Владимир Мединский

Стена

Автор выражает признательность:

ведущему специалисту Института российской истории РАН, д. ист. наук Людмиле Морозовой,

руководителю Издательства Московской Патриархии, протоиерею Владимиру Силовьеву,

капитану сборной России по историческому средневековому бою, руководителю центра исторического фехтования «Эскалибур» Андрею Зимину,

профессору Московской духовной академии, протодиакону Андрею Кураеву, писателю Виктору Ерофееву и, самое главное, Марине — за помощь, консультации и ценные советы.

Виктор Ерофеев

Граница

Вместо предисловия

История — страна мертвых. Из нее, как из загробного царства, нет верной дороги назад, в пестрое жизненное пространство, где случай спорит с закономерностью, зло прикидывается добром. История умертвляет события и героев невозможностью воссоздать истину в полном объеме, сказать собирательную, объединяющую всех правду. Только взгляд с самого верха, формирующий священные писания, способен на окончательную твердость суждений, но даже они тонут в многочисленных толкованиях и апеллируют к конкретной исторической ментальности.

Остается одно — вера. История, как пасынок религиозного сознания, определяется верой и требует послушания. Не факты формируют веру, а вера оценивает факты. Поскольку в мире нет всеобщей веры, нет и всеобщей истории.

Однако из этого безвыходного положения есть блестящий выход. Мы любим байки об исторических мертвецах. Не знаю, существует ли история без личностей, но исторические личности — находка для автора. Твори. Выдумывай. Пробуй. Как предложила одна из исторических личностей, которая, впрочем, кончила плохо. Но всякий раз хочется надеяться на лучшее или хотя бы на понимание.

Я — не фанат исторического детектива, но сколько можно отказываться от того, что в классических формах сформировало твое историческое сознание, которое ты сам отчасти выбрал, а отчасти был избран им? Вот почему я готов к непосредственному оживлению героев и хорошей встряске самой истории. Более того, опираясь на популярные образцы исторических детективов, я вижу, что это — прямая дорога к авторскому успеху, к формированию собственной авторской личности.

Владимир Мединский написал книгу в лучших традициях исторического романа авантюрного жанра. Он выбрал прекрасную для детектива пору русской истории — Смутное время, которое само по себе представляет столь запутанную картину, что не поддается расшифровке. Знаток русской истории, автор взял на себя обязательство сделать каждую подробность убедительно достоверной. Детали одежды, еды, обрядов, мельчайшие подробности военной жизни — все радует пытливого читателя, который любит почувствовать собственным носом историческую пыль повествования.

В каждом достойном историческом романе есть что-то от радикального искусства комикса. Такое искусство не ценит полутона. Оно обрушивается на читателя со своей правдой о настоящих героях и подлых предателях, о вечной войне света и тьмы, к какой бы идеологии свет и тьма ни относились. У героев должно быть все красиво, вплоть до васильковых глаз, у врагов — жидкие волосы, склонность к пьянству и страсть к золоту. Кто-то скажет, что так не бывает в жизни. Но искусство детектива легко преодолевает бедность правдоподобия. Оно ищет лобового столкновения. Наши девушки прекрасны во всех отношениях, у врагов — продажные крали. Так ведь в «Тарасе Бульбе» этот прием никого не смущает. Да и враг — тот же, гоголевский. Ляхи. А за ними — вся Европа. Но с некоторыми немаловажными исключениями.

В «Стене» задача военно-патриотического детектива — угадай предателя — решена профессионально. Никогда не угадаешь, пока не дочитаешь до конца. От книги не оторваться. Описывая известные события героической обороны Смоленской крепости в 1609–1611 гг., Мединский складывает уничтоженные предательством трупы в таком порядке, не жалея даже самых трогательных созданий, что забываешь порою, кто с кем борется — хочется быстрее выйти на финишную прямую разгадки интриги. Как и полагается в классном детективе, эта интрига не ограничивается смоленским местом действия: она раскручивается в международном масштабе, затрагивает тайные могущественные секты, взлетает к помыслам Папы Римского, и таинственному флоту крестоносцев, опускается в подвалы, набитые не только порохом, но и золотом, — все будоражит воображение.

Но и сама по себе война, вплетенная в интригу предательства, показана масштабно, от Сигизмунда III Вазы, оказавшегося в книге в буквальном смысле голым королем, до наших, обрызганных вражьей кровью богатырей, от чванливых, заживо мертвых (и потому их совсем не жалко) врагов до вдумчивого, сверкающего очочками прародителя советского НКВДшника с нарочитым именем-отчеством, от европейского борделя до православных аскетов и схимников. Возможно, самым живым героем, не слишком затронутым поэтикой комиксов, оказался в книге не главный витязь Григорий, из типичного «МГИМОшника» XVII века превратившийся в воина, но человек с исторически мучительной судьбой, оставшейся за бортом повествования, — Михаил Шеин, смоленский воевода… Автор назначил своему герою яркую детективную судьбу, о которой мы умолчим.

Однако его реальный исторический «прототип» не менее интересен: остановив поход поляков на Москву, спасая жену и детей, раненый, он сдастся полякам в плен, окажется на долгие годы в темнице, вернется домой — и проиграет следующую войну. В зеркальном отражении истории он из героя-блокадника, защищающего Смоленскую крепость, превратится в неудачливого полководца 1632 года, осадившего Смоленск, — его казнят (по оговору, предвещавшему судьбы сталинских жертв) как… польского агента в 1634 году.

Страшно и непонятно Смутное время. В книге само слово «Стена» приобретает значение не столько крепостного сооружения, сколько символа раскола цивилизации на своих и чужих, словно мы повторяем уроки Данилевского и Шпенглера о несовместимости понятий. Но, невольно отвлекаясь на историю самого Смоленска, в голове рождается еще одна тема — тема границы. По какому такому рубежу она проходит? В книге монах авторитетно утверждает, что дело не в нации, а в вере. Только ли?

Граница между Европой и Россией до сих пор проходит не на карте, а в голове. Каждый ее вычерчивает самостоятельно. Идея «Стены» нередко похожа на ментальный реванш. Нас столько раз Запад выставлял дикарями и схизматиками, что хочется наконец развернуть пушки в другую сторону и подчеркнуть всю человеческую слабость тогдашней и всегдашней Европы. Молодой боярин Григорий, путешествуя по Европе, призван указать на моральную и физическую нечистоплотность континента, который в книгах своих путешественников столь жестоко высмеял и высмеивает нравы нашего государства — вплоть до сегодняшнего дня. И потому Григорий, показательный «советский» дипломат, местами, как мне казалось, словно переселившийся в XVII век из молотовского министерства моего детства, со страниц «Хорошего Сталина», видит не столько полотна итальянского Ренессанса и победы ученых, сколько грязные улицы Парижа, полные вони, и грязные папские намерения огнем и мечом выжечь неподвластное ему православие.

Однако соблазны Европы нежны и коварны. Они впиваются в душу не только целомудренной героини романа, но в «душу» всего пограничного Смоленска. Главный предатель «Стены» — это всего лишь отрыжка сомнений и терзаний будущей смоленской «шляхты». Только сорок лет польской оккупации — но как же их перекосило, этих смоленских людей! Ведь мы помним по воспоминаниям мемуариста Льва Эндельгардта, что, даже когда Смоленск перестал посылать своих людей в польский сейм и утратил статус города Магдебургского права, они еще весь XVIII век читали польские книги, желали жениться только на польках и (Господи, прости их!) презирали самодержавную Россию. Вот вам и другой детектив — детектив европейского соблазнения, с которым подсознательно борются на стенах Смоленской крепости наши высшей пробы герои.

Смоленск — город мучеников из взорванной в финале книги церкви. Смоленск — предместье Катыни. Смоленск — скандальные архивы обкома партии, попавшие в руки немцев. Смоленск — авиакатастрофа. Вот граница разума… Помню, как недавно, приехав в Смоленск, я удивился обилию у мужчин польских усов. Неужели это тоже с тех «смутных» пор осталось? А моя мама как-то сказала мне, что мои предки связаны со Смоленском — может, поэтому я задаю такие вопросы?

Но нет. Граница проходит не только по рациональному признаку. И здесь мы подходим к самому ответственному моменту романа Владимира Мединского. Все время осады нашим воинам словно помогает (или им кажется, что помогает?) что-то необычное. Мистические птицы. Мистические знаки. Мистические сны. А почему? Просто, Бог на нашей стороне. Вот так просто и ясно. Мы проиграем, пролив реки крови, время такое — смутное. Но будущее будет за нами. Большая добрая война с Польшей за сбор русских земель снова начнется от Ключа-города, нашего Смоленска. Пепел и алмаз сердца! Здесь вновь рождается тема веры. Веры, которая дает человеку силу преодолевать историю, что, как ни верти, всегда была и остается Смутным временем. Другим она нас, их, всех никогда не баловала. Этим мы все: русские, поляки, европейцы — без исключения схожи, разница — незначительная.

Книга Владимира Мединского рассчитана на двойной читательский интерес. Детектив приковывает к себе хитросплетением острой интриги. Историческая точность вызывает желание узнать больше о тех смутных, но ярких временах, о его героях эллинского масштаба.

И если, закрыв книгу, вы захотите прочесть об истории России что-то еще, посмотреть талантливый исторический фильм, расспросить своих детей, о чем им рассказывает в школе учитель истории, или, может, самому, посадив детей на диван, пересказать эту впечатляющую историю борьбы, гибели и победы Смоленска, — значит, это удача автора. С чем я его и поздравляю!

Любовь к истории — верный путь к самопознанию.

Отдѣлъ 1

Пером и шпагой

(1609. Июль — август)

Азов славен, Смоленск грозен.

Народная поговорка

Неудачный день

(1609. Август)

Всадник гнал коня до самой городской стены и лишь у ворот заставил себя натянуть поводья. Выезжая из города, он даже голову опустил — казалось, стражники обязательно заметят его бледность и лихорадочные глаза и прикажут остановиться. Но солдаты даже не посмотрели на проезжего: мало ли их тут шастает взад-вперед. Время ночной стражи не наступило — мост опущен, решетка ворот поднята — ну так и пускай себе едет с Богом… Несет куда-то из города на ночь глядя, но это ведь не наше дело, правда? В Северной Вестфалии[1] хватает придорожных трактиров, чтобы найти ночлег.

Проехав шагом по мосту, путник вновь пустил коня галопом. Небо из синего делалось бледно-лиловым, дорога тонула в вечернем сумраке, с реки наползали белесые полосы тумана.

Когда всадник решился оглянуться, городских стен уже не было видно. Только громадная башня Кельнского собора с торчащим из нее краном маячила на горизонте. И позади, и впереди не слышалось ничего, кроме ленивой переклички пичуг в окаймлявшей дорогу роще да мерного плеска весел — Рейн не спал ни днем, ни ночью.

Погони вроде не было — стук копыт ему лишь почудился. В очередной раз почудился…

Ну и слава Богу.

«В конце концов, — подумал беглец, — ведь никого, ни одной живой души рядом не было… А если кто смотрел в окно, разве мог меня разглядеть? С чего я вообще решил, будто за мной будет погоня?!»

Тут ему стало ужасно досадно. Вот уж показал отвагу, нечего сказать! Бежал, как нашкодивший мальчишка… Хотя… Кто это сказал: «лучше позорно бежать, чем храбро болтаться на виселице»? Кто-то, верно, из великих европейских умов. И никогда ведь не докажешь, что не ты напал, а на тебя напали… Как говорят, опять же — были ложки, не было ложек… Судье не объяснишь.

— Господи, спаси и сохрани! прошептал беглец и размашисто перекрестился.

Так или иначе, все обошлось — если не считать того, что приходится теперь скакать среди ночи неведомо куда, чтобы поскорее покинуть не только Вестфалию, но и вообще Священную Римскую империю…[2]

А ведь день начинался прекрасно.

На рассвете он въехал в эти самые ворота и оказался в вольном городе Кельне. Он был и не был похож на прочие европейские города. Каким-то хитрым образом в нем соединились возвышенная, строгая чистота готической старины, деловитая практичность суетного семнадцатого века и веселость совсем не немецкого, а скорее южного города. Запрокинув голову, молодой путешественник чуть не час простоял возле громады Кельнского собора. Его возводили уже несколько столетий, но пока из двух башен построили только одну — и ту наполовину. Стрела подъемного крана,[3] торчавшая прямо из нее, сама по себе стала городской достопримечательностью. Грегори — а путешественника последнее время обычно все так коротко и звали — со всей почтительностью, придерживая шпагу, поинтересовался у местного бюргера, есть ли сведения, когда будет достроен собор. Тот, несмотря на классические лысину и брюшко, предполагавшие обстоятельность, легкомысленно ответил, что никогда, и тут же позвал пропустить стаканчик. Грегори отказался. В мерцающих сумерках собора его ждала встреча с мощами трех царей — трех волхвов, возвестивших явление миру Христа. Собственно, ради этой святыни он и сделал крюк по пути на Родину.

Из храма — а Кельнский собор уже более трех веков строился именно как грандиозное хранилище для золотого ларца с мощами — путник вышел словно просветленный. Он забрал у служки свою шпагу, дав тому серебряную монетку, отвязал коня и огляделся. От площади расходились в разные стороны улицы — с домами, похожими один на другой: у большинства нижний этаж кирпичный, а верхние, один или два, деревянные. У некоторых эти верхние этажи, по принятому в больших европейских городах обычаю, выдавались примерно на аршин над нижними, делая и без того неширокую улицу темной и прохладной. Выглядит весьма романтично, только вот к вони столь же традиционной сточной канавы, проходящей ровно по середине брусчатки, Грегори за время своего путешествия так и не привык. Все европейские города, что в Германии, что во Франции, пахнут одинаково, только какие-то повонючее.

Грегори улыбнулся про себя, вспомнив, как ему с хохотом рассказывал один бургундский кузнец, поправлявший подковы: «Будете подъезжать к Парижу — сначала почувствуете запах, а не пройдет и получаса, как увидите городские стены — ха-ха-ха! И эти голодранцы еще именуют себя столицей королевства! Ха-ха! Выскочки и невежи, не знающие толком ни как молиться, ни как помыться. Виданное ли дело: сам король — этот беспутный прощелыга и еретик Анри — меняет веру как девок. Да, каков государь, таково и государство… Ничего, возродится еще наше герцогство — помяните мое слово, месье, возродится!»[4]

«Да, — отгоняя воспоминания, покачал головой Грегори, — и представить нельзя, чтобы у нас дома простой кузнец столь же вольготно крыл своего Государя… даже представить… Впрочем, чтобы монарх добровольно менял веру — такого тем паче представить невозможно. А тут это за норму. И не то, что сами короли перекрещиваются туда-обратно, так зачастую и подданных заставляют. Как говорят в Германии: „Чья власть, того и вера!“. Если местный курфюрст или герцог стал поклонником богохульника Лютера — добро пожаловать всем подданным в лютеранство. А ежели народился добрым католиком — тогда всё! — смерть протестантам! Все будем строгой католической веры. И ничего — живут люди: радуются, женятся, детей рожают да добро наживают. Может, так оно и можно? Бог-то один — как любят говорить нынешние ученые-философы, а вероисповедание — уже вопрос традиции»…

Эти греховные мысли давно уже одолевали Грегори, и вот, пока он окидывал взором Кельнские башни, — снова полезли ему в голову… Фу! Он тряхнул головой так, что шляпа едва не слетела на мостовую.

Портить утро глупыми философствованиями совершенно не хотелось. За городской стеной дышалось свободнее, и всадник повернул коня в сторону реки. В большой торговый порт по Рейну приходили корабли и лодки, груженные разнообразнейшим товаром, отсюда отчаливали суда, на которых купцы везли изделия цехов и мануфактур в разные города и страны.

Приезжий полюбовался сверкающим в утренних лучах широченным Рейном, посмотрел, как сворачивают паруса матросы торговых шхун, как с веселой песней тащат с баркасов на берег корзины с рыбой и ободранные бараньи туши… И вдруг вспомнив, что вчера только обедал, а ужинать не пришлось, отправился искать трактир.

На углу широкой площади он нашел заведение, в дверях которого горделиво застыл самолично хозяин, ничуть не похожий на обычного бюргера, — у него не было ни выпирающего из-под холщовой рубахи брюха, ни пушистых усов до подбородка, ни лысины. Был он высок и худощав, в красном сафьяновом камзоле без рукавов и в красных же башмаках на деревянной подошве.

— Ищете, где остановиться, господин? — дружелюбно спросил он приезжего.

И тот, сразу почувствовав к хозяину расположение, ответил:

— Кажется, уже нашел.

— Тогда слезайте с коня. Мой сын отведет его в стойло, напоит и накормит… Эй, Хайнц, живо сюда! Судя по выговору, вы приезжий. Откуда пожаловали? Не из Баварии?

Трактирщик был определенно человеком опытным, привычным ко всякого рода постояльцам — кто только не приезжает в славный город Кельн, — однако ответ путника все же его изумил.

— Что вы говорите! — хозяин удивленно задрал брови. — Никогда в жизни не видел живого московита! Но выглядите вы вполне нормальным европейцем.

— Надеюсь, — безо всякой обиды ответил приезжий.

На вид ему можно было дать лет двадцать пять, и, когда он ловко соскочил с коня, кинув поводья подбежавшему мальчугану, оказалось, что он высок и весьма ладно сложен. Аккуратно выбритое лицо, тронутое дорожным загаром, обрамляли светлые кудри, отпущенные по последней местной моде ниже плеч и еще не совсем развившиеся после того, как пару дней назад над ними поработал цирюльник. Одет московит был в длинный модный камзол — малиновый с серебряными пряжками, широкие плисовые штаны и идеально гладкие чулки, белизну которых почти не испортила дорожная пыль. Башмаки, определенно голландские, с вытянутыми носами и тоже с серебряными пряжками, даже вызвали зависть хозяина — в Кельне таких не делают!

«Ну и горазды же врать эти иезуиты! — подумал про себя с ухмылкой немец, провожая гостя. — Каждый знает: московиты носят бороды до пояса, а на головах меховые шапки высотой с печную трубу! К тому же, у их мужчин одежда длиннее, чем у женщин, и летом они всегда разодеты в жаркие меха… Если этот папский шпион — московит, то я, пожалуй, сам экселенца Борджиа, ну-ну…»[5] Трактирщик всегда интересовался рассказами своих клиентов и постояльцев о дальних странах и чужих обычаях и почитал себя не без оснований крупнейшим знатоком европейской географии.

Возле печи хлопотала женщина лет на десять моложе хозяина, в опрятном чепчике и в фартуке, из-за крахмала похожем на вздувшийся парус.

— Моя супруга Анне, — представил женщину хозяин. — А могу я узнать имя нашего уважаемого гостя?

— Григорий, — сделав небольшую паузу, отозвался молодой человек. — В Голландии меня обычно называли Грегом Кольдером, а в Англии — Грегори Коулдом. Или просто — Грегори. Словом, кому как нравилось.

— Гре-го-рий! Гре-го-ри! — раскатисто повторил хозяин. — Очень хорошее имя. И вы прекрасно говорите по-немецки!

«Интересно, как тебя на самом деле зовут, папская ищейка. Может, Грегорио или просто Горио?» — подумал хозяин про себя.

Приезжий явно испытал удовольствие от похвалы.

— Ну, немецкий-то я просто начал учить раньше прочих языков, да и нравится он мне больше всех.

— О! Так вы знаете и какой-то другой язык?

— Знаю, но, конечно, похуже. Французский, шведский, английский.

Трактирщик восторженно прищелкнул языком.

— Так молоды, а выучили столько премудростей! Словно настоящий кардинал! А итальянский не знаете? Нет? Никогда не приходилось бывать в Риме? Господи, зато польский знаете немного?.. Пф! Не представляю, как можно было его выучить.

Григорий вдруг расхохотался. Последнее замечание хозяина ему пришлось почему-то по душе.

Трактирщик продолжал не без иронии демонстрировать свою недюжинную наблюдательность:

— Давайте попробую угадать, зачем вы здесь… Три короля?

— В точку, — удивился Григорий. — Оказаться в Вестфалии и не прикоснуться к величайшей святыне христианского мира…

— Я-то сразу вижу — вы не купец, не моряк, не солдат…

— А кстати! — торопливо перебил его русский. — Кто-нибудь в Кельне имеет представление, когда будет достроен собор? Что-то я не заметил на башнях ни одного каменщика.

— Никогда.

— Ого, я сегодня уже слышал такой ответ!

— Неудивительно. По легенде, Кельн будет жить и процветать, пока собор не будет достроен, — ухмыльнулся трактирщик, и, крайне довольный собственной проницательностью, — влет раскусил молодого иезуита! вот что значит знать правду о дальних странах и народах! — удалился в сторону кухни.

Словом, с утра день русского дворянина Григория Колдырева (вопреки всем подозрениям трактирщика, это действительно был русский, и так его на самом деле звали), оказавшегося в дальних странах по воле Посольского приказа,[6] складывался как нельзя удачнее. И ничто, совершенно ничто не предвещало его бурного продолжения и самого ужасного завершения.

Особое удовольствие от позднего завтрака доставляло то, что столы трактирщик выставил на свежем воздухе. Вот что Григорию нравилось! «Эх, таких столов да лавок прямо на зеленой мураве широких московских площадей мне будет не хватать, — размышлял он. — Наши-то набьются как селедки в бочку, чад, гам, теснота… А здесь сидишь, сам себе господин, людей разглядываешь, а они — тебя. Европа!»

Прямо над Григорием размещалась веселая вывеска, которую сразу не приметил: она изображала толстого бюргера, держащего в руке колбасу и уже откусившего от нее. А колбаса у хозяина, ничуть не напоминавшего толстяка с картинки, и впрямь была отменная, не зря немцев все называют колбасниками!

Итак, молодой путешественник сидел за массивным столом, поглощая уже вторую вкуснейшую колбасину и запивая ее не менее вкусным местным рейнским. Он похвалил вино хозяину — этот европейский обычай оценивать вино ему тоже очень нравился, — и тот сразу принес второй кувшин, сообщив, что это из другой бочки и за счет заведения.

Особой разницы Григорий, если честно, не заметил, но впал в совсем уж благодушное и мечтательное настроение. Разглядывая растущий прямо из-под стены трактира виноград, он думал о том, что надо бы, чтобы в Москве вот так же выставляли столы.

«Правда, не зимой, — уточнил он смелый план и даже ухмыльнулся, представив красноносых мужиков в тулупах, выковыривающих пальцами из чарок замерзшее хлебное вино. — И, конечно, не осенью. Дождь да ветер. И лучше не весной. Зябко еще, пока снег-то не сошел. А вот летом — красота!.. Хотя летом, признаться, будет слишком жарко».

Харчевня расположилась неподалеку от известного всей Европе Кельнского университета. Здание, возведенное полтора века назад, высилось в конце улицы, Григорий рассматривал его четкие, строгие линии, — хотя, сказать по чести, к концу второго кувшина они стали не такими уж четкими и строгими — как вдруг на улице вспыхнула ссора.

Ссорились несколько молодых людей, по виду — студентов: визгливо бранясь, они наскакивали на молодого мужчину несколько их постарше. Тот же, встав в позу, выдающую полнейшее презрение, и даже скрестив руки на груди, выслушивал оскорбления с усмешкой.

— Проваливай из нашего университета, хам, солдатня! — вопил со вкусом завитый и румяный молодец со свисающей из левого уха бриллиантовой сережкой. — Благородная наука не для тебя!

— Тебе бы только своими железками в кузнице ворочать! — захохотал другой, видом покрепче и посильнее, но с таким же неестественным румянцем. — И ты еще рассуждаешь о том, чего твоим плебейским мозгам в жизни не понять!

— А мы сродни римским патрициям! Мы не боимся замшелых запретов! — крикнул третий.

— Да куда ему! — возопил студент с сережкой. — Конь дубовый! Я знаю, у него это по наследству — и отец его такой же тупоголовый вояка, а дед тот вообще…

— А вот отца и деда трогать, господа, не стоило, — негромко сказал объект насмешек.

В тот же миг в руке его сверкнула шпага — никто и не заметил, когда он успел выхватить клинок. Один незаметный взмах — и бриллиантовая серьга шлепнулась на землю, а вслед за тем нарумяненную щеку украсила небольшая в полвершка косая царапина, из тех что заживают у юношей уже к следующему утру, не оставляя, к их разочарованию, даже намека на мужественный боевой шрам. Однако молодчик заверещал так, словно его проткнули насквозь.

Его обидчик медленно вложил шпагу в ножны и проговорил подчеркнуто спокойно, словно ничего только что и не произошло, но Григорий его хорошо слышал:

— К вашему сведению. Предки мои воинами не были. Правда, имели прямое отношение к оружию. И отец, и дед у меня — оружейники, и я ими горжусь. Сережку подбери, сопляк, починишь у ювелира, а я считаю на этом сатисфакцию достаточной…

Вполоборота развернувшись на каблуках, он явно собирался уйти, но тут секундная оторопь его обидчиков прошла — и шпаги разом оказались в руках всех пятерых.

И тут студент, названный солдафоном, вполне оправдал свое прозвище. Выпад в спину он отбил молниеносным движением без замаха, с полуоборота, казалось, даже не обернувшись и не видя соперника, а лишь предвосхищая направление удара. Его шпага стремительно замелькала, выписывая в воздухе странные фигуры на уровне лиц противников и неожиданно ударяя — то слева, то справа — по плечам и рукам нападавших. И если бы он рубил по-настоящему — лезвием, то юнцы в полминуты остались бы с резанными ранами, а кто-то, может, и без руки. Но удары плашмя тяжелой мушкетерской шпаги, коя была длинней оружия его противников чуть не в полтора раза, лишь оставляли ссадины и синяки — не калеча нападающих.

Лицо защищавшегося при этом даже не раскраснелось, более того — выражало откровенное удовольствие.

— Раз вам так хочется, готов обучить вас своей солдафонской науке! — повысил он голос. — Что, содомиты паршивые, боитесь подступиться? Ну что же вы? Шпага — не алебарда, это не так уж страшно… Ну, вперед!

Содомиты!

Слово, произнесенное студентом, разом все объяснило Григорию.

Не раз доводилось ему слышать, что при университетах Европы нонче возникают компании юношей, несколько, скажем, излишне увлеченных просветительскими идеями. Конечно, в этом заключается определенная опасность — содомский грех осуждается не одной только Церковью… однако в крупных городах у них всегда находятся влиятельные покровители — тайна объединяет и связывает верной порукой, говорят, они образуют потаенные общества, которых иной раз опасаются даже власти…

Григорий сам не понял, как оказался не за столом, а на улице — и со шпагой в руке.

— Господа! Впятером на одного — нечестно, вы так точно потеряете право называться мужчинами…

Одинокий вояка бросил лишь один взгляд на человека, неожиданно вставшего рядом с ним. У «солдафона» было хорошее лицо — с правильными, крупными чертами, украшенное пушистыми, ржаного цвета усами, и неожиданно по-детски светло-голубыми глазами.

Студенты не ожидали вмешательства и дрогнули, чем усатый и не замедлил воспользоваться. Одного он пресильно треснул шпагой прямо по предплечью возле гарды. Противник был без обычных для поединка длинных — в локоть — перчаток из толстой кожи, а потому, истошно завопив, выронил короткую шпагу с замысловатым украшенным эфесом, и, затряся рукой, отскочил в сторону. Другого «солдафон» — как бы продолжением того же изогнутого удара — угостил плашмя по широкополой шляпе с пижонскими цветными перьями. Тот закачался и рухнул на задницу, нелепо уставившись в глубину улицы. «Были бы мозги — наверняка получил бы сотрясение мозга», — глядя на осоловевшего студента, вспомнил старую шутку Григорий.

Тут-то противники и показали спины — хотя в данном случае, скорее, зады. И Григорий удержаться не сумел. Поступил, признаемся, неблагородно. Проводил одного из замешкавшихся студентов, легонько ткнув острием шпаги в то место, которое служило самым ярким выражением его свободомыслия. Вновь раздался отчаянный вопль, и вся компания резво припустила прочь, провожаемая дружным хохотом русского и немца.

Только тогда усатый повернулся к неожиданному союзнику:

— Спасибо. Я бы и сам справился, но всегда приятно, когда кто-то встает с тобой плечом к плечу…

— Я вообще-то прибыл с миротворческой миссией… Честно, думал вас с ними разнять. Но соблазн оказался слишком велик.

— Господи, кого только не носит земля германская! Стыдно за родину, право слово. А ведь их становится все больше и больше, вон, даже в университете завелись, выживают постепенно честных христиан…

— Не переживайте, добрый господин. — Григорий приятельски хлопнул «солдафона» по плечу и уверенно сказал: — Это всё наносное. Неприятные, но временные плоды свобод и просвещения. Вскоре они исчезнут сами собой.

— Хотелось бы верить, — вздохнул немец.

— А как иначе! Влечение мужчины к мужчине есть всего лишь порождение ущербного разума, противоречащее законам Бога и природы — ведь родить друг от друга они не смогут, а значит — обречены на вымирание!

— Золотые слова, — вынужден был признать рыжеволосый. И протянул руку: — Меня зовут Фриц.

— Григорий.

Ладонь немца оказалась сухой и крепкой.

«На Руси такого безобразия уж точно никогда не будет», — подумал Григорий. На секунду представил себе, как по улицам Москвы неприкрыто, не таясь, идут парадом сотни напомаженных, нарумяненных мужчин в женских платьях, и прыснул в кулак. Нет, милостивые государи, такое возможно только в ошалевшей Европе, но уж никак не дома…[7]

— Что вас так развеселило? — спросил Фриц.

— А, пустое. Лезет в голову чушь всякая… Выпьете со мной? Здесь отличное рейнское.

Фриц развел руками:

— Увы! Мне давно уже нужно быть в другом месте. Простите, дружище! Возможно, нам еще повезет встретиться?

— Все возможно в этом мире, — философски заметил русский. — Желаю доброго здравия.

И вернулся к себе за стол. Столь лихая виктория, к тому же на виду у нескольких милых трактирных служанок, которые разрумянившись, с восторгом смотрели на победителей, — все это окончательно привело Григория в радостно-залихватское безоблачное настроение. Допивая второй кувшин, он уже строил планы, к кому из фройляйн стоит повнимательнее подкатить за ужином, а пока решил снова отправиться в порт. Поглазеть на форму и оснастку европейских судов да, может, поболтать с кем из матросов. Последнее время морская тема его стала особенно занимать… Сильно навеселе, он кивнул хозяину, выбрался из-за стола и побрел по пустынным улочкам к Рейну.

Дойти до порта у Григория в этот раз не получилось.

Он вовремя услыхал за спиной подозрительный шорох и успел обернуться в то самое мгновение, когда темная тень, отделившись от стены, метнулась к нему. Было еще светло, даже на узкой улочке, и Колдырев прекрасно разглядел узкое стальное лезвие, покачивающееся у него прямо перед носом. Узнал он и нападавшего: то был один из пятерки «патрициев», тот, которого он весьма непристойно кольнул в зад. Видно, он следил за русским, терпеливо выжидая, пока тот останется один.

— А ты парень из благородных! Сразиться один на один — это достойно! — пробормотал Григорий по-русски и, отскочив назад, выхватил шпагу.

Дрались они всего полминуты, но схватка всегда кажется долгой.

Нельзя сказать, чтобы Григорий был непревзойденным фехтовальщиком — он, как и положено каждому молодому дворянину, терпеливо обучался азам этого искусства, но, увы, вершин не достиг… Хуже того, один из учителей (а сменилось их немало — да все без особого толку) как-то и вовсе обозвал его «деревяшкой». А вот «патриций» фехтовал недурно и на удивление для жеманного красавчика напористо. Григорию, к тому же еще и хмельному, определенно было бы несдобровать… Спас его — нет, не случай и не чудо, а хитрый прием, которому совсем недавно в Париже научил Колдырева один знаменитый шпажист…

Григорий оказался буквально создан для этого приема — редкого, требующего особой слаженности движений рук и ног и потому почти неизвестного в среде даже профессиональных фехтовальщиков. Однако то ли телосложение Колдырева, то ли особенности его природной реакции, то ли и то и другое вместе позволили всего за несколько уроков освоить удар и впредь поражать соломенные чучела стремительно и точно, удивляя даже самого мастера. В драке с настоящим, живым противником пользоваться этим приемом Колдыреву никогда, конечно, не доводилось, ему казалось, что он и вовсе его позабыл, однако сейчас тело как бы само, без помощи хмельного разума вспомнило последовательность движений…

Едва заметное глазу вращательное движение кистью, обманно качнуть влево, выпад — и удар! Снизу вверх, безжалостно и хладнокровно, как учил шпажист, целя содомиту промеж глаз, в точку прямо над переносицей.

Он даже удивился, как легко лезвие вошло аккурат между бровей. Противник на мгновенье замер, затем колени его подогнулись, и бездыханное тело мягко осело наземь…

Колдырев некоторое время стоял, растерянно глядя на черное пятно, что упорно ползло к его ногам из-под скорченного на мостовой тела. Страх возник позже, разом вытеснив возбуждение драки и мгновенное упоение победой.

Господи, он же взаправду убил человека, судя по манерам и одежде — из знатной семьи! Спаси и сохрани!

Убил, честно, в поединке? Но где секунданты? Свидетели? И кто сказал, что это послужит оправданием? А если всплывет еще и смерть сэра Артура Роквеля!..

…Потом Григорий все пытался вспомнить, как вбежал в залу трактира, где, на счастье, не было ни хозяина, ни его жены, как бросил на стол горсть монет, как потом дрожащими руками отвязал своего коня и, читая «Богородицу», выводил его на улицу… Но память отказывала — в себя он пришел только за городскими воротами.

И вот вольный город Кельн остался далеко позади, а впереди — ночь, ползущий с Рейна туман и полная неопределенность — куда направиться и вообще что теперь делать. Вверил он свою жизнь воле Божьей. И воля та, непреклонная и суровая, начала незамедлительно исполняться…

Зловещий корабль

(1609. Июль)

Однажды Григорию сказочно повезло. Собственно, именно с этой сказки и начались его приключения. Случилось это зимой 1608 года. Грише шел двадцать пятый год, на дворцовой службе он был без пяти минут стольником, а в Посольском приказе пользовался доверием просто-таки безусловным. Приказ уже не раз испрашивал у Дворца дозволения использовать Григория для всяческих поручений. Потому, когда из Англии прибыл некто господин Роквель и сообщил, что приехал за большой партией горностаевых шкурок, заказанных, ни мало ни много, королевским двором, в помощь ему дали, конечно же, Колдырева. Англичанин, ко всему прочему, доставил партию прекрасных нюрнбергских часов, желал их выгодно сбыть, а уж тут Григорию предстояло толмачом потрудиться: такой товар шел покамест далеко не везде, и разговаривать с московскими покупателями надобно было с особым умением.

Сбыв-таки часы, Артур Роквель поехал с Григорием на север, за этими самыми горностаями. Пересмотрел их целые груды, но остался недоволен и покатил к югу, как раз в сторону Смоленска, однако же и туда не заехал, вновь повернул на север, в сторону Ивангорода,[8] и, наконец, познакомившись с артелью звероловов, промышлявших чуть ли не за самим Уралом, закупил, наконец, у них искомое.

Григорию нравилось путешествовать, однако он все меньше и меньше понимал, чего хочет его спутник. Везде тот подолгу говорил с местными, расспрашивал не только об охоте, но зачем-то о торговых делах, о том, кто в эти места приезжает, а пуще всего интересовался местными преданиями и легендами, рассказами обо всяких необычайных событиях. Грише он объяснял, будто собирается в будущем написать книгу о Московии и тем прославиться.

Возможно, так оно и было: таковых сочинений о Руси уже было написано европскими путешественниками немало. Думный дьяк в Приказе страсть как любил собирать иноземные книги, особливо, где писалось о Руси. В клетушках его с низкими каменными сводами и тусклыми зарешеченными оконцами, где обитал он один, пышно именуя свои рабочие покои «Палатами», у дьяка аккуратно разложенными хранились всякие изданные в заграничье разноязыкие труды «о Московии»: от знаменитых Герберштейна и Меховского до редких Поссевино и Флетчера.[9] Большей частью они бывали куплены где-то по случаю нашими купцам в Кракове, а чаще — в Любеке. Но были и привезенные иностранными послами специально — чтобы потом с важностью быть дареными Главе Посольского приказа. Иноземцы ведали, что вопреки многим слухам главный посольский дьяк никаких подношений не принимает, и только лишь к книгам — особливо к иноземным книгам, где поминается Русь и московский государь, — испытывает жадную страсть. И потому завсегда стремились их ему поднести, причем неизменно в самом дорогом издании и ценном окладе. Рассказ этот к тому, что иногда под хорошее настроение дьяк давал эти книги поизучать и Гришке, строго наказывая: без выноса из Приказа. Так сказать, для познания заморских философий, и заодно — полезного языкового учения.

…В общем, со всеми этими расспросами и беседами они с Роквелем потеряли уйму времени. В Москву вернулись только по весне. Зато Артур предложил Григорию договориться с Приказом о совместной поездке в Европу. Пояснил, что собирается выгодно продать избыток шкурок в Германии и во Франции, однако не знает ни немецкого, ни французского наречий, а тамошние переводчики куда дороже.

Предложение привело Гришу в восторг, и он молил Бога, чтобы Приказ сумел договориться с Дворцом и его отпустили в столь длительное путешествие: мистер Роквель собирался пробыть в Европе несколько месяцев. Начальство поначалу, конечно, и слышать о том не желало, но узнав, сколько англичанин собирается заплатить за поездку толмача, округлило глаза и спорить не стало.

Григорий был счастлив.

Правда, перед самым отъездом думный дьяк в Приказе как-то неожиданно вызвал Колдырева к себе и, плотно притворив низенькую, обитую железом дверцу, внимательно посмотрел ему в глаза:

— Ты вот что, Григорий Митрич… службу свою делай справно, да при том за англичанином приглядывай. Что-то чуден он больно — по Руси мотается все туды-сюды, лишние версты крутит, тебя вот с собой берет тоже, коли честно, не понять зачем. Чую, дело тут непростое… В общем, впрямую ему не показывай, но приглядеть пригляди… Ну и привет Парижу с Лондинием, конечно, передай.

— А как же мне за Роквелем приглядывать? — растерялся Григорий.

— Глазами.

В Колывани[10] — нынешние хозяева города шведы называли его Ревелем — они погрузились на корабль мистера Роквеля и отбыли в Европу.

Артуру Роквелю на вид было лет сорок или чуть побольше. Высокий, поджарый, с длинным бледным лицом, обрамленным негустыми, но всегда мастерски завитыми каштановыми волосами, являвшими на лбу внушительную плешь, он выглядел скорее ученым-алхимиком — по крайней мере, именно так Григорий их себе и представлял. Деловая хватка у него определенно была, да и не послал бы двор короля Якова по такому важному делу человека неспособного, но казалось, что всякие странные разговоры занимают его куда больше торговых дел.

Они методично останавливались в разных европейских портах, причем во многих из них мистер Роквель явно не собирался ничего продавать. Да и не мог: в скромных шведских, датских, немецких городишках уж точно никто не купил бы русских горностаев. Бесценный груз они большей частью сдали на королевские таможенные склады в Лондоне, потом с образцами и малыми партиями побывали в Париже, в Голландии, где Роквель провел больше всего времени, но Григорий его почти не видел.

Артур продолжал расспрашивать старых моряков о кораблях, которые сюда заходили, под какими флагами, и что было написано на их бортах; о том, какие здесь случались интересные события в прошлые века и недавно. Порой показывал морякам рисунок корабля, который Григорию страсть как хотелось рассмотреть внимательно, но попросить он не решался. Артур спрашивал, не видали ли здесь такого. И когда моряки недоуменно качали головами и говорили, что такие корабли уж лет сто по морям вообще не ходят, англичанин смеялся:

— О, я это знаю! Но, быть может, сохранились какие-то рассказы?

— Тоже для книги вашей? — не удержавшись, спросил однажды Гриша.

— Возможно, мой друг, возможно! — азартно воскликнул мистер Роквель.

И при всем при этом партия меха была успешно распродана. Артур, весьма довольный (он и в самом деле неплохо нажился), спросил, не поедет ли Колдырев с ним еще и в Италию. Когда же Григорий ответил, что не знает итальянского и будет там совершенно бесполезен, Артур весело прищелкнул языком:

— О! Мы поедем в Венецию. Это — государство купцов. Почти все они говорят хотя бы по-французски. Хоть чуть-чуть. А вот по-английски совсем не говорят.

Венеция! Сказочный город Веденец, о котором Григорий столько слышал и читал! Только вот для чего сподобилось мистеру Роквелю, уже все продавшему, ехать на Средиземное море?

Григорий колебался.

— Ну что вы, право слово, раздумываете? Не сомневайтесь, я вас щедро вознагражу, — наседал Артур. — К тому же ваше ведомство обещало мне ваши услуги до конца путешествия, не так ли?

— Так-то оно так, да очень уж долго!.. А что, сэр, вы и в Венеции собираетесь искать ваши старинные корабли?

— Не только, мой друг, не только! — воскликнул англичанин и, по своему обыкновению, рассмеялся.

…Разговор происходил в одном из немногих уцелевших трактиров города Брюгге. Как Колдырев не мог понять, зачем Роквель продолжает держать его при себе, так для него оставалось загадкой, зачем они приехали в этот некогда славный, а ныне мертвый город.

Всю судьбу Брюгге можно описать словами праведного Иова, которые стали русской поговоркой «Бог дал — Бог взял». Когда-то в давние времена после жестокого шторма жители обнаружили, что их город в нескольких верстах от побережья соединился с морем прорытым волнами и ветром каналом. Этот неожиданный подарок природы привел к процветанию неожиданно возникшего удобного морского порта. Брюгге стал важным центром для могущественной Ганзы. В пору расцвета одних только англичан в нем жило чуть ли не столько же, как в Лондоне.

А потом канал вдруг начал мелеть и быстро пришел в негодность. Море ушло — и ушла жизнь. Заколотив свои добротные дома, бюргеры расточались по миру. Оставался только тот, кому уж вовсе некуда было деться. Чем уцелевшие горожане жили, просто непонятно. Однако «пушного купца» Артура Роквеля полное отсутствие покупателей, казалось, не смущало. Каждый раз, возвращаясь из ратуши, он радостно потирал руки: «Интереснейшие тайны хранят архивы Ганзы, интереснейшие!»

На столе перед путешественниками высились, как крепостные башенки, две глиняные кружки пива, а на блюде лежали тушеные караси и полкаравая.

Артур пустился в увлекательные рассказы о жизни Венеции… о том, как они туда поедут, как будут плавать на гондолах…

— Показали бы мне хоть кораблик ваш! — не утерпев, прервал рассказчика Григорий. — Столько раз при мне его другим показывали, а я и не видал, чего вы там ищете.

— Охотно, мой друг! — купец беззаботно рассмеялся. — Охотно покажу. Только какая вам будет польза? Ведь в Московии нет своего флота, что же вы можете понимать в кораблях?

— А вот тут вы совсем не правы, — насупился Колдырев. — Флота у нас военного пока нет, правда ваша. Но, надо думать, вскоре будет. А вот торговое мореплавание на Руси издавна в почете. Только у нас морские промышленники, зверобои да купцы, не на кораблях, а на больших лодках ходят — кочи называются. По ледовитым морям так оно надежнее. Ваши соотечественники, сэр, когда к нам в Холмогоры на таких кораблях, как ваш, припожаловали, помните? Полвека назад. Да и то — половина разбилась, да половину льдами затерло. А наши на своих кочах еще задолго до этого и в Северное море, и на аглицкие острова ходили. Если льдом эти суденышки затирает, то не плющит, как большие корабли, а наверх выдавливает — так они хитро устроены. Могли бы ходить поморы к вам хоть круглый год… Да только ничего интересного наши промышленники в ваших краях, извините, сэр, не нашли — ни зверя морского, ни рыбы красной. Батюшка мой о том сам мне рассказывал, он на севере служил и Двинскую летопись читал. Вот меня и любопытство берет, какие корабли прежде у европейцев были. Всегда на верфях стремлюсь посмотреть — что строят да как, да что лучше делают, чем наши, особливо в части пушечного боя. У нас-то, конечно, на кочах, дай Бог, одна пушечка на носу, а в Европе большой корабль — целая крепость.

Продолжая посмеиваться, Артур вынул из своей сумки кожаный футляр и, открыв его, порылся в тонкой кипе бумаг. Наконец отыскался нужный лист.

— Вот. Посмотрите. Это — малый испанский галеон,[11] с определенным символом на корме. Уверен, вы ни таких кораблей, ни таких знаков никогда не видывали.

Григорий взял лист и некоторое время его неторопливо рассматривал. Рисунок был выполнен мастерски: неведомый рисовальщик не только в точности воспроизвел пропорции судна, но изобразил и всю оснастку до мельчайших подробностей. В углу листа красовалось небольшое изображение рыцаря в старинных доспехах, верхом на коне, со щитом возле седла и мечом в руке. На щите алым был начертан крест.

Колдырев, вполне оценивший достоинства рисунка, некоторое время его рассматривал. Потом, улыбнувшись, возвратил англичанину.

Он узнал и этот корабль, и этот символ.

— Такого в точности корабля не видел, ваша правда, — сказал он. — Такого, чтобы на нем была вся оснастка, паруса… А вообще-то у нас такой кораблик, в окрестностях Смоленска на Днепре стоит. Как раз у той деревни, где мой батюшка живет. И именно с таким знаком на корме: равноконечный красный крест, да на белом щите… и концы именно вот так расходятся, что он становится восьмиконечным.

Он ожидал, что Артур удивится, однако то, что произошло с купцом, даже слегка напугало Колдырева. Мистер Роквель привстал, потом снова плюхнулся на табурет, снова встал и вновь рухнул с такой силой, что будь табурет не добротной фламандской работы, то наверняка бы под тощим задом англичанина развалился. Лицо его при этом побелело, потом вдруг стало пунцовым, рот приоткрылся, словно Артур стал задыхаться.

— Как… Как на Днепре? — потрясенно выдохнул мистер Роквель. — Как такой корабль мог пройти по Днепру?! Я изучал карты — это невозможно! Там пороги, там мели, там… там… Россия!

— Э, сэр, ничего-то вы о нас не знаете! — махнул рукой Колдырев. Даже неудобно ему стало: вроде и образованный человек этот англичанин, а все считает русских чуть не дикими… — Сразу бы меня расспросили. Да наши мужики какой хотите струг, сколь угодно груженый, через всякие пороги протаскивают. Если сильно нужно, конечно… А то ставят дорогу деревянную — и волоком по суше между реками, не одну и не две версты. Про этот ваш галеон я ничего толком не знаю, он Бог знает, сколько лет торчит. Уж давно не на воде, а на берегу, в песок весь ушел и деревцами зарос, почти что сгнил — даже борта просели. Мальчишкой я Днепр переплывал и полазал там немало.

Артур одним махом опрокинул в себя половину кружки. Со стуком отставил ее в сторонку и утер губы. Все же он удивительно быстро умел приходить в себя. Вот уже вновь разулыбался, переведя дыхание, и спросил:

— А в народе-то у вас что говорят об этом необычном корабле? Как он мог оказаться на окраине Московии, когда приплыл, для чего?

— Тут ничего вам не скажу, — искренне покачал головой Колдырев. — Сказок рассказывают много, но так ведь на то они сказки. Говорят, что, мол, его нечистая сила затащила, или ураган когда-то занес. Ну так кто ж в это поверит?.. Правда, один старик, он уже умер, вспоминал как-то, что будто бы смоленский князь плыл зачем-то по морю Черному, к туркам али грекам, может, наведывался… И встретил этот самый кораблик. А на нем никого не было, точно и вправду нечистая сила всех с корабля забрала, не испугавшись, видать, креста хоть и красного, но христианского. Ну, мореходы баграми кораблик подцепили. Он был хоть и дивной для нас конструкции, но размеру небольшого…

— Да-да, — торопливо вставил Роквель. — Это так называемый малый галеон…

— Канатами с ладьей связали да и протащили потом вверх по Днепру. Такую диковину грех было не показать своим… Не знаю, так ли: уж больно много, значит, с ним повозиться пришлось.

— Друг мой, — чуть осоловевший (не то от крепкого фламандского пива, не то от таких известий) Артур старался говорить подчеркнуто небрежно. — А вы не видели, что написано у него на корме, под символом? Как сей корабль назывался?

Григорий присвистнул.

— Да как же могла за столько лет надпись-то уцелеть? Даже крест тот почти стерся. Но несколько букв сохранились. Я, уже когда выучился читать латинский шрифт, специально смотрел. Ну, в начале слово «Santa» было, остались «s», «t» и «а». Легко угадать — это слово тут на каждом втором корабле. А дальше… Начиналось второе слово на «А». И все… А в чем дело-то, из-за чего столько треволнений, сэр Артур?

Григорий тоже теперь произносил слова с подчеркнутой небрежностью — но не потому, что что-то скрывал, а просто в тон Роквелю. Работа переводчика приучила его всегда подлаживаться под собеседника. Работа такая.

Мистер Роквель опять взял свою кружку и уткнул в нее нос — наверное, не хотел, чтобы Григорий видел его лицо. Потом приглушенно прошептал:

— Мой дорогой друг… знали бы вы, новость какой важности вы мне только что сообщили!.. К сожалению, это не моя тайна, я не имею права рассказать вам… Смоленск, кто бы мог подумать… Такое имя — Франциск Бэйкон — вам что-нибудь говорит?

Григорий покачал головой. И почему-то вспомнил давний разговор с отцом, его недомолвки насчет того, что не только огромные запасы пороха хранятся в крепости Ключ-Города… Вспомнил — и вдруг каким-то верхним чутьем ощутил: Смоленск скрывает в себе тайну… И уж не ту ли самую, что «чуял» думный дьяк Посольского приказа?.. Но Артур вновь надел на лицо всегдашнюю улыбку, став внешне совершенно беззаботным, и к этой теме более в тот вечер не возвращался. Как, к разочарованию Колдырева, и к теме путешествия в Венецию.

С тех пор, как он рассказал мистеру Роквелю о днепровском корабле, поведение англичанина резко изменилось. Следующий день он вообще не выходил из своей комнаты, бесконечно писал письма и просил Григория отправлять их в разные города, а на осторожные вопросы по поводу поездки в Венецию лишь нетерпеливо отмахивался. Григория так и подмывало заглянуть в эти письма, но он не решался: дьяк в Москве подобных указаний ему не давал.

А потом мистер Роквель и вовсе заявил, что планы его неожиданно поменялись и он должен срочно вернуться в Англию по безотлагательному делу. Григорий Колдырев может со спокойной душой ехать в Москву, их совместное путешествие окончено.

— Буду вам благодарен, — добавил Роквель между делом, — если, возвратясь в Москву, вы отыщете там одного моего давнего приятеля. Он живет в небольшой слободке, рядом с городом, там в основном иностранцы селятся, кто зачем-либо приезжает в Московию.

— Кукуй.

— Да-да… Я хочу написать ему письмо, и если вы это письмо передадите, буду вам безмерно благодарен. Безмерно.

— Передам, чего ж в том сложного, — пожал плечами Григорий.

Отъезд он назначил на следующее утро. А остаток дня провел на канале, пройдя вдоль него почти до моря: в этой плоской местности его синева угадывалась издалека. Некогда оживленная дорога к морю была совершенно пустынна. Между камнями, по которым некогда весело звякали подковы, вовсю росла трава, а кое-где поднимались и вполне оформившиеся деревца. Здесь, в сердце Европы, за несколько часов он не встретил ни одного человека.

