Анатолий Софронов

Сын

Драма в двух действиях

Действующие лица

Алексей Платов.

Евдокия Платова.

Михаил Платов.

Ольга Платова.

Екатерина Шувалова.

Семен Безбородько.

Николай Головоногов.

Андрей Трошин.

Григорий Померанцев.

Степан Камарчук.

Мария Сорокина.

Галя — официантка.

Секретарь Трошина.

Посетители ресторана.

Действие первое

Картина первая

Осенний парк. Входят Катя и Алексей. Они продолжают разговор. Издалека доносится музыка.

Алексей. Странно человек устроен... Волновался, готовился, мечтал о поездке, а теперь, когда нужно уезжать, начинает думать... Ты меня не слушаешь?

Катя. Слушаю.

Алексей. Думать об этих кленах, дорожках, улицах, вспоминать о любимых скамейках... Неужели тебе не хочется поехать?

Катя. Нет. Мне хочется ходить по этим дорожкам, сидеть на любимых скамейках, встречать весну и провожать зиму.

Алексей. Через три года мы вернемся и ничего не узнаем: ни нашего города, ни этого парка. Разве это не интересно?

Катя молчит.

Можно, вероятно, прожить всю жизнь на одном месте, не торопясь, спокойно, размеренно делать свое дело. А можно... Можно увидеть весь мир, всю планету, в один год прожить сто лет.

Катя. Алеша, ты фантазер! Все зависит от человека — можно жить здесь и увидеть гораздо больше.

Алексей. А я хочу знать — как к нам относятся в Африке. Не по газетам знать, а сам, лично...

Катя. Алешенька, милый, почему надо обязательно куда-то уезжать?

Алексей. Ну пойми! У меня какая-то страсть уезжать, возвращаться, опять уезжать. Все видеть, быть за тысячу километров от дома, в другом конце планеты... Африка!.. Что ты знаешь о Кении?

Катя. Это где-то очень далеко. Я не могу знать обо всем, что так далеко.

Алексей. Для меня это сейчас близко. Нет, все-таки скажи, что ты знаешь о Кении?

Катя. Это где-то около экватора.

Алексей. А еще?

Катя. Там пальмы.

Алексей. Еще!

Катя. И, конечно, обезьяны.

Алексей. Еще, еще!

Катя. Тигры!

Алексей. Тигров нет... там львы... жирафы. Кению очень любил Хемингуэй. Он там охотился.

Катя. В снегах Килиманджаро, да?

Алексей. Да! Хемингуэй охотился, а я буду искать нефть.

Катя. Ты будешь искать нефть, а я буду охотиться на антилоп?

Алексей. Почему на антилоп?

Катя. Так делала Мэри, жена Хемингуэя.

Алексей (после молчания).

«Вот о той звезде далекой,

Мэри, спой,

Спой о жизни одиноко

Прожитой...

Спой о том, что не свершил он,

Для чего от нас спешил он

В незнакомый тихий край,

В песнях, Мэри, вспоминай...[1]».

Катя. Алеша, а вдруг я не способна стать Мэри? Согласись, бывают же не только героические личности.

Алексей. В Сталинграде, где погиб твой отец, шли на смерть не только героические личности.

Катя. Ты все преувеличиваешь. Ну, поедешь, ну, поработаешь... Вернешься обратно, если тебя не съедят эти африканские львы... И все. Разве не так?

Алексей. Не так, Катя, совсем не так. Что мы знаем о счастье? Что такое счастье?

Катя. Вот сейчас мы с тобой в парке. Это счастье.

Алексей. А мы с тобой там — это не счастье? Я хочу успеть сделать в своей жизни как ложно больше, хочу принести людям много радости, счастья. Люди получат свою нефть — это счастье. Счастье для них, там.

Катя. По-моему, мы ошибаемся, когда ищем счастье за синими озерами. Оно здесь, рядом. Умей его только тихо послушать и понять... (Замолчав, смотрит на Алексея.) Алеша, а нельзя без крокодилов?.. Ты будешь постоянно в экспедициях, будешь искать, искать, искать нефть. Для тебя это главное. А я? Для меня, пойми, — моя работа, мои опыты. А что я буду делать там? Ко львам я даже в зоопарке боюсь подходить. А в зоопарке они в клетках. Я не могу ехать, Алеша. Мне там просто нечего будет делать. Ты не Хемингуэй, а я не Мэри.

Алексей. Нет, ты поедешь! Все равно ты поедешь!

Раскаты грома. Дождь. Алексей и Катя бегут на авансцену. Опускается занавес, на котором — высвеченные контуры города. Гремит гром. Шум дождя.

(Привлекая Катю к себе.) Родная моя, ничего я так не хочу сейчас — как быть понятым тобой! Ты подумай, десятки тысяч наших парней сейчас в Африке, в Азии, на Кубе... В джунглях прокладывают дороги, в пустынях, в горах ищут нефть. Ты подумай — такие же парни, как я. Чем я хуже их? Или чем они лучше меня? Ты поедешь, слышишь, поедешь! Я хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной. И я не пущу тебя! На всю жизнь не пущу!

Затемнение

Картина вторая

Квартира Платовых. Платова перекладывает в чемодан рубашки Алексея. Жилкин с гитарой, напевает песню.

Жилкин (закончив вторую строфу). Я мешаю вам, Евдокия Васильевна?

Платова. Что вы, Григорий Афанасьевич, я люблю, когда вы поете. Особенно в последний раз в вашем народном театре очень понравилось.

Жилкин. Я волновался тогда так, что у меня и голос потерялся.

Платова. Я привыкла к вашему голосу.

Жилкин. А я к вам... Понимаю — не надо. Для меня и то счастье, что я вижу вас.

Платова. Вы все шутите, Григорий Афанасьевич.

Жилкин. А что же делать одинокому человеку? А вы все Африку изучаете?

Платова. Приходится.

Жилкин. Значит, уезжает Алексей?

Платова. Собирается. Государство там молодое. Помогать ему — наш долг.

Жилкин. Долг-то долг... Только иногда за наше добро про нас же и всякие пакости говорят.

Платова. Ну, не все же так. За добро и нам добром платят.

Жилкин. Согласен. Только я не слышу. А вот тех, что пакости говорят, слышу... Каждый вечер по радио слышу.

Платова. И не противно вам слушать?

Жилкин. Противно, а слушаю. Любопытно.

Платова. А что же это вы до всего такой интерес имеете?

Жилкин. Сверяю, что капиталисты говорят и что другие болтают. Я-то знаю, что у нас делается.

Платова. Действует на вас радио.

Жилкин. На меня никакое радио не действует. Радио само по себе, а я сам по себе. Как говорится, вольный сын эфира.

Платова. Не так давно вы не были вольным сыном эфира.

Жилкин. Как?

Платова. А так. Тогда вы мне что-то не говорили, что слушали «Голос Америки» и Би-Би-Си.

Жилкин. Слушал.

Платова. Их же забивали?

Жилкин. Находил щелочки.

Платова. Вот я вас и поймала.

Жилкин. Нет, я сам с повинной явился. Двоих, видно, из треста берут.

Платова. Двоих?

Жилкин. Нужда, видно, большая на советских геологов. На беседу к товарищу Головоногову еще Сергея Померанцева вызывали.

Платова (настороженно). И тоже в Кению?

Жилкин. Да, в Кению. Жаль вот только наши кадры. Уедут, а сколько на них труда потрачено? А потом — Кения? Где она находится? Какая там среднегодовая температура? Трудно.

Платова (взволнованно). Григорий Афанасьевич, вы не с повинной пришли. Вы — с вестью. Алешу не пускают за границу, на его место ищут другого. Я не ошиблась?

Жилкин. Как вам сказать... Вы где-то около истины...

Платова. Тогда говорите.

Жилкин. Точно я еще ничего не знаю. Только одно. На поездку в Кению подбирают другого. Мне сказал верный человек в тресте. Я возмущен этим! Я не могу, когда на собрании слышу одно, а на практике вижу другое. Я верю нашей власти, мне другой не надо. Но власть иногда не видит, как ее обманывают. Я буду огорчен, если то, что я вам сказал, подтвердится. Вот это я и хотел вам сказать. Как говорится, мавр сделал свое дело — мавр может уходить?!

Платова. Какой же вы мавр, вы мой друг.

Жилкин. Спасибо.

Платова. Вам спасибо.

Жилкин. Я люблю вашего Алешу.

Платова. Я знаю, Григорий Афанасьевич, знаю.

Жилкин. До свидания... Это все. (Уходит.)

Платова захлопывает крышку чемодана. Входит Алексей. Он с цветами.

Алексей. Мама...

Платова. Алеша?!

Алексей. Мама, я купил цветы. Пока шел домой, я их раздарил... людям... Прохожие очень странно смотрели на меня и провожали долго глазами. Но мне так хотелось, чтобы люди радовались, улыбались.

Платова. Алеша! Что это значит?

Алексей. Мама, так часто люди не замечают жизни, осени, листьев и как они шуршат под ногами.

Платова. У тебя очень глупый вид.

Алексей. Счастье всегда глупое. Мама, мы с тобой счастливые люди. Ты и я. Я и ты. Мы вместе.

