет завтра – не важно. Никаких тебе стрессов, никаких последствий, каждый день все сначала – по future, по past.[95] Только сейчас, и только мы! Марек с Иоанной всегда умели составить бизнес-план, добиться кредита, но как быть с планом жизни, что делать с ним? Само собой образуется? Дети помогут? Клара, как ты не видишь, они сами – дети! Ебнутые дети, которые к тому же вредят собственным детям! – Он ходил вокруг кучи хвороста, пиная песок носками ботинок.

– Ну-ка, ну-ка, дорогой мой Павел! А ты, значит, не ебнутое дитя? Ты – нормальный? Где твоя семья? Легче обижать самому, чем быть обиженным, не так ли?

– Легче, – сдался Павел.

Он стоял по другую сторону незажженного костра, памятуя, что у Клары был выкидыш и она еще не пришла в норму – реагирует на все чрезмерно эмоционально, нельзя сейчас с ней ссориться, подливать масла в огонь.

– Ты тоже ебнутый.

– Но я это хотя бы осознаю, в осознании и заключается зрелость. Я не ищу бегства, не пытаюсь скрыться в каких-то дебрях, не становлюсь наглецом, не стремлюсь к показухе любой ценой, не скрываю собственных проколов. Вот она, наша польская особенность: показать себя, наделать шума и продаться кому-нибудь подороже. Возьми любую из этих мазовецких принцессочек в шикарных тачках, которые им покупают вечно замотанные мужья-бизнесмены. Мужа такой принцессочки никогда нет дома, она не знает, с кем она вообще живет, что он делает, где он. Зато у нее мастерски поставленная челка, джип, на котором она по любому бездорожью ездит на массаж, и деньги, которых на все это хватает.

– А я? Что я сделала плохого? Сижу в этой яме, – она обсыпала его горстью песка, – и слушаю твои разглагольствования?…

Она была на него немного обижена за то, что он вовремя не разъяснил ей ее ошибок.

– А ты не мог сказать обо всем этом Иоанне раньше? – попыталась спрятаться она за подругу.

– О чем?

– Сказать ей, чтобы не выходила за Марека, не превращалась в богомольную идиотку? Раз уж ты все знаешь наперед, раз уж тебе известны все рецепты… Тоже мне гуру…

– Ну, не гуру, а кандидат в боги – в прыжках с трамплина, например, есть уровень «кандидат в прыгуны». – Павел сел рядом с Кларой. – Тебе холодно? – Он прикрыл ее своей джинсовой курткой. – А ты, лучшая подруга, – его подмывало доказать Кларе, что и ее доброта в действительности лицемерна; – ты тоже не говоришь с ней искренне. Ты рассказала ей о хламидиозе?… Истинная дружба – это близость, это жестокость правды. Но кто нынче способен на истинную дружбу?!

– Ну и зачем было ей об этом говорить? – Клара сбросила с себя куртку и поднялась. – Чтобы ей стало еще хуже?

– Трудно конструировать для себя образ мира, не располагая фактами.

– Я различаю, где факты, а где свинство. С фактом еще как-то можно иметь дело, а от свинства хочется только удавиться.

– Я не всеведущий – не знаю, какой из фактов окажется свинством, а какой – нет, поэтому и предпочитаю говорить всю правду.

Он не мог выдержать ее взгляда. Красота, эта гневная красота делала его беспомощным. Линза заходящего солнца приблизила Клару к нему. Он слышал ее учащенное дыхание:

– Ты ненормальный. Ты все оцениваешь и оцениваешь, анализируешь и анализируешь. Ты коллекционируешь чужие пороки и проступки, чтобы сравнивать потом с собой. Вероятно, с тобой что-то не в порядке.

– Не более, чем с тобой, – равнодушно произнес он.

– У меня все хорошо.

– У тебя было все хорошо. Лучшая студентка потока, мой идеал, Силачка и доктор Юдым в одном лице,[96] врач по призванию… И что в результате? Медицина полетела к черту, ты занялась акупунктурой.