Возвращался он тоже вдоль канала, заросшего тростниками и камышом, с редкими просветами чистой воды. Вот откуда бесконечные жирные караси, которыми все потчует их трактирщик…

Уже в самом Брюгге, проходя в сумерках мимо красивых каменных домов с забитыми досками окнами, мимо пустых дверных проемов, из которых тянуло могильной сыростью, Григорий Колдырев вдруг понял, как же его тянет назад, в вечно оживленную, шумную Москву. То, о чем он запрещал себе думать все эти месяцы, то, что постоянно забивалось новыми впечатлениями, прорвалось и закрутило его, как водоворотом.

Домой! Домой!

Почему-то совсем не к месту вспомнилось ему, как воскресным днем в Париже его увлекла с собой возбужденная толпа. Он и не пытался разобраться, куда спешат все эти радостно взволнованные, приодевшиеся по случаю праздника люди — мужчины, женщины, дети, — просто, поддавшись общему порыву, последовал с ними. И оказался на Гревской площади, посреди которой стоял помост, а на нем — несколько добротных виселиц. Детей и женщин обычно несговорчивые парижане охотно пропускали поближе к ней, в первые ряды.

На помост вывели молодого человека, судя по платью, аристократа. «Убийца Растиньяк!» — выдохнула площадь. И замерла в ожидании. Григорий смутился и начал потихоньку выбираться из толпы. Но когда площадь возмущенно загудела, обернулся. Несчастный болтался в петле, которая, видно, не затянулась до конца. Его лицо было передернуто судорогами и покрыто багровыми пятнами, глаза почти вывалились из орбит. Руки были стянуты за спиной, но он отчаянно дергал ногами. Из коротких штанин, чуть прикрывавших колени, по ногам стекала зловонная смесь мочи и жидкого кала. Григория стошнило. В этот момент палач уцепился за перекладину и надавил ногами на связанные руки осужденного, прервав его конвульсии.

— Мерзавец, — заметил побледневшему Григорию прилично одетый горожанин. — Ускорил смерть, не дал насладиться. И вообще, повешение — это скучно. То ли было в прошлое воскресенье, когда казнили сумасшедшего, покушавшегося на самого короля. Его колесовали, представляете? Палач перебил прутом руки, ноги и грудину, а потом его положили на тележное колесо и подняли вверх, лицом к небу. Так он умирал, а переломанные руки-ноги свисали вниз!

Вечером того же дня Григорий обнаружил на штанах — он их подвязывал шнурками к камзолу, как давно мечтал, — какие-то дырочки, словно прожженные. Их увидел и обычно погруженный в свои мысли сэр Роквель и словно обрадовался:

— И вас, мой друг, не миновала чаша сия! Поздравляю, теперь мы с вами настоящие парижане. Только парижская грязь обладает таким уникальным свойством: попадая на материю, проедать в ней дырки.

Нет, домой! Домой!

Какое же счастье, что там, на закрытом тучами востоке, у него есть свой дом.

Москва

Кремль

(1596–1608)

Ах, улицы московские! До чего ж вы широки! В два, а то и в три раза шире, чем в европейских столицах. В морозный день по плоским деревянным плахам — звонко так, цок-цок-цок — стучат высокие каблучки московских красавиц. Саму девицу-красавицу и не видно под шубой да платками, пар изо рта закрывает румянец щек, о каблучках можно только догадываться под длинной одеждой… Но их слышно — и от фантазий не удержаться!

Отрочество и юность Григория пролетели в Белокаменной, и московские приятели — а их у легкого характером и не жадного до денег Колдырева имелось множество — все как один, с некоторой завистью, считали его баловнем судьбы.

Еще задолго до того, как уйти на покой, думая о будущем своего Гришки, Колдырев-старший отправил его в Москву. Годунов затевал на Руси новые преобразования, в его правление вновь стали нужны люди грамотные, и второй смоленский воевода Дмитрий Станиславович Колдырев решил, что сына нужно сызмальства готовить к государевой службе.

Григорию только-только сравнялось двенадцать, как он был отдан на обучение в школу при Посольском приказе. Приказ — это московитское ведомство иностранных дел — имел свое собственное учебное заведение, проявившееся как раз при Годунове. А сам Посольский приказ был создан еще при отце Грозного — Василии Третьем, чтоб иностранных послов, приезжающих в Московию, встречать еще на границе и сопровождать прямиком до государевых палат. Чтоб такого никогда не случалось: коли не знаешь языка, так тебя никуда и не допустят. Да чтоб «немчурой безгубой» важного иностранного гостя часом не обозвали, будь он хоть шведом, хоть греком. Разве что поляков именовали у нас иначе: «ляхами» — ну, да их язык почти что русский, только шипу много.

Служба посольского толмача, переводчика с разных иноземных языков, особливо почетною в Приказе не почиталась. Но именно в изучении языков Григорий обнаружил большие способности и немалое усердие. С помощью нескольких иноземцев, на ту пору живших в Москве на Кукуе, он быстро стал понимать польский и французский, выучил шведский, а потом — и английский.

Но лучше всего Гришке давался немецкий. Язык ему нравился: речь четкая, все сразу на свои места ставит. Даже сама фраза строится так, что смысл никак не переиначишь. Немецкий толмач, прибывший в Москву с какими-то торговцами, заметил Григорию:

— Среди немцев очень много любителей пофилософствовать. И немецкая философия в мире, поверь мне, еще станет известнее, чем греческая или римская. Потому что с таким логичным языком нельзя не стать нацией философов.

Нравились Колдыреву-младшему и сами немцы. Они, как правило, говорили то, что думали. Не строили козни после улыбчивых речей, как поляки, не рассыпались в любезностях, чтобы потом начать скупердяйничать, как французы, не принимали надменный вид, будто каждый морской капитан у них — что наш Рюрикович, как англичане. И нередко проявляли, быть может, излишнюю чувствительность, особенно пропустив пару стаканчиков, — что неуловимо роднило их с русскими. Кроме того, немцы были всегда точны, трудолюбивы и в работе изобретательны, а это Гриша с детства ценил пуще всего — сам стремился, глядя на них, быть таковым. Хотя получалось, признаться, не всегда…

Три года обучения при Посольском приказе показались мальчику сказкой: все было интересно, все увлекало. Аккуратному и прилежному парню поручали переписывать документы, доставлять письма. А позже — и того интереснее: Гришка стал сопровождать дьяков Приказа на встречи с важными иноземными гостями, ему и самому доверяли даже править грамоты. При том посольские не обижались, когда он осторожно, со всем почтением указывал подьячим на ошибки в переводе, да, бывало, разъяснял кое-какие иноземные обороты.

А в пятнадцать лет он, как и положено дворянину, поступил на службу при дворе[12] и стал по званию стряпчим. С любимым Приказом пришлось расстаться, но, как выяснилось, ненадолго.

В этом звании в пятнадцать лет начинал службу отпрыск знатного рода. Это не значило, что ему приходилось что-то там стряпать на кухне. Стряпчие — не кухарки. «Стряпать» означало «делать», стряпчий — работник. Стряпчие подавали царю одежду, несли охрану, выполняли обязанности придворных и всякие поручения.

Самых достойных из них затем производили в стольники. На всю бескрайнюю страну стольников было около двухсот. Стольники — потому что по традиции прислуживали при царском столе во время посольских и прочих парадных приемов. Однако для них это была как бы почетная общественная нагрузка. Ибо во всякое иное время они выполняли военные, дипломатические и административные дела.

Выше шли окольничие — ими становились лучшие из стольников. Окольничие — потому, что уже совсем около государя, представляют его ближайшую свиту. Они уже обычно входили в состав Боярской Думы и могли присутствовать на ее собраниях с правом совещательного или даже решающего голоса.

Бояре — высшая ступенька служебной карьеры при дворе. Представители самых знатных семей и близкие царю люди имели право стать боярами, минуя эту лестницу и даже минуя чин окольничего. Но это было только право, чаще — все равно они должны были до боярства дослужиться — только происходило это куда быстрее.[13]

Кроме бояр и окольничих, в состав Думы входили еще думные дворяне и думные дьяки (эти могли быть и из простонародья) — но эти чины достигались только персональными заслугами.[14]

Итак, скоро выяснилось, что юного стряпчего постоянно запрашивает для поручений его родной Посольский приказ. В этом не было ничего необычного: придворных дворян постоянно придавали приказам по их запросу. Под свое крыло в островерхом тереме за Кремлевской стеной Григория взяли два посольских подьячих. Сами они были расторопными людьми лет двадцати восьми, когда-то начинали в толмачах, но знали лишь по одному иноземному языку, не считая конечно, ляшского и латыни. Так что юного Гришку они ценили — старайся парень, держись за нас, как в дьяки выбьемся, коли счастье будет, не забудем. Спайка крепкая у нас получится — помогать будем друг другу, ты — нам, мы — тебе. Ведь сам знаешь, то, что твой отец в воеводах ходил, тебе никаких гарантий по службе не дает.

Боярин — это тебе, парень, не наследственный титул как какой-то англицкий милорд. Это парень тебе чин — его еще на службе царской заслужить надо. Отец твой, вишь, по воинской службе долго шел, потому — и воеводой вторым стал. Притом, не в последнем городе. Но все ж — в бояре не вышел. Зато нынче служба в приказе нашем наипервейшем не менее важна, чем воинская. Растет Россия-матушка — и заграничных дел у нее с каждым годом все более будет. Не только саблей махать, но и торговать, и «договариваться» — все важно будет, все уметь надо. Государь наш Борис Федорович премудр зело, посольских ценит, иных — даж за границу учиться отправляет… Так что, держись Приказа, Гришка, — дослужишься, Бог даст, до самой Боярской Думы, вместе с государем она Россией правит — ибо умнейшие мужи в ней сидят. А что, как нынче говорят? «Царь говорил, а Дума — приговорила». То-то!

Это латиняне римские, тьфу, язычники, в древнейшие времена кривлялись — у них, мол, правит «Сенатус и народ Риму». Кто ж тому поверит, чтобы мужицкий народ к правлению государством допустили? Что ж от того государства останется? Ты Гишторию читал — сам знаешь, правили у них на деле Кесари, а бывало — два кесаря сразу — консулы звалися. А для народу что? Одно то кривлянье и обман прямой был. А так как Кесарь али Кесари — были вроде как всем равные, то бишь «первые среди равных», что выходило? А выходило, что чуть ли не каждый сенатус, а то и простой ратник, собрав войско поболе, мог Кесарем по обычаю запросто стать. Так и повелось там сплошное непрерывное цареубийство — от презрения к власти да жадности. А народу от той сумятицы — повсеместное разорение.

У нас же все по-честному выходит: правит царь, ибо власть его — от Бога и подвергаться сумлению не должна никем и никогда. А коли есть нынче какие непорядки — так только от бездетности покойного Федора Иоановича — сына Грозного. Прямая линия пресеклась — пришлось Собор созывать, вот, слава Богу, Бориса Федоровича Годунова — справедливо — и по знатности, и по родству к царской фамилии, и по мудрости его великой — Государем избрали. Даст Бог — устоится династия, и вернется покой на Русскую землю еще на тысячу лет. Но, знаешь сам, одна голова хорошо, а тридцать лучше — потому в совет Государю у нас есть тридцать умнейших голов боярских, из коих до половины — такие, как ты да мы, — службой всего добились, а не по родству. А коли важнейшее государственное дело — скажем, война, или подати новые большие, или, не приведи Господь — как было, пресеклась царская линия по прямой, то такие вопросы — уже всей Землей решать надобно. Тогда, как Иоанн Васильевич завещал, и собирается Земский Собор. Туда и от бояр, и от дворян, и от Церкви, и от посадских, и от казаков, и, конечно, от мужиков — все выборные едут и едиными усты те вопросы решать должны.

— Постойте, так это же и будет тот самый популюс — народ то бишь, который, как в книгах пишут, вместе с сенатусом у латинян в древние века и правил? — вопрошал Григорий.

— Не популюс, не народ-с, — смеялись подьячие, — не народ то будет, а — лучшие люди народа, разницу чуешь?

Впрочем, до таких философских бесед в Приказе доходило редко, ибо служило там всего-то раз-два — может, от силы человек двадцать пять на всю Москву, так что времени на ученые разглагольствования как-то оставалось мало.

Жил Гриша все эти годы в доме деда, Афанасия Матвеевича Грязнова. Добрый старик обожал и баловал внука: единственный сын Грязновых давно сложил голову, еще в памятный налет на Москву поганца Гирея, детей от него не осталось, так что Григорий был для дедушки с бабушкой светом в окошке.

При этом Афанасий Матвеевич твердо почитал, что мальчика полагается растить настоящим мужчиной, и даже если не пойдет в воинскую службу, он должен уметь воевать. Стрельбе он обучал Гришу сам, но фехтовать старику было уже не по силам, и он не жалел денег для найма лучших в Москве учителей. Сначала был учитель наш — из отставных стрельцов. Но бердыш Гришка и поднять толком не мог, а в саблях стрелец сам был не силен. Потому для обучения сабельной рубке наняли настоящего мадьяра. Слава о мадьярских сабельщиках, что на коне, сказывали, легко одолеют и польского гусара, и татарина, а в пешем сабельном бою — так для холодного оружия вовсе практически неуязвимы — гуляла тогда по Белокаменной вовсю.

Афанасий Матвеич за всеми воинскими новинками следил самым внимательным образом, ибо полагал учебу внука в Приказе делом временным и несолидным, а решительную войну с ляхами — делом верным. Потому, говаривал он, «хочешь жить — умей рубиться!» — и давал Грише по два часа рубки ежедневно, окромя, конечно, воскресения и праздников.

Мадьяр тот был наемным — служил в охране Кремля у капитана Маржерета. Но и он прозанимался недолго — сослался на занятость в караулах, а главное — на полное отсутствие какого-то прогресса у своего ученика. Уже от отчаяния пожаловались самому Маржерету — и тот порекомендовал своего соплеменника, французского странствующего фехтовальщика, оказавшегося в Москве по случаю лет десять назад да так тут и оставшегося по причине крайней дешевизны еды и жилья да высокого заработка. «Пересчитать в золоте, месье, — со смехом говорил он Гришке, — так ваш дед только за ваши уроки мне платит не менее, чем жалованье королевского гвардейца в Париже».

«А что такое гвардеец… — закатывал француз глаза. — О! мечта дворянина! Никакой войны — и какие дамы при дворе, какие дамы!.. Но ты поди еще попади в мушкетную охрану короля. Тут тебе ни дворянство, ни воинское умение, ни рекомендательные письма — ничто не поможет. Только случай, или фавор, как мы говорим… Вы, московиты, не знаете цены деньгам, и потому не умеете долго и усердно работать над собой, — все вам слишком легко дается». Француз учил его бою на рапирах, шпагах и саблях методично и дольше всех, и надо признать — французскому языку в процессе обучил весьма прилично… Но все эти кварты, терции, полукруги… Выпады, парады, двойные финты… Полувольты, перехваты, уходы в сторону…

«Мда… Будем откровенны — ваше оружие, месье, язык, а не шпага, — сделал француз как-то после очередного урока, который по правилам завершался „схваткой“ ученика и учителя, неутешительный вывод. Как фехтовальщик вы, сударь… деревяшка».

Так что воинскими талантами юный Григорий, увы, не блистал совершенно. Несколько лет чуть не ежедневных дорогих уроков — и Афанасий Матвеевич махнул рукой: за себя на темной улице за воротами отрок постоять, Бог даст, сумеет, и ладно, а принуждать племянника к занятию, к которому нет склонности, — дело пустое и даже вредное. Поэтому Григорий оружие-то при себе носил, ибо того и фамилия, и должность требовали, но воином не был и себя, откровенно, таковым в душе не считал… Потому и выбрал себе отнюдь не положенную в обычае молодому дворянину изогнутую саблю, а шпагу — немецкой работы. Французы сами, к слову, своих шпаг, почитай, и не делали, оружейное дело у них было поставлено отменно плохо, сами для себя предпочитали покупать клинки германские и голландские, а кто побогаче да поразбористее — то гишпанские из Толедо.

Шпагу Григорий выбрал себе короткую, чтобы на поясе, даже будучи поставлена вдоль ноги, не касалась земли. Но яркую, начищенную, с позолоченной «ослиной подковой»… «Парадный палашец», как обозвал его дед Афанасий, был притом сделан весьма отменно, с добротной закалкой и отличной развесовкой, так что для ближнего, не дуэльного боя подходил как нельзя более… И стоил месячного жалования Колдырева.

Но, откровенно говоря, боевые качества клинка юного Гришку волновали мало. На войну он не собирался, а что до дуэльных поединков, о коих Григорий был в деталях наслышан от заморских послов, так тут вам царская Москва, а не рыцарская Европа. За одну лишь попытку дуэли по положению Иоанна Васильевича на Руси полагалось обоих участников казнить, а свидетелей и помощников («секундов» на европский манер), а также всех «ведавших о злом поединочном умысле, но не донесших» — сечь кнутами, лишать имения и подвергать ссылке.

Дворянство — оно на то тебе дворянство и дано: пока тебя мужик в жалованном тебе Государем на время службы наделе али поместье кормит, пока спину гнет, ты мог себя всего службе государевой посвятить. Редко когда — при дворе или в приказе, а то обычно — на войне. Там и голову сложишь за Царя, коли помереть тебе неймется, зато с честью и пользой. А просто так друг в друга саблей тыкать, из гонора, али из обиды, как во франциях каких — забудь навсегда. Ибо ты — дворянин служилый, и жизнь твоя не тебе принадлежит, а Государю. И не волен ты ей распоряжаться произвольно, тем паче по дури какой лишать жизни другого честного человека. Такова была простая логика царского повеления, и, надо признать, Григорий почитал ее обидной и прямо-таки попирающей его гордость. Но указ — есть указ, и посему дуэлей в Москве как-то особо не водилось. Так что длинная и тяжелая дуэльная шпага была Колдыреву совершенно ни к чему. «Парадка» — вот в самый раз. И вообще, не привычная стрелецкая сабля, а именно шпага, это казалось ему, как-то более, что ли, по-европейски. А на вопросы приятелей отвечал, что она просто весом легче — таскать за собой в Приказ удобнее.

Иногда Гриша наведывался к отцу, однако в сам Смоленск обычно даже не заезжал: там Дмитрий Станиславович бывал вечно занят на строительстве крепости, толком и не поговоришь. Зато в редкие дни наездов в деревню воевода отдыхал. Он заранее писал сыну, что собирается выгадать вольную недельку и называл время, чтобы Григорий выпросился со службы. Сын с отцом разъезжали верхом по округе, охотились, удили рыбу в Днепре, а вечерами подолгу разговаривали, попивая квасок, который лучше всех в деревне готовила колдыревская стряпуха, веснушчатая толстушка с потешным именем Петушка. Выговаривать полностью ее настоящее имя — Перпетуя — отставной воевода считал излишней роскошью.

Воевода с упоением рассказывал сыну о временах своей молодости, о великом государе Иоанне Васильевиче, о своем бесстрашном друге Малюте. И в воображении юноши возникали былые грозные и волнующие события, а вместе с ними являлась и зависть: надо же, сколько невероятных приключений было в судьбе отца, в какое великое время он жил!

— Даст Господь, будет еще Русь-матушка сильной державой! — твердил Дмитрий Станиславович. — Не сожрут ее ни ляхи, ни крымские нехристи, ни прочая нечисть. Верю, будет еще кому продолжать славные дела Иоанна Васильевича.

— Так разве царь Борис не славно их продолжает? — удивлялся Гришка.

Отец в ответ лишь пожимал плечами.

— Как тебе сказать… Хороший он государь, умный… но вот воли твердой в нем не чаю. Знаешь, закалки такой, чтоб душа как сабля хорошая была — пополам согнешь, а не поломаешь. А еще, мне кажется, случись что: смута какая-то — так не хватит у государя решимости выжечь эту скверну каленым железом.

— Но не опричнину же вновь заводить? — таращил глаза Гришка. Живя в Москве, он уж наслушался страшных баек про свирепость опричников.

— Скверна — она скверна и есть. Ее мягкой рукой не изничтожишь… А вот то, что государь наш Смоленскую крепость строит, наружу смотрит, на расширение страны, а не на замыкание ее внутри себя — это дело. Это правильно и полезно.

Григорий удивленно поднял брови: при чем тут крепость — и расширение? И отец спросил с хитринкой:

— Как еще Смоленск называют, ведаешь?

— Ключ-Город, — моментально вспомнил Колдырев-сын.

— Правильно. А почему так?

— Ну… Запирает потому что на ключ Россию от вторжения извне, охраняет…

— А вот и нет, — довольно рассмеялся отец. — Не закрывает, Гриша, а наоборот: открывает Россию наружу. Для дальнейшего собирания земель русских воедино, и в Малой России, и в Белой, и в Красной… Потому и строится крепость эта, нужна она нам, Григорий, самая большая, самая сильная и неприступная, с самым большим запасом пороха — и даже с…

Тут Колдырев-старший запнулся и смущенно умолк, потянулся к бокалу с рябиновкой.

— С чем-чем? — удивленно наклонился вперед Григорий.

— Мал еще знать, — беззлобно отрезал отец. — Чином пока не вышел ведать такое.

Эх, расспросить бы Григорию подробнее, настоять на своем, выпытать, о чем умалчивает отец, — глядишь, и все события этого повествования потекли бы совсем по иному руслу… Но — увы: юный Колдырев-младший в тот вечер ничего выпытывать не стал.

Как бы то ни было, эти разговоры очень занимали обоих. А когда Гришка принимался расспрашивать старика о своей матери, на глазах сурового воеводы неизменно появлялись слезы, он начинал было что-то вспоминать, но тут же и умолкал, отворачиваясь.

— Стар я стал, Гриша. Плохо помню. Порасспроси про Милушу Афанасьевну, вон, Петушку, она с малолетства при доме, все помнит…

…Так протекала юность Григория Колдырева, и, наверное, друзья имели право считать его счастливчиком — ему давалось все, к чему он стремился.

Григорий выпросил, чтоб жалованье ему давали не четвертями земли, а живыми деньгами. Пешком он уж теперь не ходил — не с руки, тем паче колдыревский красавец-аргамак, даренный отцом по случаю поступления на службу, повсюду вызывал восхищенные взгляды. Но если надо куда по Москве, можно взять и возницу: их до сотни, бывало, ждало ездоков у Кремлевских стен. Одет всегда был по-последнему, по-щегольски — кафтан всегда из бархата, сапоги из лучшего сафьяна, шапки только собольи. Когда служил отец, главным модником в Москве почитался молодой боярин их знатнейшей семьи — Федор Романов. Этот был парень наивиднейший, в кругу друзей первый щеголь и гуляка, среди первых на кулачных боях на Масленицу или же — на верховых скачках, что проводили часто зимой на замерзшей Москве-реке. При Годунове Романовы попали в опалу, и Федор был пострижен в монахи под именем Филарета. Но с тех пор, по его примеру, щегольство в одежке стало по Москве для знатной и небедной служилой молодежи делом, считай, всеобщим. Григорий тож фасон держал, хоть и мечталось ему одеваться вовсе не так, как все: работая с иностранцами, юноша всегда восхищался их платьем. Костюмы иностранцев, не домашние, конечно, а те, что принято носить «при дворе», казались ему чрезвычайно удобными и легкими. Особенно Григория почему-то восхищало то, что к застегнутому на множество пуговиц камзолу штаны привязывались на шнурках — имелись специальные отверстия. «Что бы и нам такое не ввести?» — с завистью думал Григорий. И старался заказывать себе у портных кафтаны покороче, а у скорняка зимние шапки как можно ниже. То, что зимой из-за короткого платья мороз кусал в самые такие неприятные места, его по молодости как-то не смущало… Когда, лет около восемнадцати, на его щеках стала пробиваться борода, Гришка принялся ее вдруг брить, впервые вызвав искреннее возмущение деда.

— Ты что же, как баба, с голым лицом ходить будешь?! — вознегодовал Афанасий Матвеевич.

— А что, те, с кем я работаю, бабы что ли? — не смутился в ответ Гришка. — Мужи истинные, вот вам крест, дедушка! Однако же бороды бреют.

Может, в старые времена за вольности, что позволял себе Гриша, был бы он по-отечески порот, но при благоволившем иностранцам Борисе выглядело это так, будто он пытается угадать волю царя.

Иноземцев становилось все больше. Григорий работал с наезжавшими в Москву посольствами, но видел, что тянутся к нам и мастера, и служилые люди, и купцы. Кто привлечен был на Святую Русь освобождением от податей, а кто, зачастую, — и от всяких торговых пошлин.

Многих из них влекло, как Артура Роквеля, русское мягкое золото. Мехов довольно привозили и в столицу, но в Москве, как водится, было много дороже, поэтому опытные купцы не ленились и либо отправлялись на север, к Вологде, к Холмогорам, либо снаряжали караваны на Волгу…

А царя Бориса и вместе с ним все его царство преследовали беды: что ни год, то неурожай. Или солнцем поля пожжет, или дождями зальет, или морозом выбьет. «Поби мраз сильный всяк труд дел человеческих в полех» — так оно было. Давно ли, венчаясь на царство, Борис самого Бога звал в свидетели, что при нем никто не будет беден или нищ? «Сию последнюю разделю со всеми!» — обещал он в этот торжественный момент, тряся себя за ворот сорочки.

Начался голод. Царь, верный своему слову, открыл житницы. На третий голодный год, страшный шестьсот третий, в Москве царскую милостыню получали уже десятки тысяч человек… Голодающие тянулись в столицу. Но и тут царское благодеяние горем отозвалось: по дороге перемерли тысячи человек, заполонив разлагающимися трупами дороги, в Москве же враз начались мор и всеобщая паника. Как-то загадочно царю Борису не везло решительно ни в чем…

А тут новая напасть — разбойники. Господа распускали холопов, не в силах их прокормить, а те, ни к какому делу не способные, отправлялись прямиком в леса. Чудом не взял саму Москву главный разбойничий атаман Хлопка Косолап — у него уж из холопов, беглых крестьян да казаков составилась настоящая армия.

И народ решил, что все это по вине Бориса. Иные почти открыто говорили, будто он повинен в гибели младого царевича Дмитрия, сына Грозного.

Народ ставил в вину Борису и отмену Юрьева дня.[15]

На третий неурожайный год вызрело страшное семя смуты. В Речи Посполитой объявился некто, назвавшийся ни много ни мало чудесно спасшимся царевичем Дмитрием.

Колдырев-старший был уж в ту пору не у дел и в сердцах сказал сыну, когда тот в очередной раз наведался к нему в деревню:

— Ах, никуда я уж не гожусь, Григорий! А было б мне ну хоть годков на десять поменьше, так пошел бы я вновь воевать! Такое творится на Руси! А я тут как пень в землю врос…

— А может, мне пойти в войско царское, батюшка? — спросил Гришка. — Рубиться, слава Богу, меня обучили, стрелять тоже умею. Чем с иноземцами возиться, пойду да послужу Отечеству.

По первой Колдырев-старший пылким словам сына обрадовался, но, подумав, покачал головой:

— Нет, Гриша. Нужнее ты Отечеству на своем месте. И без тебя отобьется Борис от самозванца — не велика та птица. Вон царские воеводы Мстиславский и Шеин уж раз под Добрыничами разбили тезку твоего злополучного. И это, поверь, лишь начало! Сами еще на Польшу двинем! Будешь когда-нибудь плененного польского короля допрашивать!

Однако стали происходить события и вправду страшные, все в Царстве Московском пошло, не как предсказывал бывший второй смоленский воевода… Царь Борис неожиданно умер весною шестьсот пятого года, в самый разгар войны против войск самозванца. Престол перешел к его сыну, юному Федору. Тут Русь словно помешалась. Города сдавались самозванцу без боя, народ встречал его с восторгом. Спустя всего полтора месяца в Москве заговорщики-сторонники «царевича Дмитрия» убили царя Федора.

Самозванец въехал в столицу.

Улицы запрудил взбудораженный народ, все хотели видеть «государя Дмитрия Иоанновича», многие шумно выражали свое ликование, иные, которых было куда меньше, подавленно молчали и прятали глаза. Объявился какой-то юродивый, который кричал, что за подлое убийство невинных царя Федора и его матери город будет проклят и поглотит его геенна огненная. Люди шарахались от безумца, но тронуть его не смели. Казалось, что все москвичи были словно пьяны, все кричали, ликовали, плясали, но никто не слушал друг друга, словно не понимали обращенных к ним слов…

Какое-то время Посольский приказ почти не работал, и Григорий вновь поехал к отцу.

В Сущеве, вотчине отца, Григорий сблизился с отроком Александром. А правильнее будет сказать — с Санькой, Сашкой, поскольку был тот простым дворовым мальчишкой, сиротой, неизвестного роду и племени. Страшной зимой третьего года подобрал его Дмитрий Станиславович где-то на Смоленской дороге. Чем Александр — из прошлой жизни малыш помнил только свое имя — пришелся по душе Колдыреву-старшему? Не то бездонной синевой любопытных и бесхитростных глаз, не то недетскими смекалистостью и соображением… не то просто-напросто мечтал старик о внуках, кои у его товарищей давным-давно народились. Приблизил он к себе мальчонку, учил сорванца уму-разуму и внимания не обращал на осудительные взгляды соседов: мол, как же это так, позволить дворовому несмышленышу разгуливать по барскому дому, трогать вещи барина,[16] да еще и разговаривать с ним как с родным?

В прежние нечастые приезды Григория Санька был еще слишком мал, но теперь он тоже нашел мальчика славным и даже в шутку предложил тому подружиться, хотя какая уж дружба — одному десяти нет, а другому за двадцать? Но Саня в ответ поглядел на московского гостя синими, как Днепр поутру, глазами и сказал:

— Коли не шутишь, так я тебе до гроба другом буду!

И они, Григорий и Санька, первый шутливо, второй очень серьезно, пожали друг другу руки.

Гришу вскоре спешно вызвали назад, в Приказ: увидав на троне своего человека, в Москву толпами хлынули поляки и многие другие иноземцы. Работы стало невпроворот.

А спустя без малого год «царь Дмитрий» осточертел московским боярам да дворянству и своей преданностью ляхам, коим доставались лучшие должности и поместья в обход русских служилых, и своей необъяснимой нелюбовью к русской бане и еще более странной одержимостью к «польской ведьме». Так прозвали его невесту, а потом и супругу — красавицу Марину, отцу коей, магнату Мнишеку, новый царь даже пообещал передать Смоленск и окрестности.

И еще две странности погубили Дмитрия. Не могли москвичи понять его пристрастия к телятине, которая на Руси в те времена почему-то почиталась за нечистую пищу. И совсем уж ненормальным казалось то, что царь после обеда не спит! Послеобеденный сон был для русских не блажью, не данью их мифической лени, а простой необходимостью. Вставали на работу рано, до света, а ложились только после поздних церковных служб. И если после обеда человек, будь он хоть царь, не вздремнул, значит, или на службу в церковь не ходил, или на работу с первыми лучами — не вставал! Что ж это за царь выходит? Ненастоящий!

Не юн уж и даже не молод был князь Василий Шуйский, а был он в полной мужской силе, когда под колокольный набат въезжал через Спасские ворота в Кремль с крестом в одной руке и саблей — в другой, чтобы свергнуть самозванца. В серебряной рукояти его сабли кроваво горел крупный рубин. А за предводителем переворота бежали стрельцы и даж некоторые бояре — кто посмелее. Да, доживавший свои последние минуты царь-самозванец был накануне умело лишен маржеретовской охраны, да, во многом Шуйский красовался со своей саблей перед толпой, да, выкликнули после его в цари безо всякого ряда — но такой героический случай в его жизни был. И самозванца сверг именно он. И правил он как мог страною — в страшное время Смуты не месяц и не два, и даже не год, а полные четыре года.

Тем временем, вскоре после бесславной гибели «царя Дмитрия Иоанновича», объявился новый самозванец, а потом и третий, и пятый, и даж десятый, хоть никто уже толком не считал. Кого вновь поддерживали ляхи, кого — мятежные южные города, иных — казаки, а других — попросту шайки лесные. После того как труп первого Лжедмитрия спалили, а пеплом из пушки выстрелили в сторону Польши, уж смешно, казалось, верить в сказку о воскресшем царевиче. Впрочем, никто уже особо и не верил — в большинстве своем бунтовщики просто пользовались случаем пограбить.

Война по всей стране да по многим фронтам разом пошла нешуточная. А когда пришел к Москве с большим сборным войском новый ляшский самозванец да сел лагерем неподалеку от Москвы, прогнать его оказалось просто некому. Табор свой самозванец поставил вокруг подмосковного села Тушино, откуда его отряды рыскали по окрестностям в поисках наживы, так что очередного «царевича Дмитрия» острые на язык москвичи тут же окрестили «Тушинским вором». Шуйский занял оборону по линии Земляного города — границе Москвы, сам же засел в Кремле.

Кремль был тогда крепостью наипрочнейшей: стены широчайшие — карета проезжала — не пробить ни одному ядру. Притом внешний облицовочный слой кирпича — из специальной мягкой глины, ядро в нем завязает, оставляет ямку, но не крошит. Бойницы для пушечного и ружейного боя — в два, местами — в три яруса. Особые большие пищали были установлены где в нижнем ярусе — подошвенном бою, а где — прямо на кромке стены меж зубцов. Стреляли они не единой пулей, а целой горстью металлических шариков, буквально снося все живое в ширину до двух аршин. При каждой из таких пищалей находились сразу два стрельца — один за зубцом, не высовывая носа, и заряжал и направлял оружие, второй, стоя за соседним зубцом — сквозь щель — корректировал огонь (потому и щель на кремлевских зубцах — через одну). А каковы-то зубцы эти были! Не то, что игрушечные украшения на итальянских палаццо, откуда их и срисовал Марк Фрязин. Зубцы были прочнейшие — разбить их можно было лишь прямым попаданием большого пушечного ядра, так что стрельцы-пищальники стояли за ними неуязвимы для штурмующих. А ежели начинали со стены палить единовременно еще и пушки — артиллерия Кремля почиталась среди лучших в Европе, — до собственно штурма и дойти не могло: приблизиться к стенам не могла ни одна живая душа.

Кремль становился как бы огромным неприступным кораблем, с каждого борта которого в три яруса разили ядрами, пулями и картечью, извергая смерть на сотни саженей. Каждая башня Кремля являла собой самостоятельную крепость, соединенную со стеной лишь непрочными минированными переходами, которые в любой миг могли защитниками башни быть взорваны — и тогда она превращалась в самостоятельную независимую цитадель, со своими запасами пороха и ядер, своими съестными припасами и отдельным источником воды. Каждая башня, даже если бы враг ворвался внутрь Кремля, могла еще держаться неделями до подхода подмоги. Однако, чтобы ворваться в Кремль, нужно было еще преодолеть водную преграду. Крепость находилась на искусственном острове, с одной стороны Москва-река, с другой — Неглинка, а с третьей — вырытый искусственный ров, который в момент опасности — поднимали шлюзы — быстро заполнялся водой. Более того — прямо по внутреннему краю водной преграды — местами на расстоянии лишь в полусотню саженей от главной кремлевской стены — стояла еще одна стена — пониже, которую тоже держали стрельцы с пищалями. Так что форсировав реку под шквальным огнем, неприятель был вынужден сначала штурмовать малую стену, потом, при благоприятном исходе, преодолев ее, оказывался на вычищенном участке между двумя стенами — малой и большой, где от разительного огня укрыться уже было совершенно негде.

Впрочем, добраться даже до реки и рва суждено было лишь счастливчикам. Ибо перед ними шла внешняя стена Китай-города, а еще пред нею — Белый город, потом по границе Москвы — так называемый Земляной вал с основными городскими воротами. Эту внешнюю оборону столицы называли земляной, видимо по старой привычке, ибо на насыпном валу давно уже стояла прочная невысокая стена, охраняемая по всему ее протяжению и городской стражей, и не менее чем двумя стрелецкими полками.

Злые языки говорили, что Шуйский сидит в Кремле как Кощеева смерть — в яйце, яйцо — в шкатулке, шкатулка — в кованом сундуке, ну и так далее. Разница была лишь в том, что каждая внутренняя защитная крепость-матрешка — была в русской столице крепче и надежнее предыдущей — внешней. Так что с момента начала строительства нового Кремля еще при деде Иоанна Грозного Четвертого — Иоанне Грозном Третьем — Кремль никому штурмом взять не удавалось. Открывали ворота сами — перед первым Лжедмитрием. Но штурмовать — с бомбардированием, приступами и осадными лестницами — сумасшедших не было. Это понимал и Шуйский, сидя в Кремлевских палатах в ожидании подмоги. Это понимали и польские командиры, окружавшие завязшего в Тушине второго Лжедмитрия. Самый простой расчет на победу — не штурм, а полная блокада Москвы и разбитие шедших на подмогу Шуйскому войск. Но на полную блокаду огромного по европейским меркам города[17] у поляков не хватало ни войска, ни умения. И сидение — «тушинского вора» в своем лагере, а Шуйского с Боярской думой и гарнизоном в своем — затягивалось…

Началось это противостояние вскоре после того как весной шестьсот восьмого Григорий уезжал из России, продолжалось оно и теперь — год спустя.

Зловещий корабль

(Окончание)

В трактир, где они остановились с Роквелем, молодой человек вернулся, когда уже совсем стемнело. Они расположились по-барски — занимали две отдельные комнаты, и в окне англичанина виднелся свет — значит, тот еще не лег. «Ну… Надо бы, наверно, пожелать ему доброй ночи… да и отправиться до света», — подумал Колдырев. И тотчас подивился: обычно Артур бывал в мелочах бережлив и не зажигал больше одной свечи, а тут окно горело ярко.

Странным показалось и то, что дверь комнаты англичанина оказалась приоткрыта. Григорий шагнул на порог… и замер. В комнате топтались пятеро военных. Судя по доспехам, то была городская стража.

— Вы кто такой? — неприязненно спросил, оборачиваясь к вошедшему, коренастый крепыш, очевидно — командир караула.

— Постоялец… — растерянно ответил толмач. — Я приехал сюда с… О Господи!

Он увидел, возле чего, точнее, вокруг кого суетились стражники. Тело мистера Роквеля лежало в большой темной луже рядом с кроватью…

— Это — переводчик англичанина, — уточнил хозяин гостиницы, выныривая из-за спины одного из стражников. — Он ушел часа четыре назад.

— Переводчик, ага. А чем вы можете это подтвердить?

Непослушными руками Григорий достал грамоту, врученную ему в Московском приказе, протянул стражнику.

— Кол-де-реф, — прочитал командир. — Русский… Ну что ж… Ваше счастье. Ваше счастье, что хозяин и слуги видели, как вы уходили, и видели, что англичанин в это время был еще жив. — Он цепко глянул в лицо Григорию и неторопливо произнес: — Они же рассказали, что к господину Роквелю пришли после вашего ухода двое каких-то господ и очень скоро от него вышли… Вы не знаете, он ждал кого-то в гости?

— Нет… — Григорий наконец уразумел, что происходит. — Он ни слова не говорил мне, я понятия не имею, кто это мог быть.

— Когда я нашел его, — торопливо встрял хозяин гостиницы, — он был еще жив! Он умер на моих руках, Богом клянусь! Это не я сделал! У меня добрая гостиница, мне трупы тут не нужны!

— Понятно, что не ты, — отмахнулся командир караула. — Бедолагу зарезали, причем весьма профессионально… Один удар в печень, другой в сердце. Да и не кухонным ножом, а кинжалом, очень тонким и очень острым, судя по ране… — Он опять внимательно посмотрел на Григория, и Григорий почувствовал себя в высшей степени неуютно.

— Он умер на моих руках, — не слушая и слыша, повернулся к Колдыреву и хозяин, словно призывая его в свидетели. — И даже успел сказать несколько слов…

— Что он сказал?! — вырвалось у Колдырева. Командир отряда бросил на хозяина гостиницы испепеляющий взгляд, но тот и его не заметил.

— Я не очень хорошо понимаю по-английски… Но он несколько раз произнес слово «маленький»…

— И что это означает? — теперь командир не сводил с Колдырева глаз.

— Я почем знаю! — недоуменно развел руками Григорий. — «Маленький»… Да что угодно это может означать!

— У убитого были при себе какие-нибудь ценные вещи?

— Ну… — Григорий замялся, и перед его внутренним взором тотчас встал рисунок корабля, — настолько ценных, чтобы ради них убить человека… насколько мне известно, не было…

— Угу, — недовольно кивнул стражник. — А может, он в последнее время кого-либо опасался?

— И об этом ничего не ведаю…

— Давайте-ка присядем, милостивый государь.

Расспрашивали Григория досконально и чуть ли не с час: о цели их с Артуром путешествия, о городах, в которых они побывали и намеревались побывать, о том, какую сумму путешественники везли с собой — на все вопросы Колдырев отвечал честно, но тут же и выяснилось, что он почти ничего и не знал! Надо же, целые месяцы провели бок о бок, вместе плавали, делили трапезу, а ничего определенного он про покойного сказать не мог. Но если бы потом кто-нибудь спросил у него, почему Григорий ни словом не обмолвился о корабле на днепровском берегу, у него бы не получилось ответить внятно.

Поверили Колдыреву или нет, сказать трудно, однако его неучастие в убийстве Артура Роквеля было столь очевидно, что долее Григория задерживать не стали.

Позднее, обдумав все случившееся, Григорий двадцать раз возблагодарил Господа за то, что решил пройтись напоследок по городу. Окажись он в гостинице, когда явились те загадочные двое, они, вероятно, не пожелали бы оставлять свидетеля… А если б он спасся от убийц, то уж точно не имел бы доказательства своей непричастности к убийству.

На рассвете после бессонной ночи Колдырев поспешно уехал, затолкав в сумку и свиток с письмом Роквеля московскому приятелю. Теперь ему казалось совсем уж непристойным не выполнить просьбу Артура. Получалось, это была последняя воля покойного… А посему, что бы ни содержало послание, даже если сущий вздор, передать его необходимо.

Откровенно говоря, на этот раз Григорий не удержался и все ж таки заглянул в незапечатанный свиток — ведь отправителю письма уже все равно, не правда ли? Но, против ожиданий, ничего подозрительного там не обнаружилось, был это простой привет другу, и гласило письмо буквально следующее:

«Сколь редкая и сколь долгожданная возможность отправить Вам весточку! Мой дорогой друг, не беспокойтесь обо мне: кажется, все мои беды и злоключения уже позади. Люди здесь необычайно милы, я не забуду их отзывчивость и добросердечность… Искренне надеюсь, что мое письмо найдет Вас в добром здравии. Всякий раз, вспоминая ваше радушие, я мысленно благодарю Вас за помощь и советы, коими Вы делились со мной. И должен сказать, что Вы были абсолютно правы: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Sapienti sat,[18] но, Господи, почему это так трудно — стать мудрым?

Здоровья и счастья Вам, мой драгоценный друг».

Ничего особенного, в общем.

Отдѣлъ 2

Красное и черное

(1609. Сентябрь)

А Смоленск-то — построеньице Не Литовское.

А Смоленск-то — построеньице Московское!

Из народной былины

Сокол возвращается

(1609. Сентябрь)

— Дядь Митько, а все ж, ну как он пуляет-то? Ежели у него вместо крючка штучка какая-то, то на че нажимать-то?

— А вот на то и нажимать, на этот шарик. Вещь редкая, работы дивной, так что лучше бы ты, Александр, ее руками не трогал! И так тебе все показываю да обсказываю.

— Ну так покажи ж как пульнуть!

— В доме, что ли?! Совсем ты без ума, парень, даром, что вот-вот двенадцать сравняется…

— А сам ты, дядь Митько, зимой по печке стрелял, помнишь? Две буквы на ней выбивал из пистолей — «М» и другую, нерусскую. Фита по-нашему. Помнишь?

— Господи, помилуй мя грешного… Расшатались скрепы мира сего! Не-ет, расшатались, растряслись! Где ж это видано, чтоб дворовый мальчишка барину противоречил да супротивничал? Да как ты посмел нас равнять, негодник?!. Лучше вон глянь, чего это собаки лай подняли. Или к нам кто пожаловал?

Санька не без сожаления положил обратно на стол диковинный пистоль и метнулся к открытому окну. С высоты второго этажа он увидал, как стряпуха Петушка отворяет ворота и в них появляется фигура в длинном сером одеянии.

— Дядя Митько! Это, кажись, к нам батюшка пришел! Новый батюшка, что третьего дня приехал!

Дмитрий Станиславович, в свою очередь, поспешил глянуть через окно во двор и тут же направился к лестнице.

Его не удивило посещение священника — к кому же идти вновь назначенному настоятелю местного храма, как не к хозяину имения и самой деревни? Но визит был приятный, и Колдырев-старший поспешил принять гостя со всем тщанием.

Село Сущево было невелико — всего дворов за сорок, но жило зажиточно. Можно сказать — богато жило. Хозяйства были большие, дородные и многоземельные, а главные дома располагались в стороне от полей — чередою, по-над невысоким в этом месте берегом Днепра. А еще выше, на холме, среди старой липовой рощи, стоял, не сильно выделяясь размером от крестьянских, и сам господский дом, родовое имение Грязновых, ныне — небогатая вотчина отставного смоленского воеводы.

…Приехал он сюда почти сорок лет назад, спасаясь от государева гнева. И по сей день Дмитрий Станиславович не знал, кто тогда оклеветал его, кто виноват в опале на друга покойного попа Сильвестра.

Отец Григория прожил жизнь бурную, богатую событиями, так что иные даже удивлялись, как это он ухитрился дожить до старости и ныне здравствовать. Смолоду отличился он в ратном деле. Повоевал и под Астраханью, и в Польше, и в Ливонии, отслужил дале пару лет в далеких Холмогорах, а после уж осел на государевой службе в родной Москве.

Царство Московское росло и укреплялось, вызывая все большие опасения у соседей… После взятия Казани был Иоанн Четвертый прозван Грозным — как и его дед Иоанн Третий. С вековечным врагом покончил государь, отблагодарил народ его как мог… И что же? Почетное прозвище, данное русскими, европейцы переиначили, перевели «ужасный» — «террибль». А потом под «террибля» стали подгонять уж все, что бы ни вершил Иван Васильевич — и справедливую кару для изменников, и прополку сорняков на государской ниве, и всякие несуразные жестокости его правления. Крут был царь, подозрителен сверх меры и веровал в то, что все грехи Святой Руси может взять на себя, ибо он, Помазанник, отвечать за нее будет перед Богом… А кто из государей шестнадцатого столетия, века клятвопреступлений и измен, был мягок душою, в какой стране? Ничего такого не сотворил Иоанн, что бы ни водилось в других государствах, у других правителей. Бывало у тех в десять, а то во сто крат грехов поболе! Но «ужасным» прослыл только он…

А еще — не главное это, но важное — доходили известия из России до Запада искаженными, ибо шли все они через Польшу. У Речи же Посполитой в те времена на огромные пространства на Востоке имелись свои небескорыстные виды. Потому и изменников навроде князя Андрея Курбского там привечали, и сочинителям своим доморощенным заказывали всяческие живописания ужасов, творимых московитским варваром. «Царь Васильич, прозванный за жестокость свою безмерную Ужасным» — так прямиком в заголовке одной книги и написали. Раз ехал из Рима в Москву папский легат союз заключать: Святого Римского престола и России — против турок-басурман. Так по пути, в Кракове, дали ему специально «в дорогу» почитать эту книжицу, содержавшую безмерный список злодеяний Грозного. Ужаснулся добрый католик, перекрестился слева направо и отправился назад к себе в Ватикан, видимо, благодарить судьбу, что уберегла его от встречи с сим исчадием ада.

Самый же великий урон нанес себе русский Ваня — даром, что царь! — сам, своею собственной рукой. На закате дней своих взял да и решил припомнить поименно все загубленные им души. Покаяться, короче. Список-синодик составил, вписать туда повелел всех, кого припомнили — от воров-разбойников и бояр-изменников до воистину жертв невинных и оговоренных. Разослать велел царь этот список покаянный по монастырям на помин, дал еще монастырским вкладов щедрых — отмаливать его царскую душу грешную да поминать воедино всех усопших… Вот этого ему после и не простили! Ибо истинно цивилизованный европейский правитель всегда прав, каяться ему не по чину.

Что же до Колдырева-старшего, то был он Иоанну Васильевичу предан искренне, всей душой, и, вероятно, потому сдружился с человеком, коего вообще мало кто любил при дворе, — а скорее, все просто боялись. То был начальник царской охраны Гришка Бельский, царев сторожевой пес. За громадный рост и силу наградили его метким прозвищем Малюта, то бишь, Малыш, и прозвище вскоре заменило настоящее имя… А фамилию другое заменило прозвище, по отцу, — Скуратов, то есть высокий, стройный. Хоть и считали Малюту все лишь палачом-извергом, но в жизни был он не только мастером пытошных застенков, но и попреж всего — солдатом. Участия в государевых походах Григорий-Малюта Бельский-Скуратов никогда не чурался, и в сечи был всегда — в первых рядах.

На войне-то и сдружились Дмитрий и Григорий.

Другим другом Колдырева в Москве стал царский любимец поп[19] Сильвестр, и некоторое время эта дружба сильно помогала Колдыреву в продвижении по службе. А потом вдруг Сильвестр впал в немилость. Друзья и советники молодости: Адашев, Сильвестр, Висковатый, Курбский, — царю надоели. Кому-то хватило чутья отойти в тень, а Сильвестр все лез да лез к Государю со своими нравоучениями: все-то он знал, во всем-то царя поправлял… Но в конце концов и этот все понял и задолго еще до введения опричнины вдруг покинул Москву. А потом круг старых друзей постигло несчастье: предал и перебежал к полякам князь Андрей Курбский. Плохо перебежал, по-подлому. Семью и детей — и тех бросил, с собой не взял. И не просто сел подле польского престола, так стал полки польские водить на русскую землю, а Государю, словно дразня его, — письма срамные слать, позоря его и уличая в грехах страшных, как подлинных, так, впрочем, и мнимых. Для Колдырева последствий то никаких прямых не имело, Курбский был заносчив, и со «всякими малютиными дружками» не знался. Только вот отныне былое покровительство Сильвестра — вот это стало считаться червоточинкой: всем, кто близко ли — далеко от изменника был, Иоанн теперь не верил. В общем-то, он теперь уже вообще никому не верил.

Без малого в тридцать лет Дмитрий женился, сосватав боярскую дочку, на которую заглядывался не первый год. Людмила Грязнова пошла за него охотно: ладный собой, веселый да удачливый дворянин ей нравился…

Словом, жизнь складывалась, несмотря на тревожное время и нелегкую службу. Впрочем, и на службу жаловаться было грех: место в Кремле он занимал завидное и жалованье имел немалое. Это его и погубило.

Внезапная опала обрушилась, будто топор на голову. Даже не опала — угроза неминуемой гибели. В последний момент предупредил его человек, коему по должности никак нельзя было этого делать: его друг Малюта.

Тогда-то, зимой тысяча пятьсот семьдесят второго года, не исполнил Малюта Скуратов государева повеления. Поздней ночью, один, прискакал он к терему своего друга и, едва перекрестясь на образа, сказал:

— Беги, Митька! Не смог я отговорить государя! Он и мне не верит, твердит, что без огня дыму не бывает. Тень Сильвестра на тебе! Государю уж все едино, что этот поп блажной, что изменник Курбский, да будет проклят род и потомство его. Раз, мол, доносят, может, ты и вправду — упырь, изменник.

— Ты в это веришь?! — вскинулся Дмитрий.