Платова. Алеша! Что случилось, говори!

Алексей. Садись. Я сейчас был у Головоногова... Я читал своими глазами... Мама! Мой отец жив!

Платова. Погиб, Алеша.

Алексей. Я тоже не поверил. Я сказал, что этого не может быть. Я сказал, что ты лучше знаешь про отца. Но это правда. Мой отец жив.

Платова отворачивается.

Мама, мама, не надо, не надо. Слышишь, не надо.

Платова. Этого не может быть. Не может. Кто тебе сказал? Что ты читал? Он погиб. Погиб. (Встает.)

Алексей. Мама! Мама!

Платова. Я хочу остаться одна. Извини. Я пойду к себе.

Алексей. Мама...

Платова. Тебе сказали, где он находится?

Алексей. Нет... Мы узнаем. Поедем. Увидим отца.

Платова. Нет! Этого никогда не будет.

Алексей. Почему?

Платова. Тебе сказали... Теперь послушай меня. Твой отец жив. Я это знала всегда. Я просто никогда об этом не говорила. Твой отец очень плохой человек. Я скрыла от тебя, потому что он предатель, изменник Родины. Не перебивай... Слушай... Мне было восемнадцать лет. Я очень любила его, Алеша, очень. Тебе был год, когда он видел тебя в последний раз. Мы разошлись. Я сама ушла от него. Многие женщины прощают, а я не могла. Он...

Алексей. Не надо, мама... Я понял.

Платова. Это случилось перед самой войной... Ты не помнишь. Были дороги, чужие дома, голод, твои болезни, — все было... Он был призван в армию. Попал сразу в Сталинград. Мне прислал письмо его однополчанин. Фамилия его Безбородько. Он видел, как Михаил поднял руки.

Алексей. Письмо! И ты поверила письму неизвестного человека?! А если этот человек оговорил моего отца? Так тоже могло быть?!

Платова. Могло, но не было. Михаил живет в Казахстане. Механик в совхозе. Отбыл пятнадцать лет. У него другая семья, ребенок. Четыре года назад прислал мне письмо. Он сам написал обо всем. Сам.

Алексей. Он спрашивал обо мне?

Платова. Спрашивал.

Алексей, Больше он не писал?

Платова. Нет.

Алексей. Адрес остался?

Платова. Нет.

Алексей. Почему?

Платова. Потому что ни он, ни его адрес не нужны ни тебе, ни мне!

Алексей. Я хочу его видеть!

Платова. Никогда! Никогда!

Алексей. Я понимаю, мама, как это трудно для тебя...

Платова. Ты не понимаешь. Ты своими руками можешь искалечить себе всю жизнь. Ты не подумал о том, почему тебе сказали об отце именно в тресте? Почему тебя сейчас не пускают в Кению?

Алексей. Я не понимаю, о чем ты говорищь?

Платова. Было трудное время. Мы должны были отвечать за отца. Я не могла этого допустить. Люди называли тебя сыном предателя. И я скрыла от тебя правду. И переехала сюда из нашего родного города.

Алексей (с горечью). Скрывала, пока я был ребенком... Но потом? Мама, я же тебе верил, я верил, что отец погиб, я вместе с тобой нес это горе. И все это ложь?!

Платова. Говори что угодно. Но тогда...

Алексей. Я не верю!.. Я не верю... Безбородько могло показаться! Ты знаешь, что такое был Сталинград. Какой там был фронт.

Платова. Но он же сам написал! Сам!

Алексей. Я не верю! Где письмо? Я хочу знать правду! И не с чужих слов!

Платова. Я видела его.

Алексей. Когда?

Платова. Кончилась война. Я узнала, где он, поехала... Говорила с ним... Он стоит у меня перед глазами... Этот человек не может быть тебе отцом. Пойми.

Алексей (требовательно). Дай мне адрес, мама!

Платова. Нет у меня адреса, нет! Я его уничтожила!

Алексей. И не запомнила?

Платова. И не запомнила! Как тебе не совестно, Алексей?

Алексей. Мне не совестно, потому что я хочу знать правду!

Платова. Выходит, я лгу тебе?

Алексей. Ты скрыла от меня правду. (Стукнув кулаком по столу.) Я должен был это знать! Слышишь?! Должен! Должен!

Платова. Не кричи на меня.

Алексей (после молчания). Мы понимали друг друга, мама. Сколько себя помню, я всегда мечтал об отце: и когда завидовал мальчишкам во дворе, и когда научился видеть, как ты ходишь в одном платье много зим. Мне недоставало отца.

Платова. Ради сына я оставила твоего отца, ради сына не сменила фамилию. Воспитала сына, как могла... Думала, неплохо.

Алексей. Воспитала. Отдала мне все. Но я хочу сам решить — нужен мне отец или не нужен. Сам!

Платова. Алеша... Алеша...

Телефонный звонок. Платова идет на авансцену.

Занавес

Платова берет телефонную трубку. На другом конце авансцены — Померанцев с телефонной трубкой.

Платова. Да.

Померанцев. Попросите, пожалуйста, Алексея.

Платова. Его нет.

Померанцев. Простите, это Евдокия Васильевна?

Платова. Да.

Померанцев. Здравствуйте.

Платова. Здравствуйте.

Померанцев. Это говорит Сергей Померанцев. Геолог. Я работаю вместе с Алексеем. Мне нужно срочно с ним поговорить.

Платова. Его нет. Он ушел на работу. К товарищу Головоногову.

Померанцев. К Головоногову? Зачем? Он же отказался от поездки.

Платова. Нет, он от поездки не отказывался.

Померанцев. Как — не отказывался?!

Платова. Он дал согласие.

Померанцев. Но вчера Головоногов сказал, что Платов не едет по семейным обстоятельствам, и предложил мне командировку!

Платова. Вам?

Померанцев. Да.

Платова. Тут я ничего не могу сказать.

Померанцев. Головоногов уговаривал меня дать согласие. Я попросил сутки на размышление. Хотел узнать, что случилось у Алексея.

Платова. Могу только повторить — Алексей от поездки не отказывался.

Померанцев. Не понимаю только, зачем Головоногову обманывать меня? Я никогда в жизни не подставил бы ножку Алексею. С какой стати?

Платова. Алексею и здесь неплохо. Он не так уж и рвется туда.

Померанцев. Это я понимаю... Но зачем обманывать меня, его? Мы же не дети?!

Платова. У меня к вам просьба — не говорите Алексею.

Померанцев. А зачем я буду ему говорить? Я просто не поеду — и все.

Платова. Дело ваше, но, по-моему, отказываться не следует.

Померанцев. Тут, вы извините, я не понимаю! Он не отказывался, и мне не надо? А нужен один...

Платова. Мало ли что... Вдруг по здоровью не пройдет?

Померанцев. Врачи Алексея пропустили. Вполне годен для работы в тропиках. Я не могу следовать вашему совету. До свидания.

Затемнение

Картина третья

Еще за занавесом слышна мелодия песни «Развевайся, чубчик кучерявый». Поднимается занавес. Стол возле дома Михаила Платова на целине. У стола поет и играет на гармошке Камарчук. На столе — водка, закуска. Под фонарным столбом сидит на скамейке Платов с письмом в руке. Скрестив руки на груди, стоит вторая жена Платова Ольга.

Камарчук (оторвался от гармошки). Родственник, что ли, объявился, Миша?

Платов. Да вроде...

Камарчук. А ты говорил, родни у тебя нет?

Платов. А кто его знает... Родня, знаешь, какая штука. Нету, а потом объявится... Разыщет.

Камарчук. Верно. (Поет «Чубчик». Потом.) Я тебе скажу, сбежал я от родни. Жил на берегу Азовского моря, возле Мелитополя... Хатка была, конечно... Огородик... Но климат, понимаешь, курортный. С мая по сентябрь — родня вся до меня съезжалась. Что за год заработаю — за четыре месяца съедят, как та саранча. У всех отпуск. У школьников каникулы, у студентов каникулы. А тут, как назло, песочек белоснежный под ногами. Гляжу и вижу, из-за этой родни медленно, но верно в люмнена превращаюсь. Никаких накоплений. Каждый приезжает, привезет пол-литра и считает — откупился на полный срок. Оно, конечно, пол-литра тоже стоит, но закуска еще больше, тем более на все лето... И решил я сюда податься, а жена наотрез, у нее принцип, не поеду, говорит... С чего это я от тепла на целину подаваться буду, говорит. (Поднимает к глазам пустую бутылку.)

Платов (Ольге). Есть там у нас еще?

Ольга. Осталась одна бутылка.

Платов. Сообрази.

Ольга подает Камарчуку бутылку.

Камарчук. Мерси, Оленька... (Открывая ножом бутылку.) Я больших опустошений вам не совершу. Просил ваш супруг рюмку разделить.

Ольга. Пейте.

Платов. С тобой теплее, Степа, живется.

Камарчук. Выпьем, что ли, очищенной от всяческих сравнений? Вы, Оленька?

Ольга. Мне не надо. Вам больше достанется.

Платов. Бывай.