– А ты, бедняжка…

– По крайней мере я уверен, что не сойду с ума и в один прекрасный день не отправлюсь в Гималаи!.. Еще недавно у тебя была своя жизнь, в которую ты, конечно, вносила какие-то поправочки, но небольшие… атут – раз! – беременность, и все встало с ног на голову. Так кем же ты была раньше?

– Я развиваюсь. Ты когда-нибудь слышал слово «развитие»?

– Ага, все вы постоянно развиваетесь, – махнул он веткой. – Яцек – страстный любитель подворий, ночами не спит ради великого дела оздоровления польских ландшафтов. Потом следующая великая миссия – «умные дома». Сегодня что у нас на повестке дня? Риги. Ты видишь в этом логику? Это ты называешь развитием? По-моему, это хаос. Хаос увлеченный, неплохо замаскированный, но – хаос.

Спускались сумерки и стирали линии, которые Клара чертила на песке. Павел пучком веток начертил свою, размазанную. Рядом бегали собаки.

– А ты последовательный, да? Так у тебя ничего и не меняется?

– Зато ваши изменения достойны зависти.

– Наши?

– Твои, Яцека, Иоанны, других знакомых. Вроде же образованные, интеллигентные, а сами – как слепые кроты. Если б хоть для себя рыли! – так вы же под собой роете. Как только кто-то из холмика высунется – глядишь, произведение искусства: там рига, там кондитерская, там развод, там любовник… Говоришь, ты разочаровалась в Яцеке из-за его болезни? И это говоришь ты, врач? А тебе ни разу не пришло в голову покопаться в себе, чтобы понять, почему все-таки он тебе опостылел? Значит, раньше, до его депрессии, все было просто замечательно? А может, ничего никогда и не было, а его депрессия – только повод для тебя отцепиться наконец от этого мальчугана, который носит за тобой сумочку…

– Павел, ты не имеешь права так говорить, – обиженно перебила она его.

– Имею. Я не вмешиваюсь в ваше счастье, так что не надо делать мне выговор. Я сам по себе.

– И мы с Яцеком теперь… тоже сами по себе? Потому что мы разошлись? Это ты хотел сказать?

– Нет. Вы обвиняете друг друга и никак не хотите разобраться и понять, что к чему. Разобраться в себе и друг в друге, выяснить, кто к чему стремится, что у кого за душой. Каждый вынужден платить – платить долг за себя самого, за свое существование. Я плачу, как умею, стараюсь не вредить, а помогать другим.

– Как же, помогаешь, – произнесла она с иронией, – это ведь твоя работа… Да ты и не представляешь, что это такое – подлинная ответственность за близкого человека. Ты жизнь знаешь лишь понаслышке… люди приходят к тебе и говорят, говорят… Я ухожу, – она высвободила ноги из кучи песка.

– Клара, давай не будем ссориться. Мы ищем друг у друга блох, как обезьяны. Дружба в том и заключается…

– Ты думаешь, я хочу поссориться?

– Я думаю, что некоторых вещей ты не знаешь, в частности о себе. О том и речь.

– А ты мне хоть когда-нибудь сказал правду? Я, говоришь, лгу Иоанне? А ты мне не лжешь? Мы столько лет знакомы, а я даже не знаю, что ты на самом деле чувствуешь, что обо мне думаешь…

Павел открывал и закрывал рот, подыскивая нужное слово. Оно было близко – Павел чувствовал его контуры, язык сам занимал необходимое положение… Да, слово было также близко, как близко была и сама Клара, которую уже едва можно было разглядеть в сгустившихся сумерках. Она стояла в песчаном котловане и, возмущенная, тяжело вдыхала терпкий прохладный воздух.

– Уже идут, – показала она на колеблющиеся огоньки, приближавшиеся со стороны шоссе.

Впереди шла Иоанна – шла быстро, почти бежала, будто хотела оторваться от своего кортежа, унизанного фонариками. За ней следовали шахматисты, развлекающие дам старыми шутками. Габрыся несла на плече радиоприемник, орущий хип-хопом, и обитатели дома престарелых в пику ему затянули «Шла девочка в лесочек».

Волнистые дюны на песчаных отвалах напоминали папиллярные линии, прочерченные ветром. А Папа говорит – Богом.