— Верил бы, не сам бы к тебе приехал, а людей послал! — насупился богатырь. — Я ж наземь пал перед Иоанном Васильевичем, просил тебя не трогать! Так нет, говорит, на дыбе проверить надобно. А на дыбе кто ж не скажет того, чего требуют? Езжай-ка, друг, отсюдова побыстрее! Да не скачи в Звенигород, в имение свое, там тебя соколы мои враз отыщут.

Малюта вдруг хмыкнул.

— А то и сам государь увидит… Он туда на богомолье ездит.

— И куда же мне? — растерянно воскликнул Колдырев. — Был бы я один, а то ведь, сам знаешь: год, как женат, и Милуша моя ныне на сносях. Куда ж я с нею?

Но, сказав так, Дмитрий вдруг хлопнул себя по лбу:

— Вот дурачина! Про жену вспомнил, а того не сообразил, что у нее ж вотчина своя есть: под Смоленском, в глуши, в деревушке. Она и записана не на Милушу. Да и вовсе — никто в Москве про то имение не знает!

— Вот и славно! — перевел дух Скуратов. — Собирайся скорее, жену буди, да в дорогу. Слава Богу, глядь, снег пошел. Ехать можно в санях, беременную бабу в седле не трясти, и следов к утру не останется — все заметет. А уж розыскных я сумею на ложный след направить. Пускай мои волчаты рыщут в другой стороне. Прощай, брат!

…А потом была метель, заиндевелые гривы коней, влекущих сани в клубящуюся черно-белую мглу. И сдавленный крик Милуши: «Митя! Ох, помоги! Ох, не доеду… Здесь разрешусь!»

Все будто в тяжелом сне было: бегство из Москвы, в имение жены под Смоленском, рождение прямо в дороге его первенца, который, наверное, из-за этой безумной гонки в зимней ночи народился мертвым. Милуша, милая его жена, тогда едва не изошла кровью; верно, только молитва спасла ее… Тогда он стойко принял все бедствия. Ходил в скромный деревенский храм, ежедневно молясь о здравии Государя (прежде, чем о себе и о супруге), а равно и о том, чтобы царские подозрения рассеялись, чтобы изгнаннику возможно было возвратиться в Москву.

Нежданная смерть Малюты перечеркнула надежды. Время шло, известий из Москвы не было… В конце концов они с Милушей смирились и просили Всевышнего только о даровании им детей. Но после тех несчастливых родов Людмила все никак не могла понести.

Минуло двенадцать скудных лет в затерянном среди смоленских лесов селе, с горькими думами о том, что жизнь протекает бесполезно… В Москву он возвратился только после кончины государя. Узнав о незаслуженной опале воеводы, призвал его на службу новый царь Федор Иоаннович.

Был это тысяча пятьсот восемьдесят четвертый год от Рождества Христова, и Дмитрию на ту пору сравнялось уже сорок четыре года. Не старик, нет, но начинать все сначала… Однако он, не раздумывая, отправился в столицу с женою и новорожденным сыном. Да, Бог в тот год наконец даровал наследника — после того как бездетная чета наведалась на богомолье в псковские Печоры, к знаменитой иконе Успения Божией Матери. Крещен наследник был Григорием, в память друга-спасителя Малюты Скуратова — Григория Бельского. Вновь поднимался Колдырев из своей безвестности — раз зовут еще послужить Руси, то раздумывать тут нечего!

Но привыкнуть к новым порядкам, заведенным царем Федором, Дмитрию оказалось непросто. Вот ведь едва не погубил его — а ведь погубил бы! — отец царя нынешнего, но не раз и не два вспоминал старые времена он добрым словом. Вроде и мягок, и благочестив был новый государь, вроде и милостив с поданными, особо с военными… Да не было теперь в Москве и, как видно, во всей Руси Великой, той ясной прямой воли, того упрямого стремления, которым отличалось государство при Грозном.

Так поначалу и служил-маялся Колдырев в Москве, пока власть как-то плавно не перетекла в руки государева шурина Бориса Федоровича, и вновь многое изменилось. Борис Годунов был решителен и умен, когда нужно, умел резко возразить, а когда приходилось, умел и смолчать — не царь ведь, царский шурин, что же поделаешь?

По ходатайству Годунова Колдырев и получил назначение — вторым воеводой на Смоленске. И тотчас отбыл в те места, где столько лет они с любимой женою тщетно молились о снятии опалы и о даровании им ребенка… И снова — совпадение, снова на смоленской дороге его ждала страшная потеря. Супружница его простудилась — и сгорела за три дни. Похоронил он свою Милушу в ограде простой деревенской церкви, в Сущеве.

В Смоленске Дмитрий Станиславович прослужил с перерывами десять лет, и в конце концов решился подать государю прошение об освобождении от службы. Смоленская крепость была построена, встала на Днепре во всей своей горделивой мощи. Понял старый Колдырев, что главное дело своей жизни свершил — и решил на этой высокой точке уйти на покой. Воеводе было уже за шестьдесят, так что отказать царь не смог.

И круг замкнулся. Колдырев-старший, на сей раз один, вновь водворился в жениной вотчине под Смоленском.

Окончательно оставив службу, Дмитрий Станиславович, чтоб не сидеть без дела, занялся починкой и переделкой старого дома. Тот был не велик — двухэтажный бревенчатый терем, с тесаной крышей, с небольшими оконцами, затянутыми по старинке бычьим пузырем. На модные нынче цветные стекольца из слюды, которые в Москве вставляли в окна вот уже давно, нужно было слишком много денег. Григорий в один из последних своих приездов предложил отцу пригласить московских стекольщиков — он уже мог сделать отцу такой подарок. Но старик заупрямился:

— Чтоб тебя видеть, мой сокол, света мне и так довольно. А если что, так свечи имеются, слава Богу, не при лучинах сижу. Дорогие столичные красоты не для меня.

— Так ведь уже и в Смоленске, почитай, все в теремах со стеклами живут, и в других городах, что ж нам-то отставать? — недоумевал Гришка. — И слюдяные мастерские нынче больно хороши стали — московскую слюду вон фряжские купцы вовсю на перепродажу стали покупать. Стоит слюда куда дешевле европейского витражного стекла, а крепка, и свет сквозь нее тоже красив. Недаром каменным хрусталем называют. Можем с цветами или с узорами заказать — красота будет — глаз не оторвешь.

— Вот помру, будет имение твое, ты для себя дом и обустраивай! — упирался старик. — Молодую жену, даст Бог, приведешь и сделаешь все, чтоб ей понравилось. А мне на баловство денег жаль.

В остальном хозяин постарался дом приукрасить: своими руками поменял доски расшатавшегося крыльца, обнес его новой оградой с резными балясинами, велел своим рукастым мужикам вырезать новые нарядные наличники.

В комнатах (внизу и наверху их было по три) тоже царил строгий, пристойный порядок. Здесь чисто мыли полы, следили, чтоб ни на подоконниках, ни на ларях, ни на столах со стульями не было и пылинки. Наверху, в большой комнате, где Дмитрий Станиславович вечерами сиживал с книгой, стояла иноземная диковина: небольшой, однако же очень изящный кабинет немецкой работы — Григорию уступил его в полцены купец из Гамбурга. В кабинете Колдырев-старший держал перья и бумагу, самые любимые книги, деньги, а в отдельном ящике — еще одну диковину, тоже сыновний подарок. То были часы, размером с гусиное яйцо. Они и имели форму яйца, открывались посредине, так что показывался лазурный циферблат с римскими цифрами. Снаружи серебряное яйцо украшали мелкий жемчуг и кораллы. Красивая витая цепочка, продетая через колечко, предназначалась для того, чтобы крепить диковину у пояса.

— В Европе это давно уже не диво! — пояснил Гриша, вручая отцу подарок. — Уж лет сто, как научились немцы делать такие часы. Их в Нюрнберге придумали, потому так и называют: «нюренбергские яйца». И носят на поясе по две штуки.

— Зачем же так много? — удивился старший Колдырев.

— Так ведь там, внутри, пружина-то не особо надежная. Потому время они показывают не совсем точно. Ну, люди и сравнивают: на одних столько, на других, скажем, лишние плюс полчаса. Вот и прикидывают, сколько на самом деле.

— Лучше б пружину понадежнее придумали… — проворчал Дмитрий Станиславович.

Однако же подарком остался доволен. Ежедневно по несколько раз заводил «яйцо» и любил слушать, как оно тикает.

Но главным в доме отставного воеводы было оружие. В большой комнате по стенам были развешены сабли, кинжалы, щиты, над изысканным европейским кабинетом нависал, тускло сверкая, настоящий турецкий ятаган. Меж двух наискось повешенных пищалей был пристроен диковинного вида пистоль с рукояткой, украшенной мерцающим золотистым камнем. Дотошный Григорий вызнал у знакомого московского ювелира, что камень носит красивое и загадочное название «авантюрин». Пистолей у Дмитрия Станиславовича было еще четыре, куда попроще — он развесил их над ларями, и там же, на двух кованых гвоздях, высился старый бердыш, тяжелый как бревно. А ведь в бою таким махать надо, колоть что есть силы…

Про это собрание оружия очень любил расспрашивать старика его приемыш Саша. Дмитрий Станиславович взял сироту на воспитание — неожиданно для всех и для себя самого. Едва только получив дозволение захаживать без спросу в дом хозяина, Санька бродил от стены к стене, раскрыв рот и рассматривая сабли, а бердыш как-то даже умудрился свалить. Громадина грохнулась на пол вместе с вцепившимся в нее перепуганным мальчишкой, и широкое лезвие выдрало здоровенную щепу из половицы. Санька отделался синяками — считая и тот, что остался после могучей хозяйской затрещины. Дмитрий Станиславович привязался к шустрому пареньку, но баловать его и прощать озорство не собирался.

Теперь, спустя четыре года, Саня изучил все оружейное собрание вдоль и поперек, умел чистить и заряжать пищали и пистоли, знал, как наточить саблю. И только драгоценный пистоль с авантюриновой рукояткой Дмитрий Станиславович брать не позволял. Правда, в его присутствии, вот как сейчас, можно было потрогать редкую вещицу, подержать с минуту, но заряжать, взводить курок — это Боже упаси! А Саньке больше всего на свете хотелось стрельнуть именно из этого пистоля…

…Между тем Колдырев-старший спешил навстречу гостю. Подошел, сложил руки, склонился под благословение. Потом обернулся к слугам:

— Петушка, живо закуску — пирогов, если испечь успела, яблок. Вино из погреба достань, то, помнишь, что Гриша привозил. Да пару кресел тащите за ограду, в рощу! Не стоит в такой день дома сидеть. Вот гостю дом покажу, да и пойдем Днепром любоваться. Так ли говорю, батюшка?

— Так, боярин! — с улыбкой кивнул священник. — Порадовал ты меня, грешного: мне-то сказывали, будто ты которую неделю болеешь. А я пришел — ты на ногах, весел. Вот уж слава Богу!

— Так уж не исповедовать ли меня ты пришел, батюшка? Соседи наши любят напридумывать! Экие выдумщики! Так что, в дом идем, мои оружейные собрания смотреть? Или сперва посидим с тобой среди лип да винца откушаем?

— Я бы начал с трапезы. После службы пришел, так что не прогневайся, боярин: голоден и не скрываю!

Колдырев вслед за своим гостем благодушно рассмеялся.

Они уселись в душистой липовой тени, и батюшка (звали его отцом Лукианом) принялся осторожно расспрашивать хозяина о жизни деревни, о том, с какими бедами приходят к нему крестьяне, какие хвори случаются в этих местах. Колдырев все знал преотлично. Да и о хворях ведал немало, видно, на войне набрался знаний, какие да как лечить. В случае чего крестьяне шли не к знахарке, а к барину.

— Любят тебя в деревне, — улыбнулся отец Лукиан. — Я здесь всего пару дней, а уж столько слышал о тебе хорошего… А правда это, что при тебе Смоленская крепость строилась?

Старый воевода не ответил, а замест того налил себе и священнику еще по бокалу из темной вытянутой бутыли. Вино было терпкое, крепкое, хорошей выдержки, и первый бокал уже слегка ударил в голову тому и другому.

— Пей, батюшка, пей во здравие! — воскликнул Дмитрий Станиславович, приметив в глазах гостя некоторое опасение. — Это кажется только, что с первой же чары дуреешь, но потом и мысли ясные, и ноги не подводят… Это вино сын мне привез. Венгерское. Ну, бывайте здравы…

— На здравие! — Священник перекрестился, осушил бокал и снова спросил: — А что же твой сын, где служит?

— В Москве, при дворе, да при Посольском приказе, — теперь с гордостью ответил Колдырев. — Все языки уже знает, ныне вот с англичанином важным по европам катается. Как самозванец на Русь пер, так мой Гришенька в войско засобирался. А ведь не воин он у меня, скорее уж книжник… Так, знаешь, батюшка, я его отговорил. Так хотелось мне, старому рубаке, благословить сына на подвиг бранный, а подумал, что Руси он больше пользы принесет в своем приказе. Отговорил. И прав был! Прав!

Колдырев даже стукнул кулаком по столу. А потом добавил со слезой в голосе и вроде как совсем не к месту:

— Когда моя Милуша преставилась, я думал, что и сам жить не стану. Спасибо, Гришенька со мной остался!

Все-таки ему было уж под семьдесят, да и вино… вино было изрядной крепости.

Лукиан молвил с ясной, простой улыбкой:

— Бог призывает к себе человека в лучшее для него время. Не надо на это сетовать. Если человек жил светло, праведно, то уходит тогда, когда на душе у него всего светлее, чтоб мытарств меньше было, чтоб поскорее в свет окунуться. Значит, так ей лучше было, Милуше твоей, Людмиле Афанасьевне.

— Значит, так.

— Кто знает, что было бы дальше? Кто знает, что с нами будет? Не тужи, боярин!

— Теперь-то уж чего мне тужить? Одно вот горько: что с Русью-матушкой делается? Беда за бедой!

— Но уж ты-то, воевода, для обороны страны порадел. Твои заслуги всем известны…

— Вот, батюшка, ты про крепость спрашивал…

Дмитрий Станиславович умиротворенно откинулся на спинку кресла, сложил ладони на ручке трости, поднял голову к небу и чему-то хитро улыбнулся — как будто ведал некую тайну, известную лишь немногим посвященным. Солнце, пробиваясь через листву, нежарко ласкало его лицо.

— Крепость воздвигнута на века! — доложил он. — И через сто, и через четыреста лет стоять будет! Государь наш Федор Иоаннович, по совету Бориса Годунова, приказал перестроить ее по самым последним правилам фортификации. Всей Россией строили. Могу сказать, не хвастая, стремительно, за семь лет всего — воздвигли. И теперь Ключ-Город у русского царя на поясе — захочет государь, врата затворит, а пожелает — так и распахнет. И, сказывают, второй такой крепости в Европе нет!

— Верно говоришь, — кивнул отец Лукиан. — Смотрю, бывает, на нее поутру — диву даюсь: это ж сколько труда, сил и материалов затрачено! А ежели войны никакой не будет, это что же получается, это получается, зря ее возводили?..

Дмитрий Станиславович посмотрел на собеседника очень внимательно и сказал серьезно и тихо, нажимисто:

— Не зря, батюшка. Ой как не зря, уж поверь старику.

Сказав так, Колдырев замолчал.

— Ну, чувствую я, рассказывать о крепости ты не желаешь по каким-то своим причинам, и да Бог с ней, — продолжил беседу отец Лукиан. — Скрывать не буду, назначая меня в Сущево, владыко велел при случае с тобой поговорить. Прознал он недале, будто в крепостных подземельях добро какое-то государево хранится, про кое вообще мало кому ведомо. Говорят, мол, схоронено до поры что-то там в подземельях, а что да где, знаешь ты точнее всех. А, сам понимаешь, годы — многая лета тебе, воевода! — да и здравие твое… В общем, владыко Сергий просил, чтоб в духовной грамоте ты все прописал. А лучше — так заезжай к нему, да поведай. Откушаете вместе, воеводу Михал Борисыча Шеина навестишь — ты знаешь, его супружница Евдокия ох как славно пироги-то печет…

Колдырев мрачно глянул на Лукиана. Ничего старик о просьбе Смоленского архиепископа не ответил, заговорил о другом:

— К сожалению огромадному, ты, батюшка, неправ. Будет война. Слышал, ляхи вновь собираются… Сучье племя, Господи прости. Многие у нас тут говорят — к беде дело. Вроде бы белого сокола в лесу видели.

Отец Лукиан удивленно посмотрел на хозяина, даже отнял ото рта бокал.

— Какого белого сокола?

Колдырев смутился. Надо же, священнику вздумал про всякую чертовщину рассказывать… Но, как говорят, слово не воробей.

— Да, может, и вздор все это, — с досадой проговорил старик. — Наверное, вздор. Но предание это в наших местах все знают…

…Санька, позабытый один в боярском доме, завороженно смотрел на удивительный пистоль. Дмитрий Станиславович перед тем как выйти во двор вновь пристроил его на крючках, но вставил его в эти крючки неплотно. Пистоль висел неровно.

— Поправить разве? — вслух прошептал мальчик…

В свои двенадцать он был не особенно высок, и с пола ему было до пистоля не достать. Санька придвинул стул, оглянувшись на окно: не видно ли с того места, где расположились трапезничать Дмитрий Станиславович со священником, его самовольства? Чтобы пистоль сел плотно на крючки, довольно было прижать его покрепче сверху. Однако Саня, сам не понимая для чего, взялся обеими руками за ствол и за рукоять и снял оружие со стены. И вот диковина у него в руках! И барина нет рядом. Можно прицелиться во что-нибудь, да вот хоть в злополучный бердыш или в песочницу, оставленную барином на верхней полке кабинета.

Кабинет!

Кабинет не заперт… А в нем, кроме всего прочего, это Санька знал точно, — лежат еще и пули. Он спрыгнул со стула, прижимая к себе вожделенное сокровище. Конечно, он сейчас повесит пистолет на место. Просто немного подержит в руках, и все.

Снова он удивился красоте этого оружия. Дуло не длинное, тонкое, потому что сделано из особенно прочного металла, по стволу — насечки непонятными буквами… Вот Гришка — тот прочитал бы. Он и читал, только Санька не понял, что. А вот буквы на набалдашнике рукояти, отделанной загадочным мерцающим камнем, мальчик запомнил. MF. Санька тогда еще переспросил: точно ли так? «М»-то точно, а вот «Ф»… Вроде бы совсем другая буква. Но Григорий пояснил, улыбнувшись, что эта самая буква, похожая на «Г» с лишней палочкой посередине, в иноземных языках читается именно как «Ф». И еще он сказал, что такая насечка — это клеймо мастера.

— Паф! Паф! Паф! — Санька направлял ствол то в одну, то в другую сторону, целя по очереди в бердыш, в песочницу, в круглый щит, повешенный возле двери. — Паф! Сдавайтесь, вороги! Всех порешу! Сдавайтесь!

«Вот бы в пистоле была не одна пуля, а… а скажем, пять! — явилась к нему странная мысль. — Это ж скольких недругов разом положить можно! Дядя сказывал, так бывает, когда петарда[20] рвется: трах-тарарах, и всех вокруг убивает… Нет. Тогда ведь и дуло потребуется не одно, а пять, и как же целиться в таком разе?..»

Рукоять нагрелась, сделалась теплой, будто живой. Вернуть пистоль на место казалось слишком большой утратой. Еще немножко подержать, еще чуть-чуть. Ведь барин, надо думать, нескоро вернется в дом.

И тут у мальчишки родилась искусительная мысль: а что, коли как-нибудь, когда Дмитрия Станиславовича дома не будет, взять пистоль, уйти куда-нибудь подальше да и пострелять?

Санька понимал, что это нехорошие мысли, грешные: ну как так, без спросу утащить пистоль, которым барин дорожит пуще прочих редкостей… А ведь идти придется в лес, в чащу, не то как палить-то? А случись там, например, разбойники? Хорошо убьют, но ведь пистоль отнимут! И тогда домой не вернуться будет — уж такой вольности Дмитрий Станиславович ему не простит.

Однако искушение не исчезало, лишь крепло. Будто бы нечаянно Саня подошел к кабинету. Потянул знакомую дверцу с инкрустацией. Вон два ящичка: с порохом и с пулями. А вот и длинный ящик для запасных шомполов. Интересно, там, в загранице, откуда привезли кабинет, эти ящики для того же самого делали, или у иноземцев в них что другое лежит?..

Открыв пороховой ящичек, Санька пальцем пересчитал хранящиеся в нем аккуратные кожаные мешочки. Двадцать два. Если взять один, заметно сразу не будет… А вдруг дядя Митько вздумает их пересчитать?

Мальчик немного подумал, потом открыл еще один ящичек. Там тоже лежали мешочки, но пустые, стопкой лежали, их сосчитать куда труднее… Он взял один и, по очереди раскрывая те, в которых был порох, отсыпал понемножку из каждого. Каждый потом прилежно затянул, словно их и не трогал никто. «Свой» мешочек Санька сунул под рубаху, проверил, надежен ли пояс штанов, не потеряется ли сокровище. Потом взял из другого ящика несколько пуль. Тяжелые шарики тоже надо было куда-то девать, и Санька разжился еще одним пустым мешочком.

Итак, у него в запасе несколько зарядов. Теперь, раз уж он решился, надо повесить пистоль на место и ждать удобного случая — уедет дядя в гости, значит, можно попробовать. Ночью все же страшно…

Скорее всего, он так бы поступил — уже встал на стул, чтобы водрузить драгоценную вещь на место. Но тут на подоконник, раскинув крылья, с пронзительным клекотом упала птица. Солнце заиграло в светлом, почти белом оперении. Хищный клюв раскрылся, нацелившись прямо на Саньку.

— Сокол! — испуганно выдохнул мальчик.

И не понимая, что делает, поднял руку с пистолем. Еще недавно он спрашивал, на что нажимать… И вот его палец сам собою поймал стальной шарик, надавил.

Санька знал, что дядя никогда заряженное оружие в доме не держал, а тем паче — не мог на стене повесить. Зачем тогда нажал на шарик — никогда после объяснить себе не мог. Ну не мог пистоль быть заряжен! Не мог! Но выстрел грохнул. И грохнул так, что дрогнула все еще приоткрытая дверца кабинета. И в тот же самый миг за окном раздался звон разбитого стекла, а потом — крик и яростная ругань. Мальчик свалился со стула. Сокол исчез. Пороховой дым заполнил комнату.

Пуля, выпущенная из пистоля, угодила прямиком в бутылку, которую Дмитрий Станиславович в тот момент вновь наклонил над бокалом своего гостя. Бутылка исчезла, ее точно вырвало у него из руки, в пальцах осталось лишь узкое горлышко. Темно-красные брызги полетели во все стороны, залив светлую рубашку Колдырева, попав на лицо отцу Лукиану, забрызгав его подрясник.

— Нечистая сила! Это еще что такое?! — взревел барин.

И, обернувшись к дому, тотчас увидал в окне белое, как бумага, лицо Саньки, его вытаращенные от ужаса глаза, а в поднятой почти к самому лицу руке — злополучный пистоль.

— Ирод! Отродье сатанинское! Убью, змееныш!

В мгновение ока обратившись из степенного владельца имения в грозного вояку, Колдырев выскочил из-за стола, взмахнул тростью как саблей и бросился к воротам.

— Аспида пригрел на груди своей, убийцу окаянного! Своими руками убью, задушу паскуду!

Он бежал к дому, в бешенстве ничего не видя перед собой и не думая ни о чем.

В сознании старого солдата выстрел означал только одно: нападение!

Трудно сказать, что сделал бы Дмитрий Станиславович, сумей он сейчас же поймать маленького преступника. Но Санька, увидав в окно, как что-то красное (кровь, что же еще?!) залило баринову рубашку, и услыхав его проклятия, уже не мог ясно соображать. Сломя голову он ринулся прочь из комнаты, слетел вниз по лестнице, проскочил под носом у Колдырева — и только трость вырвала кусок травы у него за спиной. Санька добежал до ограды, вскочил на стоявшую впритык телегу, перелез на ту сторону и, не чуя под собою ног, зайцем метнулся в сторону леса.

— Стой! — орал меж тем Дмитрий Станиславович, кидаясь следом и понимая, что сорванца не догнать. — Стой, гаденыш, стой!

В ограде позади дома вообще-то была калитка, которую никогда не запирали, просто Саня, спасаясь бегством, о ней забыл.

Колдырев распахнул эту калитку, выскочил за ограду и увидел, как светлое пятно Санькиной рубашки мелькает уже возле самой опушки, как исчезает в лесу, сливаясь с солнечными пятнами.

— Стой! Сашка, стой, говорю тебе! Пропадешь, дурья твоя башка!

Но мальчик, видать, уже его не слышал.

Подбежавший отец Лукиан схватил барина за локоть:

— Послушай, Дмитрий Станиславович! Не хотел же он в нас стрелять. Верно, взял пистоль да случайно на курок нажал…

— Нажал!? А кто ему позволил хозяйским пистолем баловаться! — то ли гневно, то ли уже с отчаянием воскликнул тот. — Кто заряжать позволил?

— Дурное дело, согласен. А зачем же ты сам-то порох где попало оставляешь, так что и дите неразумное добраться может?

Священник был прав, кто ж поспорит… Но что ж теперь делать?

— Что ж с парнем будет-то, а, батюшка?

— Надобно его вернуть.

Отец Лукиан обернулся и увидел испуганные лица дворовых.

— Добрые люди! — батюшка подошел к ним, и те невольно склонились, как будто для благословения. — Прошу вас, бегите в деревню, позовите мужиков, да побольше. Собак пускай возьмут. Я с ними пойду.

— Я тоже пойду! — вскинулся Колдырев, но поперхнулся и закашлялся, схватившись за грудь.

Отец Лукиан вновь взял его под локоть.

— А тебе, боярин, лучше сейчас в постель. Не дай Господь, захвораешь всерьез, мы все тут кругом виноваты будем. Поверь моему слову — что можем, то сделаем. Руку вот перевяжи, смотри, кровь, порезало осколками. И про просьбу-то владыки… не забудь.

Веселое заведение

(1609. Сентябрь)

Светлая штукатурка стен подчеркивала размеры помещения, мебель была подобрана предмет к предмету, светильники из темной бронзы красиво контрастировали со стенами. Вульгарны были лишь развешенные на стенах картины — портреты наиболее известных здешних красавиц, сидящих или возлежащих в самых смелых позах. Некоторое количество ткани на этих откровенных портретах лишь выгодно драпировало самые аппетитные места. Одна из фей была написана вовсе нагой — художник одел ее лишь в коралловое ожерелье.

Свой товар пани Агнешка представляла лицом. И всеми другими частями тела.

В этот вечер у нее были все, кому положено, перед началом очередной большой войны, затеваемой европейским королем: драчливые юнцы с едва пробившимися усами, но уже открывшие в себе великих стратегов, опытные вояки, не раз нанимавшиеся в разные армии к разным государям, знавшие себе цену и заранее подсчитывавшие барыши от предстоявшей кампании, а между ними — ловкачи, едва умевшие владеть саблей, зато игроки от Бога, отменно речистые — кого угодно уболтают и, глядишь, выиграют в штосс или в ландскнехт полученное новобранцем жалование прежде, чем тот сообразит, с кем связался. Поляки, немцы, венгры…

Разноязыкая речь звучала в зале, разогревшись вином, вояки говорили громко, силясь перекричать друг друга, и от этого вовсе ничего нельзя было разобрать. Голубые и черные жупаны, делии,[21] отороченные и не отороченные мехом, кирасы, шлемы с крашеными перьями. Все это уже было снято или, по крайней мере, расстегнуто и распахнуто, а рубахи на груди почти у каждого вояки покрыты багровыми пятнами. Но обагряла их не кровь, а вино. Вино здесь лилось рекой.

Среди рассевшихся в креслах и развалившихся на атласных диванах мужчин вольготно себя чувствовали десятка два девиц, чей облик говорил сам за себя. Молодые — от пятнадцати до двадцати с небольшим, — были они одеты в шелковые и кисейные платья по последней моде… Но украшения у всех были фальшивые, и слишком много кармина было на губах.

Наравне с мужчинами они пили вино, громко смеялись, усевшись с ними кто в обнимку, а кто на коленях. Почти каждая успела расшнуровать корсаж, так что ее прелести вырвались на свет, причем у двоих или троих эти знаки отличия слабого пола достигали устрашающих размеров.

Окна по причине теплого вечера были нараспашку.

Веселый дом пани Агнешки всегда пользовался успехом в городе Орше, но, пожалуй, столько посетителей разом никогда в нем еще не бывало. Сама хозяйка, крупная сорокапятилетняя дама, стояла у лестницы, ведущей в комнаты для гостей, скользя взглядом по зале. Из общего гомона ее слух вырывал разрозненные реплики на разных языках.

— Он говорит: давайте, месье, отстегнем шпоры, чтобы ничто не мешало нашей дуэли. Мол, чтобы была самая честная дуэль. Тот нагнулся отстегнуть, а он его проткнул…

— Ну да, я участвовал в рокоше[22] Зебржидовского, ну и что? Сигизмунд тогда был сам виноват. Король всех нас простил — ну, тех из нас, кого не перерезали под Гузовым.

— Да нет и не было у тебя никогда таких денег — капитанство покупать! И таких идиотов, чтобы продавать свою должность перед войной, тоже нет!

— Сегодня Каролинка пойдет со мной! — хрипел на весь зал высокий, грузный поляк с обвисшими мокрыми усищами. Среди его раскиданных по дивану и возле дивана вещей валялась дарда[23] с желтым флажком, свидетельствовавшая о том, что этот пан служит десятником в войске польском. — Каролинка пойдет со мной! Я вот дам ей еще пару крейцеров. Вот и вот.

— Ай, пан, вы такой милый! — лукаво воскликнула Каролинка и выжидающе посмотрела на все еще развязанный кошель вояки.

— Я дам тебе четыре крейцера! — рассердился завитый красавчик лет восемнадцати. — Как только выиграю их в карты! Эй, кто еще сыграет со мной?

— Да никто не сыграет! — донеслось от расположенного в конце комнаты карточного стола. — У тебя ничего нет, все свое вперед полученное жалование ты уже спустил!

— Наймись еще в какое-нибудь войско! Кто знает, где еще затевается война?

Десятник крепче охватил талию Каролинки, дал ей пригубить вино из своего бокала, а остальное опрокинул себе в рот, ухитрившись вылить половину на воротник.

— Кто тут городит всякий вздор? — прорычал он. — На какую еще войну можно идти, кроме той, для которой собирает войско наш славный король?

— А… а… кто-нибудь скажет, с кем м… мы воюем?

Темноволосый венгр в бархатных штанах, залитой вином шелковой рубашке и почему-то не снятой магерке,[24] съехавшей ему на нос, вдруг сообразил, что этот вопрос следовало бы задать, когда он еще вербовался в войско Речи Посполитой… да как-то не до того тогда было.

— Ва… ва… ваш кр… король… Он кому объявляет в… войну-то? Шведам?

— С чего бы вдруг шведам? Опять? — расхохотался какой-то юнец, тоже изрядно пьяный. — Да мы с ними воюем уже чуть не десять лет!

— Чушь! Король Сигизмунд никогда не станет воевать со шведами, потому что он сам швед, — вмешался в общий разговор невзрачный господин с сильнейшим немецким акцентом и невыносимым апломбом.

— К… как швед? — опешил венгр.

— Да так. У него отец — швед, а мать полька. Будь мы евреями, то определяли бы кровь по матери, а мы — добрые католики! Так что он скорее швед, чем поляк. А воевать мы пойдем нынче с московитами, — авторитетно заявил немец.

— И давно пора! — вмешался еще один польский десятник, единственный, кто не снял жупан и даже умудрился ничем не заляпать небесно-голубое сукно. — Московия — дикая страна, населенная варварами. Огромная земля пропадает! Мы возьмем ее, и Речь Посполитая станет самой большой страной в мире!

К этому разговору внимательно прислушивался человек, недавно вошедший в зал и с трудом нашедший себе свободное место подальше от яркого света.

Это был Григорий, несколько дней назад спасавшийся бегством из Кельна и теперь спешивший вернуться в Россию — отчитаться в Приказе о поездке с Артуром Роквелем. От Орши, куда он попал уже в сумерках, до русской границы оставалось всего ничего, и он решил весело попрощаться с Европой, посетив заведение пани Агнешки. Женщинам Гриша всегда нравился, но дома уж не будет в его жизни таких красивых и доступных девочек. «Очень символичное прощание с заграницей, весело подумалось Колдыреву, где все за деньги и за деньги — все».

Григорий иронизировал про себя — привык разговаривать сам с собой за время путешествия. На самом деле по мере приближения к границе его сначала смущало, а потом начало пугать обилие в городах и на дорогах вооруженного сброда самого разного достоинства. Воинских людей становилось все больше, а Орша ими так прямо кишела. Григорий уже знал, что польский король с весны вроде собирает армию, что война будет с Россией, а вот выяснить — когда точно, все никак не получалось.

Мысль о том, что надо бы поспешить, вдруг в Москве еще не знают о готовящемся нападении, появилась и пропала: не может быть, чтобы не знали. Сигизмунд III собирает войско так долго, с таким шумом и размахом, что вести об этом наверняка уже распространились повсеместно. И в Смоленске, и в Москве, конечно, знали. Это он подоторвался за границей… Но вот вернуться со свежими данными, с точным днем выступления этой разномастной армии — возможно, было бы ценно.

Устроившись неприметно в углу и заказав графинчик вина с самой простой закуской, Григорий уткнулся в стакан и навострил уши: меж пьяных выкриков королевских новобранцев дата вполне могла проскользнуть.

— Пан скучает?

Нежный голосок позвучал над самым ухом Григория, и ему на колени игриво легла ножка в атласном чулке и башмачке с красной пряжкой, ловко просунувшись под столом. От неожиданности путник вздрогнул, однако, подняв голову, улыбнулся.

Вплотную к нему сидела очаровательная девушка лет пятнадцати-шестнадцати, не старше, в пунцовом платье с наполовину расшнурованным корсажем, в ямке меж двух полушарий дрожала капелька пота, сбегая по шнурку на агатовый крестик.

— Почему пан так смотрит? — слегка подведенные сурьмой округлые брови девушки поднялись. — Я не нравлюсь пану?

— Почему же? — Григорий разом стряхнул с себя смущение. — Очень даже нравишься. Как тебя зовут?

— Крыся, — она улыбнулась, показав ровные белые зубы. — О, так пан, вижу, приезжий! Вы не поляк?

— Нет. Я русский. Хочешь вина?

Девушка захлопала в ладоши и рассмеялась.

— Ах, какой пан щедрый! И какой красивый… Не думала, что русские бывают такие красивые!

— А ты разве раньше видела русских? — без обиды, но с насмешкой спросил Колдырев.

Крыся лишь мотнула головой, поднося бокал к губам.

— Ну вот, не видела. А говоришь… Пей, пей, я еще налью.

Крыся придвинулась еще ближе, и как только Григорий обвил рукой ее затянутую в корсет талию, склонила завитую головку к нему на плечо.

— Тебя здесь нет… — Григорий кивнул на картины.

— Я новенькая. А тут нарисованы какие-то одни старухи.

И она прильнула к его уху своими пухлыми губками.

— Пан живет в Москве? Я знаю, все русские живут в Москве!

— Нет, — усмехнулся Григорий, — не все. Я вот родился и долго жил под Смоленском.

— Под чем, под чем? — круглые бровки полезли кверху.

— Смоленском. Никогда не слыхала?

— Нет. Как, говорите, это место называется?

Григорий рассмеялся:

— Да отсюда до Смоленска рукой подать! Отчего же ты не знаешь, как называется город по соседству?

— Я не отсюда родом, — почему-то обиделась Крыся и надула губки. — Я из Варшавы, новой столицы Польши.[25] И знать не знаю ни про какой ваш Шмольяньск…

— Да нет же! Не так… Погоди-ка, я тебе сейчас напишу.

Колдырев поднял с пола свою сумку, порылся в ней. Попалась тугая трубка свитка. Откуда он здесь? А! Да это же письмо несчастного Артура Роквеля своему московскому другу. Совсем о нем позабыл…

Он вытащил свиток, поискал глазами, чем здесь можно писать. Чернильниц и песочниц[26] в таких заведениях явно не держат. Зато на столе лежит большой деревянный гребень. Какая-то красотка вытащила его из своей прически да и потеряла. Недолго думая, молодой человек отломил один из длинных зубцов гребня, опалил его кончик в пламени свечи и аккуратно (за почерк его в Посольском приказе всегда хвалили) начертал на свитке латинскими буквами: «SMOLENSK».

— Смо-леньск… — по складам прочитала Крыся. — Смоль-еньск!

— Это мой город родной, — кивнул Григорий. — Москва, конечно, и больше, и богаче, но для меня Смоленск — самый светлый град. Хоть и происходит его название от черной кипящей смолы.

— Ой, какое страшное название! — надула губки Крыся. — Разве можно так называть город?!

Григорий на мгновенье смешался. А и в самом-то деле: «смола» на польском — это же пекло, Ад! Увлекшись, он так и сказал: pieklo. Бот интересно, как-то раньше и не задумывался… Но не смог отказать себе в удовольствии блеснуть пред девушкой познаниями:

— Нет, барышня. Смоленск — он отчего так называется? Что стоит на реке, по которой купцы из всяких стран товары возят. В нем в старые времена купцы эти лодки свои чинили, конопатили и смолили, а жители местные им смолу продавали. Оттуда и пошло. И вообще, Смоленск — самый древний город на Руси. Даже Москва его моложе!

— Что ты несешь, бродяга? — неожиданно вмешался здоровенный усатый десятник, тот самый, на коленях у которого сидела пышногрудая Каролинка. — Какой такой на Руси? Смоленск — исконно польский город!

Колдырев обернулся к поляку, оглядел его с ног до головы, словно не слышав оскорбления, и спросил проникновенно, вполголоса:

— Если Смоленск — польский город, пан десятник, то отчего же в нем никто не говорит по-польски? А оттого — что всегда он был русским, от основания, испокон веков, еще от Киевских русских князей! Польша его полонила, да ненадолго, уж сто лет прошло как Россия его себе вернула. Вам бы историю знать получше, да, как я понимаю, вы ей не особо обучались.

— Что-о?! — лицо десятника побагровело, отчего усы на нем показались совершенно белыми. На них уже стали оборачиваться: кто тут исходит злобой вместо того, чтобы пить и веселиться? — Это я не обучался истории?! Да благородному шляхтичу незачем обучаться, он все знает от самого рождения, по крови! А ты что тут мелешь, лапотник! Москальский выкормыш!

Нет, подумать только! Заглянул в заведение посидеть-послушать, на рожон не нарываясь, да с Европой попрощаться, а тут какой-то выскочка, лях безродный, будет его, русского дворянина!.. Хотя… Хотя, может, вот как раз удобный случай узнать когда!

— Правда? — очень спокойно Григорий ногой отодвинул соседний стул вместе с испуганно взвизгнувшей Крысей и встал. — Оно и видно, как посмотришь вокруг, — он обвел рукой зал, — так и видишь, кто из нас дикарь… Да ни в одном русском кабаке я такого скотства не видывал! Уж в нашем Смоленске-то точно, разлюбезный пан десятник!

— Ах ты ж, psja krew…[27] — офицер схватился за то место, где должен находиться эфес его сабли, но сабля лежала в двух шагах, среди всей его сваленной в беспорядке амуниции. — Забыл, кто мы и кто вы, свиньи?! Ничего, скоро наш король заставит вас вспомнить!

— Скоро — это когда? Никогда? Который месяц все собираетесь? По кабакам песни орете. Еще поорете — и разойдетесь снова против своего же короля бунтовать. Боязно ведь на Русь лезть, правда? Или пан знает день, когда придет к нам с мечом?

— Двадцать пятого сентября, — десятник даже не заметил, что выдал военную тайну, — двадцать пятого сентября мы зададим вам урок. Двадцать пятое — первый день! Кровью своей гнилой заплатите за науку! Смоленская земля была, есть и будет наша, а русские мужики были, есть и будут нашим быдлом — рабочим скотом! А ваши бабы годятся только, чтоб ноги перед нами раздвигать, и то только тогда, когда нет рядом с нами настоящей женщины! Ха-ха! И ежели кто сомневается, могу преподать ему урок прямо сейчас!

С этими словами десятник дотянулся наконец до своей сабли, рванул ее из ножен и, отпихивая столы, опрокидывая стулья, ринулся к Григорию. Несколько поляков вскочили с мест — пытаясь удержать взъяренного земляка и усадить на место. Женщины заверещали еще громче юной Крыси, но на них уже никто не обращал внимания.

Колдырев тоже выхватил свою шпагу, резко забросив за плечо сумку. Он был еще совершенно трезв, поэтому хорошо понимал: история выходит скверная. Отбиться от здоровенного десятника, хотя бы и пьяного в стельку, у него вряд ли выйдет, тут надо уносить ноги.

— А ну-ка прекратить!!!

Низкий, почти мужской голос перекрыл яростные вопли военных и женский визг.

— И так уже всю мебель вином залили, теперь только крови мне здесь не хватало, отмывай потом! Сабли в ножны, или я мигом позову солдат из казармы! Они все мои клиенты и будут только рады избавиться от соперников.

Пани Агнешка возникла посреди зала, разделяя готовых ринуться в драку мужчин. Ее фигура в черном платье с алыми перьями была весьма внушительной, а повелительный голос мгновенно подействовал отрезвляюще. Даже рекруты, недавно приехавшие в Оршу, успели прослышать про ее крутой норов и про покровительство, которое оказывают ей все в городе, вплоть до командующего гарнизоном, а потому желание затеять кровавую потасовку в веселом доме у большинства из них пропало.

У большинства, но не у всех. Разъяренный десятник успокаиваться не собирался.

— Этот щенок мне за все ответит, — прорычал он. — Я его проучу!

— Ваше дело, пан, — отрезала пани Агнешка. — Можете хоть в капусту друг друга изрубить, но — только за дверями этого дома. И желательно подальше от его порога. Вон отсюда, если не хотите, чтобы завтра же я пошла к пану Збыховскому. Ведь он командир вашей хоругви, я не ошиблась?

Услыхав фамилию командира, десятник присмирел. Зато другой поляк, еще более пьяный, завопил на весь зал:

— На улицу! Пошли-ка на улицу! Эй ты, деревенщина, а ну докажи, что умеешь не только языком болтать!

— Уходите отсюда, пан из Смоленьска! — заплакала успевшая спрятаться за спинкой дивана Крыся. — Уходите, или вас изрежут на куски!

Кровь вдруг ударила в голову Григорию. Пожалуй, такого с ним еще не бывало.

Равнодушное хладнокровие, с которым он поначалу лишь хотел, слегка подразнив ляшского десятника, выведать дату нападения, совершенно покинуло его. Он сжал челюсти, ему казалось, что они дрожат, но не от страха — страх и само чувство самосохранения вдруг исчезли совершенно — от необъяснимо обуявшего его бешенства. Кровь, пульсируя, била ему в виски, левое веко начало дергаться, связки, держащие скулы, вдруг начали словно вибрировать и тянуть вверх, к вискам.

Он уже забыл и про важность выведанной информации, и про свой план — лишь насмешливый хохот поляков, «щенок», «курвы», почему-то суровое лицо отца, при этом молодое — в стальном шлеме с тяжелой стрелой-наносником — какие-то еще обрывочные слова, картинки, образы мелькали у него перед глазами застилая очевидное — надо бежать, бежать прямо сейчас, при общей заминке, вызванной появлением хозяйки, бежать немедленно — стоит замешкается, за порогом тебя догонят — и конец.

— На улицу, Панове! — захрипел Григорий, и, взмахнув своей укороченной шпагой, первым шагнул к дверям.

Случай надежнее правила

(1609. Сентябрь)

Улица была совершенно пустынна. Напротив ярко освещенного входа в веселый дом уныло коптил одинокий фонарь, дальше лишь пара тусклых окошек освещала путь. Конь Григория был привязан к одному из колец, вделанных в ограду небольшого фонтана, вместе с еще семью или восемью лошадями: большинство гостей веселого дома разместились на постой поблизости и пришли сюда пешком. Вздумай он сейчас вскочить в седло и дать коню шпоры, вряд ли бы его догнали…

Но Колдырев снова упустил возможность спастись.

Вот уже из дверей с бранью выскочил десятник, успевший на ходу напялить голубой жупан, пояс с пистолетом и даже перевязь с сумкой. Он был уверен, что сейчас зарубит наглого русского и ему вряд ли придется возвращаться в заведение пани Агнешки за вещами.

За десятником суматошной гурьбой вывалилось еще с дюжину вопящих, размахивающих саблями поляков… Дело оборачивалось совсем плохо. Видимо, никакого поединка один на один не будет, его просто сейчас убьют.

Григорий отступил к противоположной стене, прикрыв спину.

— Щас узнаешь, скотина, как оскорблять благородных людей! — завопил десятник.

— Вместо тебя здесь будет валяться десяток маленьких русских! — выкрикнули из толпы.

Из тех уроков, что брал Григорий, он запомнил не так уж и много, но твердо уяснил для себя одну простую вещь: на одного человека невозможно напасть более, чем вчетвером, в противном случае нападающие просто-напросто станут мешать друг другу. Однако все пошло почти по правилам. Десятник встал в позицию. Остальные поляки столпились полукругом в свете фонаря — глядя с насмешками на кончик колдыревской шпаги, который фигурально выписывал перед ними горизонтальные восьмерки. Вторым учеником фехтовальщика в Париже был странный мальчик по имени Рене Де Карт — мудрый, как маленький старичок. Де Карт очень смеялся, когда узнал, что такие лежачие восьмерки надо совершать, чтобы как можно дольше держать противника на расстоянии — и притом иметь возможность резко нанести с самой неожиданной стороны короткий рубящий удар. Шпага Григория была, как и положено, остро заточена на верхнюю треть лезвия и при необходимости не только колола, но и опасно рубила, хоть и без сабельной протяжки.

— L'infini, l'infini![28] — кричал странный малыш Де Карт, вводя в замешательство и русского, и наставника-виртуоза.

«Какая чушь вспоминается в последние мгновения», — сказал себе Григорий — и, увы, едва не угадал.

Усатый десятник рванулся к Григорию, сделал пару обманных выпадов и занес над ним саблю — в тот момент, когда рука Колдырева со шпагой ушла далеко в сторону. Тускло блеснул остро заточенный металл над головой, неостановимо понесся вниз, Григорий, чувствуя, что уже не успевает парировать удар, как на тренировке, резко ушел, скрутясь вниз и вбок, отчаянным нырком в сторону удара… Сабля усатого буквально скользнула ему сзади смертельным холодом по воротнику всего лишь в миллиметре от шеи. Григорий неловко изогнулся, рассчитывая по теории полоснуть соперника вершком лезвия шпаги справа, но не словчился и подвернув ступню, рухнул в жидкую, растоптанную десятками копыт землю.

«Лежачего не бьют!» — мелькнуло молнией в голове Григория, но, видимо, во дворе борделя это старинное правило поединков не действовало. «А-аа!» — предсмертно заорал Григорий, не успевая обернуться, но чувствуя, как, со свистом рассекая воздух, заносится для последнего разящего удара польская сабля. Но вдруг сталь лязгнула о сталь, и судорожно оглянувшись, Колдырев увидел, как десятник, почему-то выронив саблю и видно получив страшнейший удар сапогом в самое чувствительное место, стоит, согнувшись пополам, отчаянно открывая и закрывая, как молчаливая рыба, рот.

— По-вашему, это — честный бой, господа?! Пан офицер против… студента? Ну-ну!

Неожиданный союзник недобро улыбался. И тут он стал… насвистывать, а потом и запел по-немецки:

На месте нашей встречи

Фонарь опять горит,

Горит он каждый вечер,

Но я давно забыт.

И если меня проткнут клинком,

Кто будет стоять под фонарем

С тобой, Лили-Марлен?

С тобой, Лили-Марлен?[29]

Увидев, что к противнику вдруг подошла подмога, а их товарищ пострадал самым жалким и унизительным образом, поляки забыли о рыцарстве и бросились вперед всей гурьбой — теперь уже на двоих. Первыми оказались наиболее горячие — рекруты, едва научившиеся держать оружие в руках, но уже возомнившие себя непревзойденными рубаками. Они толкались и бестолково сшибались друг с другом, не нанося ни одного мало-мальски прицельного удара. Вдруг один из нападавших взвыл от боли и завалился на Григория; в лицо Колдыреву брызнула прямо-таки струя крови.

Уже потом он сообразил, что ранение нанес его союзник, и ранение совершеннейше пустяковое — невероятным по точности ударом он рассек поляку ухо; но, как известно, любая, даже незначительная ранка на голове, из-за множества кровеносных сосудов, кровоточит обильно…

Колдырев стряхнул с себя «смертельно раненого», и тот повалился наземь, под ноги остальным. Споткнувшись о поверженного вояку, упал второй, причем настолько пьяный, что сразу встать ему не удалось.

А неожиданный соратник, напевая, сделал выпад, ранив еще одного нападающего в правое плечо. Тот с коротким стоном выронил оружие. Оставшиеся предпочли отступить на пару шагов и лишь тогда, видимо, разглядели человека, неожиданно и необъяснимо пришедшего на помощь русскому дикарю.

Рядом с Григорием, плечом к плечу, стоял молодой мужчина, закованный в стальную кирасу и в легком шлеме пехотинца. Но то были не польские кираса и шлем-капалин, в этом Колдырев уже научился разбираться.

— Ты кто такой? Чего тебе-то надо? Мы с тобой не ссорились! — заорал десятник, прыгая в стороне на пятках — лучшее, как известно, лекарство от удара в промежность — и закипая еще большей яростью. — Оставь мне эту русскую скотину!

— Ваше право! — последовал ответ. — Ваше право. Может, он и русский, и скотина, но мне он — друг.

Эти слова заставили Колдырева пристальнее глянуть на храбреца, и под козырьком шлема он при отблеске фонаря рассмотрел знакомые рыжие усы.

— Фриц! — ахнул Григорий.

— Яволь! — откликнулся немец, умелым батманом выбивая саблю из рук еще одного поляка. — Как это вы тогда сказали? «Случай надежнее правила»? Имеем повод в этом убеди… Куда ты пятишься, куда пятишься, дурак? Иди сюда, ты ведь, кажется, хотел драться?

Эти слова относились к юноше, у которого явно пропало желание продолжать драку, обещавшую обойтись слишком дорого — союзник русского вращал своей длиннющей шпагой, рубил и колол замысловато и без малейшей остановки так, словно продолжением собственной руки, притом оставаясь абсолютно хладнокровен.

— Господи помилуй, Фриц, мне жаль, что я втравил вас в эту схватку! — по-немецки воскликнул Григорий. — Я просто не успел удрать…

— Пф! Кажется, не в этом дело… что к вашей чести! — хмыкнул немец. — Я слышал, что наговорил тот краснорожий кретин… Эй, парень! Решил подколоть меня снизу? Это мой… любимый прием… и ответ! Н-на!

— О-о-о! Нога! — взвыл польский солдатик…

Не прошло и двух минут, как половина нападающих была без опасности для их жизни выведена из строя, остальные же продолжали пятиться, не решаясь атаковать опасных противников. К стыду своему, Колдырев вряд ли имел право разделить успех поединка с товарищем. Ибо в этот раз он, сколько ни махал шпагой, так никого из противников ни разу и не задел.