Камарчук (пьет). И придумал я на целину. Родня за мной не подастся. Далековато, да и условия мало располагающие для нагула жировых веществ. Сказал своей Настасье — живи сама какой-то срок и извлекай прибыль из временной моей утечки. А сам сюда. Как вам нравится мой фельетончик, Оленька?

Ольга. Очень вы правильно рассудили.

Камарчук. Что ты, Миша, рассеянный сегодня, и нет у тебя в глазах обычного для нас блеска при виде обжигающей слизистую оболочку влаги? Простыл, что ли?

Платов. Познабливает что-то...

Камарчук. Как говорится, сам бог велел. За твоих дальних родственников. Давай за них!

Платов. Бывай.

Камарчук (пьет). Ну, что пишет дальний родственник? На целинные курорты приезжать не собирается?

Платов. Нет.

Камарчук. Облегчение для вас. и что ж вы думаете? Жинка моя обернулась вполне успешно. Как только паровозик сыграл гудком «прости-прощай, Степан Камарчук», она всех родственников как бесплатных нахлебников ликвиднула, а на лето стала сдавать наши дворцовые хоромы, включая курятник, для приезжих дачников. Кто из родни сунется — плачет горючими слезами: покинул меня мой непутевый змей-горыныч, сбежал в неизвестном направлении, я вынуждена сама себе на прокорм добывать, извините, родненькие, — и от ворот поворот. Какой же итог? Все в выигрыше. У родни в корне задатки тунеядские ликвидируются. Я был трактористик невзрачный, теперь бригадир, Степаном Ивановичем величают. Жена в достатке, на собственном иждивении проживает, и вскорости, по моим расчетам, родственники мое воспитание пройдут и отвыкнут от бесплатного курорта. И, таким образом, к весне я смогу попрощаться с обжитой целиной и с некоторыми накоплениями вернуться на близкое моему сердцу Азовское море, на его белоснежные пески. И если уж я кого приглашу, так только вас, мои дорогие, которые пригрели меня на широких просторах родного Казахстана. За встречу в Мелитополе.

Платов. Спасибо, Степа.

Камарчук (пьет). Ты и вправду нездоров, Миша!

Платов. Ноги, видать, сырые были. Мокро в поле, ночью комбайны ремонтировали.

Камарчук. Благодарствую, Оленька. Теперь мне самый раз в кино отправляться можно. Говорят, там сегодня итальянский боевик на морально-бытовую тему идет. Глянем, как капиталисты разлагаются. Не болей. Болеть нам запрещается. Спасибо вашему дому за гостеприимство. (Развернув гармонь и запев «Развевайся, чубчик кучерявый», уходит.)

Ольга (вслед). Пустобрех... И все норовит за твой счет выпить.

Платов. Не все же одним да одним сидеть.

Ольга. От кого письмо?

Платов. От сына.

Ольга. С чего это вдруг вспомнили? Четыре года молчали.

Платов. Не знаю. Встретиться хочет.

Ольга. Встретиться? С тобой?

Платов. Со мной, вот... (Протягивает письмо.) Прочти. Решить надо.

Ольга (медленно читает). «Михаил Николаевич! Только недавно я узнал, что на свете существует человек, который когда-то назывался моим отцом. Как мне говорила моя мама, таким человеком были вы. Она мне рассказала о вас. Но, мне кажется, рассказала не все. Поэтому у меня появилось желание увидеть вас. Если вы согласитесь на эту встречу, тогда или я приеду к вам в совхоз, или вы приезжайте в наш город. Во втором случае я беру на себя все расходы по вашей поездке. Если вы почему-либо не сумеете приехать, я все равно приеду в ваш совхоз, и очень скоро. Это мне необходимо. Прошу ответить срочно авиапочтой, а еще лучше телеграфом. А.Платов». Что ему понадобилось?

Платов (растерянно). Не знаю, Ольга. Не знаю.

Ольга. Когда ты ей писал — не ответила, а теперь сына заставила писать. А хочется тебе его увидеть?

Платов. Раньше не думал... Сын ведь. Надо бы. Да и он настаивает.

Ольга. Или, может, она на тебя хочет глянуть.

Платов. Да что ты, зачем я ей нужен? В лагерь приезжала — испугалась.

Ольга. А ты любил ее?

Платов. Зачем старое вспоминать. Любил бы — не оставил бы с сыном.

Ольга. Она тебя из памяти не выпускала, если приезжала в лагерь на тебя посмотреть. И так ведь может быть — она сына попросила вызвать тебя сейчас?

Платов. Да на что я ей нужен в таком положении?!

Ольга. А что у тебя за положение? Выправился... Работаешь... От одиночества женщины и не на такие поступки способны.

Платов. Ну, если не хочешь, так я и не поеду. Так ведь он сам сюда прилетит. Эх, Оля, Оля! Да что же ты за человек такой! Ну, поеду к сыну, повидаю, что там ему надо — выслушаю. И обратно к тебе, сюда. Ты же сама не знаешь, что ты за человек! Оля! Ни минуты не сомневайся...

Ольга. О Наташе думай. Сын без отца обошелся, дочери отец нужен. И мне ты нужен. Я все знала, когда свою жизнь с тобой связывала.

Платов. Ты думаешь, я не ценю это, не благодарен тебе?

Ольга (почти гневно). Благодарен?! Я с тобой не за благодарность живу. Не за благодарность! (Положив письмо на скамью, уходит.)

Платов. Оля! Оля! (Молча наливает водку, выпивает, достает очки, берет письмо, идет на авансцену.)

Закрывается занавес, на котором высвечены целинные борозды. Доносится мелодия песни «Развевайся, чубчик кучерявый».

Платов (читает письмо). «Михаил Николаевич! Только недавно я узнал, что на свете существует человек, который когда-то назывался моим отцом. Как мне говорила моя мама, таким человеком были вы. Она мне рассказала о вас, но, мне кажется, рассказала не все...».

Затемнение

Картина четвертая

Кабинет начальника треста Головоногова. За столом сидит Головоногов, рядом, с бумагами, стоит его секретарь Мария Сорокина.

Головоногов (в телефонную трубку). Я это сделать не могу... Вы должны понять — кадры это серьезное дело. Поездка в Кению — не туристическая поездка. Мы должны ориентироваться только на лучшие кадры... И они у нас есть... Правильно, доверие к человеку. Внимание к личности. Оставьте это мне. Я, если хотите, вырос на беспокойстве, вырос, с беспокойством и помру... Я не могу прислать к вам завтра нового человека. Не могу! Это несерьезно... (Повесив трубку.) Что у вас, Маша?

Сорокина. Бумаги из главка.

Головоногов. Давайте.

Сорокина. Обед привезли.

Головоногов. А Померанцев пришел?

Сорокина. Пришел.

Головоногов. Давайте Померанцева. Обед потом.

Сорокина. Николай Петрович, остынет.

Головоногов. Давайте Померанцева.

Сорокина. Пожалуйста. (Выходит.)

Входит Померанцев.

Померанцев. Добрый день.

Головоногов. Добрый день. Извините. (Продолжает подписывать бумаги.)

Померанцев молча стоит.

(Оторвавшись от бумаг.) Как вы себя чувствуете?

Померанцев. Вполне прилично.

Головоногов. О, вы в бодром настроении, несмотря на жару? Да вы садитесь.

Померанцев. Спасибо. Я легко переношу жару.

Головоногов. Вы самой природой предназначены к работе в тропических странах. А я, знаете, двадцать пять, двадцать шесть градусов — поджимает. (Легко похлопывает себя по сердцу.) Ну, как же мы с вами будем? Надумали?

Померанцев. Не могу.

Головоногов. Вот так так. Почему? Это большая честь...

Померанцев. Я не могу оставить маму.

Головоногов. Это очень хорошо, что вы так относитесь к маме. Это отлично вас характеризует, но, может быть, вы все-таки поедете, а мы найдем средства позаботиться о вашей маме?

Померанцев. Не могу. Она пожилая женщина. Семейные обстоятельства — уважительная причина.

Головоногов. Правильно. Но как раз в новых обстоятельствах вы можете проявить большую заботу о вашей маме. Может быть, вы не полностью ознакомлены с материальными возможностями поездки? Условия отличные (с жестами): валюта там и деньги здесь. Но дело не в деньгах. Мы оказываем вам большое доверие.

Померанцев. Николай Петрович, давайте поговорим откровенно.

Головоногов. Давайте.

Померанцев. Вот вы оказываете мне доверие, но в этом доверии вы отказываете другому!

Головоногов. Сейчас речь идет о вас.

Померанцев. Вы меня извините, но я не могу быть равнодушным при имени Платова. Меня это волнует. Я чувствую вокруг него какие-то туманности.

Головоногов. Садитесь. Сейчас речь идет о вас. Я настаиваю на своем предложении. Поездка за границу — это серьезное дело. Оно решается в государственном масштабе.

Померанцев (горячо). Понимаю. Но доверие к людям тоже государственное дело. Коверкать душу Алексею Платову?! Такого права у вас нет!