– Эй, а ведь это супруга шефа! Нравится вам, пани? – крикнул Кларе с крыши рабочий в оранжевой спецовке «Польских подворий». – Осина, конечно, хорошее дерево. Но блекнет от солнца.

– Где Яцек? – Клара задрала голову; ослепленная солнцем, она не видела, кто к ней обращается.

– Аде ж он будеть, как не у себя в риге? – ответил кто-то певучим голосом с провинциальным акцентом. Команда плотников из Пущи Кнышинской работала в «Подворьях» еще со времени основания фирмы.

Яцек строил ригу первичной, идеальной модели. Ригу образца славянского кафедрального собора, черпающую от дерева свою жизненную силу. Он подыскивал пропорции, выбирал оптимальный наклон крыши, сам перебравшись в ригу из офиса своей фирмы, расположенного поблизости. Пространство офиса, разрезанное на комнаты, ограничивало его воображение, а люди вокруг мешали сосредоточиться над проектом. С собой он взял компьютер, стол, электрический чайники матрац.

Клара застала его рядом с макетом, который он возводил уже на земле. Ее неожиданный визит не удивил его. В коротких штанах, словно прижатый к земле огромными размерами помещения, он напоминал мальчишку, который радостно смотрит на мать, приехавшую забрать его из лагеря раньше срока. Впрочем, Клара и так все это время была с ним, в его мыслях. Он думал о ней непрестанно.

– Чонок… – Он преодолевал действие лекарств, заглушающих эмоции, будто пробивался сквозь ледяную корку. – Чаю выпьешь?

У него был всего один стакан, да и тот грязный. Казалось, и горло его, пересохшее от волнения, было покрыто ржавым налетом ожидания. Весь он был полон предчувствием того, что неминуемо случится, самоедством и нескончаемыми воспоминаниями о прошлом.

– Жарко здесь, – задыхаясь, сказала Клара. – Жарко и темно.

Она встала у порога – на краю пустоты, заполнявшей ригу.

– У меня и окно есть. – Яцек вытащил из стены бревно, очищенное от коры. – Садись, – придвинул он к ней поролоновый матрац.

Вот так они когда-то начинали – у него дома был такой же матрац. Клара тогда переехала к нему с одним рюкзаком. Старую мебель из прежней ее квартиры они выставили во двор – решили не держать в доме никакой рухляди. Было просторно и красиво. Здесь тоже пусто – можно было бы начать все сначала.

Клара рассказала ему всю болезненную правду о последних трех месяцах своей жизни, присыпая рану солью подробностей – что, когда, почему.

Яцек сказал, что у него была тяжелая экзема, он до сих пор не может носить рубашек, но болячки уже затягиваются. Останутся шрамы, как у индейских юношей, прошедших посвящение в мужчины.

От напряжения черты у Клары заострились, она стала похожа на ту, чужую, которую когда-то стошнило после вина и она заперлась в ванной. «Я должна задуматься над собой», – сказала она тогда, впервые противопоставив себя их совместному прошлому. Яцек запомнил не столько тон ее голоса, сколько вой фена и запах подпаленных волос.

Горячая волна, поднимавшаяся откуда-то изнутри, ударила Кларе в лицо. «Если бы можно было ускорить время, чтобы этот разговор был уже позади!» – Клара мысленно убегала в будущее, прочь от этой будки, пропахшей смолой.

Ослепительное солнце пробилось сквозь неровные доски риги, и штрих-код света и тени лег на грудь Яцека, покрытую красной сыпью. Казалось, он этого не замечал. Не замечал того, что поселился внутри собственной фобии, разросшейся до чудовищных размеров.

– Клара, я не знаю, почему эта депрессия на меня напала. Фирма лопнула, я не знал, что мне делать…

– Что было, то прошло. Мы оба стали мудрее.

На глиняном полу стынет чай в стакане. Вокруг них кружатся пылинки, подсвеченные проникающим сквозь щели солнцем.

– Павел считает, что я не люблю себя. Возможно. Себя я могу и не любить… я люблю тебя. Если тебе это нужно… – Он не стыдился вымаливать для себя Клару, как милостыню.

Она увидела, как он исхудал. Плечи его вздрагивали.

– Яцек… здесь вообще не о любви речь…

– О чем лее?