Тут в конце улицы послышался дробный стук подков и замелькали факелы — конный разъезд появился здесь, как водится, с опозданием, но определенно не случайно. Не послушались грозную пани Агнешку, не ушли подальше, и она наверняка послала слуг к местному начальнику гарнизона.

— Прочь отсюда! — закричал кто-то из поляков и мигом ретировался.

Остальные резво последовали его примеру.

Оставшись в одиночестве против двоих противников, протрезвевший десятник переминался с ноги на ногу.

— Нам тоже надо бежать! — воскликнул Фриц. — Останемся последними — первыми будем виноваты. Скорее, Григорий, или ваша любовь к Отечеству дорого обойдется не только вам, но и мне!

Они бросились к коновязи у фонтана и, перерубив уздечки, вскочили на коней.

Не оглядываясь, Григорий и Фриц рванули со двора борделя через хозяйственные задние ворота как раз в тот миг, как патруль въезжал в парадные. Они помчались во весь опор: нужно было убраться подальше, покуда ночные стражи будут осматривать поле боя и раненых, выслушивая их беспорядочную пьяную ругань.

Всадники остановились лишь на окраине города.

— Спасибо, — Григорий, перегнувшись через луку седла, протянул немцу руку. — Думаю, без вас бы меня зарубили.

— А я так не думаю… — широко улыбнулся Фриц. — Я прямо-таки в этом уверен! Вас, мой друг, нашинковали бы, как колбаски на обед, — несмотря на то, что все эти мерзавцы были мертвецки пьяны!.. Да, где-то вы учились… французская школа, верно? Да и реакция есть — ловко вы прыгнули этому десятнику под саблю — рисковый прием для новичка… Только что-то потом в собственных ногах запутались, — продолжал веселиться Фриц, — вот опыта, прошу прощения, явно недостает. Готов биться об заклад, что вы не являетесь завзятым участником сабельных турниров. Я прав? Но то, что вы не испугались встать один против толпы забияк, — это делает вам честь, право слово! И именно поэтому я позволил себе вмешаться…

«Ну, не толпа, толпа просто глазела, — а один пьяный польский офицер. И не честь это вовсе, а безрассудство», — смущенно подумал Григорий, однако посчитал за лучшее в этот момент промолчать.

— …кроме того, я должен был вернуть вам долг: вы ведь тоже помогли мне в неравной драке! Помните? — закончил немец.

— Конечно, помощи от меня вам было… — Колдырев перевел дыхание, «как от козла молока», — добавил он про себя. — Но вы-то как сюда попали, Фриц? Мне казалось, вы студент, учитесь в Кельнском университете…

— Я? Студент?! — поразился Фриц. И горячо воскликнул: — А! Вы, должно быть, решили, что, раз я повздорил с теми напомаженными существами из университета, то я тоже там обучаюсь? Großer Gott! Ничуть не бывало, мой друг, ничуть. Скучная зубрежка и просиживание штанов за старинными фолиантами — это не по мне. Я — воин, черт меня побери, а не какой-то там ученый лоб!

— Но почему же тогда… — начал было Григорий.

— Сам не понимаю, с какой стати эти «патриции» вдруг ко мне привязались! — сердитым голосом перебил его Фриц, чем заставил коня под собой недовольно фыркнуть. — Я преспокойно шел себе по улице, а эти как налетели ни с того ни с сего, окружили — и давай задирать…

«Странно, — отчего-то вспомнилось Колдыреву, — а я ведь явственно слышал и про то, что-де не место солдафону в рядах студентов…»

Но Фриц улыбался так открыто и так искренне, что всякие подозрения мигом вылетели из головы Григория. В конце концов, разве рыжеволосый немец не спас его только что? Какие могут быть сомнения в его честности?!

Фриц пригладил усы и сказал, глядя в сторону; голос его теперь звучал печально:

— А вот потом начались совершенно непонятные мне события, и я вынужден был уехать… Обидно, конечно. Однако могло закончиться и хуже!..

Он тряхнул головой и неожиданно сменил тему, как будто разговор этот вошел в область, крайне для него щекотливую:

— Послушайте, а вам бы переодеться, друг мой: поглядите-ка — у вас воротник висит, камзол разорван. Вот эти дырки — явно не от сабель, крови нет, видимо эти нетрезвые храбрецы просто цеплялись за вашу одежду, чтобы не упасть… Заметили, как я у одного удальца из одного уха было сделал полтора ха-ха! Мой любимый приемчик! Ущерба здоровью, считай, никакого, а страху у противника — жуть, крови — фонтан, смотрю и на вас вылилось полведра…

Колдырев оглядел себя, насколько это позволял тусклый свет луны, и вынужден был признать:

— Да, видок, конечно… Черт побери, у меня же к седлу был приторочен мешок со сменой платья… Куда он подевался? Может, украли, пока я сидел в том прекрасном заведении?

— Нет, Григорий, все проще! — засмеялся немец. — Это же не ваша лошадь! Смотрите-ка: определенно польская военная сбруя.

— Вот черт, прости Господи!.. — ахнул Колдырев, хлопнув себя по лбу. — Ну и разошелся же я, коль впопыхах сел на чужую лошадь… Ха! А до чего же, однако, оказывается, послушные лошадки у польских панцирников. Видать, кобылка решила, что я и есть хозяин, просто надрался до невменяемости и веду себя по-другому… Но что же теперь делать?

— И я ничего не могу вам предложить, — вздохнул Фриц. — Все мое на мне.

Он хотел еще что-то добавить, но вдруг насторожился.

— Что такое? — не понял Григорий.

— Погодите… Мне показалось, будто неподалеку проскакал верховой. И остановился.

— Ну и что в том? — не понял Колдырев. — Ведь это город. Мало ли людей разъезжают здесь верхом? Если бы за нами погнались, мы бы услышали не одного всадника.

— Как знать? — лицо Фрица под зигзагообразным козырьком шлема становилось все более напряженным. — Как раз будь их несколько, я решил бы, что это — разъезд караула. А так… О, дьявол!

В конце темной улочки из-за каменного забора выступил человек. Вероятно, он только что спешился… И сделал это с единственной целью: чтобы вернее прицелиться.

— Сдохни, собака! — крикнул незнакомец, спуская курок.

Немец успел схватить Григория за рукав и что есть силы дернуть к себе. Пуля вжикнула над головой Колдырева. В тот же миг, громко выругавшись, Фриц пустил коня прямо на стрелка. Тот целился теперь в него — из второго пистоля.

— Ну, ты сам напросился, — сказал немец и взмахнул рукой.

В воздухе сверкнуло короткое лезвие — убийца не успел даже вскрикнуть. Но второй выстрел все же грохнул — пуля, ударившись о булыжник брусчатки, с визгом ушла в небо.

— А ведь это был наш с вами приятель! — проговорил Фриц, спешившись и не без усилия переворачивая упавшего.

— Какой еще приятель?

Колдырев подошел. Перед ним лежал усатый десятник из веселого дома; в остекленевших глазах блестели две маленькие луны. С левой стороны его груди Григорий приметил роговую рукоять, украшенную серебром и слоновой костью. Фриц взялся за нее и рывком вытащил кинжал из тела. Клинок был хорош: узкий, обоюдоострый, с тонким кровостоком.[30]

— Нравится? — спросил немец, тщательно протирая лезвие. — Хороший кинжал. Пожалуй, второй такой нелегко будет найти во всей Европе. Это мой дед делал — один из лучших оружейников Зуля.

— Чего? — не понял вконец ошалевший от событий этого вечера Колдырев.

— Зуля. Зуль — мой родной город. А в нем — отличная оружейная мастерская Франца Майера. Так звали моего прадеда, основателя семейного дела. А деда — Фрицем, как меня. У нас в семье так повелось — у всех мужчин имена непременно на F начинаются, фирменный стиль — для мастера клеймо и традиция — первейшее дело. Вот, видишь, на рукояти чеканка: MF. Майер Фриц.

Что-то Григорию это напомнило, что-то очень знакомое. А немец небрежно сунув нож в ножны, прислушался.

— Все тихо. По-видимому, негодяй один погнался за нами… До чего же мстительная скотина!

— А ты здорово кидаешь нож! — восхитился Григорий. — Да и вообще здорово дерешься. Мне бы так… А еще больше я бы хотел уметь вот так же — уложить врага и после этого преспокойно рассказывать про оружейную мастерскую.

Фриц рассмеялся. Под его пушистыми усами мелькнули ровные, белые как сахар зубы.

— Я вообще-то профессиональный солдат. Всю жизнь — только этому — убивать — и учусь. И так получилось, что вновь ищу работу. Нанялся вот в армию Сигизмунда, был принят… И, еще не дойдя до театра военных действий, уже убил… Поляка… А ведь он должен был стать мне соратником!

Только теперь Колдырев понял, для чего приехал в Оршу человек, который дважды за последний час спас его жизнь. Стало быть, Фриц, назвавшийся его другом, — будущий враг?! Стало быть, двадцать пятого сентября они будут стрелять друг в друга?

Впрочем, это по-ихнему двадцать пятого. А по-нашему то — пятнадцатого![31]

— Вот что, Григорий, — сказал Фриц, — тихо-то здесь тихо, но все же нам лучше побыстрее убраться. Давай-ка возьмем все, что нам причитается, — и фьюить!

И немец с невозмутимым видом кондотьера обшарил тело десятника, стащил с его плеча сумку, вынул из холодеющей руки пистоль. Затем нащупал на поясе кошелек, отцепил и подкинул на ладони.

— А вот это славно! Поделим.

Колдырев сам себе удивлялся. Мало того, что он совершенно спокойно рассматривает только что убитого человека, так ведь его даже не передернуло, когда убийца принялся хладнокровно обирать мертвеца!..

Немец между тем деловито оглядел голубой жупан десятника.

— Хм! Ни пятнышка крови. И на штанах тоже. Только на рубашке… Слушай-ка! А не переодеться ли тебе в это? Да не кривись, не кривись, на войне нередко приходится снимать барахло с покойников и напяливать на себя. Такая штука — война. Кстати, в польском военном платье тебе и уехать отсюда будет легче.

Колдырев вынужден был согласиться. Более того: он достал из сумки грамоту из Приказа, удостоверяющую, что ее податель — московский толмач, пребывающий за границей по государственным делам, и изорвал ее на мелкие клочки. Фриц, наблюдая за этим, поощрительно кивнул:

— Правильно. Если нас остановит разъезд и решит обыскать, то могут возникнуть нехорошие вопросы: форма — польская, а бумага — русская…

Спустя несколько минут они уже скакали прочь. И лишь отъехав на порядочное расстояние, Григорий со вздохом сказал:

— Я, похоже, втравил тебя в дурную историю, Фриц. Ты ведь польский рекрут, так?

— Так, — немного насторожился Фриц. — И что с того? Тебя это смущает?

— Вовсе нет. Просто… Хотел спросить: как ты будешь выкручиваться — после того, как уложил польского офицера?

— А! Да никто ж этого не видел, — равнодушно пожал плечами немец. — Из Орши, само собой, надо уносить ноги, но я ведь еще не записывался ни в какую часть да и жалования не получил. Так что отправлюсь прямиком в Вильно, там, говорят, польский король как раз устроил временную ставку и собирает войско… Но вначале нам с тобой надо бы отдохнуть, подкрепиться да и добычу поделить.

Но постоялый двор попался лишь спустя пару часов. Друзья, вручив сонному слуге поводья, потребовали ужин с вином.

— Ну вот! — поднял Фриц глиняную кружку. — Предлагаю тост: за нас с тобой, Григорий! Пока еще мы друг друга не убили. Ты, полагаю, тоже пойдешь воевать?

— Не знаю… — пожал плечами Колдырев. — Слушай, Фриц, а это обязательно?

— Что?

— Обязательно тебе идти служить Сигизмунду?

Майер тоже пожал плечами:

— Так ведь больше деваться-то некуда. Видишь ли… — он замешкался, сделал паузу, словно бы раздумывая, как ответить. — В общем, Кельнский магистрат выдвинул обвинение против меня. А городские власти обвинение это удовлетворили и… ну, и приговорили меня к виселице. Вот я и отправился туда, где затевается большая война. А куда податься-то? Разыскали бы в любом из городов Империи, у них это дело поставлено, сам знаешь… А здесь я иголка в стоге сена и рыба в воде. Я ведь повоевать успел. В Зуль вернулся после ранения. Думал, залечу рану — и снова в армию. Хотя отец очень против был, не хотел, чтоб меня убили… чуть ли не на коленях умолял бросить военное дело и пойти учиться. Ну, вот я и пошел. Поступил в университет, а тут эти красавцы привязались, чтоб им пусто было…

«Ага, — подумал Григорий. — Значит, все же поступал в университет, зачем же тогда говорил, что не студент?..» Потом он вспомнил роковую стычку с «патрициями», скривился и осторожно спросил, подливая вина в ту и в другую кружку:

— Фриц, а за что тебя собирались повесить?

— За то, чего я, клянусь Богом, не делал… По крайней мере, в тот раз. Видишь ли, я, как всякий военный, отправил на тот свет немало душ. Но та подлая душонка, честное слово, не на моей совести.

Смутное подозрение закралось вдруг Григорию в душу…

— Так что же тогда случилось? — спросил он.

Фриц сделал большой глоток и весело сощурил свои голубые глаза.

— Если бы я знал, что случилось на самом деле, я бы… В драке на Университетской улице мы с тобой хорошенько проучили этих уродов. Но все они ушли с места потасовки целыми и невредимыми, так ведь? Это вся улица видела. А наутро я вдруг узнаю, что одного, богатого сынка члена Магистрата, нашли поутру заколотым прямо неподалеку от того места!

Григория будто ушатом ледяной воды окатили. Со всей ясностью он вспомнил темную улочку, короткую стычку и тело, нелепо раскинувшееся на мостовой. Как он бежал тогда из Кельна! Как гнал, гнал коня, воображая несуществующую погоню! А в это самое время Фрица Майера обвиняли в убийстве, которого тот не совершал!

Таинственный отшельник

(1609. Сентябрь)

Санька бежал, не помня себя и ничего не видя окрест. Ужас, обуявший мальчика, толкал его в спину, требовал бежать и бежать, а куда, для чего — Александр и сам не мог бы сказать… Может, гнал его вперед инстинкт русского крестьянина: как встанут между беглецом и злым барином пара верст леса, так и вольная, считай, вышла. Ищи-свищи.

Когда мальчик остановился, он все еще держал пистоль с авантюриновой рукояткой. Опустив глаза, увидел свои исцарапанные, окровавленные ноги. Сколько раз говорил ему дядя, чтоб не ходил босой, будто он мужик какой-то, а не дворянский воспитанник!

Чаща кругом казалась грозной, будто в детских сказках, что ему рассказывала маменька. Те сказки он помнил смутно, но знал, что именно в сказочном лесу должно быть такое густое, едва пробиваемое солнечным светом столпотворение толстых стволов, пушистых от наросшего на них лишайника… А мох-то, мох-то здесь каков — прямо по колено, сырой, испускающий густой, приторный запах…

Сколько ж до дому? Вроде бы не долго бежал… Но, верно, ошибся: вон сквозь качающиеся макушки просвечивает небо — темнеющее, становящееся ниже, тусклее. Значит, приближается вечер. Куда ж теперь-то?

— Господи, спаси и сохрани! — прошептал мальчик и перекрестился.

Что-то в чаще тихо ухнуло, застонало. Глухой вой послышался из совсем уж темной глубины. Неужто и волки теперь его почуяли?!

Санька вытащил мешочки с порохом и пулями, шомпол. И как ничего не выпало, не потерялось на бегу…

Мальчик сосредоточенно вспоминал дядины уроки: как заряжать-то? Ага, порох насыпается сюда. Так, сделано. Пулю — шомполом в ствол! Вот и пуля на месте. Теперь пыж… Пистоль заряжен. Волчью башку разнесет точно!.. Но ведь волки нападают стаей… Эх, ну как же не придумают до сих пор такой пистоль, чтоб не нужно перезаряжать после каждого выстрела? А то было бы как удобно: бах, бах, бах — и все волки уже издохли на подходе…

Сумерки сгущались. Чаща умолкла — ни уханья, ни воя. Тихо, будто кто-то невидимый приказал всем молчать.

Приближалась ночь. Холод, уже давно тянувший снизу, заставил Саню скукожиться и поджать под себя ноги. Но тут он вспомнил деревенские рассказы, как заблудившиеся в лесу девки залезали на ночь на деревья и тем спасались. Сунув пистоль за пазуху, он споро стал взбираться на дерево. Оттуда беглец увидал впереди, меж стволами, непонятное мерцание. Точно окошко светится. Пригляделся. Похоже, действительно оконце!

Ну и что ж теперь делать? Пойти туда? Если там разбойники, можно еще попробовать убежать. А если нечисть какая? Но зачем нечисти свет? Она ведь мрак любит…

Санька снова перекрестился, скатился с дерева и шагнул к просвету, за которым мерцал неведомый огонек.

Толстые стволы раздвинулись, и открылась поляна, скупо освещенная высыпавшими на небе звездами и тем самым светом, что сочился из окошка. Сразу было не разобрать — изба ли, землянка ли? Кажется, изба, низкая, в землю вросшая. Курьих ног, про которые в сказках сказывается, не заметно. Не нечисть тут гнездится — люди живут. А откуда ж людям в чаще-то взяться?

Шаг за шагом Санька подходил к неведомому жилью, ощущая вместе со страхом любопытство. Хватит ли смелости постучать в дверь? Может, сперва заглянуть в окошко? Оконце изнутри закрывается на деревянную задвижку, а больше ничем не затянуто. Сразу все видно будет. А ну как высунется харя бесовская с пятачком заместо носа?! Или глаза жабьи выпучатся?

Поднялся ветер, зашелестел, зашептал что-то зловеще-неразборчивое в кронах деревьев, прохладной невидимой ладонью погладил по лицу…

И Санька вдруг оступился — нога скользнула по гладкому корню. Он качнулся, раскинул руки, выравниваясь… а когда поднял голову, то увидел посреди поляны, как раз перед избенкой, человеческую фигуру. Показалось, что она очень высокая, будто в два роста. Вся черная, от пят до головы, покрытой черным острым колпаком… Но нет: согбенная была та фигура, горбатая. А вот ежели бы разогнулась, то роста стала бы неимоверного…

Мальчик ахнул, хотел было поднять руку для крестного знамения. Но в руке был пистоль.

Тотчас в воздухе мелькнула белая птица. Сокол со сверкающим оперением пронесся перед самым лицом, взмыл в черноту, потом камнем ринулся вниз. И вот уже закачался прямо перед глазами на кривой ветке, повисшей над краем поляны.

Снова будто наваждение овладело Санькой, снова палец сам собою нашел стальной шарик. Выстрел прогремел еще сильнее, чем там, в доме. Сокол исчез, точно и не был, а согнутый человечище в черном, что стоял посреди поляны, молча шагнул вперед.

Мальчик завопил, развернулся и кинулся в чащу. Из-под ног, коротко пискнув, сигануло что-то живое, теплое, поросшее шерстью… И вроде бы чьи-то глаза зажглись в кустах, смотрят пристально, жадно, голодно… Но все тот же предательский корень зацепил Саньку за ноги, рванул, и бросил лицом вниз в густой, пахнущий могилой мох…

— Не сильно убился-то?

Прозвучавший над головою мягкий, ласковый голос разом растопил ужас, поглотивший Санькино сознание. Теплая рука легла на плечо, потом погладила по голове.

— Ты вставай, вставай. Помочь?

Санька привстал на руках, развернулся, сел. Над ним стоял сгорбленный старик в длинной черной одежде монаха. Свисающий с груди наперсный крест говорил о том, что монах не простой,[32] да и надо лбом старца в неверном свете звезд обозначился не колпак, как показалось со страху мальчику, а куколь схимника.

У старика было очень хорошее лицо: доброе, ласковое, почти детское, и множество избороздивших его морщинок это только подчеркивали. Глаза же сияли такие ясные, голубые, как утренний ручеек, что от их взгляда против воли делалось легко. Белая, точно облако, борода спускалась по груди к самому кресту.

— Что ж ты в живого человека палишь-то? — так же мягко проговорил схимник. — А ну как попал бы?

— Я не в тебя, дедушка! — Санька пошарил рукою в траве, нашел злополучный пистоль и протянул его на ладони, будто доказательство своей невиновности. — Тут птица была… Набросилась — думал, глаза выклюет… Сокол.

— Сокол? — в голосе старика послышалось сомнение. — Так ведь ночь уже… А не сова?

— Сокол! Вот как Бог свят! Белый совсем.

При этих словах лицо монаха стало очень серьезным. Он вновь потрепал мальчика по голове и вздохнул.

— Ну, если белый, то плохо дело… Хотя и в птицу-то тоже просто так стрелять не годится. Творение ведь Божие. Его не то, чтоб убивать, хулить нельзя. Похуливше что-либо: дождь, или снег, тварь Божию, — да получит епитимию: три дня на хлебе да воде, — припомнил схимник монастырское правило. И добавил: — Хотя, ежели он и вправду был белый, то ты б его не убил…

— Почему?

— Пресвятая Богородица, помогай нам… Вставай-ка, отрок Александр. Да в дом пошли.

Душу мальчика холодной иголкой вновь кольнул страх.

— Дедушка, а откуда ж ты мое имя знаешь?

Монах снова улыбнулся в свою облачную бороду.

— Так ведь тебя люди искали. Из деревни. На весь лес кричали: «Саня! Санька!». Я сразу понял, как тебя увидал, что вот он, тот самый Саня и есть. Идем, идем!

Санька сидел с миской на узкой лежанке, застеленной рогозиной, ел размоченный в воде хлеб с толченым луком и какими-то душистыми лесными травами. Его разбитые о корни ноги были вымыты, укутаны чистыми холщовыми портянками и обуты в лапти, ссадины на руках и коленках смазаны чем-то густо-смолистым, отчего боль сразу утихла.

Избушка, сложенная из березовых бревен, внутри казалась еще меньше, чем снаружи. Была она очень старая, совсем вросла в землю, и чтобы войти в низенькую дверцу, надо было спускаться по ступенькам. Кроме лежанки в избе стояли небольшой струганный стол, над которым горела лучина, да сундук — верно, ровесник избы. На нем притулились кувшин с водой, глиняный стакан, берестяной туесок. В красном углу висели потемневшие иконы и большой крест с Распятием, теплилась лампадка. Перед ними стояли подсвечник и аналой — здесь схимник совершал свое келейное молитвенное правило. Напротив, у двери, висел кумганец — медный рукомойник с носиком и крышкой, под ним стояла лохань. Рядом белел чистый рушник.

— Спасибо, дедушка! — мальчик облизал ложку и, перекрестясь, отодвинул опустевшую миску. — Тюря страсть какая вкусная!

— С голоду-то все вкусно, — проговорил старик. — Всего-то хлеб, лук да травки. Хлебушек мне иной раз из деревни приносят, на опушке в дупле оставляют. Лук да репку сам сажаю, огород завел зеленого ради растения, травки в лесу собираю… Милостив Господь.

— А зайцев в силки ловишь?

— Дитятко ты еще неразумное. Русские монахи мяса не едят. Какова милость Божия надо мною грешным была в пустыни, что я в первые годы кушал? Вместо хлеба траву папорть и кислицу, и дубовые желуди, а гладом не уморил меня Бог. Господи помилуй.

— Не боязно, дедушка, диких зверей-то?

Санька вспомнил свои недавние страхи в чаще и поежился.

— Монаху ничего не страшно. А хозяюшко, случалось, в самом деле захаживал, репой с огорода баловался. Чего нароет, а больше натопчет. Медведь, он ведь, как у нас в сказках, — создание разумное. И согрешить мишка может, и на дела добрые способный. Ну, так я его молитвою связал, хворостину взял да повоспитал хорошенько. Господи, прости мя грешного.

Мальчик почему-то не удивился, что отшельник так просто взял да выпорол медведя.

— А разбойничков встречал?

— Приходили ко мне. Иконы забрали, а меня повязали и бросили. Да только сами выйти из леса уже не могли. Через неделю вернулись, оборванные да израненные, назад иконы принесли. В ногах валялись. Я их простил. Ушли вроде, больше не слышал о них.

Санька счастливо рассмеялся. Как же хорошо, что этому доброму дедушке дана сила и над дикими зверями, и над злыми людьми!

— Не моя то сила, — ответил старик его мыслям. — Пустынники к Богу ближе, и все в руце Его. Дело наше одно — молитва за всех православных христиан. Потому я из обители и ушел, что… Ведь как у нас бывает? Пострижется в монахи боярин какой али князь — свои же грехи перед тем, как пред Богом предстать, отмолить. Келья у него о пяти комнат и холопов до десяти. Где благодать, спрошу? Суета одна да тщеславие. Прав был великий государь, упокой, Господи, его душу, когда писал кирилловским старцам… Я эти слова хорошо помню! «Это ли путь спасения, если в монастыре боярин не сострижет боярства, а холоп не освободится от холопства?»

— Великий государь — это Иоанн Васильевич? У меня так дядя Митько… барин мой так его называет.

— Так мы с барином твоим, рабом Божиим Димитрием, вместе Грозному и служили.

— Неужто? — так и вскинулся мальчик. — Так ты что же, дедушка, не всегда в монахах ходил?

— Не всегда. — Старик кивнул, взял со стола миску и поставил на сундук. — Это ныне я — схимник Савватий. А тогда… тогда Ливонская война была, и были мы с Дмитрием твоим Станиславовичем, можно сказать, дружны. Вместе в Ливонии замок брали, когда нас из пушек накрыло. Брони нас от смерти уберегли, Колдырев царапинами отделался, а меня, вишь, как скрутило по грехам моим.

Санька смотрел на пустынника во все глаза. Вроде бы дядя Митько сказывал о каком-то монахе, с которым его многое связывало в прошлом. Что же, неужто тот самый?

— А что до грехов… Ну вот, скажем, ты: еще и не вырос, а уж два тяжких греха на душу взял — дядюшку своего, благодетеля, едва не убил, а после и в меня, монаха, — стрелял! Скажешь: не хотел, птица, мол, явилась. Так и ее не за что было жизни лишать. Это Господь тебе указывает: если уж стреляешь, то не сгоряча, не со злобы мгновенной и не с перепугу. А поначалу — долго думай, решай и знай, в кого и за что!

Мальчик кинул взгляд на край лавки, где лежал разряженный пистоль. Поежился, вспомнив, как алые брызги залили рубашку старого Колдырева.

— Я ж тебе сказывал, отче: поделалось со мной что-то. Голова помрачилась. Ни в жисть бы я палить не стал! Сокол этот меня испугал!

— Нет, — мотнул головой инок да так резко, что борода качнулась. — Не тебя пугать сокол прилетел. Он для другого дела явился…

— А для какого? Скажешь?

Чистое лицо схимника Савватия вновь омрачилось. Некоторое время он раздумывал, будто решая, отвечать ли на вопрос, ответ на который знал, но не хотел произносить вслух. Потом проговорил:

— Беда будет, отрок Александр. Большая беда. Каждому из нас — испытание. Кому какое — вскорости узнаем. А теперь ложись-ка ты спать. Утром я тебя из леса выведу, дорогу до имения покажу.

Но Санька отчаянно замотал головой:

— Дедушка… Отче! Не надо мне сейчас туда идти! Дядя Митько, может, думает, будто я в него…

Монах, до того сидевший на лавке против мальчика, пересел к нему на лежанку и со все той же лаской обнял за плечи:

— И что ж ты делать думаешь? Не в лесу ведь жить станешь?

Санька всхлипнул:

— Но ты вот живешь!

— Э! Чтоб как я жить, надо и нагрешить с мое. Ладно, дитятко: поспи, а поутру все обсудим. Может, и правда, день-другой проведешь со мной. Дядюшка отойдет, остынет, гнев у него схлынет. Давай, ложись-ка.

Все переживания этого странного дня проходили перед глазами Саньки, будто череда ярких картинок, смущая, пугая, лишая сил. Он сделал над собой усилие и еще раз окинул взглядом внутренность кельи.

— Отче! А ведь лежанка-то у тебя одна. Где же ты спать ляжешь?

— А я, — отвечал Савватий, — нынче спать не буду. Мне, дитятко, этой ночью молиться надо.

— Чтоб беды не случилось?

— Беда, родимый, все едино случится. Господь ведает, о чем я Его просить буду… А ты спи.

Отрок Александр провалился в глубину бездонного сна, даже не почувствовав, как старец прикрыл его полушубком.

Сквозь сон до него, однако, смутно доносились слова молитв, которые читал схимник, став на колени перед божницей. Вернее, казалось, будто он читает одну бесконечную молитву, то совсем тихо, то громче, и тогда в его голосе слышны слезы.

Помилуй мя, Боже, помилуй мя!

Внегда поставлени будут престоли на судищи страшнем, тогда всех человек дела обличатся; горе тамо будет грешным, в муку отсылаемым; и то ведущи, душе моя, покайся от злых дел твоих!

Вдруг перед Санькой открылся огромный, полный народа храм. Люди в нем стояли на коленях и уже все хором, в единый голос творили молитву:

Праведницы возрадуются, а грешнии восплачутся, тогда никтоже возможет помощи нам, но дела наша осудят нас; темже прежде конца покайся от злых дел твоих!

Санька видел, что люди эти какие-то необычные, одеты совсем не так, как одеваются в деревне, да и не так, как в городе. И от иноземцев с картинок, что показывал ему Григорий, они тоже отличались. Мужчины были безбородые, а женщины, хотя и с покрытыми головами, но не все в платках — на ком-то были шапки, как у мужиков. Многие — в волнующе коротких платьях. Но они были русские, и на одном дыхании молились. По-русски.

Помышляю день страшный и плачуся деяний моих лукавых: како отвещаю Безсмертному Царю, или коим дерзновением воззрю на Судию, блудный аз? Благоутробный Отче, Сыне Единородный и Душе Святый, помилуй мя!

Сперва тихо, потом сливаясь с молитвой, потом почти ее перекрывая, откуда-то нарастал странный рокот, рев, словно невиданной силы буря готова была обрушиться на храм. И вот уже совсем близко грянуло, разорвало грохотом воздух. Заметались огни свечей, дрогнули под сводами паникадила. Грохнуло еще ближе. Так что, кажется, задрожали стены, с которых огромными глазами глядели на молящихся лики святых.

Но люди продолжали молиться.

Снаружи доносились крики, непонятный сухой, лающий треск, точно били одна за одной сотни колотушек. Вот и хор запел. И, надо ведь, что запел! «Ты еси Бог, творяй чудеса»,[33] как на Троицу поют. Но тогда в храме березки должны быть, а по полу трава рассыпана… Где ж это все? И что так страшно ревет и грохочет? Будто за стенами храма — ад!

Санька поднял руку, чтоб перекреститься… И вдруг на нее сел, невесть откуда взявшись, давешний сокол. Тяжело сел, с размаху, захлопал крыльями, пристраиваясь, больно вцепившись когтями в запястье. Глянул в лицо оторопевшего мальчика глазами, в которых плескался жаркий золотой огонь, и сказал хрипло, по-человечьи:

— Иди. Посмотри, что там.

— Страшно! — выдохнул Александр.

— Не страшно. Иди и смотри!

Он встал (оказывается, тоже стоял на коленях!), протиснулся к выходу, отворил двери.

За дверями храма царил все тот же грохот, что-то трещало и рокотало, кто-то кричал отчаянным криком. Но ничего не было видно: буря крутила непроглядные темные вихри прямо перед самым лицом. Неужто снег?

— Я ничего не вижу! — закричал Александр, рванувшись назад.

— Смотри!!!

И тогда он увидал, как из тьмы ползут, рыча и изрыгая адский огонь, чудовища. Чудовища мчались, сминая землю, точно желая уничтожить на ней все живое. А за ними бежали люди. Но вдруг словно из-под земли перед одним из чудищ встал витязь. Чудище видимо не заметило его, поскольку был он весь в дивном белом одеянии с макушки до пят, не видно на снегу. Человек этот взмахнул рукой в сторону чудища. И то разом вспыхнуло громадным факелом. Но другое тут же оглянулось и извергло из пасти огонь — а через миг накатило на воина, опрокинуло, вдавило в землю.

— Что это?! Что это?! Кто они такие?! — Санька не узнавал своего голоса — тот совершенно охрип.

— Смотри! — вновь потребовал белый сокол.

И не сокол это был вовсе. Какой-то высокий воин, весь в светлом, стоит рядом. Белый плащ с плеча скользит на землю. Под изгибом шлема сверкают огнем золотые глаза.

Санька оборачивается, но храма позади уже нет. Только широкое поле с раскиданными по нему припорошенными снегом телами. И воина рядом нет больше. Лишь слова молитвы по-прежнему звучат, хотя теперь и вовсе непонятно, кто твердит их.

Святый Боже, святый крепкий, святый безсмертный, помилуй нас!

Санька вскрикнул, дернулся и… едва не упал с узкой лежанки на пол.

Избушка была полна предутреннего сумрака.

Старец Савватий так и стоял на коленях перед иконами, то сгибаясь пуще прежнего в земном поклоне, то поднимая свою белую голову к образам и воздевая руку со сложенным двуперстием. Услыхав возглас отрока, а затем и шорох, обернулся, оперся рукой об пол, встал.

— Что так кричал? — голос его был все так же ласков, но лицо будто бы осунулось и посуровело за эту ночь. Может и он, читая молитвы, что-то видел?..

— Сон был непонятный! — мальчик сел на лежанке, мотая светлыми кудрями и пытаясь избавиться от ощущения, что все виденное им действительно было. — Я будто Страшный Суд видал.

Схимник рассмеялся.

— Ну, скажешь! Откуда ж тебе ведомо, каков он будет? Никто того не знает.

— Я белого сокола видал! А потом он человеком сделался… Еще какие-то страшилища ползали, людей давили, огнем плевались.

Савватий грустно покачал головой.

— Вставай, не то жизнь проспишь. Обувайся.

Санька отыскал под лавкой лапти и сунул было в них ноги, но вспомнил, что вечером был бос, и тут же быстро глянул на схимника:

— Отче, а лапотки-то твои…

— Надевай, надевай! — старик опять ободряюще тронул голову мальчика. — У меня своего ничего нет и быть не может. Я же монах, обет нестяжания давал. Что мне для жизни нужно, люди добрые подают, иногда сверх меры. Но не откажешь — руку дающего отвергнешь, значит возгордился! Крестьяне в дупло на опушке этих калиг лычных ишь — целых три пары засунули, а ног у меня сколько? Надевай, да пошли по грибы. Хлеб-то ты вчера съел.

Услыхав эти слова, мальчик радостно встрепенулся:

— Значит, можно у тебя пожить, да, дедушка? Пока хозяин меня не простит?

Савватий буркнул под нос что-то вроде: «Хозяин… Господь Бог наш — вот кто хозяин…», еще раз со вздохом перекрестился на образа и достал из-за сундука плетеную корзину.

— Пожить — оно, конечно, можно. А опоздать не боишься?

— Опоздать? К чему это?

Схимник не ответил. Шагнув к низкой двери, отворил ее и впустил в избу прозрачный поток утреннего света.

— Пошли. Грибы белые сейчас как раз из земли вышли. Нас ждут. Идем.

Грамота десятника

(1609. Сентябрь)

Григория и Фрица разбудил грохот. Спросонья оба не враз сообразили, где находятся.

Колдырев скатился с широкой кровати, на которой они спали вдвоем — в точном соответствии с правилами европейских постоялых дворов, где незнакомые люди обычно делили постель, и глянул в окошко. Какой-то человек, державший под уздцы коня, колошматил в ворота постоялого двора то ли палкой, то ли рукоятью сабли. Колошматил и орал по-польски:

— Отворите! Немедленно отворяйте, или я прикажу высадить и ворота, и дверь!

— Это что же, за нами? — Колдырев обернулся к неслышно подошедшему сзади Фрицу. — Не из-за десятника ли нашего?

— Очень может быть, — напряженно согласился Фриц. — Вдруг кто-то все же видел нас. И донес. Надо было дальше уехать…

— Но как, бес их забери, они проведали, по какой дороге…

— Тоже могли видеть. Да и дороги от того места ведут всего две. Слушай, Григорий, теперь не до вопросов!

Майер метнулся к своей сумке, выудил из нее бутылку шнапса и вырвал из нее зубами пробку.

— На вот, рот прополощи, — протянул он бутылку Григорию. Потом плюхнулся на край лежанки и сам приложился к горлышку.

И почти сразу дверь комнаты распахнулась от мощного пинка, и командир верховых шагнул через порог. За его спиной топтались несколько кирасиров. В руке одного из них пылал факел.

— 3… занято! — на скверном польском воскликнул Фриц. — К… комната на двоих.

— Кто такие? — с порога спросил поляк.

— Мы? — Майер так похоже изображал пьяного, что Григорий едва удержался от улыбки. — Мы — добрые христиане, ясносветлейший… Э, нет, не так! Светловельможный пан! Д… добрые католики.

— Я не спрашиваю твоего вероисповедания! — рявкнул офицер. — Откуда взялись и куда едете?

— Едем к его… его величеству королю Сигизмунду, в… в его ставку, в Вильно. — Фриц, ничуть не смущаясь, вновь запрокинул бутылку и побулькав водкой, продолжал: — М… мы — германцы, рекруты. У… у меня даже этот… пан-тет… Нет-нет, па-тент имеется!

С этими словами немец поднялся и, раскачиваясь, ткнулся в угол, где на сундуке была сложена небогатая поклажа путников. Взял свою сумку, порылся в ней и, отыскав свиток, шагнул было к офицеру, однако его повело в сторону, и, чтобы не упасть, он прямо-таки рухнул в объятия одного из кирасир.

— Немцы пить не умеют, — заключил тот, брезгливо отпихивая от себя Фрица. — Это ж надо так надраться…

— Неправда, мы умеем пить! — возмутился Григорий, поддерживая игру друга. — Просто долго отмечали удачу: это же прекрасно, что ваш король затеял войну и ему потребовались солдаты! Вот мы и отметили это дело… Ну, перебрали немного…

В это время офицер, развернув патент, который Фриц сумел-таки ему вручить, пробежал бумагу глазами и возвратил немцу.

— А ты? — он обернулся к Григорию.

— А я — простой воин! Не офицер, пан… 3… зато по-польски говорю, понимаишь… Я люблю польских панночек! Слава Великой Польше! От моря и до моря! Ура! — Григорий слегка привстал, но тут же, потеряв равновесие, рухнул мимо кровати на пол.

Командир не сдержал ухмылки:

— Обыщите их вещи, — приказал он двоим кирасирам. — Тому, кто найдет письмо, — два золотых.

У Григория екнуло сердце. Он вспомнил: среди всяких мелочей, что они с Фрицем нашли в сумке убитого Майером польского десятника, был небольшой свиток. Друзья не стали его читать, решив отложить это развлечение на завтра, когда будет светло. Не это ли письмо ищут поляки? Вдруг в нем что-то важное? И если найдут, письмо выдаст беглецов с головой! Больше ничто не выдаст — сумку убитого они предусмотрительно выкинули, а все остальное — кошель, пистоль, одежда — были самые обычные, как у всех…

Григорий кинул взгляд на свою стоявшую в углу шпагу: успеет ли схватить ее?..

Тут же он поймал предостерегающий взгляд Фрица: «Не дергайся!»

— Вот! — один из солдат протянул командиру свиток.

— Ага! — поляк схватил бумагу, развернул, жестом приказав другому кирасиру поднести ближе факел. — Но… Пся крев, это не то! Здесь чушь какая-то. Даже непонятно, на каком языке!

По тыльной стороне письма снизу вверх шли буквы, выведенные его собственной рукой в заведении пани Агнешки: «SMOLENSK». Это было письмо купца-англичанина его московскому другу. Среди всех бурных событий последних суток Колдырев совсем про него позабыл.

— Чье это? Что это такое, что там написано? — спросил офицер, обращаясь к обоим приятелям.

— Это мое, пан! — Григорий подошел и ткнул пальцем в послание. — В моем родном городе Кельне я подружился с купцом из Англии. Он узнал, что я собираюсь ехать воевать с русскими, и просил отвезти в Москву письмо… когда Москва падет… письмо его другу. Я не мог отказывать. Хотите, переведу, что он там написал?

— Не надо! — поморщился поляк.

— Нет, я переведу… — пьяно настаивал Григорий. — «Сколь редкая и сколь долгожданная возможность отправить вам весточку! Мой дорогой друг…»

— Заткнись! В любом случае, это не то, что мы ищем… — Он обернулся к солдатам: — Эй, вы все обыскали? Все? Хм… Тогда перетряхните-ка и постель.

Но и в постели ничего подозрительного не обнаружилось.

— Ощупайте их одежду! — последовал новый приказ. — Может быть, за поясом? Нет? А в сапогах посмотрели? Что, тоже пусто?

— Седла их коней лежат внизу, — сообщил командиру молодой кирасир. — На них нет ни сумок, ни мешков. Все здесь. Сапоги пустые.

— Хм! — уже с меньшей злостью, но с изрядным разочарованием повторил офицер и вновь повернулся к Григорию. Во-первых, тот лучше говорил по-польски, а во-вторых, явно был пьян меньше, чем его товарищ. — Скажи-ка, вы ведь выехали из Орши вчера вечером?

— Да, ясновельможный пан. Почти ночью. Уже луна взошла, — ответил Григорий и мысленно вознес хвалу Господу: не догадайся он вчера разорвать верительную грамоту из Приказа, сейчас им было бы не отвертеться.

— Ага! А когда ехали окраиной, не слыхали ли выстрелов?

Вот оно! Так и есть… Дело именно в том самом поляке! Но неужто же из-за одного пьяного десятника послали в погоню целый отряд?..

Письмо! Дело в этом злополучном письме, которое Фриц, надо думать, все же выкинул.

— Какие-то выстрелы мы точно слыхали. Похоже, из пистолетов. А потом вскоре нас обогнали два… нет, три всадника.

— Как они выглядели? — быстро спросил пан.

— Я не разобрал, пан. Было очень темно. Они свернули на другую дорогу.

— Дьявол! — вырвалось у командира. — Неужели ушли… Послушай, немец, вчера вечером на окраине Орши убили и ограбили польского офицера. Мне было поручено встретить гонца и проводить… куда надо. Кто убийцы, сколько их было — нам пока не ведомо. Возможно, кто-то ранен: наш товарищ храбро защищался. Если хорошенько вспомните этих людей, какие они с виду, получите по злотому.

— С… срочно вс… вспоминай! — завопил Фриц, едва не поперхнувшись шнапсом. — Я п… видел этих троих только сзади. В черных плащах они были. Все трое. И с наброшенными капюшонами.

— Клянусь Пресвятой Девой, ничего не помню! — сокрушенно воскликнул Григорий.

— Значит, трое… Ну, хоть что-то, — сморщившись, фыркнул поляк, порылся в своем кошеле и сунул прохладные кружочки в жадно подставленную ладонь Фрица.

— Но пан! Здесь не золотой, а крейцер! — возмутился немец.

— За то, что тебе, пьяная твоя башка, удалось рассмотреть плащи и капюшоны, и того много! — офицер развернулся и, звякнув кирасой, шагнул к двери: — За мной, солдаты!

— А выпить с нами! — рванулся за ними Фриц и так неудачно, что опять едва не упал и вновь повис на шее у того же здоровенного кирасира.

— Да чтоб ты лопнул от своего пойла! — рявкнул тот, отталкивая немца. — Я тебе не девка пани Агнешки, чтоб ты меня лапал!

Когда за окном смолк стук копыт, друзья, не говоря ни слова, пожали друг другу руки.

— Ну, и лихо же у тебя получилось изобразить пьяного! — наконец обрел дар речи Колдырев. — Точно ли ты военный? А не комедиант?

Фриц расхохотался.

— Это у меня давний прием. Я, бывало, так на свидания с Лоттхен ходил. Девушке, в Кельне. Встречались в саду за их домом. Я посвататься хотел, а тут эта история с содомитом и мой смертный приговор…

Воспоминание о своей невольной вине перед Фрицем заставило Григория отвернуться. Сказать, не сказать? «Да нет, — успокоил он свою совесть, — сейчас не ко времени…»

— А почему ты пьяным-то прикидывался, когда к этой своей Лоттхен ходил?

— Да потому, — ответил Майер, — что идти к саду надо было мимо их окон. А у нее ужасно строгий отец! Вот я уловку и придумал: пьяного-то кто заподозрит, что он идет к юной фройляйн? Хочешь?

Он протянул Григорию бутылку.

— Хочу. И выпьем за то, что ты так удачно сообразил выкинуть тот свиток, что был в сумке покойника.

— А я его и не выкидывал. — Фриц сделал большой глоток и протянул бутылку товарищу.

— Как?

— Вот оно, письмо.

Немец сунул руку за ворот рубахи и вытащил пресловутый свиток. От изумления Григорий чуть не выронил бутылку, которую как раз подносил ко рту.

— Как это?! Они же нас обыскивали!

— А вот так. Когда обыскивали, письма при мне и не было, — довольный Майер снова засмеялся, сияя своими великолепными зубами. — Свиток я вынул вместе с патентом, а потом… Помнишь, я два раза упал на верзилу, что стоял возле самой двери? Ну так вот, в первый раз сунул в его сумку свиток, а во второй раз вытащил и спрятал под рубахой.

Колдырев смотрел на товарища с настоящим восхищением.

— Вот так штука! Ловко! А я ничего не заметил.

— Главное — они не заметили! — подмигнул Фриц. — Не знаю уж, какой из меня комедиант, а воришкой я был бы просто отменным. Знал бы ты, сколько раз я подшучивал над приятелями! Чего только им не подсовывал — от любовных записок до вызова на поединок! В казарме бывает скучно, а это казалось мне смешным. Давай-ка зажжем свечу да прочитаем это проклятое письмо. Слишком дорого оно нам стоило, чтобы просто выбросить. Только читай ты: если я еще кое-как могу сказать десяток фраз по-польски, то с их грамотой у меня совсем никак.

Григорий развернул свиток.

«Милостивый государь! — гласило письмо. — Все еще с надеждою и нетерпением ждем обещанного Вами плана подземелий крепости С., коий Вы обещали выслать пятого дня. Цена Вашей услуги остается прежней.

От имени ЕКВ CIII, Ваш преданный слуга, Т.»

Колдырев несколько мгновений оторопело смотрел на письмо. Он знал польский ну разве чуть хуже немецкого и не сомневался в том, что правильно понял написанное. Но смысл послания не сразу уложился в голове. Это что же выходит? Выходит, в крепости Смоленска, можно сказать, его родного города, — а как еще понять букву «С» из письма! — завелся изменник, который собирается помочь врагу захватить город?! План крепости! Вот это да…

— Ты понял, что это значит? — Григорий наконец поднял голову и посмотрел в глаза Фрицу.

Тот присвистнул:

— Не знаю, как у русских, а у нас это называется «крыса завелась»! A CIII — это определенно король Сигизмунд… Если у меня и была капля сожаления по поводу того поляка, которого я убил вчера вечером, то теперь я даже рад этому. Десятник-то был не просто десятник, а важный королевский гонец. Но провалил дело, потому как балбес и плохой солдат — слишком любит вино и пышные сиськи. С таким-то письмецом да заявиться в бордель!

— Мне нужно в Смоленск! — воскликнул, вскакивая, Григорий. — Немедленно!

Майер тоже привстал и глянул в окно.

— Рассветет через пару часов. Так что лучше подожди. Наши друзья кирасиры недалеко уехали, ну как нарвешься на них и бумажка будет при тебе? Поедем вместе, едва станет светать, но потом наши пути разойдутся. Боюсь, уже навсегда.

— Ты столько раз меня выручал! — голос Колдырева против воли дрогнул. — Обидно думать, что скоро мы расстанемся, а через несколько дней станем врагами…

— Мне тоже обидно, — кивнул немец. — Однако это жизнь, ничего не поделаешь… А пока, прости, Григорий, но оставшиеся два часа я еще посплю. Пришлось изрядно нахлебаться шнапса, когда я изображал пьяного.

С этими словами Фриц вновь растянулся на постели и тут же безмятежно засопел.

А Григорий заснуть не мог еще долго. Теснились, толкались, мешались в голове не связные друг с другом мысли: об убитом сэре Роквеле (что это такое «маленькое», о чем в последнюю минуту говорил англичанин?)… О дьяке из Приказа, обязавшего Колдырева следить за Артуром, об обоих письмах, спрятанных у него в сумке… О Фрице и об этом его выражении «крыса завелась», о пятнадцатом сентября…

И тут его вдруг осенило. Роквель не говорил «маленький», это просто хозяин гостиницы не так понял! Артур перед смертью бормотал на родном языке — по-английски: «small… Смол…» И это может означать только одно: Смоленск.

Отдѣлъ 3

Щит и меч

(1609. Сентябрь)

Смоленск — отчизна изначала, от предков

Иоанн Грозный

Катерина

(1609. Сентябрь)

Рассвет обвел розовым зубцы крепостных башен, затем окрасил золотистой краской стены… Красива была крепость! Высокая, с равномерно расположенными башнями, с тремя, а кое-где — и четырьмя рядами бойниц. Над ее зубцами кувыркались ласточки, еще не успевшие отправиться в дальние страны.

С высоты ласточкиного полета было видно, что тридцать восемь башен поставлены идеально: с любой из них просматриваются две соседние. Стоит врагу подойти к стене, он попадает под перекрестный огонь из башенных бойниц. Одна из стен почти вплотную подходила к берегу Днепра. Внутри крепости хватало колодцев, были ручьи, однако случись осада, Днепр не обмелеет.

В это безветренное утро ровная как стекло поверхность реки тоже окрасилась в золотой цвет восходящего солнца.

Со стороны посада, расположенного на другом берегу, доносилась утренняя перекличка собак, из-за невысокой деревянной стены, посад окружавшей, тянулись к небу первые струйки дыма. Узенькая береговая полоска с выступающими из нее то тут, то там деревянными мостками была еще пустынна… Но вот в воротах отворилась окованная железом дверца, показался край голубой одежды, мелькнула ножка в синем сафьяне, и к реке вышла девушка. Вышла, огляделась и, убедившись, что кругом никого, тотчас сбросила с головы узорный голубой платок. Каштановые волосы, заплетенные в длинную, до колен, толстую косу и подхваченные расшитой жемчугом лентой, заблестели на солнце, будто шелковые.

Девушка ступила на мосток, дошла до середины и, ловко усевшись на обтесанные бревна, принялась стаскивать сапожки. Сняла один, за ним другой, аккуратно поставила рядком и взялась за края простонародного сарафана, собираясь и его снять. Но тотчас вскинула голову, повела взглядом по краю ближайшей башни.

— Эй! — ее голос, звонкий, но достаточно низкий, далеко разлетелся округ. — Эй, кто там на страже? Ну-ка отворотитесь!

— А ну, как не отворотимся? — послышалось со стены.

— Дядюшке пожалуюсь! Что вам, глазеть не на кого? Отворотитесь, кому сказано!

— Да не глядим мы, не глядим, не бойсь! — задорно отвечал стражник. — Да и что тут разглядишь, с такой-то высоты?

— Что надо, издалеча видать! — отрезала красавица и, не смущаясь, стащила сарафан через голову, оставшись в белой с узорно расшитым подолом сорочке.

Свою головную ленту купальщица тоже сняла и положила рядом с сапожками. Потом встала и, разведя руки, лихо, спрыгнула в воду с мостков в обжигающе холодную сентябрьскую воду.

— Ай-ай, сорочку промочишь! — донеслось сверху.

— Сняла бы лучше!

— Не жаль тебе своих шелков?

— Не тобой дарено! — уже почти с середины реки отозвалась девушка.