Головоногов (спокойно). Дорогой мол, даже в молодости горячиться не положено. Не надо так! Ведь знаете, погорячишься, а потом сам жалеешь. Вы не замечаете, как скатываетесь, как пишут в газетах, на зыбкую позицию голого критиканства. И к тому же вы ошибаетесь — у меня есть права. Но я, как старший товарищ, пользуюсь сейчас не своими правами, а исключительно доверительно беседую с вами о вашей поездке.

Померанцев. Я ехать не могу.

Головоногов. Вы упрямый молодой человек.

Померанцев. Я ехать не могу.

Головоногов. Вы забываете, что есть порядок, субординация — я ваш начальник...

Померанцев. Я честный человек...

Головоногов (передразнивая). «Я честный человек, я честный человек»! Это становится неприличным.

Померанцев. Честность никогда не была неприличным качеством!

Головоногов (опять мягко, почти дружески). Узнаю. Узнаю. Комсомольская горячность, дружба до самозабвения. Как будто лет тридцать спало с меня сейчас. Вот ты за друга воюешь, а сам за одним человеком интересов государства не видишь. Как тебя зовут?

Померанцев. Сергей Васильевич.

Головоногов (подчеркнуто дружески). Сережа! Неужели тебе, советскому простому парню, объяснять слово «надо»?! Нужен твой друг тут. Нужен, понятно?

Померанцев. Я вас не понимаю.

Головоногов. Хорошо, я тебе объясню. Только ты не обижайся. Хочешь по-мужски?

Померанцев. Давайте!

Головоногов. Платов талант?

Померанцев. Так!

Головоногов. Таких у нас в тресте единицы?

Померанцев. Так!

Головоногов. А тебя... только ты не обижайся, — легче заменить. Все. (Пристально смотрит на Померанцева.)

Померанцев (оглушен). Легче заменить?

Головоногов. Вот теперь и подумай. Времени, правда, нет, но ты подумай. «Маму не могу оставить... Мама, мама. Я честный человек, честный...». А я кто? А-а-а!

Померанцев (поднимаясь). Если так надо для дела...

Головоногов. Вот это другой разговор. Иди и в следующий раз не обижай, пожалуйста, стариков.

Померанцев (остановившись). Николай Петрович...

Головоногов (махнув рукой). Да ладно!

Померанцев уходит. Сорокина входит с подносом. Головоногов затыкает салфетку за воротник.

Сорокина. Николай Петрович, к вам пришла мать геолога Платова.

Головоногов (наливая чай). Скажите, я не могу, не могу я принять сегодня.

Входит Платова.

Платова. Можно?

Головоногов. Пожалуйста! Пожалуйста!

Сорокина уходит. Головоногов начинает есть.

Платова (стоя в стороне). Вы извините, что я в обеденное время.

Головоногов. Это вы меня извините! Сейчас напряженные дни в тресте — некогда минуты уделить себе, чтобы дома пообедать. Впрочем, что же извиняться — вы сами трудовой человек, вы меня понимаете.

Платова. Но я к вам по серьезному делу.

Головоногов (торопливо пьет чай). А я иначе и не думаю. Зачем же вам беспокоиться, если нет серьезного дела. Присаживайтесь, прошу. Вот только имени-отчества вашего не знаю.

Платова. Да оно и не имеет значения.

Головоногов. А все-таки... удобнее.

Платова. Евдокия Васильевна... Я решила прийти к вам, потому что...

Головоногов. Евдокия Васильевна, когда приходит мать, не требуется никаких объяснений. Садитесь.

Платова садится.

(В течение некоторого времени продолжает есть. Затем сдергивает салфетку, отодвигает еду.) Вы по поводу сына?

Платова. Да.

Головоногов. Слушаю вас.

Платова. Случилась беда. Вы рассказали сыну о его отце. Зачем и почему это сделали вы? Зачем и почему сделали теперь, когда хотели послать его за границу? Вы оскорбили сына недоверием, вы и меня оскорбили.

Телефонный звонок.

Головоногов (поднимает трубку). Слушаю... Хорошо, давайте мне на подпись. (Повесив трубку, с сочувствием.) Вы имеете все основания так думать — столько пережито.

Платова. Да не пережито! Кого вы хотите обмануть? Не надо мне лгать. Не надо. Это слишком серьезно. Алексей теряет доверие к людям, ко мне. За что? Кто дал вам право? Это непорядочно.

Головоногов. Я сделал то, что должны были сделать вы. (Нажимает кнопку звонка.) Одну минуту, простите.

Входит Сорокина.

Машенька, стаканчик чая у нас найдется?

Сорокина. Да, Николай Петрович.

Головоногов. Принесите нам и не соединяйте меня ни с кем. Только если Москва.

Сорокина. Хорошо. (Уходит.)

Головоногов. Евдокия Васильевна, мы с вами взрослые люди. Сын все равно должен был узнать. Я же поступил так потому, что защищал доброе имя Алексея. Согласитесь, могло быть, что он скрывал прошлое? Я проверил — совершенно явно оказалось, что он просто в неведении. Нам необходимо было это знать. Ведь в доверии наша сила. Теперь мы доверяем Платову. Но я никогда не мог подумать, что он или вы соедините прошлое с поездкой за границу. (Поднявшись.) Я как руководитель знаю вашего сына. Это талант! У него какое-то особое чутье на нефть. (С пафосом и жестикуляцией.) А нефть — это кровь государства. Она должна пульсировать беспрерывно, И народ спросит с нас завтра новые месторождения, новые разработки. У нас не за горами большой народный праздник, а у меня, как нарочно, резко колеблется выполнение, нарушаются графики. Остро ощущается нужда в таких кадрах, как Алексей Платов. Его душевное спокойствие зависит от вас. (С предельным пафосом.) Так помогите нам, мама! Для нас интересы государства превыше всего. И я не стесняюсь сказать вам это в данную минуту. Тем более, я объяснил вашему сыну положение вещей. Мне казалось, что он понял. И вы не должны его настраивать на путь ложного самолюбия. Мы с вами имеем все основания думать одинаково. Я коммунист, вы — беспартийная... Так сказать, блок.

Платова. Я тоже член партии.

Головоногов. Отлично! Тем более вы должны меня понять. Ответьте мне не как мать, а как гражданин — что важнее русскому человеку: Родина или Кения?

Входит Сорокина с чаем.

Платова (поднявшись, с презрением смотрит на Головоногова). Приятного вам аппетита! (Уходит.)

Пауза. Сорокина ставит чай на стол. Головоногов и Сорокина идут на авансцену.

Затемнение

Головоногов. Как идут экзамены, Маша?

Сорокина. Замучилась, Николай Петрович, физика, сопромат...

Головоногов (кладет руки на плечи Сорокиной, задушевно). Маша, Маша, мне бы ваши заботы. Я каждый день вот тут держу экзамен. Вот сейчас разговор с матерью — разве это не экзамен? Большой, человеческий экзамен. (Пристально смотрит на Сорокину, резко пытается обнять и поцеловать ее.)

Сорокина вырывается из его объятий. Головоногов, поправив свой костюм, как ни в чем не бывало уходит. Сорокина закрывает лицо руками.

Затемнение

Картина пятая

Ресторан. На маленькой эстраде играют два гитариста. За одним из столов сидит Безбородько. У стола — официантка Галя.

Галя. А чего ж вам наш город не нравится?

Безбородько. А кто вам сказал, что не нравится? Я только замечание сделал, что в нем горилки с перцем нема.

Галя. У нас и без перца хорошо употребляют.

Безбородько. Без перца не те вкусовые данные, Галя.

Галя. А по мне — что с перцем, что без перца. Я не употребляю спиртных напитков.

Безбородько. За то я вас не осуждаю, а одобряю. А я употребляю. (Достает бутылку горилки.) И я предусмотрел. Смотрите, как горит!

Галя. А по мне, все одно, горит она или не горит. У нас нельзя напитки с собой приносить.

Безбородько. А шампанское у вас имеется?

Галя. Хоть залейтесь.

Безбородько. Малокровный напиток. Давай шампанского, а горилку тайно.

Галя. Хорошо. Я салфеткой прикрою. (Накрывает бутылку.)

Безбородько. А фрукты у вас имеются?

Галя. Дыня.

Безбородько. Какой же это фрукт, дыня?

Галя. Вы так и ананасы к овощам отнесете.

Безбородько. Один черт — что дыня, что ананасы. Лишь бы были.

Галя. Чудной вы. Готовитесь к обеду, словно воевать собираетесь.

Безбородько. Именно собираюсь. Собираюсь воевать, Галя.

Галя. С кем же это?

Безбородько. Военная тайна.

Галя. Небось какую барышню ожидаете?

Безбородько. За такие мысли я б вам наряд вне очереди закатил.

Галя. Сомневаюсь.

Безбородько. Решить надо, Галя, можно ли дочку погибшего дружка за одного хлопца замуж выдать.

Галя. Это вы, что ли, решать должны?

Безбородько. Не то чтобы я, но без меня такое событие не может произойти. Потому, Галя, вы являться сюда почаще должны.

Галя. У меня другие клиенты имеются.

Безбородько. Здесь сегодня главные твои клиенты... Здесь люди, судьбу которых мы сегодня решить должны.