– Не знаю.

Комар, привлеченный запахом вспотевшего тела, сел Яцеку на плечо, пробил слой влаги и кожу. Яцек не почувствовал укола, но заметил комара на себе и раздавил его. Остался след, будто от лопнувшего капилляра.

Клара вглядывалась в это алое пятнышко. Она тоже многого не чувствовала – лишь потом обнаруживая кровавые следы – след ребенка, следы людей, которых она любила…

Как врач, она знала: болезнь не навсегда заколдовала Яцека. Он выздоравливает. Его лицо больше не искажено скорбью. Он – самый близкий для нее человек, и приехала она сюда не затем, чтобы сказать ему: «я ухожу» или, напротив, «мы будем вместе». Она хотела сказать ему, что счастлива. Никогда прежде она не знала этого состояния: не веселая и не грустная, а просто – счастливая. Мир делал перекличку, и она была в списке присутствующих. С самого утра ей не терпелось встать, одеться, насладиться вкусом утреннего кофе – утренний ведь всегда крепче, чем тот, который пьешь в середине дня; резать хлеб, вести машину, сосредоточенно открывать упаковки с иглами, быть озабоченной, быть гордой. Все это мир уже приготовил для нее. Ей осталось только приспособить ко всему этому свой собственный ритм.

* * *

Благодарю Аню и Стаха Яхимеков из Усадьбы Гуцюв, а также Монику Зелинску за то, что они одолжили свои подлинные образы для моей вымышленной истории.

Примечания

1

Свидетелям Иеговы их религиозная доктрина запрещает переливание крови и некоторые другие виды оперативных вмешательств. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Бибабо – комическая кукла, надеваемая на руку и приводимая в движение с помощью пальцев руки.

3

«Цепелия» («Cepelia») – сеть магазинов, в которых продаются декоративные изделия кустарного производства.

4

Тренч – разновидность летнего пальто, плаща.

5

Фюрер в Варшаве (нем.).

6

Марек Хласко (1934–1969) – эпатажный польский писатель и сценарист, кумир молодежи 1980-х годов.

7

«Гражданки и граждане» – первые слова экстренного телевизионного обращения президента ПНР Войцеха Ярузельского, в котором он извещал народ о введении в стране военного положения 13 декабря 1981 г.

8

Petit – beurre (франц.) – разновидность сухого печенья.

9

Мазуры – польский курорт.

10

Согласно буддийским верованиям, Будда достиг просветления, медитируя под деревом боддхи.

11

Одно из варшавских подразделений польского подполья времен Второй мировой войны.

12

«Любовь делает свободным» – перефразированное «Arbeiten macht frei» («Работа делает свободным»), девиз, красовавшийся на воротах нацистских концлагерей.

13

Шангу – округ в провинции Хубей.

14

Хорошая (англ.)

15

Хорошо, хорошо (итал.)

16

«И-Цзин» («Книга Перемен») – памятник китайской письменности.

17

Cheese (доел. англ. «сыр») – слово, которое фотографы предлагают повторить позирующим, чтобы губы растянулись в улыбке.

18

Китайские аристократки использовали специальные футлярчики, чтобы не поломать ногти непомерной длины.

19

Цы Си (1835–1908) – маньчжурская императрица, фактически стоявшая у власти в цинском Китае с 1861 по 1 908 гг.

20

Джованни Антонио Каналетто (1697–1768) – итальянский художник барокко, писавший городские пейзажи Венеции.

21

Фэн-шуй – китайское учение о наиболее благоприятном, в соответствии с энергетическими потоками Вселенной, расположении предметов в жилище и вне его.

22

Извини (англ.).

23

Гурали (букв, «горцы») – население горных регионов Польши (район Татр).

24

Облатка – пресная лепешка, которую по католической традиции члены семьи после возвращения из костела делят за рождественским столом.

25

Прозак – антидепрессант.

26

Мандарина – современная польская поп-звезда

27

Кшиштоф Кесьлевский (1941–1996) – польский режиссер и драматург.

28

Укулеле – гавайская гитара.

29

Аллюзия к библейскому Иакову, который, по преданию, боролся с ангелом Господним и согласился отпустить ангела лишь в обмен на благословение. Яцек – производное от Якуб (Иаков).