Плыла она дивно и необычно: извиваясь всем выточенным телом, опустив лицо в воду и далеко загребая оттянутыми ладонями, Получалось удивительно резво, словно у речной русалки, и в воде оставался скорый пенный след. Катя доплыла почти до моста, соединяющего два берега, крепость и посад, перекувыркнулась на спину и на некоторое время, застыв, отдалась во власть течения, наслаждаясь утренним холодом воды и ее мощью. Как легко несет Днепр ее тело! Найдется ли кто, чтоб когда-нибудь вот так же носить ее на руках?..

Что ж за мысли? Али уже не нашелся?

— Катя! — это кричали уже с берега. — Ка-атя!

Она погрузилась в воду с головой, вынырнула, развернулась и, не без усилия одолевая течение, поплыла назад. На лице еще ярче разгорелся румянец. Хоть и быстрым был Днепр, но в этом месте пока еще не широк, и редкие по утреннему времени птицы легко долетали до его середины и летели дальше по своим птичьим делам…

— Чего кричишь?

— Как не кричать-то, ты ж туда заплыла, откуда и лодки сносит! Потонуть ведь можешь!

— Лодки сносит, а меня не снесет!

— Страху в тебе нет!

На мостке, возле синих сафьяновых, прошитых серебряной нитью сапожек топтался мужчина лет тридцати, одетый в темный, скромно, но красиво расшитый кафтан и сапоги с лихо загнутыми вверх носками. Он и сам был ладен, под стать своей щеголеватой одежде — высокий, русоволосый, с лицом, обведенным узенькой полоской очень коротко подстриженной бороды. Волосы были тоже довольно короткими и красиво вились над высоким открытым лбом. Суконную, отороченную соболем шапку молодой человек снял и держал в руке.

Купальщица доплыла до того места, где, как она знала, уже можно было достать ногами дно, и встала. Над водой показались ее круглые плечи, облитые белым шелком, мокрым, а оттого почти совсем прозрачным.

— Отворотись, Андрейко! — повелительно проговорила девушка.

— Ты же в сорочке! — он улыбнулся, глядя на нее с нескрываемым восторгом. — Сколько раз мы с тобою в детстве вместе купались…

— Вспомни еще, как под столом в витязя и Полкана[34] играли! Тебе, кажется, восемь было, а мне четыре… А ныне ты не будешь глядеть на то, на что не позволено. Отворотись, не то пожалеешь.

Но Андрею стало, должно быть, обидно — слишком уж повелительно звучал ее голос. Он подступил вплотную к краю мостка и, все так же широко улыбаясь, спросил:

— А что ты сделаешь? Михаилу пожалуешься? Так он тебя же и заругает: видано ли дело, чтоб девица одна на реку ходила, да на виду стражи в одной рубашке плавала?

— Миша знает, что я купаться хожу, — теперь Катерина говорила мягко и весело. — А жаловаться мне нужды нет. И так обойдусь!

С этими словами красавица вновь окунулась и саженками подплыла к мосткам. Здесь тоже было глубоко — когда Катерина коснулась ногами дна, Андрей вновь увидал лишь ее плечи да чуть выступившие из воды полукружия грудей. Все остальное смутно угадывалось сквозь зеленоватое зеркало воды, на которой плясали и переливались блики все выше восходящего солнца.

Катя коснулась руками края мостков, загадочно улыбаясь, посмотрела снизу вверх на Андрея. И вдруг правой рукой ухватила за ногу. Он не успел опомниться, как девушка с мужской силой дернула его на себя. Мужчина ахнул, взмахнул руками и с головой кувырнулся в воду как был, одетый, в сапогах и с шапкой в руках.

— А, чтоб тебя!.. Ну ведьма, Катька!

Андрей барахтался возле мостков, отплевываясь, потом с трудом выловил из воды свою шапку — ее едва не унесло течением.

В это же время Катерина ловко поднырнула под бревна мостков, подтянулась с другой стороны и, взобравшись на них, набросила на плечи свой голубой узорный платок. Когда она встала, платок скрыл ее почти до пят; девушка, покуда ее знакомец выбирался из воды, отвернулась и под укрывшей ее тканью проворно отжала на себе сорочку. Потом, закутавшись, села на край настила и без смущения по щиколотку окунула в речные струи голые ноги.

Андрей вернулся на мостки, кряхтя стащил мокрый кафтан и тоже попытался его отжать. Но добротное сукно, в отличие от шелка, после этого осталось таким же мокрым.

— Ну и почто ты это сделала? — с обидой спросил мужчина, тоже усаживаясь и пытаясь вылезти из сапог, полных воды до краев голенищ. — Знаешь ведь, я бы пошутил-пошутил да и отвернулся, как ты того хотела… За что потешаешься, Катя?

Девушка повернула к нему голову и проговорила уже почти смущенно, ласково:

— Я не потешаюсь над тобой, Андреюшка… Ты — друг мне, а над другом потешаться — грех. Просто не люблю, когда мной командуют.

Андрей вздохнул, справившись, наконец, с одним из сапогов и принимаясь за второй.

— Как же ты замуж-то за меня пойдешь? — спросил он. — Жена ведь мужа во всем слушаться должна.

— Вот когда под венец пойдем, тогда и требуй, чтоб слушалась! — Она повела плечом под голубой парчою. — Да и то меру знай. Я, слышь, читала в гиштории про женщин, что в Европе прославились. Так иные из них сами мужчинам приказывали, и те повиновались. Вот Иоанна д'Арк — целое войско ей подчинялось.

— Ну так ее потом на костре и сожгли, — напомнил Андрей.

— Мужики и сожгли, ироды, — не потерялась Катерина. — Или вот королева такая была, Алинора Английская.[35] Красавица была невиданная, короли, принцы, рыцари к ней один за другим сватались. Она вышла сперва за французского короля и с ним вместе в Крестовый поход пошла — Гроб Господень освобождать. Как рыцарь верхом скакала, в доспехах, в шлеме… Как Иоанна д'Арк… А когда после король ей изменять стал — поехала в Рим, где у них главный архиерей правит, римский папа, и убедила развести ее с изменщиком. И после английской королевой стала.

— Но что в том хорошего? — Андрей положил сапоги так, чтобы в них попадало как можно больше солнечных лучей, расстелил на досках кафтан и придвинулся к девушке. — Разве можно жене супротив мужа идти? Женщине все одно покорствовать положено.

Катя кинула на парня быстрый, колкий взгляд и насмешливо воскликнула:

— Так вот веками и покорствуем! Живем, будто в стоячей воде, — ничего не меняется. В Европе-то все по-иному.

— Больно ты много знаешь об этой Европе… — у Андрея не получалось рассердиться на Катерину. — Может, там и ничего хорошего.

Они сидели теперь почти вплотную друг к другу, но мужчина не решался обнять девушку за плечи. Как-то она и сама опустила руки ему на плечи, потом обвила его шею… Отчего же он в тот раз ее не поцеловал? А на другой день Катерина сделалась совсем другая: была насмешлива, неуловима — за руку взял, и то отняла… Такая уж она, боярышня Катерина Шеина, с ней никогда не знаешь, как говорить, никогда не угадаешь, чего она сейчас хочет.

— Я люблю тебя, Катя! — шепнул, наклонившись к ее уху, Андрей. — Отчего ж не хочешь, чтоб я сватов к дяде твоему заслал?

Девушка обернула к нему лицо, залитое свежим румянцем, тронутое загаром — она никогда не пряталась от солнца, не боялась испортить белизну кожи. Никогда не загорал только маленький белый шрамик на левой скуле, который ее лицо совершенно не портил.

— Время ли сейчас? — Катя говорила серьезно, почти печально. — Дядюшка говорит, вот-вот война будет. Да и все уж про то говорят. Идет на нас войско короля Сигизмунда, значит, быть сече, быть крови. Ляхи на Смоленск нападут, а мы с тобой под венец?

— Одно другому не мешает, — Андрей коснулся ее плеча. — Да и не пойму я тебя, Катеринушка: ты ж любишь Европу эту самую, и жить бы хотела, как они там живут. Так что ж боишься польского нашествия? По-твоему выходит, что пускай бы они нас и захватили!

— А вот это нет! — поспешно ответила Катерина, и в карих ее глазах, и без того полных солнечного блеска, загорелся огонь. — Кто ж это смеет нас захватывать?! Я б хотела, чтоб мы сами научились жить по-иному, а не чтобы нас кто-то учил… Да и не люблю я ляхов.

— Такие же европейцы, как французы твои любимые али немцы! — насмешливо напомнил Андрей.

— Не такие! — девушка нахмурилась. — Во-первых, они с нами одного племени — славяне, стало быть, и все наши причуды славянские в них тоже есть. Да и вообще… Я их всего раза три и видала, но приметила, что уж больно они чванливые. Будто им все кругом должны, да отдавать не хотят.

Такие разговоры возникали между молодыми людьми часто и длиться могли подолгу. Но в этот раз в воротах вновь заскрипела дверца, и показавшийся в проеме человек крикнул:

— Дедюшин! Андрей Савельич! Воевода зовет!

Андрей с неохотой поднялся и насупившись посмотрел на мокрый кафтан и мокрые сапоги:

— Вот что ты натворила! Как я к начальству пойду? В сапоги как влезу?

— Надень мои! — она кивнула на аккуратно стоявшие рядом сафьяновые сапожки. — Они сухие. Если только жать маленько будут.

Андрей, не отвечая, обулся в свое и, подхватив кафтан, ушел под разливы звонкого девичьего смеха.

Катерина вновь повернулась лицом к посаду, раскинувшемся на другом берегу, пощупала на груди сорочку и, убедившись, что та подсохла и уже не будет просвечивать, движением плеч скинула платок. Солнце поднялось достаточно высоко, стало греть, и влажная ткань постепенно отстала от тела, хотя все еще холодила грудь, спину и бедра.

— Что, Катеринушка? — донесся голос караульного со стены. — Спровадила друга сердечного, чтоб сохнуть не мешал?

Катя, не отвечая, встала, закинула руки за голову и прогнулась так, что ее распавшаяся влажная коса почти коснулась мостков.

Оба караульных невольно перевесились через парапет башни. Девушка была далеко от них, но солнце насквозь пронизывало белый шелк рубашки, очертив контур стройного, сильного тела.

— Ах ты, хороша, — выдохнул один из смотревших. — То-то Дедюшин этак вокруг нее увивается.

— Да не про него она, — возразил другой караульный, постарше. — Он ровный, мягкий, а эта егоза — что твой еж: тронешь, не обрадуешься. С ней только воевода управляться и может. Да и то, не будь воевода ей заместо отца, еще неизвестно, слушалась бы его али нет.

— Михайло Борисовича да не послушаться? — младший даже присвистнул. — Вот уж не знаю, кто б и смог…

Девушка надела сарафан, переплела косу, обхватила лоб лентой, ловко, не садясь, обулась. Потом набросила на голову платок, помахала рукой караульным и пошла в крепость.

Миновав площадь с раскинутыми на ней ярмарочными рядами, Катерина прошла мимо стрелецкой слободы, мимо пороховых и оружейных мастерских, в которых последние недели было особенно оживленно — скрип жерновов и перестук молотов раздавались с раннего утра до глубокой ночи.

Главная улица делила землю, окруженную крепостными стенами, строго на две части и вела на запад — это был тракт, ведущий из Москвы в Польшу. Нет, недаром Смоленск называли Ключ-Город.

Ранняя литургия в церкви Успения Богородицы уже началась, и в храме было людно. Вблизи алтаря группой толпились стрельцы и несколько кузнецов-оружейников с изъеденными копотью лицами, но дочиста отмытыми руками. Смоленские дворяне с женами и детьми, семей шесть-семь. И посадские тоже пришли — ремесленники, купцы. На посаде свои церкви есть, да иные любили именно этот храм, любили проникновенные проповеди отца Сергия. Вот и ходили сюда. Несколько высоких дворянок, у которых мужья, видно, с утра при делах, пришли с дочерями и с их мамушками и стояли в своих соболях, точно и не сентябрь на дворе. Стоят, глаза потупили, скромницы, а каблучки-то на башмачках, небось, такие, что едва пальчики до земли дотягиваются!

«Вот опять! — попрекнула себя в душе Катерина. — Сколько я уж каялась батюшке, что вечно сужу людей, осуждаю… А все гляжу на других, да думаю: почему они делают не так, как мне бы хотелось?»

Катя перекрестилась и принялась молиться. Пение церковного хора, возгласы дьякона, слова священника доходили до ее слуха будто бы издали. Она погружена была в свои мысли… а мысли были об Андрее Дедюшине, с которым она (в который уж раз!) обошлась столь насмешливо.

«Помоги мне, Дево Богородице! — одними губами шептала Катерина. — Я ведь люблю Андрея. С самого малолетства знаю его, и он мне всегда другом был. А уж как он меня любит! Но отчего-то я его все мучаю… Уж давно пора сказать: „Засылай сватов!“, но вот все медлю да медлю. С чего? И лет мне уже ой как много — двадцать пять на прошлом месяце сравнялось, девки, с которыми прежде в салки играла, уж по трое-четверо детишек имеют. Скоро на меня никто и не посмотрит — стара стану. И кого же мне желать, кроме как Андреюшку? А что-то колет и колет сердце, будто заноза какая… Помоги, Матушка! Дай сил разобраться, понять, суженый он мне али нет? И если нет, то ждать ли суженого, или, может, судьба мне в монастырь идти?»

Но при одной этой мысли душа девушки взбунтовалась, и Катерина испугалась, представив себя в черной одежде и в клобуке.

«Да какая ж из меня монахиня? — подумала она. — Сама себя то Иоанной д'Арк воображаю, то этой самой Алинорой, да вдруг в монастырь пойду?.. Но разве ж замуж идти не почти то же самое? Все одно уж не видать свободы! Ну почему ж все так заведено, почему?!»

И она вновь принялась молиться, изредка замечая, что вновь приходившие в церковь люди кланяются ей, и отвечая таким же поклоном. Иногда девушке мерещилось во взглядах скрытое осуждение: вот, мол, боярышня, а одна ходит — ни мамушек с собой не взяла, ни, хотя бы для виду, девку сенную не прихватила…

Служба закончилась.

Она вышла из притвора, низко поклонилась образу Богородицы над церковными дверьми… Повернулась — и увидала старуху-нищенку с деревянной плошкой. Нищих на паперти было несколько, но эта старуха выделялась своей улыбкой: она улыбалась как младенец, совершенно беззубым ртом и с ясным, счастливым взором голубых, младенческих глаз.

Катя вынула из висевшего на ее руке бархатного кошелечка медяк, опустила в старухину плошку. Нищенка еще сильнее разулыбалась, осенила Катерину крестным знамением и воскликнула звонким, девическим голосом:

— Поспеши, милая, поспеши! Жених ждет!

Отчего-то эти слова ошеломили Катю. Ее будто захлестнуло волной радости, какого-то непонятного, светлого предчувствия.

— Какой еще жених… — прошептала она. — Андрей-то? Так он меня всегда ждет, чего ради спешить?..

Но при этом она почти бежала вверх по улице, даже подол сарафана подхватила выше, чем то дозволяла пристойность: сафьяновые сапожки стали видны целиком, даже белые полоски голых лодыжек мелькали порой над ними.

Письмо Артура Роквеля

Влетев в палаты смоленского воеводы, девушка снова поступила «не как положено» — пошла не на свою половину, а прямиком в покои дяди. Она знала, что Михайло Борисович может быть этим недоволен, однако, как обычно, только нахмурится и вздохнет.

Поднимаясь по узкой лестнице на второй этаж, Катерина услыхала голоса. Говорили двое — Михаил и еще кто-то. Впрочем, другой голос она тотчас узнала. То был старший сокольничий воеводы и по совместительству губной староста Смоленска — Лаврентий Логачев. Он пользовался прочным доверием Шеина, был вхож к нему во всякое время. Многие в Смоленске дивились: отчего строгий воевода оделяет таким доверием этого невзрачного, неречистого человека, не то простодушного, не то, наоборот, хитрого… Впрочем, Катерине Лаврушка нравился. Не внешностью, конечно: был Логачев лыс как коленка, а на глазах почти всегда носил круглые стеклышки. Но лишнего не скажет, вопросов глупых не задает, не подобострастен, как иные, и не нагл, как некоторые. При этом каким-то невероятным образом он умудрялся знать все и обо всех, как в самом Смоленске, так и по округе. И все, что он узнавал, неизменно доходило до воеводы.

Замедлив шаг, девушка невольно (а может, и нарочно) подслушала их разговор.

— Не скажи! Хуже, чем кость в горле Ключ-Город для Сигизмунда, хуже. Точно ли по Витебской дороге идет? — спрашивал Шеин, видимо, шагая по горнице взад-вперед — его голос звучал то громче, то тише. — Все войско по одной дороге?

— Вся рать королевская, — ответил Логачев. — Не сомневайся, Михайло Борисович, не сомневайся! Мои соколы далеко летают и все видят.

Михаил весело фыркнул:

— Хорошие у тебя соколы, Лаврушка, говорящие. Ну и что они еще рассказали?

— Рассказали, что первым к Смоленску прибудет канцлер литовский Лев Сапега. А сам король с гетманом Жолкевским на день отстают… Но здесь все будут. Воинских людишек у них двенадцать или тринадцать тысяч. Еще казаки на подходе, тысчонок десять. Эти не Бог весть какие бойцы — строя не знают, никого не слушаются, но для осады сгодятся.

— Значит, и ты думаешь, что осады не миновать? — быстро спросил Михаил.

— Приступом-то им нас не взять, Михайло Борисович!

— А знает Сигизмунд, что из четырех стрелецких приказов в крепости один остался?

— Уверен, что знает.

— Да ты никак?..

— Что ты, воевода, побойся Бога! Что ж, я переметчик что ль? О таких вещах по всякому становится известно.

— Думаешь, клюнет Сигизмунд?

— Должен!

— Ах, риск велик… Пока ж наших будет один на десять, если их казаков и наших обученных посадских не считать… Городовых дворян почти пять сот, да приказ стрелецкий четыре ста. Пушкари, затинщики, посадская стража…

— До зимы, как ты говорил, продержимся, Михайло Борисович. Это запросто.

— Кабы боле не пришлось, Лаврентий… Людей мало. До тебя у меня Дедюшин был — я ему приказал волости потрясти, пока время есть. Что-то дворянское ополчение задами к имениям поприрастало, будто войны давно не было. Кстати, часом не знаешь, чегой-то Андрей Савельич весь мокрый, словно кот из колодца вылез?

Логачев развел руками, виновато сверкнув очочками.[36]

Михаил вдруг умолк, потом возвысил голос:

— А ты, Катя, не знаешь? Вошла бы ты уже! Али думаешь, я не слыхал, как твои сапожки по ступенькам простучали? Подслушивать-то зачем?

— Я не подслушивала, Миша! Как Бог свят, только-только поднялась, дух переводила. Да поди пойми чего из вашего военного разговора…

Катерина вбежала в просторную горницу, освещенную утренним солнцем, свободно входившим через открытые окна.

Они с Михаилом очень походили друг на друга, хотя, на первый взгляд, казались разными. У Кати волосы были каштановые, а у воеводы светлые, как зрелые пшеничные колосья. Однако и у него, и у нее в волосах блистало золото, а глаза были совсем одинаковые — карие с солнечными искрами, которые у него делались ярче, когда он злился, а у нее — когда она радовалась. Оба вышли рослыми, шеинской породы, при этом Катерина все равно была Михаилу только по плечо.

— Мишенька, неужто ляхи и впрямь уже идут на нас? — голос Кати невольно дрогнул.

— А ты надеялась, Сигизмунд передумает? — с ласковой усмешкой воевода легко приподнял ее и поцеловал в лоб. — С переходами да остановками через три-четыре дня здесь он уже будет… Так, Лаврушка?

— А как иначе? — с показным простодушием развел руками вездесущий сокольничий. — Шли бы немцы, так в два дня были б — у них, как у римлянских легионеров, все споро да скоро. А ляхи, извиняюсь, не покушавши да не проспавшись, в поход не выступят. Времечко-то у нас в самом деле есть, да не ахти какое!

— И что же теперь? — овладев собой, Катя даже улыбнулась. — Я слыхала, нас вдесятеро меньше будет, чем ляхов…

— Ну, это Сигизмунд пусть так считает. Всего-то ему не ведомо. Нам только лучше — пусть задачку — крепостишку-то взять — полагает легонькой, на один зубок! — Михаил ответил на улыбку племянницы такой же улыбкой, но его глаза оставались серьезны. — Чем больше они положат голов под нашими стенами, тем государю Василию легче будет Москву от них оборонить… Ты ведь не боишься, Катеринушка?

— Кто? — девушка задорно вздернула свои смоляные брови. — Я-то? Да когда ж я боялась-то, Миша?

Лаврентий смотрел на них и улыбался в свою негустую, рыжеватую с проседью бороду. Ему, как и многим во граде Смоленске, очень нравилась племянница воеводы, однако же он отлично понимал, что ягодка эта не про его лукошко, и просто любовался ею, ничуть не завидуя Дедюшину. Впрочем, проницательный Лаврушка догадывался, что завидовать «Андреюшке» особо и нечего.

— Воевода! Михайло Борисович!

Крик донесся с лестницы, и почти тотчас в комнату ввалились, толкая и отпихивая один другого, двое стрельцов.

— Что такое? — Шеин слегка отстранил прильнувшую к нему племянницу. — С чего крик?

— Ляха поймали, воевода, литовского человека! — завопил один из стрельцов. — Пер по дороге, точно за ним лешие гнались! Через одну заставу прорвался, окаянный, а на другой едва скрутили!

— Хороши у тебя, Мокей, стало быть, караульные на заставах, что один лях прорвать может! — отрезал Шеин. — А с чего вы взяли, что это лях?

— Так ведь, воевода, на нем и справа вся польская, и конь в польской сбруе. Кто ж, как не лях? Но по-нашему разумеет. К тебе вести требует. Но мы и сами б к тебе привели лазутчика…

— Не скажи, лазутчик прямо на заставу не пер бы, — ухмыльнулся Шеин. — А на вторую подряд тем паче. И уж точно не отправился бы в разведку в польском платье… Ладно, разберусь. Давайте его сюда!

После отчаянной возни на лестнице перед воеводой возник рослый человек в висевшем на нем мешком голубом польском жупане, со связанными за спиной руками и с нахлобученным на голову стрелецким алым колпаком. Его умудрились натянуть до кончика носа, так что оставался виден лишь бритый подбородок.

— Вот он, супостат! — рявкнул стрелец, ранее доложивший Шеину о поимке лазутчика. — Стой, пес неправославный, стой! Хотел к воеводе, вот и привели тебя к воеводе, чего ж лягаешься да бодаешься?

— Это кто тут неправославный?! — прогнусавил из-под колпака пленник. — Не обзывайся, не разобравшись!

— Замолчали оба! — приказал Шеин, приблизившись к стрельцам и их добыче. — И у кого ж из вас, ребята, башка-то такая здоровенная? Давай, головастый, снимай с парня свою шапку, не то растянется и носить не сможешь.

Стрелец потянул за верхушку колпака.

— Нос мне оторвешь, ирод! — завопил пленник.

Стоявшие в сторонке Логачев и Катерина с любопытством наблюдали за происходящим. Кате лишь до поры удавалось сдерживать смех. Когда воины уже вдвоем принялись стаскивать колпак с головы «лазутчика», а тот, взвыв от боли, начал крыть их в самых виртуозных выражениях, девушка залилась хохотом, прикрыв лицо рукой.

— Поди-ка отсюда, Катерина! — обернулся к ней воевода.

— Как же я выйду, когда они всю дверь перегородили? — возразила Катя. — А что бранятся, так нешто я брани не слышала — чай, при крепостях да заставах всю жизнь.

— Прошу прощения! — прогундело из-под шапки. — Я ж не знал, что тут женщина. А-а-а, ухо мое, ухо! Развяжете, убью ведь!

— Вот так лазутчик! — ахнул пораженный Михаил Шеин, когда колпак, наконец, поддался. — Гришка! Колдырев! Никак ты?!

— Еще как я! — торжествующе улыбнулся тот. — Здравствуй, воевода!.. Только вот обнять тебя не могу.

— Развязать! — скомандовал Шеин ошарашенным стрельцам. — Этого «поляка» я много лет знаю. Это ж Дмитрия Станиславовича, старого воеводы сын, можно сказать, приятель мой… Давайте-давайте, развязывайте, а то он за вашу «ласку» точно кому в ухо даст.

Но Григорий вдруг разом растерял свою злость. Причиной тому был нечаянный взгляд, который он кинул через плечо Михаила. Платок соскользнул на плечи Катерины, и солнце, освещавшее девушку сзади, обвело золотом ее голову. Она встретилась с Григорием глазами, неожиданно залилась краской, что с нею случалось редко, и уже без приказа Шеина поспешно выскользнула из комнаты. Григорий же принялся растирать занемевшие руки.

— А теперь, — проговорил Михаил, — скажи мне, наконец, с чего ты ко мне так вот заявился? По-человечески нельзя было?

— Нельзя, — Колдырев прямо посмотрел в глаза воеводе. — Не все ж меня здесь, как ты, знают. Могли задержать, могли к кому-то другому отвести, не прямо к тебе. А время дорого.

— Почему?

Григорий оглянулся на стрельцов и Логачева:

— С глазу на глаз надо бы поговорить, Михайло Борисович.

— Ладно, — Шеин махнул рукой стрельцам. — Ступайте, братцы. А тебя, Лаврентий, я попрошу остаться. Ну, так что за пожар?

— Ляхи на Смоленск идут! — выдохнул Григорий.

— Эка невидаль, — усмехнулся Михаил. — Это уж вся округа знает — вон, крестьяне села покидают. Смотри…

Шеин достал из-за пазухи книжечку со своими записями, полистал.

— Ждали Сигизмунда под Смоленском к Спасову дню,[37] а как Спасов миновал, Лаврентий доложил, что к Оспожнему дню[38] объявится… Как этот мерзавец войну нам объявил, очередной наш «вечный мир» с Польшей порвал, так все отслеживается, Гриша.

— Пятнадцатого сентября он будет — выпалил Григорий. — На Никиту Бесогона.

— Думаю, шестнадцатого, — уточнил Лаврентий. — И сперва Лев Сапега подойдет, а потом уж король.

— Не с этим же ты очертя голову пер, сквозь заставы ломился? — спросил Шеин.

— Ну… И с этим тоже, конечно… Хорошо, что знаете… Но… Ехал я сообщить, что у тебя, господин воевода, в подвалах крыса завелась.

— Кто? — изумился Шеин.

— Крыса. Немцы так говорят, да и нам, похоже, сие выражение понадобится.

Теперь уж Колдырев запустил руку под жупан, под рубаху и вытащил сильно помятый свиток.

— Вот. Я возвращался в Россию. Ехал через Оршу. Там вышел случай, до которого щас дела нет. Но только при одном негодяе-поляке… покойнике… оказалось вот это письмо.

Григорий принялся разворачивать свиток, но из него тут же выпал другой.

— Тьфу ты, я и забыл! — Колдырев поспешно поднял бумагу. — Это я для сохранности одно письмо в другое завернул. А это как раз послание, которое вез поляк. И не от кого-то, а от короля Сигизмунда Третьего Вазы.

— Дай! — Шеин пробежал письмо глазами и протянул Логачеву.

— Глянь-ка, Лаврушка.

— «Милостивый государь! — стал вслух читать Лаврентий. — Все еще с надеждою и нетерпением ждем обещанного Вами плана подземелий крепости С., коий Вы обещали выслать…»

Сокольничий запнулся и дальше читал молча; лицо его, как и лицо Шеина, делалось все более напряженным.

— Кто? — воевода уперся взором в лицо Логачева. — Кто может быть этой крысой, а, Лаврушка?

Тот сверкнул очками.

— Знал бы — переметчик бы у меня в подвале на дыбе висел. А кто… Полный план крепости может составить любой стрелец. Но вряд ли это имеет в виду Сигизмунд. Сколько иностранцев через Смоленск проезжало и кем они на самом деле были — Бог весть. Думаю, речь о тех внешних укреплениях, что ты этим летом ставил. Вот это действительно тайна. Полный список всех, кто доступ имел, сей же час представлю.

— Таких не много, — сдвинув брови, кивнул Шеин. — Хотя, судя по этому письму, плана у короля пока нет.

— Если письмо было одно. И если это попало к нам случайно.

— Да нет, пожалуй… Слишком сложно.

— А я бы проверил.

— Твоя воля. Действуй.

Логачев шагнул было к двери, но вдруг обернулся и, глядя прямо в глаза недавнему пленнику, спросил:

— А что за второе письмо у тебя, боярин? Взглянуть нельзя ли?

Колдырев протянул свиток, который перед тем небрежно сунул за пазуху.

— Только это ничего не значащая писушка, весточка от англичанина, с которым я от Посольского приказа ездил, его другу московскому.

— Говоришь не значащая, пусть так оно и будет, Григорий Дмитриевич. — Логачев улыбнулся как-то особенно ласково. — Только мне любопытно стало, отчего на сем свитке углем да по-латыни слово «Смоленск» начертано?

— А! — Колдырев рассмеялся. — Это и вовсе не к делу. Это я девице одной объяснить пытался, откуда родом. Польке одной.

Он помолчал и зачем-то добавил:

— Крысе.

Шеин удивленно взглянул на него. Григорий совсем смешался:

— Так ее звали. Крыштина, наверное.

Лаврентий между тем развернул письмо и впился в него взглядом.

— Хм! Еще более любопытно…

— Что еще-то? — не понял Григорий. — Ничего особенного. Ты по-английски говоришь?

— Что ты, боярин! — замотал головой Логачев. — Откуда мне знать такие премудрости? Просто гляжу: здесь то же самое написано, что и с другой стороны.

Логачев поймал обращенные на него недоуменные взгляды и, снова развернув письмо, показал его Михаилу:

— По-аглицки читаешь, воевода?

— А то ты не знаешь. Нет, конечно.

— Ну, так пускай Гриша нам прочтет. Не по-нашему, а по-ихнему. Прочти, сделай милость!

Воевода кивнул, и Григорий, пожав плечами, стал читать:

«Such a rare and long-awaited opportunity to send a message to you!

My dearest friend, don't worry about me, it seems all my troubles and misadventures are over now.

Other people here are so kind, I'll never forget their helping hands and generous hearts.

Let me believe, this letter finds you well.

Every time I remember your cordiality I want to thank you so much for the help and advice you have shared with me in the past.

Now I want to say that you were absolutely right, a picture paints a thousand words.

Sapienty sat, but Lord, why do we have such a hard time growing wise?

Keep healthy and be happy, my precious friend…»

Колдырев читал по-английски про себя, а вслух — сразу же переводил.

— Ну вот, — свернул он свиток — сущая безделица.

— Вот-вот! — Лаврентий быстро потер лысину рукой туда-сюда, как нередко делал, озаренный важной мыслью. — И я-то думаю: с чего это англичанин просит везти в Москву письмо с такой-то безделицей? Попросил бы на словах поклон передать, да еще то-то и се-то добавить. Ан нет!.. Глянь еще раз на бумажку-то, боярин Григорий. Ничего не примечаешь?

— Нет, — уже в полном недоумении ответил Колдырев.

— Михайло Борисович, а ты глянь-ка?

Шеин посмотрел на строки письма, вгляделся, прищурился — и вдруг ахнул:

— Вот так штука!

— То-то, — весомо сказал Лаврентий. — Григорий Дмитриевич, видно, не уразумел, потому как язык сей знает и читает на нем. А мне-то и тебе, воевода, легче: мы просто буквы видим, закорючки нерусские.

— Мне кто-нибудь объяснит, что вы там такое видите? — почти возмущенно воскликнул Колдырев.

Воевода чуть помедлил, будто бы сомневаясь, но потом все же протянул ему бумагу:

— Посмотри внимательно, Григорий. Смотри на буквы, с коих предложения начинаются.

Колдырев вслед за воеводой не удержался от изумленного возгласа. SMOLENSK!

— А это как ты объяснишь, Гриша? — негромко спросил Шеин.

Посадский голова

(1609. Сентябрь)

«А что же это я? Столько раз бывал в Смоленске, с воеводой встречался и в Москве, и здесь. Не раз с ним беседовал, а племянницу его вроде в первый раз сегодня увидал…»

С этой мыслью Григорий проснулся.

Странно, что первой была мысль об этой освещенной солнцем девушке, которая сразу и убежала, а не о той мучительной загадке с письмом англичанина, которую они, как ни бились, распутать не смогли. А может, и не странно…

Шеина Григорий действительно знал хорошо. Познакомился лет пять назад, когда Михаил, уже известный и заслуженный, несмотря на молодость, воин, служил в чине окольничего в Москве. В году тысяча шестьсот седьмом от Рождества Христова Шеин, показавший немалую отвагу в государевом походе,[39] получил назначение воеводой в Смоленск. После Колдырев-младший успел не раз побывать в гостях у отца, ездил из Сущева в город и виделся с Михаилом. Тот бывал ему неизменно рад — что-то нравилось воеводе в щеголеватом молодом придворном, к тому же он глубоко уважал старика Колдырева.

О том, что у Михаила живет племянница, Гриша слыхал, и не раз. Но видеть ее и впрямь не видел — такую красавицу приметил бы уж наверняка.

Около постели он обнаружил сложенную на лавке свежую одежду. «Явно своим платьем воевода поделился», — думал Гриша, вдеваясь в новенькую синюю рубаху с расшитым воротом и рукавами, натягивая нарядные штаны и кафтан темного сукна. Плечи ему были широковаты, а кафтан длинен. Он привык следить за внешностью, а в последнее время что-то вся одежка ему доставалась великовата — то от безвестного польского десятника, то от московского боярина на смоленском воеводстве.

— А где воевода, служивый? — спросил Григорий, выходя из нижней горницы, у стрельца — из тех самых, что совсем недавно приволокли его скрученным прямиком к Шеину.

Стрелец легонько попятился, возможно, памятуя про возможность получить за обиды от недавнего пленника «в ухо», но гость явно был настроен дружелюбно.

— На стене, где же ему быть, — сообщил воин. — Михайло Борисович весь день крепость обходят. Сперва все подвалы да погреба проверяли, а ныне как раз на стены пошли. Говорили, закончат обход на Фроловской башне.

— Мне туда можно? — встрепенулся Григорий.

— А с чего ж нельзя? Раз у воеводы к тебе доверие.

Колдыреву повезло, что ему сразу указали, к какой именно из башен направился Шеин со своими помощниками, не то он мог бы долго блуждать вдоль стен красного кирпича.

Мальчишкой он не раз приезжал с отцом наблюдать за грандиозными работами. На строительство со всей страны сзывались каменщики, кирпичники, гончары; вокруг будущей крепости заработали кирпичные мастерские; камень и известь свозили в Смоленск отовсюду…

Деревянная, дубовая крепость в Смоленске существовала еще при Иване Грозном, но в тысяча пятьсот пятьдесят четвертом году сгорела дотла, и решено было возвести крепость каменную. Да какую! Дмитрий Станиславович с самого начала говорил, что это будет «всем твердыням твердыня»… Для создания крепости из столицы приехал главный московский зодчий Федор Конь.[40] И сделал все, дабы новая твердыня стала неприступной.

Основание стен уходило в землю на две сажени.[41] Вверх стены поднимались где на шесть, где на семь, а где и на девять саженей. Толщина же стен… Григорий сам не видел, но много раз слышал, что Годунов, принимая крепость, объехал всю крепость на тройке — поверху!

Тридцать восемь могучих башен, поровну круглых и четырехугольных, венчали стену длиною в шесть с половиной верст. Высочайшая из башен находилась над Фроловскими воротами, к которым вел мост через Днепр, и служила как бы парадным въездом в Московское царство. Была построена она по образу и подобию Фроловской башни Московского Кремля, получившей в народе название Спасской. Завершалась башня смотровой вышкой о четырех каменных столбах, прозванной смолянами «чердачком». И уж над ней в небе парил большой двуглавый орел.

Орел был черный, с позлащенными коронами, скипетром и державой. А сама крепость была красной и белой — по цветам кирпича и белого камня, из которых сложена. Кое-где прясла[42] и башни белили, добиваясь удачного сочетания двух цветов. Красива была крепость! После окончания строительства польским и литовским торговым людям запретили въезд в Россию, кроме как через Смоленск. Смотрите, паны, удивляйтесь, запоминайте да рассказывайте потом — какова она, современная Россия.

Но все это видимое великолепие содержало в себе ряд совсем не бросавшихся в глаза вещей, которые, собственно, и делали твердыню неприступной. Вот, скажем, соотношение вышины, толщины и длины стен. Их вроде можно было б сделать и повыше. И зачем было огораживать красной стеной луга и овраги, которые по-прежнему занимали большую часть Смоленской крепости?

Вот только — сколько неприступных твердынь со славной историей и с уходящими в небеса отвесными стенами бездарно пали по всей Европе, когда вражеская артиллерия начинала бить по одному участку? Один пролом сразу рушил всю оборону, и пятачок внутри крепости немедленно заполнялся чужими солдатами. В Смоленске так быть не могло. Если бы врагу и удалось пробить осадными орудиями брешь, это, конечно, осложнило б положение осажденных, но роковых последствий бы не имело. Жолнеров и ландскнехтов у пролома встретят переброшенные сюда стрельцы, а со стен и башен врага на подходе будут все так же поливать ядрами и свинцом. Еще попробуй доберись через огненный вал до этой окутанной кирпичной пылью и пороховым дымом дыры. А проделать сразу несколько таких дыр — никакого пороху не хватит.

Высота стен в качестве главного преимущества обороняющихся уступала место их длине, старые европейские города ставили — у кого были деньги — новые стены вокруг старых, и Смоленск тут обгонял свое время. Построенный через сто лет после Московского Кремля, он имел протяженность стен в три раза большую.

Что же до толщины, то тут надобно идти… в глубину. Если бы Григорий не был свидетелем строительных работ, он бы и представить себе не мог, какое это сложное сооружение — смоленская Стена. Не стеночка кирпичная какая-нибудь! В котлован забивались дубовые сваи — а сперва рыли этот самый котлован. Дуб не гниет, напротив, с годами становится прочным, как металл. Выступающие части свай засыпали глиной, трамбовали, в получившуюся площадку забивали новые сваи, а поверх клали врубленные друг в друга бревна и засыпали получившиеся клети смесью земли и щебня. Дело долгое, трудоемкое, а ведь собственно стена — каменная кладка — еще и не начиналась!

Григорий, конечно, не знал этого тайного правила всех создателей крепостей, а вот государев горододелец Федор Савельевич Петров, прозванный в народе за силу и трудолюбие Конем, следовал ему неукоснительно: защищая других, защищай себя. Подкопаться под такую основу, конечно, можно — все возможно в этом свете, — но сделать это незаметно, неслышно… Нет, нельзя!

Дальше под землей шел фундамент из белого камня, составленный, как пирамиды, из больших блоков, и так же сужавшийся к верху. Низ стены тоже был белокаменный, а дальше шла кирпичная кладка. Точнее, две вертикальные — в несколько рядов кирпича — стенки, пространство между которыми заполнено осколками белого камня, булыжниками, битым кирпичом и каменными ядрами, залитыми известью. Все это называлось бутом и гасило удар пушечного ядра. Если бы из пушек удавалось разбить внешнюю кладку… А кирпич, в отличие от камня, крошится, забирая силу удара… Но если бы внешнюю кирпичную оболочку вражеские пушки и сумели пробить, то потом их ядра просто увязали бы в стене.

И это только снаружи она казалась устроенной просто. Снаружи была бело-красная вертикаль, увенчанная прямыми зубцами-мерлонами (на башнях, наоборот, красовались традиционные московские «ласточкины хвосты»), с двускатной крышей в две доски вдоль прясел. Изнутри же стена больше всего напоминала трехэтажный густо населенный дом. У каждой бойницы в толще кладки была выложена своя камера — место для затинщика, стрельца с тяжелой пищалью для стрельбы «из-за тына», или для пушкарей. На второй ярус вели приставные лестницы.

И все это огнестрельное хозяйство перекрывали арки — главный секрет великого мастера. Откуда крестьянский сын Федор Конь знал законы сопротивления материалов неведомо, но только арочные пролеты в стене устроил он вовсе не для красоты. Такая структура гасила пушечные удары еще лучше бутовой смеси.

Уже живя в Москве, Гриша часто слышал, как бывалые полководцы дивятся смоленскому чуду, называя крепость не только лучшей в России, но и в Европе тоже. Однако на все его вопросы касательно нужности столь циклопического сооружения — ведь не только же с этого направления России грозит опасность! — внятного ответа получить он не мог. Все отделывались рассуждениями о «главной опасности, исходящей именно с Запада», об «изменении характера современной войны» и тому подобными излишне мудреными для юного ума фразами… Но ответить внятно никто не смог. И Григорий спрашивать перестал.

Поднявшись на площадку Фроловской башни, Средняя высота крепостных башен Смоленска была 20–22 метра. Фроловская башня возвышалась на 33 метра и была, кроме всего прочего, прекрасным обзорным пунктом.] Колдырев действительно застал там воеводу в окружении других воинских начальников. Всего там собралось не менее двадцати человек, но площадка была достаточно просторна.

— Что же, и не спал вовсе, Гриня? — хмуро приветствовал Шеин поднявшегося к нему гостя. — Присоединяйся, что ли… Ну что, Горчаков, и от Веселухи до Заалтарной у нас слабых мест нету?

— Чаю, что ни с какой стороны нет! — отозвался князь.

— Не скажи! Беспокоят меня восточные башни, вообще все это направление. Даром, что к Богу да к Москве всего ближе.

Никакого плана руководству смоленской обороны было не нужно: крепость лежала как на ладони.

— Там скрытно к стене можно подойти… В общем, князь, как мы ране говорили: особое внимание востоку. С этим закончили пока. Теперь ты, Безобразов. Роспись по пушкам. Поправил?

— Готово дело!

— Как у тебя все споро. Люблю. Проверять не стану, но что у нас теперь, например, на… — Шеин повернулся в противоположную сторону, к западу. — Вот, на круглой Богословской башне. Зачитай.

— Читать мне не надобно, я и так помню… — Безобразов протянул Шеину бумагу. — Проверяй. В подошвенном бою тюфяк двух пядей с торелью, к нему ядер каменных три ста, пушкарь к нему Ивашко Цуриков… В этом году одну дочь Иван замуж выдал, еще три осталось… В среднем бою две пищали затинных. Выше того, в другом среднем бою, пищаль девятипядная. В верхнем бою, в зубцах, две пищали московских полуторных, к ним три ста ядер.

Все эти слова много говорили для каждого из собравшихся на смотровой площадке, но не для Григория. Он отвлекся и теперь наблюдал за красивым, хотя и бессмысленным действом внутри крепости. Вероятно, там проходил смотр стрельцов.

В своих алых кафтанах, в полном вооружении, они выстроились на зеленом лугу в четыре ряда. Четверка стрельцов делала три шага вперед, втыкала бердыши древками-ратовищами в землю, и, используя их как упор, клала сверху пищали-ручницы. Потом слаженно все четверо подхватывали свое холодное и огнестрельное оружие и бегом возвращались меж рядов в конец строя. Их место уже занимала новая четверка, а строй делал два шага вперед.

Так продолжалось бесконечно. Когда одни стрельцы занимали свое место в конце ряда, другие бежали вдоль строя, а третьи впереди как раз управлялись с бердышами и пищалями.

По небу плыли цепи кучевых облаков, и по земле бежали полосы света и тени. Когда стрелецкий строй оказывался на солнце, то алые кафтаны начинали в нем просто гореть, а отделка ножен и лезвия бердышей — пускать во все стороны солнечные зайчики.

Понятно, что такие учения вызывали полный восторг у обитателей крепости, и колонна стрельцов была окружена полукольцом зрителей. Григорий подумал, что накануне встречи с неприятелем главную военную силу можно было бы занять чем-нибудь более полезным, чем этим странным спектаклем, напоминающим детскую игру в «ручеек». Впрочем, для поднятия духа у народа…

А Безобразов, ведавший помимо всего прочего пушечным хозяйством, наконец, заканчивал:

— В том же верхнем бою пищаль двухсаженная Ругодивская, что взята с казенного двора от верхних пороховых погребов, весу в ядрах двенадцать гривенок. Там же три человека с ручницами.

Шеин расхаживал туда-сюда по площадке и кидал вопросы:

— Сколько ядер к пищали девятипядной?

— Тож три ста.

— А весу в ядре?

— В ядре четыре гривенки.

— Как зовут дочек Ивашки?

Безобразов недоуменно воззрился на Шеина:

— Старшую, кажется…

Взрыв здорового мужского хохота не дал услышать имя старшей дочери пушкаря. Безобразов, махнув рукой, охотно присоединился к товарищам. Причем заржал с такой нечеловеческой силой, что, казалось, башня закачалась.

— Снова повторю: будь за пушки покоен, воевода, — сказал он, отсмеявшись. — Все проверены, пристреляны, вычищены — ни одна не подведет. Все двести две наизготове. По прошлой росписи было сто девяносто, ты помнишь, но третьего дня с посадского острога еще дюжину вывезли. Знаешь, Михайло Борисович, мне даже хочется поглядеть, как поляки будут вертеться на сковородке, которую мы для них раскалим…

— Поглядишь. Теперь последнее. Скажи-ка мне, Горчаков… — Шеин вдруг замялся. — Посадских оповестили, что всем в крепости быть надобно?

— Оповестили… — Горчаков смотрел не в глаза воеводе, а в сторону Смоленского посада, раскинувшегося на другом берегу Днепра. — Сказано было всем, что подожжем.

Григорий мысленно охнул. Уж не ослышался ли он? Шеин собирается поджечь посад?!

— И как народ это выслушал, Петр Иванович? — негромко спросил Шеин, глядя в сторону.

— Ну, как-как, — второй смоленский воевода лишь пожал плечами. Что он сам думает о грядущем поджоге, было непонятно. — Бабы ревут, конечно, но это уж им так Бог велел… Хуже с некоторыми мужиками.

— С какими?

— Из купечества сильно недовольны. Да не просто недовольны… Криком кричат! — Горчаков резко повернулся к Михаилу. — К чему, мол, дома жечь, добро изничтожать? Кто не захочет жить под ляхами, пускай, дескать, уходит в крепость!.. Нам же — ляхи так ляхи, лишь бы жить при своем кровном. Больше, конечно, готовы уйти, но терема чтоб не трогали. Мол, даст Бог, ляхов погонят, можно будет к себе вернуться.

— Это что ж, измена, Горчаков?! — с яростью воскликнул Шеин. — Это когда ж на Руси врагу города дарили? Они хоть понимают, что и крепость, и посад вместе нам не удержать? Понимают ли, что все едино придется пушками тот посад разбивать? Ежели поляк тут задержится, как можно ему дома для постоя и роздыха оставлять?!

Колдырев стиснул зубы: а ведь прав воевода. На сто кругов прав…

— Кто-то понимает, а кто-то и нет! — вместо Горчакова ответил Шеину один из стрелецких сотников. — Я вон тоже посадский. Жена, дитев семеро… Так моя Матрена слова худого не сказала, спросила лишь, можно ли с собой корову взять. А у кого мошна — тому смерть тошна… Более всех горланил посадский голова.[43]

— Никита Зобов?

Шеин изумленно воззрился сперва на стрелецкого сотника, затем на Горчакова. Тот лишь сокрушенно кивнул.

— А что же Зобову-то неймется? — воскликнул Михаил. — Или у него богатств не хватит новый терем опосля отстроить?

Ни Горчаков, ни кто другой из соратников смоленского воеводы не успели ему ответить. Оттолкнув Григория, ставшего как раз возле выхода с лестницы, на верхнюю площадку башни вылетел краснолицый рыжебородый стрелец:

— Боярин-воевода! Посольство к тебе из посаду!

— Посольство-о? — резко обернулся Шеин.

— Посадский голова, купец Зобов, с ним двое других купцов… и еще народ какой-то. Всего полтора десятка. Шумят, требуют, чтобы ты к ним спустился.

— Помяни черта… А сами подняться не могут? Раздались больно — лестница им узка?

— Так говорят — у тебя тут и без них народу полно…

— Откуда знают? — Михаил подступил к стрельцу вплотную так, что тот попятился. — Кто им докладывал?

— Не ведаю, Михайло Борисович! Они, покуда сюда шли, со многими говорили.

Воевода перевел дыхание. Стоило немалого труда овладеть собой… однако овладел. С легкой усмешкой обернулся к соратникам, затем подмигнул стоявшему в стороне Григорию:

— Вот так вот, православные! Еще и война не началась, а уж людей теряем. Жадность бьет пострашнее пушек, — и добавил, поворотившись к рыжебородому стрельцу: — Спускайся да скажи Зобову, что я к ним сходить не собираюсь — у меня на стенах дел до вечера. Хотят — пускай поднимаются, выслушаю.

Когда посадское посольство все-таки показалось на площадке, двое крепких молодцов из логачевских «соколов», державшиеся до сих пор незаметно, выдвинулись по правую и по левую руку от воеводы, встав на шага полтора впереди него. Каким-то образом им при этом удавалось оставаться незаметными. Купцы в отороченных мехом кафтанах долго отдувались. Старший из всех, посадский голова Зобов, дородный пятидесятипятилетний мужчина с красиво седеющей русой бородой, достаточно почтительно, но не особенно низко поклонился воеводе.

— Здрав будь, Михайло Борисович!

— Здрав будь и ты, Никита Прокопьич. Какая до меня нужда?

— Так ведь ты ее ведаешь.

На широком, покрытом легким загаром лице Зобова появилась, блеснув в бороде, чуть насмешливая улыбка.

— Не скажи, — голос Михаила Борисовича был теперь совершенно спокоен. А взгляд пылал.

— Побойся Бога, воевода! — воскликнул купец. — Сам знаешь, как народ наш тебя уважает… Но можно ли творить тобой задуманное?! Дотла выжечь город, и людей без крова оставить! Где же видано такое?

Шеин, в свою очередь, усмехнулся:

— И крепость, и посад нам не удержать. Что ж, предлагаешь целый город врагу на блюде предподнесть? Подарить им дома, укрепления, подпустить к стенам крепости?! Может, скажешь и пушки вернуть на посад?!. Не по прихоти же своей я так поступаю, господа купцы, но только по последней необходимости.

Спутники Никиты Прокопьевича Зотова боялись встречаться взглядами с воеводой… Но один из купцов, тот, что помоложе, решился:

— А ежели сперва, как в купецком деле принято, выслушать условия, кои польский король поставит? Ему ж Москва нужна, да и идет он на Русь не землю нашу завоевывать, а смуту прекратить… Сам сказал, а слово королевское — что купецкое. Если он пообещает, что город нам оставит, не разграбит, не тронет людей, так отчего ему и не открыть ворота?

— И ключи от города сдать?! — голос Шеина вновь дрогнул от ярости, рука против воли сдавила рукоять висевшей у пояса сабли. — И присягу, государю данную, нарушить? И веру православную на чужую поменять?!

— Да разве Сигизмунд того требует? — возвысил голос Зобов. — Ты, Михайло Борисыч, его «Мемораднум» — тьфу, слово бесовское — хоть читал? Обещает Сигизмунд церкви православные не трогать. Он, может, и вообще оставит Смоленск в покое, ежели мы сами воевать не начнем!

— И пойдет мимо нас преспокойно на Москву? — Тут Михаил в упор посмотрел на Зобова, но тот до поры до времени выдерживал жгучий взгляд воеводы.

— Но в Москве-то — смута! — подал голос еще один купец. — Многие не только в народе, но и бояре — ропщут на Шуйского. Может, Сигизмунд и впрямь навел бы там порядок?