Галя. А что, жених тоже будет?

Безбородько. Вас, конечно, главным образом жених интересует. Как же без него обойтись? Как договорились — будь на страже все время. Как чуть — так сюда.

Галя. Чудной вы.

Безбородько. Будем действовать.

Галя. Придется, раз вы такой чудной дядька.

Безбородько. Я не дядька, а дед-пенсионер. Вот именно, пенсионер... Отсюда все качества...

Галя. Ну что вы, вы еще молодой.

Безбородько. Вот за это спасибо!

Галя подходит к дальнему столику, рассчитывается с посетителем. Уходит. Уходит и посетитель. Гитаристы закончили номер. Безбородько похлопал им. Гитаристы уходят. Входят Катя и Алексей. Останавливаются в стороне. Безбородько их не видит.

Катя. Вон он.

Алексей. Ты говоришь, фамилия этого человека — Безбородько?

Катя. Да. Это фронтовой друг моего отца. Я тебе не раз говорила про него.

Алексей (про себя). Так, так.

Катя. Семен Петрович!

Безбородько (идет навстречу Кате). Узнала. А я б тебя не узнал. (Подает цветы.) Это тебе с Украины.

Катя. Спасибо. Знакомьтесь. Это Алексей.

Алексей. Алексей.

Безбородько. Ну что ж, а я Безбородько. Катиного батьки дружок.

Алексей. Фамилия у вас запоминающаяся — Безбородько.

Безбородько. Обыкновенная фамилия. У нас на селе половина жителей Безбородько, кто кум, кто сват, кто племянник. Ну вот что, раз пришли — давайте ужинать. Катя, ты действуй за хозяйку. Привыкай!

Катя и Безбородько садятся к столу.

Катя. Стол красивый! Кто его так накрыл?

Безбородько. Есть тут одна дивчина. Галей кличут. Садись, Алексей. Можно тебя на ты называть?

Алексей (помолчав). Пожалуйста, если вам так удобней.

Безбородько (посмотрев на Алексея). Мне так удобней...

Катя. Мы с вами больше пяти лет не виделись.

Безбородько. Здорово сдал старик?

Катя. Нет... Седин только немного прибавилось.

Безбородько. Солдатская порода. (Наливая.) Алеша, горилка наша, украинская!

Алексей. Если можно — немного.

Безбородько. Вот тут я могу согласия и не дать. Ну, за вас, молодые люди!

Алексей. Спасибо.

Безбородько. Спасибо говорят, когда пустую рюмку на стол ставят. Смотрю я на тебя, Катя, и отца твоего вспоминаю, похожа ты на него. Хороший был человек, понимал он солдатскую душу. И помирал серьезно... Понимал, что все. И не боялся. Я за него несчетное количество фрицев на тот свет пустил... Нехай бродят, гады, в адских коридорах. Нехай вспоминают нашу ридну землю, на которой кровью своей поганой захлебнулись... Извините, дорогие мои... У пенсионеров одна литература — устные мемуары в свет выпускать. Про нас и так уж байки сочиняют; как пенсионер — так литератор.

Катя. Спасибо, Семен Петрович, за память об отце.

Безбородько. А как же не помнить?! Я и за него на рейхстаге расчеркнулся. Свою фамилию поставил и по вечной доверенности за него расписался... Нальем... Памяти твоего отца. (Поднимается. За ним Катя и Алексей.)

Алексей тянет рюмку.

Не чокаются в этом случае, молча.

Пьют, затем садятся.

Добрый у тебя батька был, Катя. Верю я, в тебя черты отцовские перешли.

Алексей (взволнованно отходит от стола). Вам и на Сталинградском воевать приходилось?

Безбородько. Можно сказать, со Сталинграда начинали.

Алексей (остро). А с чего предатели рождаются?

Безбородько. Да что ты вдруг о предателях заговорил? С чего рождаются? Я так думаю — от трусости. Не каждый человек решится жизнь свою отдать.

Алексей. Трусы бывают не только на войне.

Безбородько. На войне полная возможность для них ярче себя проявить.

Алексей. Вы лично видели таких?

Безбородько. Еще бы не видеть! Пока мы от Волги до Берлина дошли, встречал. Правда, к Берлину их уже меньше докатилось. По пути отсеялись.

Алексей. Вы говорите, лично знали; интересно, кого именно?

Безбородько. Знал. Был у нас один чудик... Очень выжить хотел. Все думал, думал... А в самую критическую минуту, когда на нас в атаку пошли, поднял руки и перебежал к немцам.

Алексей. И больше вы его не видели?

Безбородько. Кого?

Алексей. Который руки поднял.

Безбородько. Погиб где-нибудь у немцев или в перемещенных лицах скитается.

Алексей. А узнали б вы его?

Безбородько. А леший его знает, каким он сейчас выглядит? Може, под бородой скрылся... Я ж его, мерзавца, едва не убил...

Алексей. Как же это так?

Безбородько. В тот самый момент, когда он руки поднял и к немцам бежал... Только Катин батька его от моей пули спас, ранен был в тот момент, упал и свалил меня с ног. Заряд в небо попал... Не дал мне привести приговор в исполнение. Тут атака... Отбивать пришлось...

Алексей. Интересно, а фамилию вы его помните?

Безбородько. Фамилию? Помню фамилию. У меня память на фамилии богатая.

Алексей. Назовите.

Безбородько. А зачем?

Алексей (подходя к столу). Я сам назову вам фамилию этого человека. Платов его фамилия.

Безбородько (удивлен). Да, Платов. Ну и что же?

Алексей. А письмо вам это известно? (Протягивает письмо-треугольник.)

Безбородько (разворачивая письмо). Мое письмо.

Алексей. Этот человек — отец мне. Слышите, отец. (Поворачивается и уходит.)

Катя (поднимается, бежит за Алексеем. Останавливается). Простите.

Безбородько махнул ей рукой. Катя быстро уходит. На эстраде снова появляются гитаристы. Звучит мелодия. Входят посетители. Безбородько, словно впервые, смотрит на свое письмо. Галя несет мороженое.

Галя. Вот и мороженое.

Безбородько. Поздно, Галя, поздно.

Галя. А как же ваша битва?

Безбородько. Битва? Битва только начинается.

Занавес

Действие второе

Картина шестая

Парк. На скамейке сидят Катя и Алексей. В глубине сцены медленно проходит Платов. Останавливается. Смотрит по сторонам. Взгляд задерживается на Алексее и Кате, но видеть их он не может. Они сидят в полутьме, спиной к нему. Платов уходит.

Катя. Почему ты прежде не говорил мне о том, что с тобой происходит?

Алексей. Ах, Катя, не все можно объяснить.

Катя. Почему ты ушел из ресторана? Почему не рассказал мне о своем горе?

Алексей. Мне было просто трудно.

Катя. Вот поэтому я и хочу сейчас быть с тобой.

Алексей. Зачем я буду распространять свое настроение на окружающих?

Катя. Я же не чужая тебе.

Алексей. Я повторяю, мне очень трудно.

Катя. Поэтому я и хочу сейчас быть с тобой. Или ты считаешь, мы можем быть вместе только тогда, когда у нас одни радости?

Алексей. Ты нужна мне всегда. Я вчера не ложился спать. Оказывается, ночь — самое длинное время суток. Мама даже давала мне снотворное, но я все равно не мог уснуть. Мне казалось, теперь я тебя потеряю. Я вслух разговаривал с тобой. Просил у тебя прощения.

Катя. Алеша, не надо. Ты же ни в чем не виноват.

Алексей. У меня все в жизни, в общем-то, складывалось благополучно. Все, что задумывал, получалось, У меня было много друзей, товарищей. А сейчас мне так одиноко.

Катя. Тебе не должно быть одиноко. Мы вместе. Я готова делить с тобой и радости и горе.

Алексей. Все вдруг свалилось на меня. Я обидел маму, она всю жизнь отдала мне, всем пренебрегла, обо всем забыла. И я ее обидел. Дело не в том, что я говорил какие-то обидные слова... Я разрушил все, что она строила долгие годы. Все разлетелось. Посыпались кирпичи, обломки. Это здание уже не восстановить.

Катя. Но мама тебя так любит.

Алексей. Я знаю. Но тот мир, в котором мы жили, разрушен. Теперь мы должны строить новое здание... А я... И вот мой отец... Я физически чувствую, что он уже где-то здесь, в городе. Мне кажется, мы сидим с тобой... а он из-за ветвей смотрит на нас... Смотрит и думает: «Это мой сын, я когда-то носил его на руках...». Я уверен, что он носил меня на руках... пел мне какие-то песни... Наверное, пел — это делают почти все отцы, даже никудышные. Мне кажется, он стоит, смотрит на нас и думает: «Зачем Алексей вызвал меня?.. Зачем возвращает к истокам реки, которая давно высохла... даже не обмелела, а высохла. Зачем он сделал все это?..» И меня пугает встреча с ним. Что я скажу ему? Разве я судья? Ты понимаешь меня, Катя?

Катя. Понимаю, конечно.

Алексей. Я уверен, он уже здесь, в городе. Ходит по незнакомым для него улицам... И боится идти к нам... ко мне. А ведь все могло быть иначе.