30

Соплицы – старый шляхетский род, герои поэмы Адама Мицкевича «Пан Тадеуш». На примере Соплиц поэт создал красочную картину быта старой шляхты.

31

Уют (нем.).

32

Рыба – древний символ принадлежности к христианской религии.

33

Йозеф Менгеле – немецкий врач, проводивший опыты на узниках лагеря Освенцим во время Второй мировой войны.

34

«Солидарность» – правое освободительное движение конца 1980-х, возглавляемое Лехом Валенсой.

35

Богуслав Линда – популярный польский актер.

36

Сахар (итал., англ.)

37

«Пианист» – фильм режиссера Р. Поланского о судьбе еврейского пианиста во времена Второй мировой войны.

38

Skzjpe – интерактивная программа голосового общения в режиме реального времени.

39

«Discovery» – международный канал кабельного телевидения.

40

Улица в центре Варшавы.

41

Разговорное название феминистических демонстраций в Польше.

42

No fuck (англ., вульг.) – не трахаться.

43

«Opus Dei» (букв. «Дело Божие») – персональная прелатура католической церкви. Секретная религиозная организация, призывающая к «всеобщей святости».

44

Барбакан Варшавский – крепость, возведенная в середине XVI столетия.

45

Имеется в виду композитор Р. Шуман.

46

Богуслав Багсик – современный польский музыкант, бизнесмен.

47

Гжегож Янкелевич – совладелец нефтяного концерна в Польше, гитарист.

48

Flash back (англ) – здесь: спонтанное воспоминание.

49

Розточе – местность на юго-востоке Польши

50

Милая доченька (нем.).

51

В эпоху барокко в польской историографии была весьма популярна «сарматская легенда» о том, что польские шляхтичи являются прямыми потомками воинственных сарматов. Шляхта активно поддерживала эту легенду, и для множества культурных артефактов характерна псевдосарматская стилистика.

52

Большой Воз – другое название созвездия Большой Медведицы.

53

Эдвард Стахура – андеграундный польский поэт, писатель, автор песен и путешественник.

54

Смигус-дынгус – веселый польский пасхальный обычай: мужчины окатывают женщин водой. Раньше «жертвами» обряда становились в основном незамужние девушки.

55

Резурекция – пасхальная храмовая процессия, во время которой объявляется о торжестве воскресшего Христа.

56

Цитата из Евангелия от Матфея, 16: 18. «Петр» в буквальном переводе с греческого – камень, скала.

57

Речь идет об известной скульптуре итальянца Маурицио Каттелано «Папа Римский, придавленный метеоритом». В 2001 г. скульптура была представлена на выставке в элитной варшавской галерее искусств «Захента», причем оформлена скульптура была так, словно камень пробил потолок. Сразу же в «Захенту» обратились с протестом представители правых сил. Скандал стоил должности главному администратору галереи.

58

Румцайс – бородатый разбойник, главный герой одноименного чешского мультфильма, очень популярного в Польше.

59

Строчка из стихотворения Адама Мицкевича.

60

Порядок превыше всего (нем.)

61

Имеется в виду громкий коррупционный скандал в Польше (2002), в котором был замешан актер, кинопродюсер и бизнесмен Лев Рывин, иммигрант из России.

62

Здесь: в облегченной версии (англ.).

63

Марен Маре – французский придворный композитор, ученик Жана Батиста Люлли.

64

Збигнев Герберт – польский поэт, юрист, эссеист. В 80-х годах Герберт принадлежал к ведущим деятелям польской оппозиции.

65

Яцек Качмарски (Jacek Kaczmarski, 1957–2004) – польский поэт, авторпесен. В 80-егодыего называли «голосом польской оппозиции». Умер от рака пищевода

66

Игра слов: Большой Брат – Большой Отец {англ.). «Big Brother» – реалити-шоу, пользовавшееся огромной популярностью у польских телезрителей в 2001–2002 гг. Название телешоу взято из романа-антиутопии Джорджа Оруэлла «1984».

67

Гленн Гоулд – канадский композитор и пианист.