— Чей порядок? — резко обернулся к купцу Михайло Борисович. — Свой? Али не помнишь ты, что послы польские заявили Годунову, когда он на престол вступил? Прямо ведь сказали ему: отдай, царь Борис, княжество Смоленское нам! А Самозванец чем похвалялся, тоже забыл? Обещал же половину княжества воеводе Мнишеку, а половину — королю!.. И после этого, думаешь, поляки сейчас Смоленск стороной обойдут, не обидят?!

— Послушайте меня, честные люди! А ты, боярин воевода, дозволь сказать…

Все находившиеся на площадке разом посмотрели на Григория, до того лишь в сторонке молча слушавшего Шеина и посадских «послов».

— Говори.

— Я недавно прибыл из Европы, — проговорил Григорий. — Под конец скакал сюда из Орши, потому как видел там сборы польской армии и проведал кое-что об их планах… Не с миром идет к нам король польский, все его обещания — слова, и только. Его армия — алчный сброд из разных земель, единственное желание которого — поболе награбить.

Перекрикивая ропот, он возвысил голос:

— Я вот что еще скажу. Никто из завоевателей не приходил на чужую землю, чтобы подарить ей мир и с миром из нее уйти! Все идут, дабы ту землю полонить, опустошить или себе навсегда забрать… Смоленск ляхи польским городом считают и нас, русских, презирают, будто мы нелюди какие. Дикари… и нехристи, ибо они нашу веру не признают христианской. И этих вот «миротворцев» вы хотите в город впустить? Условия их принять?! Да они вас обманут, потому как побожиться вы им можете, только по православному перекрестясь, а это для них — не божба. Выходит, они, будто иудеи, считают себя вправе обманывать всех, кто не их веры! Так что — жаль не жаль посада, а все едино его не уберечь. Захватят его ляхи, обратят в оружие против крепости, а посадским от них и житья не будет, и добра они вам вашего все едино — не оставят!

И торговли они вам не оставят — и не мечтайте, — продолжал Григорий. — Знаете ли вы, господа купцы, что такое налоги? Не знаете? Потому что ихние налоги куда как выше, чем наши подати. А еще сборы бесчетные! За рождение, за смерть, за ловлю рыбы, за ловлю птиц, за сбор желудей? Да-да, желудей. Каждого шляхтича кормить надо! И это так они со своими. Вы же для них будете чужими!

В конце Григорий говорил спокойно, лишь чуть громче, чем обычно, да и побледнев, но более ничем волнения не выдавая, и от этого его речь произвела особенно сильное впечатление. Купцы за спиною Зобова, переглянулись и вновь согласно потупились. Смутился и сам Зобов, только что исполненный сознания своей правоты.

— Мы тебя не знаем, — только и нашелся он что сказать.

— По грехам нашим… — прошептал другой купец, осенив себя крестом. — Но все равно: своими руками погубить все, что годами строили…

— Будем живы — все вновь отстроим! — твердо сказал воевода.

Зобов все же собрался:

— В посаде нас тридцать тысяч! Да крестьяне из волости придут. Куда всех поселишь? Чем людей кормить будешь, если ляхи осадой встанут?

— Для дворян, стрельцов и люда купеческого места определены, — вместо Шеина ответил посадскому голове Безобразов. — Потеснятся наши, чай терема не треснут. Остальным выделят амбары да сараи — запасы из них уже перенесены в погреба. Там и сохраннее будут. Еще землю отведем, чтоб землянки рыть. Земли пустой в крепости много. Между Молоховскими и Крылошевскими воротами как раз место удобное. Зерна в крепости запасено вдоволь, надолго хватит. А на сколько — так это при всех сказать не могу, извини.

— Затянул Сигизмунд, — подал голос Горчаков. — Долго любезный собирался. Для длительной осады, согласно военному искусству, лучшее время — перед жатвой, когда закрома пусты. А у нас урожай собран и в этом году прямо на диво хорош. Ржи уродилось сам-десять, овса сам-шесть, ячменя опять сам-десять… Ну да вы-то все знаете, чего это я докладывать взялся.

— Господь вам всем судья! — проговорил, минуту помолчав, Никита Прокопьевич. — Хотел бы я, Бог свидетель, чтоб по-вашему все вышло…

С этими словами, уже не кланяясь, отвернулся и направился к лестнице. Его спутники на сей раз шли впереди него.

Шеин подошел к проему между зубцами. Он перевел дыхание и только теперь разжал пальцы, добела стиснутые на рукояти сабли.

За Днепром раскинулся посад. Его как раз накрыло большое солнечное пятно. Восемь церквей. Господи, прости. Дальше шли прямоугольники полей — светлые, где убрали урожай, темные, где посеяли озимые. Дальше — леса, леса… И на горизонте — столбы пыли или дыма.

Первым к воеводе подошел Колдырев и озвучил ту же мысль, что посетила и Шеина:

— А Зобов этот твой — не может ли он крысой оказаться, а, Михайло Борисыч?

— Да ну! Не скажи… — задумчиво ответил воевода. — Крыса ведь втихую свои делишки делает, тайно, под покровом темноты. А этот — этот эвона как люто меня ненавидит! Давно народ баламутит, а сделать я ничего против него не могу. Что богат — так это завидовать надо! Работает он день и ночь. Вон как Безобразов все про пушки, так Зобов про все свое хозяйство знает, и приказчики у него лучше всех живут, и работники в мастерских — больше всех, почитай, в городе имеют. Уважает его народ и слушает. За то и посадским головой — считай, что земским старостой — избрал. А что меня не любит — то не скрывает… Нет, Гриш, сомнительно это.

Вторым был Лаврентий.

— А может, мне его пока — того? — шепнул Логачев Шеину, оказавшись у него за спиной.

— Чего — того?

— В подвал прибрать.

— Слушай, Логачев, а меня ты часом не собираешься — того? Это ж глава выборный! Это ты под Разбойным приказом[44] ходишь, и сам черт тебе не брат, а для меня по закону — в дела Зобова, вмешиваться — не моги и сместить его — не смей.

— Нынче закон у нас воевода один — военного времени. Взял бы я Зобова под белы рученьки… Может, и выведал бы про крысу-переметчика. Ну а коли он ни при чем — и ладно, все ж без него поспокойнее бы было… Гляди, Михайло Борисыч, а то, может?..

— Нет, это ты гляди, Лаврентий Павлиныч. За головой своей гляди. И место свое помни. Чай не воевода ты пока, а, Лаврентий? Зобова не трожь.

Очочки Логачева обиженно блеснули. Зачем так-то — да при новеньком?

Слезы Богородицы

(1609. Сентябрь)

Солнце добралось до Фроловской башни, и его луч, попав на рукоять воеводиной сабли, заставил багрово вспыхнуть огромный, искусно ограненный рубин, вделанный в серебро.

Воевода перехватил взгляд Колдырева, невольно брошенный на его оружие.

— Хороша сабля? — Михаил гордо улыбнулся. Боевая. Посильней будет, чем твоя шпажонка-то, Гриш. От самого Государя мне подарок. За Тулу, за государев поход. И знаешь что главное — ведь именно с этой саблей Шуйский Василий Иванович в Кремль въезжал через Фроловскую башню — тамошнюю, конечно, — чтобы самозванца свергнуть! Представляешь? В одной руке — сабля эта, в другой — крест! Сам не видел, но рассказывали: величаво было. Так к чему я это — по европским обычаям, знаешь, что воеводе делать положено при сдаче крепости? Голова городской, или магистратус, как они говорят новому хозяину на подносе ключ от городских ворот отдает, а военный начальник — шпату свою. Ну, Зобову-то хоть ключ, хоть сам замок отдать, видно, не жалко. А мне как прикажешь — вот эту самую саблю без бою Сигизмундушке с поклоном вручить? Так что ли?

— Нельзя отдавать, — согласился Колдырев. — Токо шпажонку ты мою тож не ругай, она мне жизнь уже спасала.

— Коли ей доверяешь, так и в путь-дорогу можно. Ты ведь в Москву теперь? В Приказе дела ждут?

Колдырев опустил глаза:

— А здесь остаться дозволишь?

— Здесь? — Шеин, казалось, не удивился. — А пошто?

— Да чтоб с самого начала войны воевать, — не раздумывая, ответил Григорий. — Потом еще один человек у тебя будет.

— Ты что, просишь, чтоб я тебя в число осадных людей[45] записал? — спросил воевода.

— Запишешь — за честь почту.

Михаил кивнул:

— Видно, в отца ты пошел, Григорий. Не зря Дмитрий Станиславович столько лет в смоленских воеводах проходил… — Шеин явно был тронут. — А что сабель у меня сейчас мало, так сам я, получается, и виноват. Сигизмунд войну нам объявил еще в апреле, как государь Василий союз со Швецией заключил. Тогда же Москва три приказа смоленских стрельцов забрала. А я не возразил, не попереречил…

Осмотр стен и башен продолжался почти до темноты, и когда воевода отпустил всех по домам, на крепостных стенах уже зажигали факелы.

В церквах началась вечерняя служба. Проходя мимо раскрытых дверей Успенского собора, главного городского храма, Михаил и Григорий услышали стройное пение хора. В полутьме трепетали сотни крохотных огоньков, точно души собравшихся там людей дрожали в тревоге перед наступлением тяжкого испытания.

Шеин осенил себя крестом, шагнул через порог, взглядом позвав за собою Григория.

— Хоть оно и грех — не к самому началу службы быть. Поглядят, скажут: загордился, сильно важен стал!.. Поверишь ли, уж неделю как службу не стоял, не причащался.

Кто-то из молящихся и впрямь поглядел на них, пролетел шепоток: «Воевода! Воевода…» Смоляне знали о предстоящем ужасном событии — гибели городского посада. В общем молчании иногда слышался приглушенный женский плач. Но едва начинал петь церковный хор, как все прочие звуки тонули и исчезали — всем казалось, что еще никогда Всенощная не звучала так возвышенно.

Григорий узнал в золотом проеме Царских врат статную фигуру архиерея. Это был архиепископ Смоленский владыко Сергий.

Архиепископ был красив. Крупный прямой нос, глубоко посаженные серо-голубые глаза с постоянным прищуром, красиво изогнутые брови и открытый лоб, который обнажался, когда по ходу богослужения иерарх снимал митру. Черты его лица, обрамленного седой не по возрасту, пушистой бородой, находились в приятном равновесии. Лицо его светилось покоем. В архиепископе чувствовалась физическая выносливость, возникшая от ежедневной многочасовой работы и опять-таки многочасовой молитвы, когда многократно следующие земные поклоны сменяются долгим стоянием перед образами. Походка у него была монашеская — ни сурова, ни ленива.

Общему облику соответствовал и голос Сергия — сильный, глубокий, он был вместе с тем удивительно теплым: в нем звучали доброта и грусть.

— Хорош наш архиерей! — не удержавшись, шепнул Григорий Михаилу.

Воевода чуть приметно улыбнулся и тоже наклонился к уху своего спутника:

— Катерина, племянница моя, говаривала, будто многие смоленские боярышни от владыки Сергия без ума. И даже говорят об том вслух!.. А еще слышал, будто он той зимой на лыжах с горки катался. Но это, верно, врут… Владыку есть за что полюбить — и не одним красным девицам: умен он и душою крепок. Я на его помощь очень надеюсь.

Служба подошла к концу, пожилой священник в боковом приделе закончил исповедовать тех, кто наутро собрался идти к причастию — таковых было много. Толпа прихожан, увидав, что владыка Сергий остался на амвоне один, придвинулась ближе. Сделалось совсем тихо.

— Братья и сестры! — голос архиепископа молодо зазвенел, светлые глаза блеснули. — Скорбь велика пришла на нашу землю. На всю землю русскую, к коей град Смоленск ключом и замком надежным поставлен… Вековой наш враг подступает к стенам, чтобы сокрушить крепость, а следом за нею овладеть всей Русью Святой… Лживы клятвы супостатовы, будто бы идет его войско на Руси мир вотдарить!.. Да, неспокойно нынче в Москве: аки вороны ненасытные терзают ее самозванцы, смута и рознь изнутри пожирают… Но не иноземцам же вверять судьбу столицы нашей и всего государства нашего?!

Нерушимой стеной встанем, братья и сестры, и смоленскую оборону прославят по всей Земле Русской, прославят во все времена. Нерушимой стеной называют заступницу нашу — Богородицу, что покровом своим и молитвой своей нас, грешных, обороняет. Такой стеной и станет Смоленск на пути врага, помышляющего лишить нас всего достояния, и земли, и Отечества, и Веры Православной!

Архиепископ сделал долгую паузу; никто из толпы не вымолвил ни слова… Казалось, даже не дышал никто. В тишине потрескивали свечи.

— Ныне многих в скорбь повергло решение воеводино — выжечь град, что за крепостными стенами, — негромко продолжал священник. — Да, горе то для многих: строили, украшали, добром обзаводились, и теперь — враз все утрачено будет… Однако имеющие разумение понять должны! Этой бедою от худшей беды спасаемся. Не овладеют враги Смоленском…

Сергий вновь возвысил голос, словно вбивая эти слова в умы прихожан. По спине Григория пробежали мурашки.

— Ныне молиться надобно, чтоб ниспослал всем нам Господь силы. Силы победить и царство русское освободить. Смоляне! Чада мои духовные! Порадейте о себе и о всех нас. Мужайтесь и вооружайтесь. Время пришло! Время приспело великое дело-подвиг совершить, как только Бог вам укажет и помощь вам подаст!

Архиерей наконец умолк, и полный собор едино вздохнул, одним могучим дыханием ответив на прозвучавший перед алтарем призыв.

Однако стоило владыке поднять и вытянуть над гудящей толпою руку со сжатым в ней золотым крестом, как шум разом утих.

— Знаю я, чада, знаю, что вы готовы жертву принесть! Мало таких, кто не готов, кто страшится или обуян бесом жадности. Все мы ныне стоим перед закланием. И многих оно не минет… Благословляю всех на сей велик подвиг и стану непрестанно молиться за вас. И вы за меня молитесь, православные… потому как вместе примем Голгофу нашу!

Глянув в это время на Михаила, Григорий увидал то, чего не видел ни разу до того и не увидит ни разу после: в глазах воеводы стояли слезы… И Шеин понял, что выдает себя, что кроме Колдырева его слабость сейчас заметят многие: после проповеди владыки люди стали оборачиваться, ища взглядами Шеина. Михайло Борисович сделал над собою усилие и, как мог, широко раскрыл глаза, чтобы заставить слезы уйти назад, скрыться под нижним веком. Но те только вырвались из плена и пролились, сверкнув в свете паникадил двумя дорожками на щеках воеводы.

— Идем, Григорий.

Шеин круто развернулся к выходу.

— Я приказал бить утром в набат,[46] — сказал воевода нетвердым еще голосом, запоздало оборачиваясь к оставленному позади собору и осеняя себя крестом.

— Давно я его не слыхал, — задумчиво проговорил Колдырев, внутренне все еще переживая слова архиепископа и то удивительное единение, которое снизошло после его проповеди. — По Европе разъезжая, как-то и позабыл, что Русь-то вся в огне да в войне… Столько лет — смута!

— Видно, есть за что, — с глубоким вздохом отозвался воевода, успевший украдкой провести атласным обшлагом рукава по влажным щекам. — И знаешь, Гринь… чудится мне, будто все беды наши — кара нам. Ты глаза-то не отводи, я не прописные истины тебе говорю, я о другом толкую… Причем кара эта — вполне определенная, не за все грехи наши скопом, а за один, явственный…

— И что за грех это? — осторожно спросил Григорий.

— Царь Борис, — не задумываясь, ответил Шеин. — Бориска Годунов. Сел на трон не по благословению Божьему, а неправдой, хитростью и подкупом… А мы все ему кланялись, приказы его исполняли, слушались и почитали. А ведь он даже не Рюрикович по крови, так, мурза татарский, самозванец навроде Мнимого Митьки! Вот с него-то все наши беды и пошли — неурожаи, голод, смута, бунты, поляки, — а потому что нету богопомазанника на русском на троне, нету. Эх, Борис, Борис…

— Ну, Михайло Борисович… — развел руками Григорий. — Грех такое говорить воеводе Смоленскому. Годунов ведь самолично сюда приезжал, еще при царствовании Федора Иоанновича, и направление стены крепостной наметил, и расположение башен указал…

— Приезжал, приезжал, — не стал спорить воевода. — Единожды всего. На все готовенькое. А к его приезду уже и крепость Федор Конь разметил, и все укрепления вычислил… В общем, приехал Бориска, повелел строить тут и отбыл обратно в Москву. Доложил царю Федору, что «объеха место, как быти граду, и повеле заложити град каменный» — за что Федор его пожаловал… Ложь кругом, брат Григорий. Ложь и кровь… И пока не найдутся те три богатыря с железной волей, что… Ну да что об том говорить… А начались наши беды не сразу, с Углича еще, с убиенного отрока. Ждал Господь, пока его народ покается, ждал не один год. Царю Федору Иоанновичу наследника не давал, самого его болезнью источал. А мы, русские люди, не поняли! Не покаялись! И уж тогда…

И тут их догнала волна смятенных криков от собора.

— Глядите, православные, глядите! — кричала пробегавшая мимо смолянка. — Люди, да смотрите же все: чудо, чудо!

Обратно к храму Михаил и Григорий сами почти бежали. Уже в притворе воевода понял, что произошло. Вся заполнившая собор толпа в едином порыве рванулась к иконостасу, где слева от царских врат висела икона, и там, теснясь, толкая друг друга, все пробивались к высокому дубовому киоту.

— Она! — ахнул Михаил. — Неужто опять!..

— Кто?.. — не понял Григорий, который поверх множества голов и спин видел лишь самый верх киота.

— Икона… Матерь Божия Смоленская.[47] Чудотворная. Четыре года назад, когда окаянный Самозванец на Москву с войском шел, она миром плакать стала.

Отец тогда писал Грише в Москву о явленном у них, в Смоленске, чуде и уверял, что сам к образу прикладывался, и миро на лоб ему попало. В чудеса младший Колдырев искренне верил, но ему все время казалось: чудо, оно ж совершается для одной души человеческой, как же может быть так, чтобы свидетелем его вдруг стали сотни людей? Ну да, было Преображение Господне, было Вознесение, еще раньше Господь перед целой толпой воскресил Лазаря… Но те чудеса творил сам Христос, творил во имя того, чтобы дать многим и многим уверовать в пришествие Спасителя. Да и было это давно… Неужто же и поныне в людях сохранилось так много чистой, незамутненной веры, что Бог может вновь удостоить их чуда?!

— Пропустите! — крикнул Шеин.

Бравые молодцы, неотступно следовавшие за ним даже в церкви, резко отстранили одного человека, другого. Потом люди стали расступаться сами, теснясь, давая дорогу воеводе… Колдырева едва не оттерли от Михаила, но и он следом за Шейным приблизился к киоту.

Его ошеломил разлившийся в воздухе запах миро. Этот запах заглушал витавший кругом аромат ладана и, казалось, становился все сильнее.

В черном киоте светилась мягким золотым фоном икона. Лик Богородицы занимал ее верхнюю часть и был обрамлен алым покровом, рядом с которым ослепительно белым казался хитон Богомладенца, поднявшего руку для благословения…

Но ничего этого Григорий сразу не увидел. Увидел лишь глаза Девы. Они смотрели прямо, полные печали и словно бы укора…

И из этих глаз, выступая над нижним веком, крупными каплями бежали и бежали благоуханные слезы.

Владыка Сергий, все еще стоявший на амвоне, когда прозвучал первый крик, возвестивший прихожан о чуде, медленно осенил себя крестом и опустился на колени.

— Вот и знамение нам, православные… — сказал он, казалось бы, не так и громко, но его услыхали все. — Вот и Божье указание на то, что грядет к нам великая беда, и удостоены мы той беды, дабы принести покаяние и подвигом — подвигом искупить наши грехи!

И Михайло Борисович, и Григорий, один за другим приложились к лику чудотворной, и у обоих, у одного на лбу, у другого на губах и на щеке остались капли миро.

А дальше Григория посетили мысли странные. Он подумал, что здесь, в храме, наверное, нет сейчас Катерины Шейной и она не приложится к мироточивой иконе. Может, завтра придет? А ну как чудо до завтра прервется?!. И Гриша тотчас представил, как хорошо было бы, придя в воеводины палаты, коснуться своими, влажными от миро губами сладких Катиных губ… Просто передать ей каплю дарованной ему благодати!

«А это как ты объяснишь, Гриша?» — услышал он знакомую фразу и прервал поцелуй. Рядом с ним и обмякшей в его руках Катей стоял, грозно сдвинув брови, Михаил. На пальцах отнесенной в сторону девичьей руки повис нательный крестик.

Григорий встряхнул головой, и видение исчезло. Он перекрестился.

Отдѣлъ 4

Огнем и мечом

(1609. Сентябрь)

В первый раз я с литовскими людьми Москву взял, хочу и теперь идти к ней с ними же!

Лжедмитрий II, 1605

Варвара

(1609. Сентябрь)

Покуда прихожане Успенского собора переживали явленное им чудо, совсем неподалеку, но за рекой, на базарной площади смоленского посада происходили совершенно другие события.

Там, где вечерами наступала тишь, сейчас, напротив, сделалось шумно, будто в оживленный базарный день.

Густую толпу собрал Никита Зобов. Сперва его товарищи не хотели идти на торжище — разговор с Шейным настроил их на иной лад. Однако Никита Прокопьевич тоже умел убеждать — по-всякому. Посад гудел, как пчелиный улей — весть о предстоящем пожаре и гибели деревянного города потрясла всех. Многие ждали вестей о «посольстве» посадского головы со товарищи.

Зобов обратился к смолянам со всей горячностью, на какую был способен. После разговора с воеводой он с досады опрокинул чарку.

— Дорогие братие смоляне! — торжественно начал Никита Прокопьевич, взобравшись на телегу. Лысоватый широченный приказчик с недобрым лицом прикрывал его при этом раздобытым где-то щитом, будто на драгоценную жизнь Зобова некие злодеи ныне собирались покуситься. — Братие смоляне! Недобрую весть принес я вам… но и сами вы, чаю, об том догадывались. Не удалось мне умягчить воеводино сердце, крепче камня оно! Может, так и лучше, чтоб сражаться на бранном поле… да только ныне его твердость горе несет нам, смоляне! Что дороже нам града сего? Чем еще гордимся мы, чем похвалиться можем? Теремами тесаными, закромами не пустыми, лавками, товаром красными! Тем и красен, тем и силен Смоленск-град! Что ж ныне грядет нам, братие? Пожар! Огонь, как зверь ненасытный, пожрет наши дома, церкви, амбары, всю красу града нашего изничтожит.

Из собравшейся на базарной площади и постепенно прираставшей толпы послышались горестные и негодующие возгласы. Однако большая часть людей слушала молча, Зобов чуял пока не определившуюся эту тишину, и это заставляло его говорить с еще большим жаром.

— Для чего сия беда надобна? — с горечью воскликнул он. — Не выходит ли, что мы сами себя загоним в яму — вроде тех, что охотники в лесах зверью роют? Даже если пустыня, выжженная вокруг крепости, и впрямь не позволит полякам приблизиться и взять ее приступом, — так начнется осада! И тогда, сколь ни возьмем мы с собой припаса, сколь ни скопил его в закромах наш мудрый воевода, — кончатся сии запасы! И глад пострашнее, чем памятный годуновский, пожрет нас аки дикий зверь!

В толпе вновь, на этот раз уже посильней зашумели, однако тотчас послышался зычный мужской голос:

— Это у кого ж они кончатся-то? У тебя, что ли, Никита Прокопьич? Да твоего запасу на десять лет и тебе с чады и домочадцы, и всему граду Смоленску хватит! Сигизмунд ентот помереть успеет!

— Не с того ты народ мутишь, что за животы[48] наши боишься, а с того, что случись осада, прибыль твоя убыток понесет! — поддержал его сосед.

Зобов всмотрелся в толпу. Кричали, скорее всего, подошедшие стрельцы — их тут было человек двадцать, и они-то точно все стояли за воеводу.

— Вам бы, горлопанам, головой думать научиться, а не задницей! — в сердцах крикнул Зобов. — Что ж я — не смоленский, не русский?! И что же я, об одной мошне своей радею? Да, добра всякому жаль… а у вас самих добра мало ль нажито? И в огонь все пускать — сердце болит… Тем паче, что не нужно это нам! Оно воеводе Михайле нужно: у него сабля царская на боку, он мыслит, ежели героем опять себя покажет, то новых царских милостей схлопочет, и в Москву со славой вернется, там в Кремле на месте видном будет. Не смоленский он, не нашенский, не жаль ему града, ему одна слава надобна!

Вновь зароптала толпа, однако стрельцы опять зычно заорали, перекрикивая всех:

— Михайло Борисович для Руси живота не жалел и ныне не пожалеет!

— Его государь жалует не за гордыню, а за пользу!

— Отдадим город, ляхи так и так добро разграбят, жен и дочерей наших на блуд возьмут, а терема подпалят! Потому как супостаты! Прав воевода!

— Прав!

Посадский голова так и вспыхнул от гнева. Он сообразил, что стрельцы, плотным кружком ставшие по центру площади, оказались тут явно не случайно, что и как делать да горланить — знали заранее. Обхитрил его Лаврушка, гаденыш, обхитрил — специально подослал их сорвать все его старания!

«Да где ж она, правда-то!?» — возопил про себя Зобов, глядя на по-прежнему не определившуюся толпу посадских. Он радеет об этих людях, пытается сберечь то, без чего каждый из них равно никто, пустое место… И его же в том попрекают! Или не помнят, сколько сделал он для того, чтобы город процветал? Чтобы богател и одним из первых прослыл на Руси?! Или позабыли, какие богатые дары он, Никита Зобов, приносил городским храмам? А теперь его же и винят! И в чем? В корысти?! Вот уж и впрямь, голытьба неблагодарная…

— Люди, послушайте! — взвился позади толпы пронзительный бабий голос. — Прав воевода али не прав, то Богу ведомо… а только кто о нас-то, о нас-то подумает?! О тех, у кого что нажито, то только и есть, кто кормильцев лишился?!!

Растолкав толпу, вперед выскочила женщина в темном сарафане и красном платке. Была она молода, лет двадцати с небольшим. Даже сейчас, когда ее лицо покраснело от возбуждения, а по щекам размазались слезы пополам с мукой (известие о «вече» застигло смолянку за приготовлением теста), была она очень и очень хороша. С головы разъяренной женщины сполз платок и открылись черные, будто вороновы перья, волосы, блестящие, густые.[49] На них ярко выделялась небольшая красная шелковая кика,[50] подвязанная алой лентой, сзади, на спине, перевившей две косы. Глаза были почти так же черны, большие, чуть вытянутые к вискам, под изящно выгнутыми бровями, привораживающие взгляд приоткрытые вишневые губы чувственного рта, полные, словно бы чуть надутые, — красота выходила не простая, волнующая, почти колдовская…

— Ты-то что расшумелась, Варька?! — гаркнул за спиной красавицы стрелец. — Твое все добро в одну телегу уместится. А тебе телегу так всяко дадут, кто б усомнился? Небось, ухажер твой из крепости не нищий. Да, может статься, и не один он у тебя…

— Замолчи, Васька, бесстыжие твои глаза! — завопила женщина, резко разворачиваясь и упирая руки в крутые бедра. — Какие еще ухажеры, где ты их видал?!

— А то нету! — продолжал потешаться стрелец. — Не я один видал: — в собольей шапочке ходит, да кафтан с шитьем…

— Не твое дело, кто куда ходит, да в каком кафтане! Вдова я разнесчастная, одна-одинешенька, и если у меня дом погорит, кто мне новый-то построит?! Али воевода? Али ты, язычина срамной?! Куда я пойду? Кому без дома да без гроша нужна буду?!

Голос у Варьки был сильный, к тому же она, выйдя из себя, орала что есть мочи. Кто-то из женщин поддержал ее, подняв вой по своему пропадающему добру, но еще громче оказались выкрики и смех стрельцов — им происходящее вдруг показалось забавным. Многие после того, как пару лет назад стрельчиха Варвара стала молодой вдовой, доискивались ее расположения, но все остались ни с чем. И вроде не особо строгого нрава была вдовушка… Но предпочтение отдавала какому-то красавцу из крепости. Дворянин этот показывался у нее редко, больше поздно вечером либо ночью, и посадские спорили, кто ж он таков. Иные грешили даже на самого главного воеводу, но в это верилось мало: все знали, что Шеин предан своей Дуняше… да и с виду он был все же выше и мощнее ночного гостя Варвары.

Никита Прокопьевич слушал перебранку молодой вдовы со стрельцами, закипая с досады. И вроде бабий бунт был ему на руку. И отнести стрельчиху к богачам-крововсосам при всем желании никто бы не смог — вот она поддержка снизу, от самого народа. Но Варькин визг в такой серьезный момент превращал полную трагизма сцену в скомороший балаган. А главное, ему, Зобову, теперь уж не удастся овладеть толпой. Попробуй переори разъяренную бабу. К тому же ее перепалка со стрельцами и их смачные шуточки настроили посадских на иной лад — кругом слышались смешки, все громче кричали и другие женщины, каждая на свой лад, или поддерживая Варьку, или же осуждая ее — но не за жадность, а все в основном — за тайное распутство.

Нет, теперь поднять посад против воеводина приказа уже не удастся.

— Ну и горите вы вместе со своим хламом, голь драная… — пробормотал себе под нос Зобов, слезая с помощью своего неприятного приказчика с телеги. Купцы, что ходили с ним к Шеину, поспешили следом с торжища прочь. Скрывшись от взглядов толпы, Зобов остановился.

— Ну что, братие? Сами все слыхали.

— Как не слыхать! — отозвался один, тот, что был помоложе. — Народ-то, почитай, весь за Шеина… Да и у меня мысли: а может, прав он?

— Свои мысли при себе и оставь! — не утерпев, сорвался Зобов. — Город наш уничтожают, а у тебя, вишь ты, мысли! Думает он! Я что, один за вас должен дело делать, а не думы думать?! Крепость возьмут — что, в подземельях отсиживаться будем?.. — Он осекся и махнул рукой: — Ладно, расходимся: надо ведь все добро перечесть, погрузить. Хлопот до утра хватит.

До своего терема Никита Прокопьевич дошел скорым шагом и уже во дворе бросил своему провожатому:

— Проследи, Коржак, что еще не упаковано и не погружено. А я отужинаю, да еще в город пройдусь. Один. Кое с кем потолковать надобно.

Слуга молча поклонился.

Тем временем на другом конце посада, где теснились друг к другу дома победнее, было шумно и суетно. На телеги грузили всё что ни попадя: одежу всю, какая у кого находилась, домашнюю утварь от деревянной и глиняной посуды до старых деревянных же ведер с коромыслами; лари да сундуки, люльки, половики, столярный инструмент. Особо бережно пристраивали кули с мукой и зерном, вино фруктовое в бочонках (у кого было) да бутыли с водкой, самогоном или иным вином хлебным (опять же, у кого было).

Во время этих сборов мужики больше молчали либо ругались, иные смачно и зло, другие, напротив, весело, отпуская бранные слова в адрес «треклятых ляхов» и обещая им «заместо хлеба с солью — красного петушка». Бабы плакали, кричали на путавшихся под ногами ребятишек, отнимали у мужиков какую-нибудь рухлядь, которую те норовили незаметно выкинуть, чтоб не тащить с собой, и бережливо пристраивали среди прочего барахла.

Вдовая стрельчиха Варвара, та, что недавно учинила шум на базарной площади, вернулась к своему дому, когда уже стало темнеть. Ей не так уж и много надо было собирать, пожалуй, еще меньше, чем большинству соседей. Правда, муки, пшеницы и овса она запасла, были у нее и сало, и копченый окорок, и водка… Лошади, правда, не было, но крепкая телом баба надеялась дотащить свое добро до крепости в два присеста, самой впрягшись в небольшую тачку.

Ее изба немного отстояла от соседских — с одной стороны протекала неглубокая речушка, с другой была гончарная мастерская, хозяин которой жил не этажом выше своей гончарни, а рядком — стена в стену…

Варя отворила дверь и тотчас испуганно прянула назад: в горнице почему-то горела свеча.

— Кто там? — Варвара протянула руку к стоявшему у двери коромыслу.

— Я это, я, — со смехом ответил сидевший в углу на скамье человек. — Сама ж дверь не замкнула.

— Фу, напугал, — она мотнула головой, стряхивая на плечи и без того снова сползший с головы платок. — Горазд же ты шутить, сердечный друг…

— А что? Сама не хочешь, чтоб я к тебе открыто ходил. Только и крадусь аки тать!

Вечерний гость поднялся и, шагнув навстречу Варваре, подхватил ее и поднял. Та не протестовала, напротив — охватила руками его шею и соединила свои вишневые губы с его губами.

— Тебя ж берегу, — задыхаясь после долгого поцелуя, прошептала Варя. — Ну, как твоя прознает, что ты ко мне ходишь?

— А что ж, по-твоему, она думает, будто я младенец невинный? — гость опустил женщину на скамью и сам сел рядом, продолжая обвивать руками ее талию. — Катя не глупей нас с тобой и ведает, поди-ка, каково мужчине без женской ласки! Пошла б она за меня, так тогда и могла бы попрекать, ежели меня ноги в посад заведут!

— Значит, как ты с нею повенчаешься, так я тебя более и не увижу? — голос Варвары зазвенел, а глаза сверкнули опасным огнем.

Дедюшин не смутился.

— Про то, что я Катю люблю, ты знаешь. Я не скрывал! И, коли женюсь на ней, так, может статься, и не стану изменять. А может, и стану… кто ж нас, мужей честных, знает? Ты-то, Варюшенька, ты-то изменяешь мне али как?

Варвара вырвалась из его объятий, встала, неспешно отступила, качнув бедрами. Застыла, заслонив свечу, так, чтобы свет обрисовывал ее фигуру. И вдруг одним движением, как умеют далеко не многие женщины, сорвала через голову сарафан вместе с рубахой. Совершенное нагое тело возникло среди темноты, как наваждение. Андрей видел это не впервые, но все равно вздрогнул, напрягся, подавляя невольный порыв, и осел обратно на лавку. Нет, ничуть не похожа была Варвара на Катерину — та светлая, крутобедрая, пышногрудая, эта — смуглая, тонкая, гибкая… Но отчего же тогда тянет Андрея сразу к обеим?

— А то ты не знаешь? — голос Варвары сделался низким и глуховатым, будто ей трудно стало говорить. — С тех пор, как полюбила я тебя, аспида, никто меня взять не может, я себя ото всех зачаровала! Ты ведь это хотел услыхать?

— Так, ведьмочка ты моя ненаглядная! — Андрей рассмеялся, но смех его прозвучал сипло — мешало охватившее его непреодолимое вожделение.

Он сглотнул.

— Слушай, я пришел к тебе сегодня не за этим… Не только за этим.

— А за чем? — Варя стояла, не шевелясь, и алый контур ее точеного тела дрожал и расплывался перед глазами Андрея. — А-а! Знаю, зачем! Опять судьбу пытать, на воде гадать? Этого ты хочешь?

Дедюшин вновь привстал с места, но на сей раз легко овладел собой.

Так?

— На чем хочешь погадай, краса моя ненаглядная! На чем хочешь, только растолкуй мне, прошу тебя, почто сердце неспокойно…

Варвара засмеялась.! — Я тебе это и так скажу, Андреюшко! Потому как уж гадала на тебя давеча.

— И что?

— А то, что вышло, будто меж тобой и твоей любушкой кто-то иной встал.

На этот раз Андрей вскочил на ноги:

— Врешь!

— Да с чего ж вру, коли и по тебе видно, что так оно и есть. Явился кто-то, кому судьба разлучить вас. Только… — тут она усмехнулась. — Только ненадолго это будет.

— Что?

— Да разлучение, Андреюшко. А вот потом…

Она умолкла и подошла к Дедюшину вплотную. Он ощутил, как его коснулись ее твердые груди, и едва подавил новый, куда более сильный порыв вожделения. Не за тем он пришел сегодня к Варваре, но та слишком хорошо его знала…

— Так что потом-то? — он посмотрел Варьке в лицо и вновь обжегся об ее глаза.

— А потом он, тот, что меж вами стал, навсегда с твоей Катей расстанется. Не веришь — пойдем, я тебе на речной воде погадаю. Верней того гадания не будет.

И, сказав это, Варька резко развернулась. Андрей не успел схватить ее за талию, чтобы, как велела ему плоть, опрокинуть на лежанку. До лежанки и было-то три шага… Однако, когда он настиг женщину, та столь же непостижимым образом успела обратно вдеться в свои рубаху и сарафан да еще и платок на голову накинуть.

— Идем? — она улыбалась, скромно потупив взор.

— Идем! — Дедюшин уже не знал, на кого более зол — на себя ли, на Варвару ли, или на Катерину, из-за которой снова пришел к этой женщине, с которой не раз и не два давал себе слово более не видаться.

Но Андрею еще предстояло нарушить слово в тот же вечер и вернуться, чтобы стать свидетелем и участником ужасного конца этого тяжелого дня. И этой ночи, которая бросит семя для куда более ужасных событий в будущем.

У них и у нас

(1609. Сентябрь)

В палаты воеводы Григорий входил, потирая макушку, и посмеиваясь на пару с Шейным.

— Никак не привыкну к нашим дверям! Через раз — лобом об косяк.

— Зима придет, спасибо скажешь низеньким дверцам да узеньким оконцам.

— Да я понимаю, не настолько подоторвался… А вот иноземцы, Михайло Борисыч, всерьез думают, что такие двери у нас не чтоб тепло хранить…

— А зачем еще?

— Один деятель написал, мол, царь русский такое приказание издал, чтоб народ не заносился. Чтоб почаще кланялся да и вообще — и знал свое место.

— Врешь!

— Да, а остальные принялись за ним повторять: мол низкие двери у русских — есть результат их рабской согнутой натуры… А почему у нас любят кулачные бои, как думаешь, Михаил Борисович? Нет, еще лучше, — увидев накрытый стол, нашелся Григорий, — скажи, почему мы любим калачи. За что? А за то, пишут иноземные сочинители, что русским они напоминают ярмо!

Хозяина и гостя уже ждала немудреная трапеза. Стол, по постному дню, был рыбным: головы осетровые, уха из днепровской стерляди, щи с борщом (то есть квашеной свеклой), лещи жареные со взваром и перцем, пироги с визигой, караваи с рыбой, икра черная с луком и красная с перцем… К щам, по русскому обычаю, полагались еще пироги с соленой рыбой, а к ухе — с морковью. «Как французы подбирают к еде вино, так мы — пироги», — подумал с улыбкой Григорий и вдруг понял, как скучал по ним — подовым, ряженым, дрожжевым, слоеным, квадратным, круглым, открытым, расстегаям, закрытым, творожным, с яйцом и луком, с кашами, фруктами, ягодами, грибами и горохом… По пирогам!

Кроме Шеина и Колдырева, за стол сели жена воеводы Евдокия, совсем худенькая, точно не выносила и не родила ему четверых сыновей, двое из которых жили уж в Москве — старший при дворе, а второй в учении, да воеводина племянница Катерина, а еще дальний родственник и давний друг — Андрей Дедюшин. Он был в доме свой, уже почти нареченный жених Катерины.

Михаил кратко, без лишних подробностей, рассказал кто таков его гость, сообщил, что тот привез ему важное известие и ныне остается в Смоленске — записался в осадные люди.

— Сменял человек выгодную службу московскую на воинскую у нас. А ведь при самом Государевом дворе да Посольском приказе служил, в чужие края катался! — с этими словами Шеин крепко хлопнул Гришу по плечу и своей рукой подал чарку хмельного меда.

«Письма еще разные тайные развозил», — добавил Шеин как бы про себя и так тихо, что не расслышал даже Григорий.

— Да, сколько ж можно по этим чужим землям околачиваться? — рассмеялся Колдырев. — Отец всю жизнь прослужил, а сын, что же, от войны бегать станет? Побегал уже, будет!

Отпив из чарки, он сел и начал неторопливо разворачивать кожаный футляр с одним предметом, который удивительным образом пережил все треволнения, связанные с возвращением Колдырева на Родину. Этим предметом была вилка. Григорию не раз приходилось наслаждаться впечатлением, которое на немцев и особенно французов производил его привычный для кремлевских жителей столовый прибор.

Уже лет тридцать как первые вилки привезла во Францию из Италии королева Екатерина Медичи, но в Париже их до сих пор считали модным излишеством, а тамошнее духовенство так и вовсе называло вилку «дьявольским изобретением».

Здесь, в Смоленске, он ожидал того же.

Григорий ловко подцепил кусок севрюжины, отправил в рот и стал неторопливо жевать, посматривая на всех, будто ничего не произошло. Свою серебряную вилку он по-прежнему демонстративно сжимал в руке трезубцем вверх.

Увы, фурора он не произвел. Среди рассольников, медных яндов, каповых ковшей, братин, ставцов, расписных деревянных тарелок и резных ложек на огромном столе лежали точно такие же вилки. Просто он их не сразу заметил.

— А в каких же странах ты бывал, Григорий Дмитриевич?

Это спросила Катерина, даже не попросив у дяди позволения вступить в разговор. Михаил привык к этому, и если она позволяла себе вольности без посторонних, даже не сердился. Он считал так: пускай лучше девка будет бойкой на язык, чем себе на уме.

Колдырев, к стыду своему, ощутил, что на его щеках, едва Катя с ним заговорила, выступил румянец. Это с какой стати?! Что он мальчик, чтоб от девичьего взора краснеть?! Григорий поспешил осушить свою чару — пускай думают, будто раскраснелся от меда.

Однако на вопрос он ответил толково и обстоятельно: пересказал, куда и с кем ему приходилось ездить, какие поручения дает дворянам Посольский приказ — ну, это, ясно, без особых подробностей, и на каких кораблях доводилось ходить.

— И как? — не унималась Катя. — Как живут-то там?

— Где это, там? — Гриша поднял брови. — Везде по-разному. Страны разные, народы разные, обычаи у всех свои. Есть очень славные, есть совершенно дикие.

— А верно ли, будто в Европе женщинам куда более дозволено, чем у нас?

— Ну-у, началось! — воздел глаза воевода. — Вот тут моей воспитаннице хлеба не давай… Тебе-то, птица моя вольная, так ли уж много запрещают?

В голосе воеводы слышалась любовь: Господь не даровал ему дочери, и к Катерине отношение у него было отеческое, несмотря на не такую уж великую разницу в летах.

— А так ли много разрешают? — не потерялась Катерина. — И то пока замуж не вышла. В других странах женщины уже давно могут развиваться наравне с мужчинами! Европа просвещает мир, а мы погрязли в своих азиатских предрассудках и киснем. Да вообще, я слыхала, что в Европе люди и свободней живут, и свободней думают.

— Ой, не скажи… — начал было со своего любимого присловья Михаил, но его тут же безо всякого почтения прервал столичный путешественник.

— Думают — может быть! — согласился Колдырев. — Только это, боярышня, не свобода. Если человек не учен по-настоящему, то от свободных мыслей в голове у него беспорядок делается… Да и с учеными мужами такое случается. Ну а женщины там такие же, как у нас. Да, им на праздниках с мужчинами плясать можно, вино пить. Как в наших деревнях — там ведь тоже все вместе. Или вот театры…

Тут Григорий подумал, что ему трудно будет объяснить, что такое театр. Сказать, что вроде наших скоморохов — так этих охальников при женщинах и поминать не след. Да и другое это совсем — театр! Но, честно говоря, посетив пару спектаклей в Париже, он и сам не понял, зачем это нужно. Сидел он на галерее, а в партер,[51] по обычаю, набилась пестрая парижская толпа — слуги, пажи, ремесленники, рейтары, гулящие девки, карманные воры… Кто-то прямо тут играл в карты, а кто-то и дрался. Шум стоял такой, что ни слова со сцены слышно не было, и только когда на ней кого-нибудь понарошку закалывали или отравляли, зал замирал, а потом разражался дружным «бругага» — аплодисментами, криками, свистом.

А чистая публика на окружавшей стоячий партер галерее, если честно, и не пыталась следить за действием. Здесь кипела своя жизнь. Мелькали записочки и кошельки, являлись и исчезали смазливые юноши с волосами до плеч, мужчины и женщины друг друга изучали, поджидали, избегали… И решил Григорий, что театр, как бы там ни говорили, — нечто вроде заведения пани Агнешки, но только с более приличными женщинами. И больше по театрам уже не ходил.

— Впрочем, ну их, театры… От такой вольности блуда много случается. Что ж хорошего?

— А чем девушки в Париже занимаются?

Катерина пропустила нравоучительную реплику мимо ушей. И сама спросила о том, что было для нее важно.

— Да кабы не тем же, что у нас — рукодельем, наверное, — задумчиво ответил Григорий. Он вдруг понял, что девушек-дворянок во Франции он особо и не встречал. — Не ведаю, а врать не хочу. Но вот чем занимаются французские парни, знаю хорошо. У каждого есть такая шпага, — он похлопал левой рукой по бедру, — ну, может не такая, не стальная, а бывает и попроще — железная или даже медная… часто больше ничего у французского дворянина и нет… и они теми шпагами друг друга куда не попадя колют!

— Батюшки-святы! — не сдержалась Евдокия.

— Называется это у них «дуель». Дворянишек там пруд пруди, королю столько не надо, вот и шляются целыми днями без дела, ищут по улицам, к кому бы придраться. Ну что твои петухи во дворе! Повздорили, сговорились — ну, например, у монастыря кармелиток — сошлись… Раз — и «удар двух вдов», закололи друг друга. А каждый пришел с товарищами — «секонды» называются, то есть «вторые» — и теперь режутся уж они. И так успешно колют они друг друга, что, как я слышал, на тех «дуелях» за последние десять лет погибло восемь тысяч дворян. Думаю, в России столько просто нет.

— Не скажи, — подал тут голос Шеин. — По последней росписи дворян да детей боярских в русском войске семьдесят пять тысяч. Правда, это со слугами… А французы твои лучше б, как у нас, — на кулачках сходились.

— Вот, начал я говорить, да не досказал, — подхватил Григорий. — Иностранные сочинители, знаете, что пишут, почему мы, русские, любим кулачные бои? Потому, якобы, что русские с детства привычны к побоям и любим, когда нас больно бьют!

За столом ахнули.

— Кулачный бой — штука полезная, — отметил Шеин. — Приучает врага не бояться, опасности в лицо смотреть. Как еще в деревне к войне готовиться, как не на таких ученьях? Да и целее народец будет, чем на саблях сходиться. Это ж надо восемь тысяч дворян положить — считай, боле пятнадцати стрелецких приказов! А что же власть это смертоубийство терпит?

— Осуждает. Но терпит. Уж такой народ…

Тут Григорий рассказал случай, которому сам был свидетелем в парижском ресторане «Серебряная башня». Из него открывался прекрасный вид на Нотр-Дам, а название это достойнейшее заведение получило за то, что башню в ренессансном стиле осыпали блестки слюды. Сюда, случалось, захаживал и французский король — отведать курицу в горшочке или паштет из цапли. Но не у всех королевские доходы… В тот день один гвардеец заказал себе лишь кофе с молоком и хлебец. И услышал брошенное через зал: «Вот так дрянной обед!» Гвардеец не принял это на свой счет, но когда забияка повторил одно и то же несколько раз, сомневаться не приходилось. Тут же был вызов и сразу — дуэль. Гвардеец победил, бретер был ранен, но все равно не унялся: «Вы можете меня убить, но обед ваш все равно дрянной».

— Ну что делать с таким народом? Добрый король Анри тысячами письма о помиловании подписывает.

— Вот, значит, царь у них добрый, и законы добрее, справедливее, чем у нас! — не сдавалась Катя. — Они не такие жестокие.

— Опять же где и у кого как! — улыбнулся Григорий. — В Лондоне мне случилось поговорить с одним судьею, и он признался, что когда судит уличных воришек, которые с голодухи тащат с рынка кто рыбу, кто курицу, кто тыкву, так вот он обычно занижает цену украденного.

— А это зачем? — заинтересовался Шеин.

— А затем, чтобы спасти жизнь какого-нибудь несчастного нищего мальчишки. Ведь по английскому закону, если цена краденого выше двенадцати пенсов — а двенадцать пенсов это все равно как наши двадцать копеек, то вора полагается повесить!

— Неужто? — не поверил Андрей Дедюшин.

— Именно, — глядя не на него, а по-прежнему на Катерину, подтвердил Колдырев. — И не нужно далеко до Лондона ездить. Вот соседи наши, немцы в Ливонии. У них за кражу вон — улья голову отрубают. Вообще, немцы любят свой орднунг — Ordnung — порядок, просто помешаны на нем. И с законами в Ливонии порядок. Провели кодификацию, не знаю, как это по-русски… В общем, все законы упорядочили, взяв за пример римское право. Красота! Но только тамошних мужиков-крестьян — а они не немцы, а эсты и латы, народы такие, — приравняли к рабам. Тем самым рабам, что у древних римлянцев были еще в те года, как Спаситель в римскую область вписался. Тыща шестьсот лет прошло, а крестьянскими душами — в розницу, с разрывом семьи торгуют, а латам местным — тем вовсе в немецкие города вход воспрещен. В Ригу, например. Что ж до доброты, так мне отец как-то сетовал, что вот иные у нас ахают да охают — сколь много людей порешили при государе Иоанне Васильевиче. И стал доказывать, что иначе, мол, нельзя было: кругом гнездились смута да измена… А я так скажу, нечего оправдываться. Может, у нас тоже много дурного в те годы поделалось, только в Москве за сто лет, при разных государях не убили столько народу, как во граде Париже за одну только ночь Святого Варфоломея!.. Король французский Карлус самолично в ту ночь стоял на балконе своего дворца с аркебузой — навроде нашей затинной пищали — и валил одного еретика за другим. А стрелял король, говорят, недурно. Так что, прости, Катерина Ивановна, жестокости в Европе никак не менее, чем у нас, грешных… Но я не осуждаю их, мне у них очень многое как раз нравится.

Катерина сердито нахмурилась. Она не привыкла, чтобы ей так решительно возражали — дядя не давал себе труда спорить со своенравной девкой, которую ему нравилось баловать, остальные же обычно либо отмалчивались, боясь обидеть родственницу грозного воеводы, либо отговаривались: не знаем, мол, что там и где, живем, как у нас веками жили. Григорий ни на тех, ни на других не походил — он как раз хорошо знал столь любимую Катей Европу и тоже вроде бы любил ее, хотя никаких пылких восторгов не выказывал.

— В Германии, во Франции, в Венеции, в Ломбардии уже не по одной сотне лет существуют университеты, развиты художества, всякие ремесла, — увлеченно рассказывал Колдырев, радуясь, что ему удалось целиком захватить внимание Катерины. — Англичане и особливо голландцы строят лучшие в мире корабли, даже лучше чем португальцы с испанцами, хотя прежде те царили на морях; много чего еще в разных странах европейских делать научились… А дворцы какие, а фонтаны! Красота! Но чего-то и не умеют, чего умеем мы.

— Чего же? — живо спросил воевода, тоже увлеченно слушавший Григория.

— Да, к примеру, вот такие крепости скроить, как эта, — тот ткнул рукой в окошко, но снаружи уже было совершенно темно, лишь слабо мерцали огоньки в других окнах. — Кораблей мы, конечно, пока еще ладить не научились, но ходили же и сто, и двести лет назад наши кочи по северным морям, земли разные открывали. А что он, этот коч? Зришь на него, и то страшно — от любой волны потонет… Да не тонут ведь! Или вот еще что… За столом таким обильным и вкуснейшим, Евдокия Лукьяновна, может, из всех стран, где я бывал, вкушают сейчас только два человека — Анри Бурбон и Джеймс Стюарт. Король французский и король английский.