Катя. Что могло быть иначе?

Алексей. Все! С самого начала. От самых источников.

Катя. Но, Алеша, сейчас уже не может быть все иначе. Ты-то сам это понимаешь?

Алексей. Я-то понимаю. Я-то понимаю. Но я также понимаю, что не могу избежать этой встречи. Конечно, можно жить зажмурившись или смотреть на мир сквозь розовые очки... тогда мир расплывается и ты не видишь острых углов... Но все равно — рано или поздно ты ударишься об один из этих углов. Ударишься и откроешь глаза.

Катя. Да, Алеша, в жизни иногда бывает очень трудно, и все-таки жить хорошо. Но представь, если бы нам все давалось легко и просто, по-моему, жить было бы неинтересно. Тогда бы мы не спотыкались и не падали, не разбивали бы себе лбы, а так, скользили бы по поверхности. Разве ты хочешь такой жизни?

Алексей. Катя, скажи мне честно, прямо, ну, вот если бы ты была на исповеди. Ты любишь меня?

Катя. Люблю.

Алексей. Вчера мне показалось, что ты ушла от меня... навсегда... И я готов был бежать по улицам к тебе. Стучать в окна, в двери. Мне было совершенно все равно. Для меня не существовало никого, кроме тебя.

Катя. Но почему же ты не пришел ко мне, не постучал в мое окно? Неужели ты усомнился во мне? Ведь я люблю тебя всякого... И такого... Я тоже думала о тебе и поняла, мы с тобой одно. Мне дорого в тебе все. Поэтому я нашла тебя, поэтому я здесь, рядом с тобой. У меня нет обиды на тебя.

Алексей. Спасибо.

Катя. За что?

Алексей. За все.

В глубине сцены снова появляется Платов.

Затемнение

Картина седьмая

Тихая речка. На мосту сидят Алексей и Померанцев. Под мостом, в лодке, с удочками, — Трошин.

Алексей. Значит, он так тебе прямо и сказал, что тебя можно заменить, а меня нет? Я нужен здесь для пользы дела?

Померанцев. Да. И с ним нельзя не согласиться. Ты действительно нужен здесь.

Алексей. Ай да Головоногов! Ай да он!

Померанцев. Ты не обижайся, старик, я не хотел давать окончательного ответа, не поговорив с тобой.

Алексей. Спасибо тебе, старик, за заботу обо мне. Я могу гордиться таким другом. А теперь я тебе прямо скажу, мне он говорил противоположное — посылать нужно лучших, и поэтому поедешь ты, а не я.

Померанцев. Не понимаю.

Алексей. Чтоб ты понял: я не подхожу для работы там совсем по другим причинам. По мотивам, так сказать, недалекого прошлого. Я человек с пятном. Неблагонадежный. Совершенно неожиданно стало известно, что мой отец жив и был в плену, стало быть, изменник, предатель Родины. Короче, на меня повесили ярлык. Теперь до тебя дошло, наивный ты человек? Понимаешь, ярлык! Повесили такой ярлык — и нет человека. Он ничего из себя не представляет. С ним можно обращаться как с пешкой. А я человек, а не пешка, и я не хочу быть в зависимости от ярлыков! Я хочу быть в зависимости только от своей работы, от своего труда, в конце концов, от того, что я сам стою. А за отца я отвечу только перед своей совестью. И люди меня должны судить только за то, что я стою. Ты думаешь, на этом все кончится? Держи карман шире. Нет, меня подсобным рабочим в экспедицию не допустят! И — самое страшное — я начинаю терять веру в людей! У меня по кускам выбивают ее из сердца. Вот чего я боюсь. А ты попался, как мальчишка.

Померанцев (соображая). Мне хочется собрать митинг, взять рупор и орать!

Трошин (обернувшись, из лодки). Эй вы, с рупором, — у вас спички есть? У меня зажигалка испортилась.

Алексей. Спички? Ловите. А ведь вы, наверное, подслушивали?

Трошин. Вы так орете, что всю рыбу распугали.

Померанцев. По-моему, индивидуальная рыбная ловля — это один из видов тихого помешательства.

Трошин. Что вы понимаете в рыбацком деле!

Померанцев. Мы не рыбаки. Психологические задачи решаем!

Трошин. Психологи нашлись.

Алексей. Не сердитесь. Много поймали?

Трошин. Не считал.

Алексей. Извините, что мы вам помешали!

Трошин. Ну, что?.. Делать вам нечего!

Алексей. Видимо, общение с природой вырабатывает острую наблюдательность? Вы зоолог или ихтиолог?

Трошин. Как сказать.,.

Алексей. А все-таки? Не сердитесь на моего друга, он несколько возбужден сегодня.

Трошин. Это бывает.

Померанцев. Вы, наверно, не из нашего города?

Трошин. Проездом.

Померанцев. Ваше счастье.

Алексей. Город наш неплохой.

Померанцев. Город... да, город можно любить... Но некоторые личности..: И главное — не разгадаешь, когда они говорят правду, а когда лгут.

Алексей. Объясняй мне... Что ты постороннему человеку, да еще рыбаку, говоришь о том, что его не интересует?

Трошин. А вы что, из-за любимой девушки поссорились?

Алексей, Опять угадали. Вы что, с русалками общаетесь?

Трошин, Общаюсь.

Померанцев. И с водяными?

Трошин. И с водяными.

Померанцев. И как они к вам?

Трошин. По-разному, молодой человек, по-разному.

Померанцев. Хотите, я вам легенду расскажу? Про царевича и водяного?

Трошин. Ну давай!

Померанцев. В некотором царстве, в некотором государстве жил молодой царевич. Жил, горя не знал, беды не ведал. Тому царевичу один водяной говорит: «А не хочешь ли ты, ясное солнышко, другие реки-моря повидать?» — «Хочу», — говорит царевич. — «Хорошо, — сказал водяной, — собирайся». День проходит, неделя, месяц бежит, одним словом, время, — узнает царевич...

Трошин (перебивая Померанцева). ...что в другие моря-реки уже другого царевича тот водяной снаряжает. Обиделся первый царевич: «Почему такая немилость, гражданин водяной?» А водяной в ответ: «Очень ты нужен в нашем водоеме, а та вода неподходящая для тебя». Еще к тому же водяной узнал вдруг, что царевич не от того батюшки зародился, какой бы водяного устроил. Вот и вся легенда.

Померанцев (ошарашен). А вы откуда знаете? Кто вы такой?

Трошин. Я же говорил, что с водяными и русалками общаюсь. (Достает из кармана документ и подает его друзьям.)

Те молча рассматривают удостоверение Трошина. Померанцев удивленно снимает очки.

Затемнение

Картина восьмая

Перед занавесом, за пишущей машинкой сидит секретарь Трошина. Входит Головоногов.

Головоногов. Секретарь горкома партии товарищ Трошин у себя?

Секретарь. У себя.

Головоногов. Моя фамилия Головоногов.

Секретарь. Головоногов. (Смотрит на запись.) Вам назначено на одиннадцать часов сорок пять минут. Подождите. (Продолжает печатать.)

Головоногов молча ждет.

Сейчас я доложу. (Уходит.)

Головоногов принимает валидол, заглядывает в бумагу на машинке. Возвращается секретарь.

Секретарь. Андрей Павлович ждет вас.

Поднимается занавес.

Трошин. Мы не знакомы еще с вами. Здравствуйте.

Головоногов. Здравствуйте. Николай Петрович.

Трошин. Андрей Павлович. Прошу вас.

Головоногов идет к столу, по рассеянности направляясь к креслу Трошина, но спохватывается и, виновато улыбнувшись, садится в кресло, стоящее перед столом.

(С еле заметной улыбкой смотрит на Головоногова.) Как работается?

Головоногов (с готовностью). Отлично, Андрей Павлович... Наш трест...

Трошин. Я знаком с показателями треста.

Головоногов. Производство, таким образом, для вас не секрет?

Трошин. Не секрет... (Помолчав.) Но секретов в нашем деле, да и в вашем, очень много. Не правда ли? Вы знакомы с Алексеем Платовым?

Головоногов. Так и знал. Прекрасный работник.

Трошин. Вы предлагали ему поездку в Кению?

Головоногов. Собственно говоря...

Трошин. Давайте говорить прямо.

Головоногов. С удовольствием. Предлагал.

Трошин. А затем послали другого?

Головоногов. На него поступили компрометирующие данные. (Достает из портфеля одну за другой две бумаги.)

Трошин. Какие?

Головоногов (кладя бумаги перед Трошиным). Его отец — изменник Родины.

Трошин. Откуда у вас эти сведения?

Головоногов. Пришли по запросу.

Трошин. Вашему?

Головоногов. Моему.

Трошин. Откуда?

Головоногов. Из его родного города.

Трошин (помолчав, спокойно). Вам известно, что, когда это случилось, Платову было четыре года, а за три года до этого мать Платова ушла от мужа? Вам это известно?

Головоногов. Известно.

Трошин. А вам известно, что Алексей Платов отличный геолог, выдержанный, честный, открытый человек, уважаемый в коллективе?