68

«Энн с Зеленого Холма» («Anne of Green Gables», 1908) – молодежная повесть канадской писательницы Люси Мод Монтгомери.

69

Алкогольный синдром у плода (англ.).

70

Станьчик (Staiîczyk, Stanislaw Gqska, приблизительные годы жизни – 1480–1560) – придворный шут польских королей Александра Ягеллонского, Зигмунта Старого и Зигмунта II Августа. В некоторых источниках Станьчик представлен как аллегорический образ человека, глубоко озабоченного судьбой своей страны.

71

«За нашу и вашу свободу» («Za wolność naszą i waszą») – надпись на знамени демонстрации в поддержку декабристов, которая произошла в Варшаве 25 января 1831 г. Авторство лозунга приписывают Иоахиму Лелевелю.

72

Лазенки – Королевский парк в Варшаве

73

Математика (жарг.).

74

Аллюзия к последним словам умирающего Иисуса Христа: «Отче, зачем Ты оставил меня?»

75

Liberum veto – юридическая традиция, действовавшая в Польше в эпоху выборных королей и шляхетского сейма. Ни один закон не мог быть принят, если хоть один шляхтич выступал против.

76

В начале 2000-х годов Польшу действительно потрясло сразу несколько громких дел о зверских убийствах родителями своих малолетних детей.

77

Ченстохова – город, где находится известная икона Божьей Матери, цель массовых католических паломничеств.

78

«Golden brown» – композиция британской группы «The Strangles»

79

Гевонт – горный массив в Западных Татрах.

80

Так в Польше называют пирожное, известное у нас как «картошка».

81

«Летающий цирк Монти Пайтона» – британское комедийное шоу.

82

Имеется в виду Йозеф Ратцингер (Бенедикт XVI), избранный Папой 19 апреля 2005 года.

83

Храм Провидения Господня – масштабный архитектурный проект в Варшаве.

84

Поколение JP-2 (Поколение Иоанна Павла II) – медиа-социальный феномен, совокупность людей со всего мира (в основном это молодежь), которые строят свою духовную жизнь, базируясь на учении Папы Иоанна Павла II.

85

Святая Вероника (I в. н. э.) – согласно средневековой легенде, женщина из Иерусалима, которая подала Христу, когда он нес крест, полотняный платок – вытереть лицо. На платке Вероники осталось изображение лица Иисуса.

86

«Память и самоопределение. Беседы на рубеже тысячелетий» – последняя книга Папы Иоанна Павла II.

87

Теодицея (новолат. theodicea – богооправдание) – совокупность религиозно-философских доктрин, призванных оправдать благое управление Вселенной божеством, несмотря на наличие зла в мире.

88

«Santo subito» (uman. «святой немедленно») – один из лозунгов участников торжественных похорон Папы Иоанна Павла II на площади Святого Петра в Ватикане 8 апреля 2005 г. Верующие добивались от преемника Папы, чтобы тот, приняв папство, незамедлительно начал процедуру беатификации и канонизации Иоанна Павла II.

89

Роковая женщина (фр.)

90

Аллюзия к сентенции «Cuius regio, eius religio» («Чья власть, тогой религия») – одно из положений договора, заключенного между императором Карлом V и германскими князьями (Аугсбургский мир, 1555 г.).

91

Брачная терапия – довольно популярная в Европе мера, к которой прибегают порой супруги, чувствуя разлад в отношениях. Чаще всего «брачным терапевтом» служит психолог. В религиозных обществах брачная терапия может проводиться под эгидой общины верующих и носить религиозный характер.

92

Мишка Бартек – один из героев польско-австрийского мультипликационного сериала «Трое мишек».

93

Трансфузия (мед.) – переливание крови

94

«Science» – академический журнал Американской ассоциации содействия развитию науки.

95

Без будущего, без прошлого (англ.).

96

Силачка – героиня одноименной новеллы выдающегося польского писателя Стефана Жеромского (1895), просвещенная учительница-народница. Доктор Юдым – герой романа «Бездомные люди» (1899) того же автора. Оба литературных образа объединяет альтруизм, одержимость идеей помощи бедным и обездоленным.

Content

Мануэла Гретковска
Женщина и мужчины

1994

2003

Примечания