Супруга воеводы потупила очи — непривычны ей были такие комплименты.

— Ну, не понимают иностранцы, как может быть на Руси изобилие! Рассказываю — не верят, смотрят сами — отказываются понимать, почему у нас токарники, оконники, кожевники, люди самые простые, кушают, как у них — герцоги да графы. Добрый король Анри, что там нынче правит, когда-то при восшествии на престол пообещал французам курицу в котелке каждое воскресенье. Мол, теперь, со мной, — зажируете. Я из того другой вывод делаю — что курячья ножка для француза раз в неделю — роскошь недостижимая. А чему ж удивляться, коли их повара с голодухи улиток да лягушек готовят?

— Неужто?.. — жена воеводы Евдокия аж перекрестилась со страху, представив, как бы она положила своему Михал Борисычу на обед блюдо с лягушачьими лапками и склизкими улитками. — А я слыхала, и икорки у сердечных нету? — отважилась она, наконец, глянув на мужа, вступить в разговор.

— Вот это, Евдокия Лукьяновна, миф. Во Франции в земле Жиронда свою икру черную добывают… Но мало. А бочками икру в Европу везут персидские купцы, бочки те у наших же астраханских купцов закупают и с выгодой для себя перепродают. Наша-то икра лучшая в мире! И меха наши лучшие в мире. Не только что звери мехом богаты, но и мастера выделкой… Знаете, как лучший сорт слюды, чтобы в окна вставлять, в европах называют? Мусковит! Потому что слюда эта из Московии — так у них принято Россию именовать. А шитье золотое! А дерево! Кто ж в той Европе сотворит такие чудеса, кои наши мастера одним топором творить умеют?

— Григорий Дмитриевич, — Катерина раскраснелась, и заметнее стал белый шрамчик на левой скуле, — а скажи-ка, ведь просвещение-то все едино у них выше? Грамотность да образованность?

— Ну, с этим-то наш гость не поспорит! — вмешался в разговор Дедюшин, решив, что настала пора поддержать Катерину, которую этот заезжий грамотей, как ему показалось, начал уже злить.

Колдырев кивнул Андрею, но ответил не менее решительно:

— Поспорю, боярин, не будь в обиде. Среди людей просвещенных знания и грамотность на Руси и в Европе примерно равны… а крестьяне-то наши пограмотнее ихних. Мужики у нас многие по складам да читают. А купечество везде грамотное и там, и тут: не разумеешь грамоте — враз обманут!

— Зато в Европе люди чистоплотнее наших, — не желала сдаваться Катерина. — И одежда у них куда удобнее.

В ответ Григорий, не сдержавшись, рассмеялся:

— Прости, Катерина Ивановна, прости! Одежда, что верно то верно, удобнее. Сам люблю европейское платье… Но вот только… Знаете ли, почему французские да германские красавицы любят шелковое платье? Да потому, что в шелках не держится такое вредное животное, как вошь! С чистотой-то в европах так как раз самый полный швах. Кто ж на Руси, хоть из самых нищих крестьян, раз в неделю в баньке не парится? А в Европе я так бань вообще не встречал. Зато видывал, как голландцы целой семьей человек в восемь-десять возле одного корыта моются. Во Франции, в Германии ванны только у богатых имеются — бочки дубовые, да влезают они в них раз в год.

За столом вновь ахнули.

— Слыхал я, с дровами у них туго, вот и приходится на чистоте экономить, — подал голос Дедюшин. — Повырубили в Европе свои леса.

— Тут не знаю. Но только колышутся густые дубравы в землях германцев и галлов — это я видел… И другое своими глазами видел, хотя и поверить не мог. Штаны у меня снизу пошли дырочками от капель парижской грязи — прожигает она материю, как искры… Чтобы просто по улице пройти, сапоги нужны выше колен или наши плесницы — деревянные башмаки. Беда же самая большая от той нечистоты — даже не запах. Есть специальные духи — пахнут приятственно, запах немытого тела забить можно. Можно сорочки почаще менять — хотя и тут находятся хитрецы, даже среди королевских охранников из дворян — в самом Париже — те просто грязную рубашку наизнанку выворачивают и надевают. «Стирка по-гасконски» называется, почему, не знаю. Но вот почему в Европе считается, что с водой в поры тела проникают болезни — убей Бог, понять не могу! У нас каждая знахарка знает, что от грязи-то все болезни и проистекают! Одних лихорадок в Европе ученые мужи насчитали сто двадцать восемь. От пурпурной до изнуряющей… Так подумаешь, подумаешь, и, верно, правильно делают, что, издавна у нас заведено — как какой купец или компания большая к нам на Русь из Европы едет — так держат их в первом большом городе, где застава есть или врач хороший, до двух недель взаперти. Потому что проверить надобно — нет ли у кого какой из тех ста двадцати восьми лихорадок, чтобы болезни их по Руси не распространялись…

Повисло молчание. Григорий понял, что нагнал за столом страху да мраку, и решил исправиться.

— А то еще во Франции недавно мода пошла: прически делать завитые, высокие-превысокие. Для того железные решеточки куют, да на головы надевают. А удержать такую прическу, чтоб стоймя стояла, можно только, если чем-то на голове закрепить. Ну, так они головы салом заливают. И спят на особых подушечках, чтобы не развалилось сие творение. Творение не разваливается — целый месяц ходить можно… однако сало-то преет! Так что к концу месяца разит от такой мадмуазели, простите, как от немытого корыта. А сколь в этой прическе живности заводится, и не пересказать… У нас любая баба деревенская со стыда бы удавилась!

Конец этой части в речи Григория звучал под дружный хохот. Громче всех смеялся воевода, ему вторила, прикрывшись рукой, Евдокия, заливались, стоя позади стола, двое слуг и мамушки. Не удержался и Дедюшин. Катя тоже прыснула в рукав, представив себе французских красавиц с залитыми салом кудрями. Но тотчас вновь насупилась:

— Трудно всему этому поверить, боярин Григорий. И что ж, кавалеры таких девиц терпят, что по головам их милых вошки скачут?

Колдырев так и расцвел улыбкой:

— Но ведь любовь, боярышня, побуждает к изобретательности! Во Франции наладились делать ладанки хрустальные, в кои кавалер, поймавший у своей возлюбленной блошку, сие насекомое сажает и носит, как память о дорогом свидании…

Хохот в горнице сделался после этих слов почти истерическим. И хохотали уже все. Даже Катя больше не могла сдерживаться, а ее и хозяйкины мамки рыдали, закрываясь ладонями. Шеин вытирал слезы и тщетно пытался откашляться.

— Ну, потешил так потешил, Григорий Дмитриевич! — выдохнул, придя в себя, Михаил. — Вот уж живописал так живописал земли заморские… Ну, а про разлюбезных ляхов, кои к нам войной идут, что скажешь?

— А я скажу, что того хорошего, которое в Европе есть, у них мало, зато то, что худо, они весьма преумножили, — вдруг заявила Катя. — И тем кичатся, словно в Божьем мире первые и главные.

Увидав, что чарка Григория опустела, она первой встала, чтобы подлить ему меда. Удивленного выражения лица дяди и тревожного взгляда Андрея девушка при этом даже не заметила.

— Не знаю, Екатерина Ивановна, не знаю… — ответил задумчиво Колдырев. — Думается мне, ничем поляки не лучше и не хуже французов или немцев. Просто живут с нами бок о бок уж много веков и до нас у них интерес большой имеется. А у соседей, да еще родственников, а у нас с ляхами как ни крути — все ж один корень, так завсегда, каждый знает, — самые злые ссоры да свары. Кабы соседушками нашими французы оказались да пришли бы к нам с войной, так, может, куда хуже ляхов бы нам представлялись… Был такой исторический случай, недавно, лет тридцать назад, правил в Польше король Хенрик из французской королевской семьи. Так вот, когда польские послы в Париж приехали его на свой трон приглашать, то были просто поражены от дикой невежественности всего парижского двора. Выходит, ляхи тут, напротив, ближе к нам, чем французы. Или вот ихний добрый король Анри — надо же, что-то все он сегодня к слову приходится. Идеал ихнего дворянина — храбрец, гуляка и любимец женщин. Любовниц, прости Господи, у него официальных аж дюжин пять… не считая случайных амуров. При этом ходит король в одних и тех же грязных сапогах и рваной одежде — мол, воин я, солдат, и мне все приличия по барабану. И двух вещей по-настоящему терпеть не может: стричься и мыться. Потому-то при нем стала любимой такая шутка: настоящего дворянина находят по запаху. А про самого доброго Анри говорят: «Грозен наш король неприятелям! Ибо королевский запах способен убить на расстоянии любого врага Франции!».

И снова все за столом покатились со смеху.

…За ужином еще царило общее оживление, когда воевода поднялся из-за стола. Он собирался пройтись до посада.

По дороге Шеина неслышным кошачьим шагом догнал губной староста.

— Тебе чего? — обернулся к нему Михаил.

— Доложить хочу, что разузнал, — ответил Лаврентий. — Караульные говорят: за минувшую неделю никто надолго из крепости не отлучался, Михайло Борисович. Значит, едва ли та крыса, про которую Колдырев разведал, успела до короля Сигизмунда добраться.

Михаил остановился и, нахмурившись, раздумывал.

— Не скажи, Лаврентий. Конечно, если план кто и составил, то лишь тот, кто в крепости живет. А если у изменника на посаде есть сообщник? Тогда все просто: вышел за ворота, бумагу передал да вернулся. А уж кто куда и надолго ли отлучается из посадских, никакие караульные не знают.

— И то верно, — согласился Логачев. — Еще хочу донести, чего сегодня на посаде было.

— Не про Зобова?

— То ты ведаешь. Другое. Может, важное дело, а может, пустое. Но только тело мертвое налицо. Стрелец один за витебские ворота попросился — уж темно было. Обычно его свои-то пустили б, но после наших расспросов решили бдительность проявить. Мол, по какой надобности? Тот растерялся. Они хотели его обыскать, подумали, а вдруг это и есть вражина, вдруг донесение польскому королю несет. А стрелец спугался да побег от них в посад, они за ним… Но в темноте не догнали. А после нашли его посреди улицы на окраине посада, рядом с гончарной мастерской. И вся грудь ножиком исколота.

— Конечно, никакого послания при нем не было?

— Не было. Я ж говорю, может, пустое. Может, он к бабе чужой за посад ходил, потому и отмалчивался, да на товарищей озлился, что расспрашивать его стали, и утек. А опосля на муженька нарвался. Кто знает? Но у меня, Михайло Борисович, другое письмецо все из головы нейдет…

— Какое это? Ты про что?

Шеин вновь зашагал к воротам, и Лаврентию пришлось почти бежать, чтобы не отставать от стремительного шага воеводы.

— Я про то престранное письмецо, в коем латынью «Смоленск» зашифровано. Это ж точно — кому-то сигнал.

Воевода на ходу лишь пожал плечами.

— Ты что, в чем Гришку подозреваешь?

— Да нет… в чем же мне его-то подозревать-то… Отец его в воеводах ходил, мать Людмила Афанасьевна так и вовсе боярского роду была. Разве ж может такого корня росток взять да загнить? В любом случае, знай он, что там заглавными буквами указано, он бы того ж самого с другой стороны углем не вывел, не стал разоблачать писавшего… Однако кому и для чего в Москве сей сигнал надобен? И в Москве ли? А может, поблизости от Москвы?

Шеин усмехнулся:

— Думаешь, в табор Тушинскому вору послание настрочили? Сигнал дал тамошним полячишкам идти на Смоленск, Сигизмунду на подмогу? Вряд ли, Лаврентий. Самозванцевы поляки с собственным королем на ножах — там и тех много, кто раньше мятеж против Сигизмунда поднимал, рокош по-ихнему. У них, вишь, тоже единения нет, своя смута… Эх, точно одного мы с ними корня… Да и коим образом к тому может быть причастен какой-то там аглицкий купец?

— Не знаю, воевода, не знаю! — Лаврентий, не поспевая за Шейным, сбился с шага, отстал, но тотчас вновь догнал Михаила. — Только нейдет письмецо из ума. Нейдет, и все тут.

Меж тем они приблизились к Фроловской башне. Ворота были раскрыты, и в них уже въезжали подводы, груженные скарбом. Некоторые из посадских не стали ждать утра и скорбных ударов набата. Печальной вереницей тянулись смоляне к последней защите и последней надежде — к увенчанной башнями высокой стене крепости.

Всю тревожную ночь Днепровские ворота, как и ворота посада с той стороны моста, были открыты.

Крестное знамение

(1609. Сентябрь)

По опушке Санька уже мчался бегом. Старец проводил его до знакомых мест, до березовой рощи. Отшельник погладил мальчика по голове.

— Дяденьке поклон передай от грешника Савватия. Да попроси простить меня за все, в чем перед ним виноват!

— Благодарствуй за все, отче! — Саня низко поклонился. — Без тебя б меня волки сожрали.

— Нет, — покачал головой инок. — Я ж говорил: ничего худого с тобой, отрок Александр, не случится, покуда все, что тебе следует, не исполнишь… А теперь поспеши.

— А сокол тот… — вдруг вспомнил Саня. — Он что означает? Кто это? Ты же знаешь!

— Беду он означает, — глядя в сторону, негромко ответил Савватий. — Большую беду, вот что…

И добавил почти те же загадочные слова, что мальчик уже от него слышал три дня назад, впервые оказавшись в лесной избушке:

— Поспеши, Саша, поспеши. Если уже не опоздал.

Санька больше ни о чем не стал спрашивать. Ему очень хотелось домой. Старый боярский терем манил мальчишку неотвязно — оказывается, с этим домом было связано все самое лучшее, самое дорогое в его короткой жизни. А вот и опушка. Толстые березы стоят порознь, машут распавшимися зелеными косами, в которых блистают уже сентябрьские золотые искры. Вот меж берез завиднелась высокая изгородь усадьбы. Санька не стал ее перелезать, пошел кругом и вскоре увидал знакомые старые липы. Как уютно сидели тогда среди этих лип его дядя и молодой священник, ели пироги, пили вино и думать не думали, что из окна барского дома в них сейчас выстрелят…

Ой, а если он все-таки поранил дядю? Схимник уверял его, что старик Колдырев остался невредим, да только откуда он это знает?

Санька, ускорив шаг, подошел к воротам широкого двора…

И замер.

За раскрытыми воротами слышались многие голоса.

Речь была чужая, непонятная, и от этого Саньке почему-то стало уже по-настоящему страшно.

Он заглянул внутрь. Во дворе толпились, расхаживали и гоготали люди в воинских доспехах, к балясинам крыльца были привязаны взнузданные и оседланные кони. Казалось, эти люди только что прибыли… Но где же дядя Дмитрий? Почему он позволил каким-то чужакам у себя хозяйничать?

Тем временем чуть в стороне от деревенской церкви, расположившись на поваленном дереве, два человека вели меж собой неторопливую беседу. Один из них был тот самый молодой священник, с которым три дня назад отставной воевода Дмитрий Колдырев вкушал пироги в тени старых лип. Его собеседник выглядел куда старше — это был невысокий, полноватый мужчина лет сильно за пятьдесят, облаченный, как и отец Лукиан, в длинное черное одеяние, тоже с крестом на груди. И одеяние, и крест отличались от подрясника и наперсного креста отца Лукиана, но это было, на первый взгляд, не слишком заметно. Бросалась в глаза аккуратная, круглая лысина, явно не настоящая, выбритая в рыжеватой шевелюре иноземного священника. У нашего батюшки было такое же гуменцо,[52] но его прикрывала скуфейка.[53]

— Нет, поверьте, брат мой, — пылко вещал ксендз, — я вижу, что в вашей вере много искренности, много настоящего религиозного рвения… Но разве в этом истина? Ведь истина Христовой Веры в том, что она должна быть не разрозненной — у каждого народа своя — а всеобщей! Не зря же Господь дал апостолам умение говорить на всех языках земли и послал их донести Благую Весть до всех народов и до всех людей. Вы же, ортодоксы, замкнулись в своей обособленной церкви и веками живете в ней отдельно от остального мира! Мы, католики, обратили ко Христу многие страны и народы, а вы не считаете это своим святым долгом. Вы не делитесь с миром благодатью — но при этом осуждаете тех, кто этой благодати лишен.

— Простите, отец Януарий, — батюшка сумел наконец прервать поток слов, обильно изливаемый ксендзом. — Но вы свою веру насаждаете, так сказать, огнем и мечом… Вот вы с гетманом Сапегой пришли в наши места. Ваши воины заняли дома наших крестьян, я слышал, и в боярской усадьбе встали на постой, никого не спросясь и ни копейки не платя хозяевам ни за стол, ни за ночлег. И я не удивлюсь, если теперь вы нам всем предложите сменить веру православную на католическую. Разве это проповедование? Простите великодушно, но это насилие.

Ксендз благожелательно улыбнулся.

— Если неразумный младенец причиняет себе вред, то разве не права мать, которая силой отводит его от края высокого крыльца, с которого он может упасть? Или от пылающего очага, к которому он тянет ручки? Спасать иной раз приходится и против воли того, кого спасаешь. Но потом, повзрослев и прозрев истину, тот возблагодарит тебя…

— Вы чисто говорите по-русски, — заметил отец Лукиан. — Выучили, чтоб просвещать неразумных русских?

— Но не мог же я, служитель Церкви Христовой, прийти на вашу столь прекрасную землю, не зная как следует вашего языка! — воскликнул ксендз. — Как ни похожи польский с русским,[54] это было бы неразумно. Скажу больше — это было бы неуважением к русским!

— Значит, давно готовились? — батюшка, в свою очередь, улыбнулся. — Я так и думал, отец Януарий. Много слышал про клятвы вашего короля: мол, он идет на Русь не порабощать ее и не подчинять Речи Посполитой, но помочь нам, прекратить смуты и междоусобицы. И на Веру нашу никто не посягает… Более того: если станет московским царем сын короля Сигизмунда Владислав, он тотчас же примет Православие… Но для чего тогда ксендзы учат наш язык? Вы же не один такой будете, да?

Поляк сокрушенно покачал тонзурой. Его мягкое, благообразное лицо выразило искреннее смущение.

— Мне тяжко это слышать, брат мой, — воскликнул он. — Ведь наша Вера, наша общая Вера — это Вера любви! Так неужели мы не сможем и не захотим понять друг друга? Вот уже много лет на вашей многострадальной земле царит смута, знать спорит из-за власти, меняются правители, бесчинствуют самозванцы… И ортодоксальная Церковь не в силах это остановить! Более того: я знаю, что зачастую ваши оказываются втянуты в распри, принимают то ту, то другую сторону… Выживет ли государство, в котором такая шаткая власть и такая нетвердая в своей воле Церковь?.. И вот сюда приходит с могучим войском великий, справедливый монарх. Приходит, чтобы навести на этой земле порядок. Чтобы простой народ перестал страдать от бесконечных междоусобиц, разбойников и самозванцев…

— Не тот ли это Сигизмунд Третий Ваза? — голос отца Лукиана был по-прежнему спокоен, но в нем чувствовалась отточенная сталь. — Не тот ли истовый католик, что, следуя завету папы Павла IV, устраивал сожжение книг на площадях? И правда ли, отец Януарий, что, согласно папскому индексу запрещенных книг, смертная казнь полагается у вас, католиков, не только за издание книг из того списка, но и за чтение?

— О, я вижу, вы гораздо больше знаете, чем можно ожидать от деревенского батюшки. Ваша информированность — кажется, такого слова в русском языке нет — просто пугает. Но я вам, конечно, отвечу. Индекс, о котором вы говорите, «Index Librorum Prohibitorum», был введен еще сорок лет назад, и у тогдашнего папы, да покоится его прах с миром, были на то свои причины. Но вот что меня удивляет… Вы говорите об этом, а не о том, например, что наш орден иезуитов, «Общество Иисуса», по всей Европе открывает школы для детей. Общедоступные. Для всех сословий. Для всех вероисповеданий. И школы эти, заметьте, бесплатные. Учат там грамоте, арифметике и закону Божию, но это просвещение для всех. Мы несем не только свет веры, но и свет знаний! Но вы, священник, человек, Богом призванный усмирять в людях гордыню, подавлять злобу, вы не хотите принять нас, как своих братьев! Почему? Потому что мы по-иному крестимся? Или что-то не так читаем в Священном Писании?

— Не что-то, а сам Символ Веры, — очень спокойно, но отчего-то загоревшись краской, ответил отец Лукиан.

— Символ Веры принимался Никейским и Константинопольским Вселенскими Соборами[55] более тысячи лет назад, — тем же мягким, печальным голосом ответил ксендз. — Значит, принят людьми, но не Богом… А люди ведь не безгрешны, вы же не станете с этим спорить? Господь никогда не говорил своим апостолам, ни как должно совершать крестное знамение, ни как правильно строить храмы. Напротив, это мы взываем к Нему: «Per signem cruris de inimicis nostris libera nos, Deus noster»[56] и не спрашиваем совета, как нам правильно креститься. Мы все это долгие столетия решали сами. И если наши обычаи случайно разделились, то почему это должно разделять нас, едино верующих в Божественное Воскресение?!. Мы с вами живем в просвещенном веке, пан Лукиан. Не пора ли прекратить бесконечно думать о том, что нас разделяет, и вспомнить наконец, чем мы объединены? Верьте: мы, католики, несем мир на вашу землю!

— И святую инквизицию тоже? — тихо спросил батюшка. — И индульгенции за еще не совершенные, будущие грехи?

Ксендз всплеснул руками:

— О, вы очень умны, отец Лукиан. Я восхищаюсь вами. И буду тогда с вами полностью откровенным. Мы сами подчас творим ошибки, грешим, и увы, служители церкви от простого монаха до кардинала — не всегда и не во всем безгрешны. Мы, увы, всего лишь люди. Вы знаете правду об индульгенциях? Их продажа началась в связи со строительством собора Святого Петра в Риме. И это вовсе не было, как многие считают, оплатой прощения греха! Индульгенция заменяла собой епитимью. Вместо того, чтобы без толку стоять в церкви и бить поклоны, либо соблюдать длительный пост, либо скороговоркой три тысячи раз читать «Отче наш», грешник, осознав свой грех и раскаявшись в нем, должен пожертвовать церкви некую сумму… Это рационально — хотя такого слова в русском тоже нет. Благой смысл индульгенции был извращен врагами Церкви, которые и стали их продавать — собственно как отпущение грехов.

Такая же история и с инквизицией. Sanctum Officium[57] была учреждена когда-то как судебное и следственное заведение, чтобы защитить Церковь и христианские народы от нашествия ересей, от засилья чернокнижников, опасных и коварных. Это правда! И если порой инквизиция проявляет несправедливость в отношении кого-либо, то это лишь от того, что среди множества врагов трудно обычному слуге Божиему бывает разобраться в обстоятельствах… Мы несем миру просвещение, культуру, и, само собою, это нередко встречает противление сил Зла.

— Значит, вы пришли просвещать нас, неразумных? — вновь улыбнулся отец Лукиан.

Отец Януарий не успел ответить. Позади собеседников послышался конский топот, возбужденные голоса и затем густой голос возгласил по-польски:

— Дорогу! Дорогу великому христианскому королю Сигизмунду!

— Наш король приехал! — возбужденно воскликнул ксендз. — Основное войско догнало войско канцлера Льва Сапеги. Значит, через несколько дней мы будем в Смоленске!

— Вы в этом так уверены? — отец Лукиан, тоже поднявшись с поваленного ствола, тревожно смотрел на громадную конную толпу.

— Но, как я слыхал, бояре Смоленска счастливы встретить его величество и поднести ему ключи от города! — голос отца Януария зазвенел от возбуждения. — Мы пришли не проливать кровь, а… А вот и король!

Король со свитой и следовавшей за ним конной хоругвью подъехал к поместью. Крылья, укрепленные сзади на кирасах у гусар, были заметны издалека. И хорошо слышны: при движении это крылатое войско сразу начинало трещать, как флажок на ветру. Как тысячи праздничных флажков.

Вокруг, возле изгороди и внутри двора, толпились крестьяне, которые при появлении королевского отряда смятенно шарахнулись в разные стороны. Однако никто не ушел: конные обступили их со всех сторон.

Внутри дома слышались шум и брань, но голоса стихли, и к Сигизмунду подтащили старика Колдырева. Кафтан на нем был измят и в нескольких местах порван, седые волосы встрепаны, кисть руки перемотана…

— Что же ты не встаешь на колени, боярин? — насмешливо спросил вельможа из королевской свиты. Он говорил по-русски чисто, совсем без акцента.

— Царя не вижу, — буркнул Колдырев.

— Что? Привыкай говорить, чтобы тебя всем было слышно, как это принято у шляхты, — прикрикнул на старика вельможа. — А не бормотать себе под нос.

— У, присосался, как пиявка… Переведи своему королю. Русский всегда готов упасть на колени — перед Богом и царем.

Старик продолжал стоять.

Король сделал жест, чтобы переводивший к нему наклонился, и быстро произнес несколько слов.

— Это хорошо, что ты заговорил о Боге, — сказал поляк. — Перекрестись — и прозреешь, увидишь истинного царя.

Старик молча сложил двуперстие и осенил себя крестом. Справа налево.

— Пан помещик! — воскликнул вельможа, вновь обращаясь к старику Колдыреву. — Его величество король Сигизмунд изволили спросить: христианин ли ты?

— Конечно, христианин, а то кто ж. Бусурман в Сущеве отродясь не водилось, — угрюмо насупясь, ответил отставной воевода.

— В доказательство, пан помещик, наложите на себя крестное знамение во имя Господа нашего Иисуса Христа.

Колдырев вновь осенил себя православным крестом. Вельможа брезгливо пожал плечами и обернулся к королю. Тот кивнул.

Толпа крестьян смотрела на все происходящее молча. Приумолкли и окружающие короля верховые.

— Не так, не так! Неправильно крестишься, русский… Но наш король милостив — он в третий раз спрашивает тебя: верный ли ты сын нашей матери — святой католической Церкви? Его величество вновь спрашивает, христианин ли ты, пан, или проклятый схизматик? Но сначала подумай, пан! Перекрестись как должно истинному христианину!

Рука старика вновь поднялась со сложенным двуперстием, и только пошла направо, как тотчас упала. Гром выстрела заставил толпу ахнуть. Картечь отбросила старика назад, он упал, раскинув руки, под одной из лип, среди которых так любил сиживать, один или с друзьями.

— Mater Dei, ora pro nobis…[58] — потрясенно прошептал отец Януарий и машинально перекрестился. Слева направо.

Король Сигизмунд снова подозвал своего переводчика, который отдал солдату дымящейся пистоль и принял из его рук новый, заряженный.

— Ну зачем же вы так, пан Пальчевский… — недовольно проговорил король. — Я бы не хотел начинать свое правление на этой земле с подобных… с подобных резких мер. И потом мне было о чем его порасспросить…

— Прошу великодушно извинить, ваше величество, — шепотом и с неизменной улыбкой ответил Пальчевский, — но вы плохо знаете русских. С ними иначе нельзя. Только кнут, с самого начала. Чтобы почувствовали твердую руку. Рабство у них в крови со времен монгольского ига.

Сигизмунд молчал, недовольно поджав губы.

— Вы знаете, что творится в их Москве, а все почему? — продолжать заводиться Пальчевский. — Нету на них сильного правителя, каким являетесь вы, ваше величество! — он еще раз поклонился королю. — И доказать это необходимо прямо здесь и прямо сейчас. Времена Смуты прошли, наступает новая эпоха! Эпоха нового Порядка! Я писал вам, вы помните: Россия должна стать польским Новым Светом. Русских еретиков следует перекрестить и обратить в рабов, как испанцы поступили с индейцами. Использовать бескрайние просторы России, как испанский король использует бескрайние просторы Америки!

Сигизмунд ничего не сказал, выпрямился в седле и раздраженно отвернулся.

— Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа! Прими, Господи, душу раба Твоего, новопреставленного Дмитрия, за Отечество и Веру Православную убиенного, прости ему все прегрешения вольные и невольные и сотвори ему вечную память!

С силой оттолкнув державших его под руки поляков, отец Лукиан метнулся к убитому, опустился на колени, закрыл старику глаза и молча осенил себя все тем же православным крестным знамением. И посмотрел снизу на верховых.

— Надеюсь, вы не будете убивать священника? — по-прежнему глядя в сторону, произнес король. — В конце концов, это его работа.

— Почему же, ваша милость? В конце концов, это моя работа. Эй, поп! Давай…

Пальчевский дулом пистоля показал, что священнику надо встать. А потом так же нарисовал в воздухе крест.

— Тебя, молодой человек, ждет ад. А тебя, твое величество, ждет Смоленск!

Священник перекрестился. Раздался выстрел. Батюшка завалился набок. Он глубоко вздохнул и вытянулся… Тела помещика и священника легли крестом.

Пальчевский сунул за пояс второй разряженный пистоль.

Толпа застонала. Глухой ропот прокатился по поляне под вековыми липами.

— Крестьяне! — закричал, изо всех сил возвысив голос, Пальчевский. — Король Сигизмунд несет вам вольность! Не будет над вами отныне ни московитских помещиков, ни попов-еретиков!

— Изверги! — прокричал кто-то.

В воздухе что-то свистнуло, мелькнула тень, Пальчевский едва успел отклониться — и брошенный из толпы комок земли шмякнулся о ствол дерева.

— Вы видели, мой король?! — закричал Пальчевский. — Вот об этом я и говорил!

Солдаты, не видя, кто именно крикнул и кто кидал, наугад выволокли вперед пожилого, лысоватого мужика.

— Перекрестись, мужик. Да не ошибись! — в голосе Пальчевского звенела ярость.

Крестьянин как будто не понимая, что от него хотят, ошарашенно оглядывался по сторонам. И вдруг — увидел клубы черного дыма оттуда, где стояла церковь. И сразу — высокие языки красного пламени.

Нашарив на груди крест, мужик вытащил его, зажал в пятерне, поцеловал и, вперив глаза в польского вельможу, медленно совершил крестное знамение. Вновь — справа налево.

Вновь — выстрел, и вот на зеленой траве лежат дворянин, священник и крестьянин.

— Следующего! — в запале крикнул пан Пальчевский. Сигизмунд отъехал на несколько шагов.

Солдаты вломились в толпу. Раздались отчаянные вопли…

В этот момент прогремел еще один выстрел. Пан Пальчевский ахнул, взмахнул руками и рухнул с седла, затылком в натоптанную копытами грязь. Пуля вошла ему прямо в рот.

Теперь уже завопили поляки. Короля едва ли не стащили с седла, стали прикрывать щитами.

Кто-то указал в сторону барского дома. Из окна кабинета Колдырева еще вился белый пороховой дым.

Теперь солдатам было не до крестьян. Одни беспорядочно палили по дому, другие бежали туда, размахивая саблями… Но дом был пуст. Только странная белая птица ринулась из окна навстречу бегущим, громко крикнула и, сделав круг, умчалась прочь, в сторону леса, куда вновь вбежал Санька, прижимая к груди заморский пистоль.

Третьим выстрелом он попал.

Отдѣлъ 5

В круге первом

(1609. Сентябрь)

У нас обет положен в дому у Пречистой Богородицы: за православную веру, за святые церкви, за царя и за царское крестное целование всем помереть, а Литовскому королю и его панам отнюдь не поклониться.

Из ответа смолян Сигизмунду III, 13 сентября 1609.

Королевская милость

(1609. Сентябрь)

Фриц Майер осадил коня, не доезжая до берега Днепра. Здесь он оставался недосягаем для русских пищалей, притом исполинская крепость о тридцати восьми башнях просматривалась отсюда хорошо. Для человека с острым зрением не составляло труда разглядеть и сосчитать основные бойницы, определить их расстояние друг от друга… Для человека, опытного в воинском деле, несложно также было прикинуть, какая огневая мощь кроется за зубцами смоленской стены.

— А хороша фортеция, — буркнул немец, разглядывая твердыню. — Умно, очень умно…

Порыв ветра поднял вокруг всадника серую тучу пепла. Конь зафыркал, тряхнул головой. Фриц, тихо выругавшись, прикрыл нос платком.

Кругом него, сколько хватало глаз, расстилалось сплошное пожарище — выгоревший дотла смоленский посад. Лишь лес почерневших печных труб напоминал о том, что несколько дней назад здесь стояли ладные терема, на площади пестрели ярмарочные ряды, в посадских церквах шла служба… Все окрест было усыпано черными головешками и золой. Кое-где торчали остатки обугленных столбов, валялись не до конца сгоревшие бревна… Под ноги коню попадались синие от окалины железные скобы или стержни, прежде скреплявшие углы срубов.

А на другой стороне — новенькая крепость. Вокруг нее — открытое место. И не может быть, чтобы под стенами не прятались засады. Так что закладывать петарды будет весело. А именно в этой операции нынче ночью предстоит участвовать капитану польской армии Фрицу Майеру…

Да, ему, Фрицу, можно сказать, сказочно повезло. Отправляясь в Вильно, в ставку короля Сигизмунда, он, конечно, рассчитывал стать не простым наемником — не зря же исхлопотал себе офицерский патент! Но столь стремительного взлета своей карьеры ожидать никак не мог.

Правда, ситуация, в которой это произошло, Майера ошарашила. Приехав в польский город Вильно, молодой немец стал выспрашивать, как найти командующего войском, гетмана Жолкевского либо кого-то из его заместителей — попасть на прием к самому королю у него не было и в мыслях. Фрицу указали в сторону торчавшей из-за крыш двухэтажных домов ратуши:

— Там. Все там, на площади.

Ратушная площадь была полна народу. К изумлению Фрица, на ней шло настоящее потешное сражение! Какие-то люди, кто в воинских доспехах, кто без таковых, усердно рубились друг с другом, применяя опять-таки самое различное оружие: один был с саблей, другой со шпагой, кто-то тыкал в противника пикой… Голый по пояс верзила — литовский татарин, судя по бритой голове и усам — размахивал здоровенной палицей, испачканной кровью: надо думать, чью-то дурную голову она уже нашла…

— Что здесь происходит? — спросил на скверном литовском Майер стоявшего в стороне пожилого мужчину. — Они что, с ума все посходили?!

— Нет, господин, — усмехнулся литовец. — Это его величество король Сигизмунд решил устроить для своих рекрутов рыцарский турнир.

— Турнир?! — Фриц решил, что горожанин шутит. — Да разве турниры так проходят? Смотрите, они же искалечат друг друга!

О старинных турнирах, снискавших славу в истории Европы, Фрицу было известно достаточно. Нынешние бойкие сочинители, бывает, описывают рыцарские состязания как кровавые побоища, после которых с ристалища увозили полную телегу трупов… На самом же деле, Фриц знал, ничего подобного никогда не происходило: не то Европа быстро бы лишилась большей части отважных рыцарей. Турнир давал возможность показать свое мастерство, отличиться перед сюзереном (королем либо герцогом), завоевать симпатию дамы (хотя только ради этого доспехи надевали немногие). Конный бой сводился к тому, чтобы вышибить соперника из седла тупым деревянным копьем без наконечника, при этом самому сохранить на коне равновесие. Чтобы не, дай Бог, кони не столкнулись, всадники скакали навстречу друг другу разделенные изгородью — каждый по своей «дорожке». Тут главная опасность была — неловко упасть в доспехах с коня, поэтому добрую половину времени предтурнирной подготовки рыцарь отрабатывал именно падение. Пусть каждое заканчивалось синяками и ушибами, но это лучше чем сдуру на «дорожке» свернуть себе шею. Если бой шел на мечах — то биться заточенным оружием запрещалось под страхом смерти. Обычно использовали специальные турнирные мечи — того же веса, но абсолютно тупые. Или же надевали на меч специальный деревянный или кожаный чехол. Были и специальные — деревянные турнирные булавы. Конечно, удар даже зачехленным мечом или дубовой палицей мог обернуться переломом руки или ребра, а потому всегда рыцарь выходил на поединок в защитных доспехах: кольчуге, со стальными пластинами, прикрепленными поверх толстой войлочной куртки, толстенными кожаными рукавицами, усиленными железными накладками, не говоря уже о шлеме с обязательной защитой для лица.

Турнирный доспех для конного поединка делали куда тяжелее боевого — в нем не нужно было подолгу скакать в седле или драться в поле, потому пускай лучше будет тяжелый, но надежный. Популярны были и пешие турниры, особенно среди небогатого рыцарства, тут не нужен был ни дорогущий доспех, ни стоивший порой целое состояние тяжелый турнирный конь.

Бывало, рыцари в раже поединка ранили друг друга, но смерть на таких ристалищах была исключительно редкой гостьей.

Фриц знал, что старинные турниры с их кодексом чести и определенной бутафорией отнюдь не были предшественниками дуэлей, ужасная мода на которые распространилась по Европе, выкашивая дворянское сословие. Дуэль происходила от судебного поединка, где сталь и смерть призваны были определить, кто из двоих, сошедшихся на рапирах, шпагах, а то и на боевых молотах или, упаси Боже, пистолетах, виновен в преступлении… Тут ранение, а то и гибель участника как бы предполагается.

Но то — ужасные дуэли… А турниры — это просто маленькие потешные войны понарошку, проводимые по заранее оговоренным строгим правилам. Если бы Фриц был знатоком древней истории, то он привел бы другое сравнение: рыцарский турнир — это спортивное состязание, как древнегреческие Олимпийские игры. Только небольшое, и виды спорта на турнире особые — исключительно военно-прикладные. И вот в европейском городе, где, к тому же собиралось войско, готовое вскоре (говорят, чуть ли не завтра) выступить в боевой поход, вдруг без всяких правил происходит варварское — иначе не сказать — побоище! Люди, столь необходимые его величеству королю Сигизмунду, — вдруг рубятся, как одержимые, рискуя остаться без рук, без глаз, а то и без головы… И происходит это, что непостижимо, перед светлыми очами самого августейшего монарха!..

Его Фриц приметил сразу. На широкой площадке ратушной лестницы красовался бархатный балдахин с золотыми кистями, окруженный толпой расфуфыренных придворных. Под балдахином, в кресле, восседал его величество Сигизмунд Третий Ваза. Король был увлечен зрелищем на площади.

Вблизи немца, выбившегося в первый ряд зевак, схватилась живописная пара. Литовский татарин с деревянной палицей, обитой железными скобами, к которому подступил, размахивая тяжеленной саблей, коренастый запорожский казак, осклабился от удовольствия: такой противник ему нравился. Несколько точных движений — и палица сперва выбила из рук запорожца-противника кривую казачью саблю, а затем рухнула тому на плечо. Раздались хруст сломанной ключицы и вопль упавшего. Добивать противника татарин не стал, — должно быть, этого все же необычный «турнир» не предполагал… Победитель осмотрелся, понимая, что охотников напасть на него, скорее всего, уже не найдется… и тут увидал — стоящего с усмешкой в первом ряду Майера.

Фриц был облачен в прочную стальную кирасу, а из оружия, кроме пистоля и шпаги, имел алебарду, купленную этим утром здесь, в Вильно, у кузнеца-оружейника. Город был полон наемников, и тот успешно сбывал плоды своего ремесла: мечи и сабли. Но вот алебардой владеть никто не умел, тут требовалось особое искусство. Кузнец очень обрадовался Фрицу и отдал ему грозное оружие за полцены, ворча, что профессионалы нынче перевелись, не то бы такую красоту у него с руками оторвали.

Кираса, стальной шлем и особенно алебарда, видимо, произвели на татарина неизгладимое впечатление. Не раздумывая долго, он ринулся к немцу и стал что-то ему орать, тыкая палицей Фрицу прямо в грудь.

— Ах ты ж, скот бритоголовый… — прошипел Фриц, и резко отбросив рукой от себя палицу, полуразвернулся, чтобы скрыться в толпе. Шестое чувство солдата управляло его телом быстрее, чем мозг думал. Не видя, но чувствуя замах соперника, Фриц, не оборачиваясь, резко с присестом ушел вправо, молниеносно уклоняясь от неожиданного удара и тут же, развернувшись, встретил новый взмах палицы лезвием алебарды, которую успел перехватить за середину древка.

Алебарда была мощнее и прочнее казачьей сабли, к тому же Фриц не дал противнику сделать полный замах. Сталь лязгнула о сталь, посыпались искры, и бритый зарычал от досады — немец не только отбил удар, но ухитрился еще и отшвырнуть верзилу ударом сапога в живот на несколько шагов.

— Пошел вон, я тебя не трогал! — заорал Фриц. — Охота вам сходить с ума — воля ваша, я здесь ни при чем!

— А-а-а! — заревел татарин и вновь замахнулся.

— Ну, ты сам того хотел…

Майер вновь уклонился от атаки и со всего размаху опустил обух алебарды на бритую башку. Мог бы развернуть и лезвием, чего ему, по правде сказать, очень хотелось, однако верзила был, как-никак, его новым боевым товарищем… Впрочем, удара обухом оказалось достаточно: бритый, не вскрикнув, рухнул замертво.

Фриц оглянувшись, увидел, что собственно на ристалище кроме него и еще двух бойцов саженях в пятнадцати — как раз между позорным столбом-пилатом и виселицей — никого нет: видимо он тут оказался к самому концу «турнира». По краям площади сидело и полулежало несколько раненых, подбежавший лекарь со слугами быстро оттащили уже пришедшего в себя татарина под мышки в сторону и ловко накладывали ему повязку на разбитую голову. Фриц увидел, что сам монарх смотрит на него и смущенно поклонился, пятясь задом к выходу с площади.

Но незаметно откланяться не удалось. Последние из оставшихся на площади наемников, судя по всему — венгры — вдруг набросились на него, решив, что Фриц решил претендовать на их место победителей этого турнира. Фриц положил алебарду и выхватил свою длиннющую испанскую шпагу. Шпага Фрица мало чем напоминала «парадку» Григория Колдырева. В основании, у искусно заплетенной гарды, полностью защищавшей кисть, лезвие было шириной более двух испанских дюймов.[59] Шпага была тяжелой, почти три с половиной испанских фунта[60] и очень длинной — под четыре фута[61] клинка, при этом почти половина клинка от острия была остро отточена с двух сторон. Этой шпагой можно было не только колоть, находя щели в доспехах противника, но и отчаянно опасно рубить — почти как саблей. Венгры были вооружены своими традиционными саблями. Сам того не желая, Майер вдруг ощутил азарт: «Ах, вы так? Ладно же! Могу и я показать, чего стою!»

Венгры фехтовали грамотно, но Фриц оказался искуснее и, главное, быстрее — он не участвовал в турнире, и был совершенно свеж. Несколькими ловкими выпадами он обезоружил одного, а другого слегка, неопасно ранил в правую руку…

Теперь внимание уже всех зрителей, от городских зевак до королевской свиты, было полностью приковано к дерзкому новичку в кирасе. Фриц стоял в центре площади, улыбаясь и отвешивая поклоны толпе и, главным образом, королевской «ложе». Сигизмунд, что-то неслышно приказал, повернувшись вполоборота назад, и вдруг на Майера одновременно наехали двое конных польских гусар.

Здоровенные крылья из птичьих перьев, торчавшие у них за спиной, могли кому-то показаться забавными… Но их палаши, длинные и явно не затупленные, улыбки не вызывали, и поляки, раззадоренные королевским приказом «обломать упрямца», насели на Майера с неподдельной яростью.

Оказавшись один против двух всадников, Фриц, чудом отскочив, быстро подхватил с земли алебарду. На тесной площади гусары кружились на конях вокруг себя, им было негде особенно развернуться и пустить коня на Фрица в опор, и это оставляло ему ничтожные шансы в невероятной схватке двух конных с одним пешим. Время от времени, когда те заходили с противоположных сторон, Фриц применял свой излюбленный прием: выставлял алебарду вперед и принимался кружиться, одновременно вертя перед собою смертоносным лезвием. Лошади храпели, оступались на брусчатке и противники отступали. Можно было вновь стать в позицию, чтобы сделать выпад.

«Гусары, — думал Фриц. — Мне везет, что они с палашами. Ничего не умеют. Конечно, их оружие — копья. Ах ты, зараза!»

В конце концов, он свалил с седла одного, все так же используя обух вместо лезвия. Второй обозлившись, все же с полукруга пустил коня на него вскачь, размахивая палашом. Майер сделал в последний миг — прямо из-под копыт коня — резкий уклон и быстрый шаг влево и молниеносно ткнул всадника снизу вверх острием. Острие алебарды, проскрежетав о край кирасы, вонзилось всаднику в подмышку. В глазах поляка появилась не боль — а изумление. Фриц видел это изумление в глазах врагов, когда сталь входила в живую плоть, много раз. Свалившись с коня и затем с трудом поднявшись, гycap, прижав руку, заковылял прочь.

«Черт возьми — промелькнуло в голове Фрица, — упаси Господь, я не должен был ранить его тяжело. Иначе мне конец — заколоть гусара на глазах его короля, будь я проклят…» Но судьба раненого гусара, видимо, совершенно не волновала сидящих в королевской «ложе» на ступенях ратуши.

— Браво. Браво! — донеслось оттуда. — Великолепно! Этот немец выше всяческих похвал. Это ведь немец, да?

С таким вопросом король Сигизмунд обернулся к своей свите, и свита согласно закивала.

— Эй, подойди сюда! — замахали Фрицу руками придворные. — Его величество желает говорить с тобой!

Фриц, раззадоренный схваткой, низко склонился перед польским королем.

— Ты — профессиональный военный? — спросил Сигизмунд, с любопытством глядя на Майера.

— Да, ваше величество, — ответил Фриц, исподтишка разглядывая короля — с такого близкого расстояния монарших особ ему видеть еще не доводилось.

Лицо его величества понравилось Фрицу. Аристократически бледное, благородно узкое, проницательные глаза чуть навыкате, длинный прямой нос, немного растрепанные усы и бородка клинышком — такое лицо должно принадлежать человеку умному, волевому и решительному. «Если натура соответствует внешности, с таким королем мы войну не проиграем!» — довольно подумал Майер.

— Ты — немец?

— Так точно.

— И как твое имя?

— Фриц Майер, ваше величество. Родом из города Зуль.

— Ты отлично дерешься, Фриц Майер из города Зуль, и это мне нравится. У тебя есть патент или что-нибудь, что бы удостоверяло твой воинский опыт?

— Всемилостивейше прошу принять. — Фриц протянул королю бумагу.

— А! Ага… Отлично! Вижу, в мою армию прибыл бывалый вояка. И по-польски ты говоришь. Прекрасно! Какие-нибудь еще языки знаешь?

— Совсем немного латынь.

— Ну, латынь тебе не понадобится! — рассмеялся король и нахмурился, пролив немного вина на золотое шитье своего камзола. Судя по всему, это был далеко не первый бокал за это утро.

— Ну и последний вопрос: ты ведь добрый католик?

— Так точно!

— Я так и думал… — Король на мгновенье задумался, а потом объявил во всеуслышанье: — Итак, Фриц Майер из славного немецкого города Зуль, отныне ты — капитан! И я назначаю тебя командовать ротой в передовом отряде моей армии. Завтра мы выступаем и через три дня с Божией помощью примем ключи от польского города Смоленска, который когда-то московиты отняли у нас… Если же это логово варваров нам не сдастся само, мы возьмем его в считаные часы парой передовых отрядов. Ты готов, Майер фон Зуль?

— Я здесь, чтобы служить вашему величеству, — ответил Майер и вновь поклонился. Поспешность и легкость, с которыми Сигизмунд презентовал ему чин и самое выгодное назначение, немного Фрица озадачили… Впрочем, чего тут думать. Он — капитан. Лихо!

Вот так и получилось, что, едва прибыв в Вильно, Фриц не только сразу попался на глаза королю, но и невероятно взлетел по армейской иерархии. На что он мог рассчитывать у поляков? В принципе, несмотря на свой патент, мог оказаться и простым капралом. При хорошем раскладе — сержантом. А должность капитана в армии стоила целое состояние, и чтобы купить ее, надо еще чтобы кто-то решил капитанство продать.

Фрицу были хорошо известны европейские армейские порядки. Рядовой, капрал или сержант в мирное время служил полгода — когда ему было удобнее, офицеры служили четыре месяца в году, тоже по своему усмотрению, а полковники — по три или даже меньше. Но на время войны все это отменялось, и каждый переходил в полное распоряжение своего короля.

Сражаться солдат семнадцатого века должен был в своей одежде и своим собственным оружием. До такого, чтобы одевать всех военных одинаково, еще не додумались. Правда, все равно солдаты выглядели похоже: цветные яркие ткани стоили дорого, поэтому одежда у всех была коричневых и желтых тонов.

Жены и дети даже во время войны следовали за офицерами. Те получали из казны деньги на жалование, пропитание, фураж всего своего подразделения — и расходовали исключительно по собственному усмотрению. Приписки были страшные (потому-то капитанство и считали выгодным предприятием). Случалось, что треть роты или полка состояла из «мертвых душ». Несуществующий рекрут мог с боями пройти пол-Европы и потом только как бы погибнуть. Фрица как-то отправили в составе свежей, только что подошедшей роты штурмовать бастион. В роте той было… сорок два человека.

А существующим солдатам можно было недоплачивать, их можно было недокармливать, справедливо полагая, что во время движения роты ее имущество должно не уменьшаться, а прибывать. Человек с ружьем всегда добудет себе пропитание, не без оснований считали отцы-командиры. И покупали себе кружева и шпаги по полсотни турских ливров с драгоценными камнями и бархатными ножнами, отделанными золотом.

Конечно, в армии каждого государства были какие-то свои отличия. Фриц знал, например, как чудно образуется польская хоругвь — та же рота в сто-двести человек, но конная. Как раз с гусарами он только что и сражался… Король назначал ротмистра — кого-то из своих друзей или просто заметных людей, магнатов, давая ему «лист пшиповедны», своего рода патент. На этом формирование нового подразделения польской армии ее командующий считал законченным. Ротмистр приглашал товарищей — кто-то отказывался, а тот, кто соглашался, должен был приходить со своим почтом[62] — со своими людьми, слугами или дворянами из «убогой», то есть бедной, шляхты. В конце концов собиралась ватага авантюристов, которой обычно в походе командовал поручик — заместитель ротмистра, занятого своими делами.

У гусар были крылья. Когда Фриц впервые увидел эти массивные сооружения, трепыхавшиеся у них за спиной, он просто разинул рот. Потом он не раз пытался выяснить, зачем такое дикое украшение — два лировидных крыла, укрепленные сзади на кирасе. На деревянных стойках были настоящие перья орла или сокола, а с учетом того, что гусары накидывали поверх доспехов еще и звериную шкуру, хотя бы волчью, выглядел такой воин, как оживший из древних веков варвар. Да еще копье с обязательным флажком.

Фриц в конце концов сумел выяснить, что гусары стали крылатыми, подражая коннице султана. На Востоке это была защита от арканов, а вот зачем такое украшении гусарии в Европе, где никто арканов не кидал, да и в глаза не видал, так и осталось для него загадкой.

Но теперь он в польской армии, крылатые конники — его боевые товарищи, и к их странностям надо относиться спокойно. К тому же положение обязывает: он не рядовой и не капрал, а настоящий капитан. Никогда бы у него не накопилось денег, чтоб купить такую должность. Да и дураков, чтобы продавать ее перед войной, сулящей капитану самое настоящее богатство… Таких дураков и в польской армии не нашлось бы.