Головоногов (покорно). Да, о нем все так говорят.

Трошин. Так почему вы отменили его поездку за границу?

Головоногов (начинает волноваться). Андрей Павлович, вы сказали, давайте говорить прямо. Я подумал, а вдруг...

Трошин. Что вдруг?

Головоногов. А вдруг он сбежит...

Трошин. Куда сбежит?

Головоногов (неопределенно махнув рукой). Туда...

Трошин. Куда?

Головоногов. За рубеж... Останется там.

Трошин. У вас были какие-либо основания?

Головоногов молчит.

На основании залежавшихся, двадцатилетней давности данных? Или еще что было?

Головоногов (вздыхает). Больше ничего.

Трошин. А вы знаете, что Платов этого своего призрака-родителя вызвал? Вы знаете, что мать Платова была у меня?

Головоногов. Да... (Поднявшись.) За шептунами не угонишься. Хорошо, что вы меня вызвали — это по-партийному. Идет какая-то недостойная возня. Чувствую, без вас я этот вопрос решить не могу.

Трошин. Что же вы не добавляете, что нефть — это кровь государства?

Головоногов. Кровь государства.

Трошин. Что государственные интересы превыше всего?

Головоногов. Превыше всего.

Трошин. Что защищали доброе имя Платова?

Головоногов. Защищал.

Трошин. Кажется, праздник народный на носу?

Головоногов. На носу.

Трошин. А вы подумали, как этот праздник будет встречать Платов? Вы подумали, что, не доверяя одному человеку, толкаете его на недоверие всем людям? (Молча смотрит на Головоногова.) Вот вы лично нанесли обиду Алексею Платову, вы лично и исправляйте. Лично вы. Ни я, ни кто другой.

Головоногов (взрываясь). Ну зачем посылать Платова?! Когда есть Померанцев?! Я руководитель и очень хорошо знаю, кому отвечать, когда человек там, за границей, сбежит. Вы первый меня по головке не погладите! Не могу я подписать эту проклятую бумагу! Не могу!

Трошин. Николай Петрович, я вас очень прошу, не портите окончательно моего впечатления о вас.

Головоногов. Не понимаю.

Трошин. Вопрос о поездке Платова без вас уже решен. Платов в Кению едет.

Головоногов (с облегчением). Замечательно. Вот и без меня обошлось. Стоило из-за этого огород городить?

Трошин. А вы, Николай Петрович, извинитесь.

Головоногов. Вот это прекрасно. Извиниться — с большим удовольствием. А подписать не могу.

Трошин (поднявшись). Вот и познакомились. (Протягивает руку.)

Головоногов. До свидания. (Тянет руку к Трошину.)

Трошин. До свидания.

Из папки Головоногова посыпались бумаги. Головоногов опускается на колени, подбирает документы.

Затемнение

Картина девятая

Перед занавесом — с телефонной трубкой в руке Платова. На другом конце авансцены тоже с трубкой — Жилкин.

Жилкин. Здравствуйте, Евдокия Васильевна.

Платова. А, Григорий Афанасьевич, здравствуйте.

Жилкин. Не помешал, не потревожил? Как ваше самочувствие?

Платова. Спасибо, как ваше?

Жилкин. Нормально.

Платова. А по-моему, вы чем-то взволнованы? Что случилось?

Жилкин. Со мной ничего. А разве ваш сын ничего не говорил про товарища Головоногова?

Платова. Я сама была у него на приеме.

Жилкин. Это мы знаем.

Платова. Кто мы?

Жилкин. Аппарат треста.

Платова. Невероятно.

Жилкин. У нас ничего не бывает тайным, все становится явным. Каждый передает друг другу тайну под великим секретом.

Платова. А что вам это дает?

Жилкин. Ровным счетом ничего.

Платова. А для чего ж вам это все?

Жилкин. Лучше себя чувствуешь, когда информирован по различным вопросам. Вот и на сей раз, после вашего прихода к Головоногову, его вызвал к себе товарищ Трошин.

Платова. Трошин? Зачем?

Жилкин. Снимал стружку за вашего сына.

Платова. Снимал стружку? Ну и что же?

Жилкин. Меняется на глазах, я зашел к нему на минутку подписать бумагу — он предложил мне стул. «Садитесь, говорит, товарищ Жилкин». Спрашивает: «Когда у вас спектакль будет в народном театре — обязательно приду посмотреть». Если так пойдет и дальше, он выучит наизусть все имена-отчества и будет обращаться с нами, как все интеллигентные люди, обладающие минимумом культурных навыков. А где Алексей Михайлович?

Платова. Он за городом.

Жилкин. Сейчас ему положено быть дома.

Платова. Я жду его. А зачем?

Жилкин. Будьте готовы. Головоногов будет у вас.

Платова. Спасибо за сообщение. Только насчет Головоногова — это ваша фантазия, Григорий Афанасьевич.

Жилкин. В наши дни любая фантазия становится былью. Все.

Затемнение

Звонок.

Поднимается занавес.

Квартира Платовых. Входит Платов.

Платова. Миша...

Платов. Я.

Платова. Почему ты здесь?

Платов. Ты не думай, я не сам... Я по вызову.

Платова. Кто тебя вызвал?

Платов. Меня вызвал Алексей... Сын... наш сын. Вот... (Дрожащей рукой подает письмо.)

Платова. Он все-таки разыскал тебя?

Платов. А разве это не ты дала ему адрес?

Платова. Нет... твоего адреса у меня не осталось.

Платов. А я думал... это ты...

Молчание.

А где же Алексей?

Платова. Скоро придет... Садись. Подожди.

Платов и Платова садятся в разных концах комнаты.

Платова. Мы с Алешей долго и тяжело рассчитывалисьза тебя.

Платов. Я знаю...

Молчание.

Ты замужем?

Платова. Нет... Я хочу тебя предупредить — до последнего времени Алексей не знал, что ты жив.

Платов. Я так и думал.

Платова. Но появились обстоятельства... Я вынуждена была сказать.

Платов. Может быть, мне уехать? Не встречаться с ним?

Платова. Не знаю... Это не мое желание.

Платов. Но в письме он так настаивал... Он даже хотел приехать в совхоз...

Платова. Если приехал, надо встретиться... Он ведь может узнать, что ты был здесь...

Платов. Да, конечно, это верно.

Платова. Ты не бойся... Он уже совсем взрослый человек.

Платов. Взрослый?.. Очень хорошо, что он взрослый... Это очень хорошо.

Звонок. Они встают. Платова надевает пальто, выходит. Платов пятится к столу. Входит Алексей.

Алексей...

Алексей. Вы? Приехали?.. Я бы встретил...

Платов. Я не рассчитывал.

Алексей. Если бы вы не приехали, я бы приехал к вам.

Платов. Я приехал... Получил письмо, посоветовался с женой и полетел. (Колеблясь.) У тебя сестра есть... Наташа... Шесть лет ей...

Алексей. Я знаю. Теперь знаю. Надолго вы приехали?

Платов. Завтра должен улететь.

Алексей. Мне необходимо было видеть вас.

Молчание.

Почему вы стоите? Садитесь. (Берет стул.)

Платов берется за этот же стул. Вместе они переносят стул на авансцену. Платов садится.

Алексей (подставляет себе другой стул, но не садится. Взволнованно). Я вам доставил много хлопот своим письмом?

Платов. Нет. Я часто думал о тебе.

Алексей. Вы живы... Вы мой отец...

Платов. Да... отец... Теперь на такие вопросы смотрят проще...

Алексей. Чаю хотите?

Платов. Спасибо.

Алексей. Проще... Это, конечно, нелепо, что я вас хотел видеть. Прошло очень много времени... Ведь как случилось. Был День победы. Мне было пять лет. Я помню этот день — отцы возвращались к детям... Я спросил: когда увижу папу, мне ответили: отец погиб... Потом я пошел в школу и со временем стал понимать, что это значит. Я чаще стал расспрашивать о вас, мама отвечала «погиб» и плакала. Я понял и замолчал, но все больше и больше думал о своем отце. Я разговаривал с вами, просил совета. Я нес перед вами, перед вашей смертью, ну что ли, ответ за свою жизнь. У всякого человека есть своя мера жизни. Вот этой мерой для меня стали вы. (Замолчав, взволнованно смотрит на Платова.) Я не верю тому, что говорили про вас. Не верю! Вы были контужены?

Платов молчит.

Ранены?

Платов молчит.

В беспамятстве?

Платов (хрипло). Нет.

Алексей. Что же тогда?

Платов. Жить хотел. Просто жить... Не слышать свиста пуль. Не видеть мертвых... Дышать хотел. Тебе этого не понять. Ты это не пережил. Не понять.

Алексей (садится). Не понять?.. Не понять? Почему вы подняли руки?

Платов (после молчания). Почему? Как тебе это объяснить. Потому что считал себя лучше других... Я был когда-то способным мальчишкой... Способным... Хорошо учился, был здоров, любили девушки... Мне везло... Казалось — все для меня. Твори, выдумывай, пробуй... И вдруг война. Да, я не хотел идти на фронт. Не хотел. Но повестка! Военкомат. И я военный... Серая шинель. Сначала винтовка, потом автомат... И Волга... Сталинград. Я понимал — все кончено. Жизни не будет. Каждый день умирали бойцы — в бою, дезертиров расстреливали, свои расстреливали... Я видел... Штрафных батальонов не было... Передовой — не было. Мы и враги. В пятидесяти метрах, двадцати, в десяти. И справа и слева. И позади враги... И очень хотелось жить. Еще месяц, неделю, день. Это был ад, день и ночь обстрел... танки, самолеты... Тринадцатая атака... Я поднял руки. (Замолчав, с тоской смотрит на сына. Пытается говорить спокойно.) Но я сам явился и получил свои заслуженные пятнадцать лет! Это было и много и мало! Много — пятнадцать лучших лет жизни, но я выдержал. Мало, потому что я приговорил себя на больший срок. На всю жизнь. Я хорошо работаю, хорошо зарабатываю, я механик. У меня семья. И я ничего не боюсь! Неправда... Не могу тебе врать, не могу... Тебя боюсь, тебя и Наташу. Себя боюсь. (Подходит ближе к Алексею.) Я хочу, чтобы Наташа не знала... Ты родился до — она после... Пусть у нее будет честный отец...

Алексей (словно бы про себя). Я верил, что найду своего отца... Надеялся, что это ошибка. Но ошибки нет...

Платов. Я хочу, чтобы ты другой был... я хочу, чтоб ты знал... чтобы ты знал, что горшей участи, чем у меня, нет, больше тяжести, чем жить, существовать в моем положении... К сожалению, я понял это слишком поздно. Я говорю тебе это в глаза... Прости. (Стоит возле сына.)

Но Алексей не видит его. Платов согнувшись уходит.

Алексей (с горечью, почти плача). Я видел своего отца... Совесть моя чиста... Простить его я не могу. Как же тогда можно жить и оставаться человеком — улыбаться, пожимать людям руки? Его трусость — трусость человека, который мог продать сына, отца, брата, жену, мать ради спасения своей жизни. Такое не забывается и не прощается. Ненавижу шкурников и трусов! Во мне эта ярость сейчас вдвойне. Как бы я хотел оказаться там, в Сталинграде, сидеть в окопе и не уступать клочка земли. (Резко поднялся.) Во мне точно что-то повернулось. Я все вижу ясно. Я понял человеческое. Мама!

Входит Платова.

(Подходит к матери.) Твои морщины, седые волосы, улыбку ребенка... Открыто смотреть людям в глаза, быть честным перед людьми и самим собой! И так хочется делать людей счастливыми... Мама, какой сегодня день?

Платова. Вторник.

Алексей. Ты свободна?

Платова. Свободна.

Алексей. Сколько раз мы собирались побродить по городу.

Затемнение

Картина десятая

Та же комната. Только на столе — вино и фрукты. В комнате — Платова, Алексей, Катя, Безбородько. Жилкин снова поет под гитару.

Жилкин (кончив петь, несколько торжественно). Дорогая Евдокия Васильевна, в день вашего рождения мне хотелось бы вам сказать всего несколько слов. Мы с вами давно знакомы. Много радостей было у нас. Много печалей, но вы всегда были для меня...

Платова. Не надо... (Всем.) Григорий Афанасьевич наш старинный друг. Так ведь, Алеша?

Алексей. Так, мама, так...

Жилкин. В вашем маленьком доме двери всегда открыты для друзей... Потому-то я хотел бы выпить за ваше материнское счастье...

Безбородько. Я имею желание несколько расширить эту прекрасную речь. Можно?

Жилкин. Говорите, прошу вас.

Безбородько. Мое сердце сегодня прописалось в вашем доме, Евдокия Васильевна. Это солдатская прописка. За ваше здоровье.

Платова. Я тоже хочу сказать.

Алексей. Говори, мама, мы ведь рядом с тобой...

Платова. Рядом... Вот ты уже все и сказал... Когда человек один — это страшно. Пусто. А когда рядом друзья — легче. Они поймут тебя, дадут свою руку, скажут слово. Спасибо вам, Григорий Афанасьевич!

Жилкин. Ну что вы?!

Платова. Это так... (Безбородько.) И вам спасибо. Вы сами знаете, за что... Такая дружба, что продолжается десятки лет, до самой смерти... Я бы хотела, чтобы Алексей был похож на вас и на твоего отца, Катя. Я не верю в загробную жизнь, но я верю в жизнь и любовь, которые продолжаются и после смерти! За твое счастье, Катя. За твое счастье, Алеша!

Звонок.

Жилкин. Я открою. (Уходит и возвращается.) Это Николай Петрович. Ну, что я вам говорил!

Входит с цветами и бутылкой шампанского Головоногов.

Головоногов (вкрадчиво). Знаю, знаю, что помешал. Знаю, что незваный гость хуже... званого. Знаю, что у вас день рождения. Позвольте поздравить вас. (Передает цветы и бутылку.) Алексей Михайлович, вы знаете, почему я к вам пришел?

Алексей. Не знаю.

Головоногов. Извиняться. Просить прощения. Вы, наверно, заметили, что я выпил?

Безбородько. Заметили, заметили.

Головоногов. Спасибо. Когда выпью — я человек. Можно мне перед вами раскрыться? Я подписал бумагу, Алексей Михайлович! Подписал! Ой как это трудно — подписать бумагу! Ты ее подпишешь, а она к тебе ночью на постель — шасть. Да к твоему уху: «Ты меня подписал? А если тебе выговор за это? А если снимут?..» Вот тут и проснешься... Ноги в шлепанцы — и по комнате... А вдруг это не тот человек? А вдруг с брачком? Подмочен человек? Руку за бумагой протянешь, а ее нет! Упорхнула... Летает где-то... Читает кто-то! А я подписал, Алексей Михайлович! Я пришел открыто, с цветами, с шампанским. Я вижу, вы добрые люди. А когда люди готовятся к свадьбе — они должны быть особенно добрыми, и они должны делать людям добро... Сделайте мне добро!

Безбородько. А вы потом опять?

Головоногов. Ни-ни... (Крестится.) Позвоните товарищу Трошину! Скажите, что был Головоногов. Извинился. Позвоните, Алексей Михайлович! Забудьте все! Я ведь о вас давал самые положительные характеристики!

Безбородько. А вы сами когда-нибудь получали свою характеристику?

Головоногов. Многократно.

Безбородько. И какие они были?

Головоногов. Положительные. Положительные.

Безбородько. А может, вы желаете получить еще одну характеристику?

Головоногов. Но меня же никуда не выдвигают.

Безбородько. А на случай выдвижения.

Головоногов. Желал бы, желал, но чтоб только положительную.

Безбородько. Я лично дал бы вам положительную, причем самую такую, какой вы еще в жизни не получали.

Головоногов. Так вы же не официальное лицо.

Безбородько. Я вполне официальное лицо. Посмотрите, чем я не официальное лицо?

Головоногов. Вас куда-нибудь выдвинули?

Безбородько. Выдвинули, и очень давно... В люди выдвинули. Я б вам лучшие слова написал... Сбрехал бы один раз в жизни. Но при одном условии.

Головоногов. При каком?

Безбородько. При одном условии. Отлучить вас от людей...

Головоногов. То есть как?

Безбородько. Отобрать у вас всего один предмет.

Головоногов. Какой предмет?

Безбородько. Кресло, на котором вы сидите.

Головоногов (смеется). Это невозможно.

Безбородько. Возможно! Очень даже возможно.

Головоногов. С этим у вас, гражданин, извиняюсь, ничего не получится.

Безбородько. Получится. Вышибут из-под тебя в конце концов кресло.

Головоногов. А я на полу сидеть буду!

Безбородько. Сиди где хочешь. Только людям души не калечь!

Головоногов. Ничего у вас не получится. У меня нюх есть. И руки есть (показывает в зрительный зал) там и там. (Уходит.)

Безбородько. Вот сукин сын в натуральную величину!

Алексей (резко). Ненавижу! Ненавижу этого человека! Какое же он имел право прийти в такой день!

Платова. Успокойся, Алеша!

Алексей. А я не хочу, я не могу успокоиться!

Катя. Алексей...

Безбородько. Не надо, Катя... Не надо... Человеку больно. После боли человек сильнее становится.

Занавес

1966

«СЫН»

Драма «Сын» впервые опубликована в журнале «Октябрь» в 1965 году, № 7. Эта драма имеет и второе название — «Уходящие тени».

Премьера спектакля состоялась в Москве 4 ноября 1966 года в Малом театре. Постановщик — Л.Заславский, художественный руководитель постановки — Е.Симонов, художник — П.Раднянский.

Роли исполняли: Михаил Платов — Д.Павлов, Семен Безбородько — И.Любезнов, Алексей Платов — Я.Барышев, Трошин — Г.Карнович-Валуа, Евдокия Платова — Г.Кирюшина, Головоногов — Е.Весник.

Примечания

1

Из стихотворения А.Блока «Мэри».

Content

Анатолий Софронов
Сын
Драма в двух действиях

Действие первое

Действие второе

Примечания