Нет, такое везение случается только на войне! Шутка ли: стать командиром авангарда, штурмующего вражескую крепость!.. Если будет штурм, то у него, Фрица Майера, «Фрица фон Зуля», есть все возможности доказать Сигизмунду, что король с неожиданным назначением не ошибся. Одно дело — рубиться на шутовском «турнире» со всяким сбродом и отбивать нападения польских гусар, взявших в руки вместо привычных копий неудобные палаши, и совсем другое — брать приступом крепость! Первому — не просто честь и слава, но главное — быть первым в разграблении города. Грабеж — святое право авангарда, иначе как еще заставишь бойцов лезть под пулями на стены крепости?

Словом, все складывалось самым наилучшим образом, и он мог чувствовать себя счастливчиком…

Мог. Но не чувствовал. Радостное головокружение от стремительного взлета прошло, и теперь Майер мог смотреть на вещи трезво. Он узнал, что должность капитана была изначально объявленным призом победителю «рыцарского турнира» — потому-то и бились на нем с таким остервенением. Похоже, подобные забавы были любимым развлечением Сигизмунда, для которого десяток-другой жизней каких-то там наемников стоит не более их жалованья, а удовольствие видеть их озверелую драку искупает все расходы… «Что же будет на настоящей войне с такими людоедскими наклонностями у главнокомандующего?» — все чаще думалось Фрицу.

Потом зрелище в русской деревне, уже на подступах к Смоленску. Эпоха религиозных войн не способствовала мягкости нравов, и человеческая жизнь за последний век в Европе вообще перестала что-либо стоить. Но как профессионал Фриц старательно разделял в голове военную жестокость «нужную», коя разумно подавляет волю противника к сопротивлению, и «избыточную», которая, наоборот, это сопротивление провоцирует.

Фриц равнодушно относился к мародерам. Ведь война — это просто работа, а работают люди ради заработка — и только.

Так что же плохого в том, что кто-то пошарит в карманах своих или чужих мертвых? Мертвым деньги ни к чему. Обчистить же взятый город — так это и вовсе законнейшее право победителя. Без этого «права на разграбление» ни одно войско никогда воевать не будет.

Одного только Майер почему-то не выносил — это насильников. Ну, скажем, зарубил ты мужа при штурме — тут ничего не поделаешь, война. При другом раскладе он бы сам тебя зарезал. Его добро — твой законный военный трофей. Но после насильничать его женщин, да, Боже упаси, вымещать азарт штурма на стариках и малых детях — тут все профессиональное естество Фрица почему-то восставало. И дело не только в том, по-божески сие или нет — объяснял он сам себе. Дело в другом. Это недальновидно. Можно разгромить врага, но зачем его унижать? Униженный и оскорбленный противник опасен. Он затаит злобу и при первом же случае воткнет нож тебе в спину. Не тебе — так твоим детям.

И вот, не успели перейти границу — пожалуйста. Зачем-то первым делом сожгли церковь. Тут же порешили местного помещика и хуже того — деревенского попа, из-за какого-то совершенно дурацкого, удивлялся Майер, повода — «не в ту сторону» совершаемого крестного знамения…

Куда как разумнее Сигизмунду было бы показать себя правителем хоть и не званым, но добрым и справедливым. Просто показать. А не получить в результате в собственном королевстве толпу озлобленных подданных, думающих лишь о мести.

Последующие события и вовсе погрузили Фрица Майера в сомнения, которые он и сам пока не сумел бы объяснить.

Инженер с кораблем

(1609. Сентябрь)

Польский король подошел к городу ранним утром. Канцлер Сапега уже перекрыл ведущие к Смоленску дороги. Теперь основные силы польской армии встали невдалеке от окружавшего деревянный смоленский посад невысокого вала с частоколом. Судя по виду поднимавшихся из-за него теремов, жили смоляне не бедно, и у солдат сразу зачесались руки. Пора бы наведаться туда за первой военной добычей! Но его величество не мог этого позволить — до момента, как разрешится важнейший вопрос: вручат ему ключи от города или придется брать его силой. Если Смоленск сдастся, то грабить можно будет только после сдачи.

Солдаты принялись разводить костры и готовить еду, удивляясь тому, что из-за частокола не поднимается ни одного дымка. Оттуда не доносилось ни звука. Конечно, жители затаились в ожидании своей судьбы, но почему не слышно ни петушиного крика, ни лая собак?

Фриц пришел к большому шатру, в котором расположился сам король, как раз в момент, как из крепости на той стороне реки вернулся посланный Сигизмундом посол. Шатер гудел. Войдя, Майер увидал, что вокруг походного королевского трона (того самого кресла, что он видел в Вильно) толпятся человек пятнадцать: канцлер Сапега, гетман Жолкевский, несколько придворных и офицеров. Перед креслом стоял ротмистр Гносовский, дородный пышноусый шляхтич. Его холеное лицо казалось краснее жупана, в который офицер был облачен.

— Я не понимаю! — гневно звучал голос короля. — Я не понимаю этой русской шутки! Передайте точно, что вам сказал воевода?

Я передал, мой король… — пробормотал ротмистр, пятясь от королевского кресла.

— Вы заявили, что вас обещали напоить водой. Что, даже не предложили вина?

Посол вспыхнул еще ярче, хотя, казалось, покраснеть сильнее уже невозможно.

— Боярин воевода Шеин, — выдохнул Гносовский, — сказал буквально так: «Иди подобру-поздорову к своему королю. А вернешься — напоим водой Днепра!» Другими словами, мой король… Другими словами меня обещали утопить…

— А… Вот оно что… — в одну секунду Сигизмунд сделался почти так же красен, как его неудачливый посол. — Ладно. Хорошо. Ну так пускай не говорят потом, что я им не предлагал сдаться миром! Я готов был даже…

Что готов был сделать его величество, так никто и не узнал. Снаружи шатра послышались возбужденные голоса, и вдруг кто-то крикнул:

— Пожар! Смотрите, горит!

Фриц, стоявший ближе всех к выходу, невольно откинул полог и понял, почему, когда он только подходил сюда, нервно фыркали и раздували ноздри привязанные возле шатра кони. Животные раньше учуяли запах, который теперь с удивительной быстротой разливался кругом и наполнял воздух… Запах гари.

Фриц замер.

Над земляным валом и частоколом деревянного смоленского посада стеной вздымался огонь! Подожгли, скорее всего, сразу во многих местах, и утренний ветер за считаные минуты разогнал пламя по тесаным крышам, разметал его по срубам и заборам. Посад пылал.

— Кто?! — несся из шатра яростный вопль Сигизмунда. — Кто осмелился поджечь мой город?! Схватить поджигателей, схватить и повесить!

Фриц его не слышал. В странном оцепенении смотрел он на пожар. Затрещало, пыхнуло белесо-темными клубами дыма, и вот высокий терем, крыша которого возвышалась над частоколом, провалился, кренясь, внутрь себя. Мигом окутался снопом искр, сквозь дым жадно прорвались полотнища пламени, спиралью ввинтились в небо. Волной накатил жар. «Как же это…» — бессмысленно прошелестело в мозгу Фрица Майера. Чего-чего, а уж такого он никак не ожидал. Было ясно, что это сами смоляне подожгли свой город. Но зачем?! Разрушать то, что создал своими руками — и только ради того, чтобы созданное не досталось врагу? Если не мне, — значит, никому? Варварство…

Перед стеной огня метались черные фигурки поляков. Кто-то еще надеялся, что не весь деревянный Смоленск горит и можно будет отыскать в уцелевших теремах какое-нибудь добро. Но лазеек в огненной стене не было, Смоленск не подпускал их к себе. Хлопья копоти порхали в горячем воздухе, как черные бабочки.

Сквозь рев огня вдруг стали слышны крики:

— Поджигателя поймали! Поджигателя ведут!

Сигизмунд самолично вышел из шатра. К нему подвели молодого мужика с вывернутыми назад руками. Это был один из тех самых купцов, что приходил к Шеину на Фроловскую башню и пытался учить воеводу вести дела «по-купецки».

— Песья кровь! Быдло! — только и мог вымолвить король. — Повесить! Повесить сейчас же! Повесить под стеной крепости, чтобы грубый народ видел, что будет со всеми посягателями на собственность польского короля и его армии! А на грудь ему — доску, и написать, написать по-русски — «поджигатель».

Мужик посмотрел королю прямо в глаза, вдруг улыбнулся, легко стряхнул поляков и побежал — прямо в вертящийся огненный смерч.

Его никто не преследовал. Король молча смотрел ему вслед, не веря до конца в реальность происходящего. В пламени мелькнул и исчез черный силуэт.

— Смола, — произнес рядом с Фрицем какой-то польский офицер. — Пекло.[63]

Спустя час в королевском шатре состоялся военный совет. Войсковых командиров в шатре короля стало заметно больше. Все делали вид, что ничего не произошло. Перед креслом Сигизмунда замер в почтительной позе Жолкевский, но говорил он с жаром, придававшим еще больше величия его крупной осанистой фигуре:

— Я готов сей же час возглавить наши войска и двинуться к Москве. Бескрайние равнины дикой России станут свидетелями беспримерного мужества и полнейшего превосходства сил Европы, объединенных под священным знаменем вашего величества. Я вернусь с короной московских царей в моем походном ранце, чтобы положить ее к ногам вашего величества!

Сигизмунд взмахнул рукой, прервав тем самым поток красноречия своего военачальника, и язвительно осведомился:

— К Москве? Вы собираетесь идти к Москве, пан рыцарь гетман? Вы отказываетесь штурмовать Смоленск?

Жолкевский замялся:

— Но, мой милостивый король… Я полагаю, что осада города может оказаться эффективнее его штур…

— Осада?! — раз придя в раздражение, Сигизмунд уже не мог успокоиться. — Пан гетман всерьез предлагает длительную осаду? Или вы не верите в свою… в нашу фортуну? И в то, что с нами Господь и Пресвятая Дева?!

— Ваше величество! — воскликнул уязвленный гетман. — Я объехал весь Смоленск, все видел своими глазами. Я отправлял разведчиков, изучал фортификации и советовался со знатоками таких дел. Это очень хорошая крепость, возможно, самая новая в Европе, возможно, одна из лучших в Европе, и я не думаю…

— А у меня есть другие планы, пан гетман! И кроме того, мы здесь не в Европе! — Сигизмунд хотел вскочить с кресла, однако запутался в складках алой бархатной мантии, надетой поверх стальной, с золотыми насечками кирасы. — A, niech cie piorun trzasnie![64] Дайте кто-нибудь руку! Так. И отстегните, пес вас сожри, эту тряпку, чтоб я мог выбраться из нее и сесть!.. Так вот. Мы не в Европе, пан гетман, мы в диком краю, населенном злобными нелюдями. На что они могут быть способны?! Думаете, это крепость? Да у них наверняка все сделано… как это они говорят… на слюнях!

— Русские говорят «на соплях», — осмелился поправить короля Жолкевский. — Я был бы рад ошибаться. Но я сам объехал крепость и убедился…

— В чем вы могли убедиться, озирая эту громадину снаружи? — взревел Сигизмунд. — Можно подумать, нет других возможностей взять Смоленск, кроме как снаружи… Все, пан рыцарь! Я высказал свою королевскую волю. Штурм. Это дело рыцарства. Осада — удел трусов! Кстати, — Сигизмунд обернулся к писарю, незаметно сидящему за столиком в углу шатра: — запишите это для хроники. Неплохо сказано… Итак — штурм! Завтра с рассветом прицельным пушечным огнем нужно вышибить пару крепостных ворот…

— Это невозможно, ваше величество! — решился прервать короля гетман. — Враг предусмотрел такую возможность, перед каждыми воротами выстроены бревенчатые срубы. Они заполнены землей, и, чтобы разрушить такой сруб, понадобится бить по нему из пушек несколько дней. У нас не хватит ни ядер, ни пороха… точнее, их потом не останется на другие боевые действия. К тому же ворота расположены не спереди, а сбоку башен: чтобы их снести, надо стрелять вдоль стены. А это невозможно, мой король.

— Тем лучше! — Сигизмунд смутился, но лишь на мгновение. — Тогда — ночь, и тогда — петарды. Это будет эффектно! Переносим штурм на эту же ночь. Итак, петардами взрываете двое ворот! Какие — сами выбирайте. И начинается атака. С двух сторон, двумя колоннами в ворота врываются лучшие роты. Это дело я доверяю моим немцам и… возможно, этим рубакам венграм — у них отличный напор. Затем двинутся наши конные хоругви. Мы захватываем крепость, и я даю моим воинам день на добычу. А на другой день мы выступим на Москву. Путь будет свободен, сзади нам никто уже не сможет угрожать… Ваша милость пан гетман, я назначу вас начальником здешнего гарнизона. Через две недели я надену варварскую корону русских царей. Только надо не позабыть как следует протереть ее розовой водой с уксусом. Все. Кстати, про уксус — тоже запишите.

Опытный Жолкевский, наделенный даром дипломатии не менее, чем воинским талантом, понял, что возражать смысла не имеет. Подступив к стоявшему подле кресла походному сундуку с разложенным на нем планом, он дважды ткнул в него булавой.

— Тогда вот здесь. Копытицкие и Авраамиевские ворота.

— Позвольте, ваше величество! — это произнес полковник-немец, до сих пор хранивший молчание. Фриц уже знал этого человека, офицера звали Людвиг Вейер.

— Что еще? — нетерпеливо обернулся в сторону немца король.

— Я хочу сказать, ваша милость, что подобный план штурма весьма опасен. Даже если бы ворота были расположены спереди башен, мы бы не смогли до них достать. Упомянутые его милостью паном гетманом русские оборонительные сооружения могут не только воспрепятствовать пушечному обстрелу ворот. Они также перегораживают подступы к ним и позволяют обороняющимся вести фланкирующий[65] огонь. Кроме того, готовые к штурму войска не увидят за этими заграждениями — действительно разрушены ворота или нет. Тем более в ночное время суток.

— Можно подать сигнал к наступлению с помощью горна, — подал голос Фриц. И неожиданно добавил: — Я готов это сделать.

Он впервые в своей армейской карьере присутствовал на столь высоком совещании, и ему не нравилось здесь буквально все. Фриц как-то очень остро почувствовал, что за любым неправильным решением — кровь и смерть простых солдат. Точно таких же, каким до недавней поры был он сам. А откуда взяться решениям правильным, если командующий никого не слушает, а сам уперся как баран? Собственный порыв удивил Фрица, но был совершенно естественной реакцией профессионала.

— Видите? — Сигизмунд гневно обвел взглядом собравшихся. — Видите, какую отвагу проявляет этот молодой офицер? Вперед, мой верный как вас там зовут… мой верный германец! Вам не терпится проявить себя в деле, — вперед же! Вперед!

— А вы представляете себе, каковы будут потери? — позволил себе чуть повысить голос полковник Вейер. — Двигаться нашим частям придется в узком пространстве между стенами и защитными срубами. Пространство хорошо простреливается. Мои воины — люди отважные, они, если нужно, пойдут на смерть… Но — ради чего? Даже если ворота удастся взорвать, нас встретят таким огнем, что войти внутрь крепости смогут лишь единицы. А там — между прочим, есть еще гарнизон.

— Какой еще гарнизон? — король вновь вскочил и уже всем корпусом повернулся к полковнику. — Мне все известно про их гарнизон. Причем, поверьте мне, уже давно. Две сотни дворян, годных к бою, да триста аркебузников… как их там называют — стрьельцы? Главные силы давно выведены из крепости. Ну, понабирал еще этот их воевода из деревень всякий мужицкий сброд…

— Я воевал в армии Якоба Делагарди[66] и знаю, как умеют сражаться их ополченцы, ваше величество. Они весьма упорны, особенно в осадах. Я присоединяюсь к прежнему мнению пана гетмана: штурм без серьезной подготовки очень опасен.

— То есть вы не хотите вести своих людей в атаку? — сдвинул брови Сигизмунд.

— Отчего же? Вы нам платите — и приказываете. Прикажете, и мы пойдем, — Вейер был невозмутим. — Но, чтобы не быть повинным в гибели моих людей, я, с вашего позволения, сам пойду к воротам с петардой. У меня есть опыт подрывных работ. Горнистом возьму одного из своих солдат. А этот храбрый офицер, — Клаус повернулся к Фрицу, — пусть идет к другим воротам. Два немецких офицера на одни ворота — слишком много чести для русских.

— С Фрицем пойдет пан Новодворский, — король кивнул на стоявшего в стороне молодого стройного поляка, плащ которого украшал крест Мальтийского ордена. — В его отваге я не сомневаюсь. Вот так! На самое опасное приключение идут самые лучшие и самые храбрые… — король покосился на кавалера: — И самые знатные! Нам, монархам, жаль каждого нашего подданного, каждого солдата. Хотя солдат, к счастью, у нас много, а убудет — ничего. Бабы еще нарожают… Вот так! Вы пишите там, черт возьми, или спите!? — обернулся король в сторону скребущего бумагу писца. — Сегодня великий исторический день! Возможно, именно в этом шатре рождается величайшая христианская держава мира, господа! Здесь и сейчас!

— Так вот, я отвлекся… В самое опасное место мы направим сегодня самых смелых и самых благородных! Соль нашей великой армии, командиры, капитаны, полковники! Их непоколебимое рыцарское мужество — залог того, что с этой авантюры они, исполнив свой долг, вернутся невредимыми и станут примером, образцом для подражания для каждого солдата и офицера!

Адъютант его величества на этих словах стыдливо потупился. Сташевский знал, что Сигизмунд опять начал пить с утра. К счастью, пока только вино…

Фриц этого не знал, и ему стало как-то совсем муторно. В душу закралось нехорошее предчувствие.

— А изготовить петарды я прикажу французскому инженеру… где он, кстати? Еще не пришел? Быстро пошлите за ним! Зачем я его нанимал?! Нужны мощные заряды, которые обратят русские ворота в щепки!

И, понизив голос, словно самому себе, король добавил:

— А наш… друг в крепости, возможно, сделает нашу задачу еще более легкой…

…Вот так и вышло, что, получив королевский приказ, Фриц решил для начала издалека осмотреть ворота в Авраамиевской башне. Но понял, что придется перебираться через речку и проводить разведку по всем правилам. С того расстояния, на котором он находился, с другого берега Днепра, Майер видел лишь верхнюю часть нужной башни — и то сбоку.

Зато прекрасно был виден большой черный двуглавый орел над самой высокой башней как раз посредине стены, обращенной к реке. Несмотря на то, что крепость была окружена неприятелем, орел взирал на немца с надменным достоинством.

Позади послышалось шлепанье лошадиных копыт по пеплу, и капитан обернулся. К нему подъехал тот самый французский инженер. Фрицу в течение похода от Вильно к Смоленску доводилось видеть этого человека: лет за сорок, высокий, поджарый, с длинными тощими ногами и еще более длинными руками, которые, когда он шел, болтались на уровне колен. При этом у него было узкое вытянутое лицо, обрамленное жидкими пепельными волосами и украшенное сверху лысиной.

Звали инженера Рене Леон Луазо.

— О! Вы уже здесь, пан капитан! А не опасно ли, что мы с вами так близко от крепости?

Весьма условный польский инженера можно было бы пережить, если б при этом он еще и не шепелявил. Шепелявость добавляла и без того богатому шипящими языку причмокивания и присвиста на половине согласных, из-за чего понять господина Луазо было совершенно невозможно. Шипел он как целая польская хоругвь. Понадобилось трижды переспросить, прежде чем до Майера дошел смысл заданного французом вопроса.

— Мы вовсе не близко, — ответил наконец Фриц. — Это, поверьте моему опыту, вполне безопасное расстояние… Послушайте, господин инженер, а вы случайно не знаете других языков? Немецкого, например?

— Совсем немного! — Луазо развел было руками, но тотчас вновь испуганно схватился за поводья, хотя его конь стоял смирно.

— Будет достаточно. Поговорим о деле. Как вы намерены заложить петарды? Думаю, ворота окованы железом или укреплены поперечными полосами металла… Нужен сильный и направленный взрыв, чтобы их снесло наверняка.

— О, уверяю вас, заряды будут достаточно сильны! — заверил француз. — Вы расположите их сразу три вдоль нижней части створок и подожжете один за другим три фитиля.

Фриц решился возразить:

— Мне кажется, что поджигать фитили один за другим будет опасно: первый успеет частично сгореть, и если пан Новодворский завозится, то может сам подорваться. А делать их придется короткими.

— Почему? — удивился Луазо.

— Во-первых, несмотря на темноту, нас, скорее всего, заметят: огонь от фитилей не спрячешь. Русские выскочат и все потушат… А во-вторых, поглядите на небо. Видите тучи? Если сегодня ночью не будет дождя, то я вообще ничего не смыслю в погоде. Значит, придется делать фитили короткими, чтобы их не залило… Лучше от одного толстого фитиля сделать три ветки, но одинаковой длины или соединить три конца вместе. Одну петарду подложить между створками, две другие — под нижними петлями. А еще лучше — подвесить на петли, тогда есть надежда, что обе створки разом упадут.

— Гениально! — возликовал француз. — Вы просто гениально все это предусмотрели и продумали, господин капитан!

На крепостной стене по-прежнему не было ни движения, и Луазо чуть осмелел. Он даже послал коня вперед и встал, наконец, вплотную к Майеру.

— Интересно, — проговорил он, — на нас оттуда смотрят или нет?

— Смотрят, будьте уверены, — усмехнулся Фриц. — Вон сколько у них бойниц. И давно бы подстрелили, будь мы немного ближе. Я, признаться, вообще не понимаю, к чему вы сюда поехали. Ваше дело — рассчитать количество пороха и изготовить петарды.

— Но все же отсюда видно лучше! — живо возразил француз. По-немецки получилось у него «лу-уш-ш-э-э». — А скажите, пан капитан, вы знаете эти места?

— Помилуйте, откуда! — изумился Фриц. — Я здесь впервые в жизни. Да и слово-то «Смоленск» услыхал не так давно…

Эти слова пробудили в нем воспоминания, которые теперь казались далекими, а на самом деле все, что произошло, было совсем недавно… Кельн, затем Орша, две драки, и в обеих он, Фриц Майер, дрался бок о бок с русским, как его… Григорием. И Григорий сейчас, возможно… да нет, почти наверняка там, за этими белеными кирпичными стенами, в Смоленске, который нынче ночью польская армия будет штурмовать.

— Жаль, жаль! — вздохнул Луазо. — А я думал проехать по здешним местам, по этой вот реке… Как она именуется? Денепор?

— Насколько я запомнил — Днепр.

— Ну да, да. Интересно посмотреть, что там, наверх по течению.

— Вверх по течению, — косо глянув на инженера, произнес Фриц, — лежит селение, в котором вчера была сожжена ортодоксальная церковь, убит священник, убит помещик. Если в этой самой деревне еще остались жители, я бы сейчас туда не совался. Знаете ли, вилы и топоры — иной раз тоже весьма опасное оружие.

Майер развернул коня и неторопливым шагом поехал прочь, за пределы сожженного посада, к польскому лагерю, прочь от Днепра. Но не отдалился он и на десяток шагов, как его догнал вопрос француза:

— Простите, пан капитан, но раз вы были в этой деревне какое-то время, то, быть может, вам рассказывали о том, что где-то поблизости, на берегу этой реки… Ден… Денпонер, — тут он понизил голос до заговорщицкого шепота: — стоит какой-то старинный корабль?

— Что-что? — Фриц обернулся и в полном недоумении уставился на француза. — Какой еще корабль? Сколько я слышал о русских, они кораблей вообще не строят.

— О да, да! — с готовностью закивал Луазо. — Эта страна пока не знает, как надо строить корабли. Но я говорить о старинном корабле, который будто бы стоит там, на берегу, уже сто лет. Об… об испанском галеоне. Вы ничего о нем не слыхали?

— О старинном испанском судне на берету Днепра? — Майер покачал головой и с некоторым беспокойством посмотрел на инженера — здоров ли тот. — Нет, не слышал ничего… А для чего это вас интересует?

— Я хочу написать книгу о Московии! — с жаром воскликнул Луазо. — И мне очень интересно: бывали ли у московитов связи с Европой в прежние времена?

— Не знаю, — честно и не без досады ответил Фриц (что, в самом деле, за нудный француз — война, а он тут со своей книгой!) — Только думаю, что испанские галеоны едва ли плавали по рекам.

Он вновь хотел было дать коню шпоры, однако Луазо вновь его остановил:

— Прошу подождать немного, пан капитан! Я ненадолго покину седло, и мне бы не хотелось от вас отставать…

Судя по посадке, инженер был не особенно искусным наездником, непрерывные подскакивания в седле вызвали кое-какие явления физиологического характера, с которыми весьма трудно бывает бороться. Непродолжительной скачки, пока инженер ехал за ним (а в этом Фриц почему-то не сомневался), оказалось достаточно.

Поблизости виднелись несколько не до конца сгоревших бревен, некогда бывших частью сруба. Бревна громоздились одно на другом, поднимаясь на высоту аршина в два, и за ними с грехом пополам можно было спрятаться.

«Интересно, кого он стесняется? — ненароком подумал Фриц. — Меня или русских?»

Раздавшийся тут же отчаянный вопль заставил Майера выхватить из-за пояса пистоль и резко развернуть скакуна.

Луазо он не увидел, но услыхал новый крик:

— Help! Help! Помочь! Помогать! Спасите, пан капитан!

Фриц мигом оказался возле груды обугленных бревен. Луазо был здесь. Точнее, не весь, а только его половина: верхняя часть его туловища торчала из земли до пояса, всего же остального видно не было.

Француз размахивал руками и отчаянно вопил:

— Спасать! Спасите! Они меня хватали снизу! Они меня держат!

Майер соскочил с коня, но не стал кидаться к инженеру сломя голову. Если в сожженном посаде оказалась подземная ловушка, то, подбежав вплотную, и он рискует в нее угодить… Но на кой дьявол русским понадобилось устраивать такую ловушку?! О том, что возле крепостей бывают замаскированные подземные проходы, Майер слышал. Однако так далеко от крепости, на другом берегу реки?

Однако, подойдя вплотную, немец понял, что произошло: крышка подпола, сколоченная из толстых досок, не выгорела до конца, но под тяжестью некстати вставшего на нее француза, тотчас провалилась.

— Что вы орете, господин инженер? — Фриц не мог скрыть раздражения. — Вы же всего-навсего угодили в яму. Давайте руку!

— Они держат меня, держат! — вновь завопил Луазо.

Его лицо было искажено ужасом, и у Майера опять появились сомнения. А вдруг?..

Он не без труда ухватил француза за руку — тот размахивал обеими конечностями на манер ветряной мельницы. Дернул. Да, действительно, — что-то мешало вытащить горе-инженера из ловушки. Проломив ударом каблука пару досок, Фриц тотчас понял, кто, а вернее говоря, что держит инженера. Его правая нога пробила крышку стоявшего в подполе бочонка и намертво там застряла. Ощущался явственный, густой и пряный аромат, пересиливший даже горький запах золы и пепла.

— Господа русские так спешили спалить город, что позабыли в погребе самое главное! — радостно воскликнул Фриц, достав из ямы сначала француза, а потом и бочонок с вином. — И надо же было случиться, что именно в это позабытое ими богатство вы и провалились, герр инженер!

— О! — страх француза начисто прошел, он потянул носом и наклонился. — А ведь, я думает, вино хорошее… Нет ли у вас чашки, пан капитан?

— Я вам что, маркитантка[67] с запасом выпивки и посуды? Погодите-ка.

Фриц приподнял тяжелый бочонок и, поднеся ко рту, с наслаждением сделал пару глотков. Бордовые струйки побежали по стали кирасы, смывая с нее пепел.

— Отлично! — по-немецки вскричал Майер. — Это первый славный трофей города Смоленска. Попробуйте, герр инженер.

— Но мне не поднять такой бочка! — сокрушенно простонал француз.

— Ну так пейте из пригоршни. Не буду же я подавать вам вино, как ваш слуга.

Инженер последовал совету своего спасителя, и его вытянутое лицо расплылось от наслаждения.

— О! Очень хорошее вино! Никак не думал, что московиты уметь делать такое. Мы возьмем вместе с собой эту бочку, сэр капитан?

Минуту Фриц колебался, потом решительно мотнул головой:

— Нельзя, герр инженер. Если напьюсь я, никто этого не заметит. Если напьетесь вы, уважаемый, то сделаете такие петарды, что мы, пожалуй, сами взлетим на воздух…

— Ах нет, петарда — не такое уж сложное приспособление. Это просто маленькая пушечка, которая не стреляет, а взрывается… Что, согласитесь, случается и с обычными пушками. Так что мы можем спокойно взять этот бочонок, который я нашел таким необычным способом.

— Нет, еще по глотку, и назад, в лагерь.

Луазо явно огорчился, но спорить не стал. Вскоре оба вновь были в седлах и поспешили покинуть пепелище, покуда не поднялся ветер и не испортил им удовольствие от отменного вина, заставив наглотаться пепла.

«Что-то не так, — думал на ходу Фриц. — Явно ведь что-то было не так в этом смешном человечке… А! Он кричал в самом начале какое-то не то слово… Какое же? Хелп! Это, сколь я помню, означает „помогите“. Но, кажется, не по-французски. Точно не по-французски… На каком же языке этот трусишка звал меня на помощь? Вот где пригодился бы этот русский, Григорий, с его-то всезнанием языков. Эх… Григорий… Дай Бог, чтобы тебе повезло — чтобы я не убил тебя нынешней ночью!»

Последний отсчет

(1609. Сентябрь)

— Вы, мой друг, как будто уже из могилы.

Этими словами приветствовал Фрица кавалер Новодворский. Тот действительно был весь в земле и грязи.

— И именно это дает мне какой-то шанс сохранить драгоценную жизнь вашей милости, — хмыкнул Фриц. Он провел полдня на брюхе, изучая подходы к воротам. — Чем вы провинились перед королем, что он вас отправил с петардами?

Новодворский брезгливо покосился на мешок с подрывными снарядами у своих ног и ответил:

— Полгода назад я при свидетелях трижды выиграл у него в шахматы.

Следующую реплику он подал, когда подрывники выдвинулись на исходную позицию:

— Кажется, перед нами не та башня. В ней нет ворот. И мы пришли слишком рано.

— Да, это другая башня. Видите ли, пан Новодворский, все пространство непосредственно перед нашими воротами тщательно охраняется и просматривается. Наилучшая возможность, не подвергая жизнь ненужной опасности, достичь цели — это попробовать добраться вон до того, — Фриц вытянул руку, — участка стены… Из стены выступает такой низенький каменный карниз — так вот дальше поползем вдоль стены прямо под ним… И я советовал бы вам отстегнуть воротник.

Накрахмаленный кружевной воротник кавалера Новодворского, вероятно, стоил целое состояние.

— Во-первых, мой друг, — с улыбкой заметил поляк, — если уж сегодня мне придется встретить смерть, я бы предпочел это сделать хотя бы нормально одетым. Во-вторых, знаете ли, мешок я не потащу. Я возьму вот это…

Новодворский забрал горн.

— И в-третьих, не пристало рыцарю трусить и ползать на брюхе по грязи. Сейчас темно и никто нас не увидит. Давайте просто осторожно и с достоинством пойдем напрямую к этим чертовым воротам — и выполним приказ короля!

— Ваша милость, темно же — выколи глаза! Возьмите еще фонарь! — от свиты кавалера отделился один слуга. — Я закоптил стекла, его свет со стен должен быть не виден!

Тут откуда-то со стороны крепости мелькнула вспышка — как зарница далекой грозы. Пуля прожужжала у щеки Фрица и, словно толстый желтый шмель, пробив слуге ухо, угомонилась где-то в его несчастной голове. Через миг донесся звук одинокого выстрела.

…В эти же самые минуты измученный одышкой Безобразов с трудом поспевал по верху стены за стремительным Шейным. Шло «совещание на ходу». Хотя для Безобразова скорее «на бегу».

— Нет, не скажи: нынче же ночью на приступ пойдут. Тут и спесь Сигизмундова скажется да и надежда на их ляховский «авось». А ну как прошибут ворота петардами? А ну как у нас сил не достанет им отпор дать?.. Пойдут, Безобразов, пойдут. А коли так — вопрос: через какие ворота?

— Так, думается, ясно, через какие: с запада и с востока.

— Это потому, что по правилам взятия крепостей нападать надо одновременно с противоположных сторон?

— Ну да. На севере у нас Днепр. Ни скрытно подойти, ни собрать кулак у них не выйдет. Пара север-юг сама собой отменяется.

— Так что думаешь, брать будут Копытицкие и Авраамиевские ворота? — обратился Шеин в Безобразову, и тому пришлось кивнуть, хотя как раз ворот-то он не называл. — А, пожалуй, ты и прав. За ними есть, где ротам развернуться. Так что будем готовы встречать дорогих гостей. А знаешь, что такое петарда?

Безобразов решил, что воевода его опять подначивает, поэтому ответил коротко:

— Знаю.

— А вот и нет, не знаешь, — ухмыльнулся Шеин. — Мне Колдырев объяснил. Слово это французское, грубое, а означает «пердун».

Безобразов заржал с такой силой, что, казалось, заходили кирпичи у них под ногами. Воеводе пришлось обождать, прежде чем задать новый вопрос.

— Два подземных прохода, кои я велел камнем заложить, проверил?

— Все сделано как надо, одной петардой, — он снова ржанул, — не прошибешь.

— Хорошо. Лаврентия видел?

Безобразов усмехнулся в бороду:

— По мне, так его-то более всех видно. А вот стрелец сторожил на ходах, так твоего Лаврентия не разглядел и чуть не завалил. Видит, вроде с польской стороны — а там в лабиринте поди разбери, где какая сторона — пятно света движется на него. Ну и пальнул. Как узнал, в кого стрелял, так чуть жизни себя не решил. Прямо там, под Соборной горкой. Но Лаврентий вроде зла не держит… В общем, он по всем подвалам прошелся, все ходы-выходы осмотрел, только что стены не щупает — прочны ли. И куда идти, что странно, никого не спрашивает… — Он запнулся на мгновенье — словно раздумывая, говорить или нет, но все же признался: — Я еще подумал: он-то откуда о тех подземных ходах все знает? Чай, сам крепость не строил…

— Да он со мной по ним не один и не два раза ходил, — сходу ответил воевода, однако обернулся и быстро глянул на Безобразова. — А ты почто спросил?

— Да не почто. Просто подивился. Да ты не думай, — Безобразов словно занервничал, — уж сокольничего твоего, Михайло Борисович, никто крысою не посчитает.

Михаил поморщился:

— Быстро же немецкое словцо ко двору у нас пришлось. И ты уже знаешь про изменника, что у нас завелся, и крысой именуешь?

— А то! Словцо в самый раз… Да вот и он, легок на помине!

— Узнал? — спросил Шеин у Логачева, вставшего у них на пути.

Тот коротко кивнул.

— Значит, Безобразов, ступай к вылазным частям, Горчаков может быть только там. Обскажи ему все, о чем сейчас говорили насчет ворот. Городовую осадную роспись менять мы не станем, действовать будем, как ране порешали. Но на ус пусть намотает.

Ранее на военном совете было решено разделить все силы крепости на две части: осадную и вылазную, причем вторая была в полтора раза больше. Осадные люди, в свою очередь, были разбиты на тридцать восемь отрядов — по числу башен. А вылазные стали, как бы сказали на несколько веков позже, оперативным резервом. Как ни велика Смоленская крепость, а попасть на угрожаемый участок из ее середины — там и сидели на траве лужка вылазные люди — можно за несколько минут.

— Ну? — бросил Шеин Логачеву.

— Видели белого сокола. Много кто видел. Беда большая будет, воевода. Народ в это верит.

— Чего-то я, Лаврентий, не пойму. Вроде суеверности особой я в тебе допреж не замечал. Беда большая… Так она очевидна. Вон, глянь, у меня по левую руку за Днепром табором встала… Я же тебя об одной вещи просил: выясни, сколько у Сигизмунда пушек.

— Тридцать. И не пушки это, а мортиры. Перевозить их удобно, а стены бить они мало пригодны. Наше огневое преимущество, получается, шестикратное. Даже поболе того.

— А интересная штука получается! С Горчаковым надо будет обсудить, князь у нас военных правил да уставов любитель. Во сколь раз мы уступаем полякам в войске, во столько ж превосходим их по пушкам. Это какая-то новая, непривычная война выходит.

Разговаривая так, они добрались до внутренней лестницы, которая вела со стены к подножию Коломенской башни и спустились со стены. Стрельцы; увидав воеводу, заулыбались.

— Смотр нам учинить пришел, Михайло Борисович?

— А то я не видал, — воевода остановился, внимательно оглядывая снаряжение и оружие стрельцов. — С вашей стороны нынче вряд ли гости будут, однако спать не могите. Сейчас слухи для нас наиважнее всего будут.

Устройству слухов смоленский воевода еще весной, едва получив сведения о намерениях польского короля вступить на русскую землю, уделил особое внимание. Слухи — длинные траншеи, прорытые вдоль всех крепостных стен, — были покрыты сверху досками, на доски аккуратно уложили землю и свежий дерн, к началу лета густо заросший свежей травой. Местами над траншеями даже высадили кусты, аккуратно выкопав их в близлежащих рощах. Приметить слухи, находясь сверху, было невозможно, зато те, кто в них находился, отлично слышали все происходящее наверху.

Нужны они были, само собою, не для того, чтобы подслушивать разговоры. Но обнаружить само присутствие врага, особенно в ночное время, когда темнота скрывает всякое движение снаружи, можно было наверняка.

Попасть в траншеи возможно было либо с риском, — спустившись со стены по веревке и подняв одну из замаскированных дерном крышек, либо через два прорытых под стеною туннеля, узких, как лисьи норы, начинавшихся и заканчивавшихся колодцами. Закрывались они толстыми коваными решетками и вдобавок дубовыми створками. Их охраняли всего тщательнее — хоть и узок ход, но пролезть по нему сможет и враг… главное, чтоб он об этих ходах не прознал.

Между тем створки были откинуты, а решетка поднята. Воевода, увидав это, нахмурился:

— Почто не закрыто? Стоите вы здесь или нет, то не важно: вход открытым держать нельзя.

— Так как же не держать, Михайло Борисович! — воскликнул старший из стрельцов. — Туда ж час назад твой этот порученец спустился, коего ты вчера поутру наблюдать за работами поставил. За тем, чтоб, значит, доски все в траншеях проверили, да крепеж.

— Колдырев, что ли? Так он мне вчера же вечером и доложил, что все сделано. Для чего было снова туда лезть?

— Проверить еще надо было… — долетел из темного колодца глухой голос, и вот уже Григорий, выбрался наверх и распрямился, отряхивая с кафтана комочки влажной земли. Следом за собой он вытащил пищаль. — Проверить, можно ли достать поляков пищалью из крайнего слуха.

— Нельзя что ль достать? Что так пасмурен? — спросил Шеин.

Лицо Колдырева казалось темным, точно было в тени. Во всем остальном Григорий оставался прежним, однако от проницательного взора воеводы не укрылась происшедшая в нем перемена.

Григорий отвернулся, но потом вновь посмотрел в глаза Михаилу:

— Что сейчас говорить об том? Сейчас дело у нас всех одно: город оборонять от ляхов… Прикажешь еще какие укрепленные места проверять?

— Иди покушай да передохни, — бросил Шеин. — На ночь назначаю тебя к Авраамиевским воротам, в заслон. Может статься, что ляхи эти ворота взорвут да попробуют в гости пожаловать.

— Ну, что же… — голос Григория дрогнул. — Вот это пускай.

Он развернулся и зашагал прочь, однако Михаил догнал его. Взял сзади под локоть, развернул лицом к себе.

— Говори.

— Что говорить-то?

— То и говори, из-за чего у тебя на душе так почернело. Не слепой же я. Ну?

Теперь они стояли одни, на одной из узких крепостных улиц. Никто уже не мог услыхать их разговора… и Колдырев дрогнул:

— Отца моего убили.

Воевода осенил себя крестом. Взгляд Михаила стал жестким и холодным, будто стальное лезвие.

— Сам со стены видел: горит что-то в нашей стороне. Оказалось, церковь Сущевская горела. Я еще помолился про себя, чтоб отец мой успел уехать. А уж перед самым пожаром посадским прибежал мальчонка, дворовый батюшки моего. Вот он-то и рассказал, как оно было… Убили поляки старика.

— Что мне тебе сказать, Гриша? Утешение у тебя теперь только одно: бить супостатов. Другого не дано. А за кровь православную с них Бог спросит…

Вернувшись в палаты, Колдырев ополоснул лицо, выпил чашку молока, заел ломтем хлеба. Сел на лавку под образами, опустил голову на руки…

И тотчас увидал отца. Дмитрий Станиславович стоял на пороге той самой сожженной ныне Сущевской церкви, одетый в длинный белый охабень,[68] вроде простой, как у мужиков, но сшитый из дивной ткани — она словно бы серебрилась на солнце. Боярин улыбался ласковой, светлой улыбкой и, глядя на Григория, поднимал руку для благословения.

— Батюшка! — прошептал Гриша, чувствуя, как сжимается сердце, как заходится дыхание. — Батюшка! Скажи же, что жив ты, что неправда это…

— Да как же я могу не быть жив, Гришатка? — старик засмеялся. — Я ж не курица какая, чтоб взять да помереть! Мы люди, мы ж безсмертные. Забыл?

Григорий понимал, что спит. Понимал, что не хочет просыпаться, потому что ему нужно было поговорить с отцом, нужно было очень многое ему сказать.

Он попытался сделать шаг, чтобы подойти ближе. И не смог. Будто кто-то определил ему просто стоять и смотреть на светлую фигуру старого воеводы. А тот совершил в воздухе крестное знамение:

— Благословляю тебя, сын! Вот и ты дорос до священной брани. Вот и слава Богу… И прости меня, что не пускал тебя ране.

Сновидение стало растворяться, гаснуть, и Григорий готов был разрыдаться.

Сквозь сон он ощутил, как мягкая и легкая ткань прикоснулась к его щеке, осторожно смахнула с нее что-то. Григорий открыл глаза. Сперва увидал тонкий белый лен платка, которым чья-то невесомая рука только что отерла ему слезы. Потом платок исчез, и показалось, что вернулось сновидение. Но теперь перед ним было красивое, как ясное утро, девичье лицо.

— Катерина? Ты что тут?..

— Да я тебя разбудить пришла, — безмятежно отвечала девушка. — Гляжу, а ты весь в поту. Вот подошла, да и отерла. Прости, коли разбудила.

— Нет, ничего.

— Саня сказывал мне, что батюшку твоего, боярина Колдырева, убили… Господи, вот нехристи!

— Это они нас нехристями считают, — мрачно усмехнулся Григорий и встал, затягивая пояс. — То-то и пришли — учить неразумных…

Катерина вскинула взгляд, и он поразился тому, как ярко горят ее щеки.

— Ничего они не получат! — прошептала девушка. — Ни земли нашей им не взять, ни веры не отнять.

— Ты ж Европу любишь?

Колдырев сделал шаг. Катины глаза жгли его темным огнем.

— Да какая ж они Европа, ляхи эти?! — шрамик на левой скуле Кати побелел. — Они ж хуже татар!

— Незваный гость… — невпопад запнулся Григорий, глядя на Катю, и думая совсем об ином: очень хотелось ему поцеловать этот шрамик. — В общем, этих гостей сегодня и встретим. Первую чарочку поднесем.

Катя вздрогнула. Они стояли теперь совсем близко друг от друга, и Грише показалось, будто он ощущает, как у нее колотится сердце.

— Только ты смотри, — вдруг почти сурово проговорила девушка, — смотри, не клади голову почем зря. Поберегись.

— Да уж не хотелось бы сразу. Еще пригожусь, надо думать. Не возьмут нас ляхи приступом, осадой обложат. Каждый нужен будет.

— Поберегись, — повторила Катя, будто заклиная. — А я о тебе молиться стану… О Мише и о тебе.

— А об Андрее? — невольно спросил Григорий… и тотчас выбранил себя. Какое, в самом деле, он имеет право спрашивать?

— Я за всех помолюсь! — отрезала Катерина и, решительно вытянув руки, заставила его отстраниться. — Вот, посмотри, Миша для тебя кольчугу и шлем оставил.

Тьма и огонь

(1609. Сентябрь)

Еще до захода солнца пошел дождь. В тяжелых тучах не было ни единого просвета, и все кругом сделалось черно.

Крепость погрузилась во тьму. Ни огонька, ни вспышки. Ни звука. Все замолчало, лишь струи хлещущей по отводным желобам воды своим шелестом нарушали тишину.

В предыдущие ночи на башнях горели факелы, и их отсутствие именно сегодня почему-то произвело крайне неприятное впечатление на полковника Людвига Вейера. Он выступил во главе целого небольшого отряда, куда отобрал добровольцев. В таком опасном предприятии он, кажется, не участвовал еще с лейтенантских времен.

Через каждые сто шагов от его отряда отделялись двое солдат, совершали перебежку, осматривались, показывали, что можно двигаться дальше, — и оставались охранять путь к отступлению. Они были отлично выучены, его солдаты. Так отряд постепенно приближался к воротам.

На всем пути к шуму дождя присоединялась надоедливая ночная птица: «Пьюти-фьють, фьють, фьють, фьють».

Немцев осталось только четверо, а до башни над воротами, почти и не угадывавшейся впереди, было как раз два броска.

Наконец полковник забрал тяжелую сумку с петардами и вдвоем с горнистом сделал последний рывок.

«Пьюти-фьють, фьють».

— Господин Вейер, это не птица, — прошептал ему горнист. Тут в небольшом проеме в крепостной стене мелькнул свет. Осветилась одна из бойниц подошвенного боя.

— Хайнц, назад! — успел крикнуть Вейер.

Но горнист вдруг на глазах своего командира буквально провалился под землю. Солдат отчаянно пытался хоть за что-нибудь ухватиться, но опоры не нашлось, и как будто невидимые руки втянули его в преисподню. И — тишина.

Бросив наземь мешок с петардами, немец одновременно выхватил саблю и пистолет. Попятившись, он развернулся и успел сделать шесть-семь шагов, прежде чем обе его ноги ухватили с двух сторон и дернули вниз невидимые руки.

Он наугад ткнул саблей. И, наверное, попал — кто-то вскрикнул, и одна из двух пар державших его рук соскользнула с мокрого кожаного сапога. Второй из затаившихся в подземной засаде бойцов не удержал в одиночку свою добычу. Немец резко выдернул ногу из крепко схваченного сапога и уже бегом кинулся к своим — наполовину босой.

— У-у-у, нехристь! Скользкий, как уж! — полетело ему вслед напутствие из-под земли, но Вейер не мог его понять…

При своем отступлении он не встретил ни одного оставленного на посту солдата.

В это же самое время с другой стороны крепости двигались в темноте лишь двое — подрывник и горнист. Причем горнист волок петарды, а за спиной подрывника болтался один лишь горн. Новоиспеченный капитан Майер даже остался доволен отказом знатного поляка тащить тяжелый мешок. Под проливным дождем важно было доставить взрывоопасный груз так, чтобы туда не попала вода — сами глиняные сосуды с порохом запечатаны надежно, но вставленные в них фитили могут намокнуть. Так что надежнее это сделать самому.

Итак, напрямую Фриц решил к воротам не подбираться.

— Не нужно излишнего геройства, пан Новодворский, — резюмировал Мейер часом ранее, пока пан Новодворский, продолжал с ужасом таращиться на пробитое московитским шмелем ухо своего слуги. — Мы пойдем в обход. И бросьте к дьяволу здесь этот проклятый фонарь, если не хотите немедленно отправиться вслед за вашим несчастным слугой. Все, теперь идем наискось — и в другую сторону. Накройтесь сверху этим темным плащом, и капюшон, капюшон опустите. Не то в свете луны проблеснет ваше благородное лицо.

Для вида посмеиваясь над Новодворским, возможно, впервые в жизни увидевшего смерть так близко и ощутимо рядом, Фриц сам был в душе не на шутку испуган. «Понятно — слугу убил случайный выстрел. Просто московиты выстрелили в сторону фонаря. На таком расстоянии, да еще в темноте, попасть невозможно. Дьявол, но как они могли дострелить отсюда со стены? Это невозможно, если только какие-то варварские боги им в том не помогают…»

Они подкрались к стене относительно быстро и незаметно.

Фриц специально выбрал для подхода место самое неприступное, где вряд ли их могли ждать дозорные. Дальше они пробирались, прячась под выступающим каменным карнизом, местами прижимаясь к стене всем телом, чтобы было незаметно с башен. «Хотя черта с два они там видят дальше собственного носа», — думал Фриц. Ночь выдалась совершенно безлунная, на небе не было даже звезд, все было затянуто темными облаками, к тому же с вечера без устали хлестал противный первоосенний дождь. «Наилучшее время для нашей вылазки», — радовался Майер. Вряд ли его восторг разделял пан Новодворский: у стены Фриц приказал вжаться в землю и, накрывшись плащами, далее двигаться по-пластунски. Путь вдоль стены ползком растянулся для них больше чем на час.

Фриц знал, что в двух сотнях саженей от Авраамиевских ворот замерли отборные роты немецких наемников. А за ними — конные польские хоругви по сто-двести сабель в каждой.

Он представлял, как рухнут створы ворот, и в наполненный смрадным пороховым дымом проем хлынет поток стальных кирас и шлемов, вскинутых сабельных клинков. Навстречу этому потоку ринется другой — тоже блистающий сталью и ощеренный оружием. Они столкнутся в замкнутом помещении внутри башни и…

«Да, — думал Майер, — немцы драться умеют. Но кто знает, каковы, интересно, эти акербузники, стрельцы воеводы Шеина? Они ведь защищают свой город и свою землю. Каждый, кто изучал военную науку, знает: чтобы взять крепость, нужно, чтобы штурмующих было хотя бы втрое больше, чем обороняющихся. Король уверен: наших больше чуть не вдесятеро… Но мне представляется, у Шеина внутри — огромный тайный резерв, о котором наш самоуверенный Сигизмунд не подозревает… Чем еще объяснить отказ сдать город? Да, ждут нас тут сюрпризы, предчувствие меня не обманет…»

До ворот оставалось всего два-три десятка шагов. Абсолютная тишина и темнота вокруг, казалось, поглотили весь мир.

— Дайте, прошу вас! — впервые за все время Новодворский открыл рот. — Не могу больше лежать в этой грязи… — прошипел он Фрицу в ухо и забрал мешок. — Все, я пошел.

Мальтийский кавалер мигом извлек три петарды. Луазо все-таки сделал для каждой свой фитиль, но короткий. Щелкнуло огниво, вспыхнувший фитиль осветил под воротами согнувшегося в три погибели Новодворского, затем вспыхнул второй… Третий не загорался, должно быть, поляк все же ухитрился уронить конец фитиля в лужу.

— Назад! — крикнул во весь голос Фриц, и Новодворский выскочил из арки ворот.

Выстрел, грянувший из нижней бойницы, ушел в пустоту ночи. Оба успели упасть плашмя на землю, чуть не добежав до бревенчатого сруба. Грохот взрывов, слившихся в один, на несколько мгновений оглушил обоих.

Фриц поднял голову и увидел, что одна из створок ворот разбита в щепки и за нею клубится дым, вторая висит на одной петле.

— Сигнальте! — завопил, вскакивая, Новодворский.

Майер привстал на одно колено, поднес к губам горн и, что есть силы, дунул. Но вместо сигнала услышал лишь глухое сипение.

«Грязь! — с ужасом понял он. — Мы берегли фитили, а горн забился грязью!»

— Сигнальте же! Сигнальте! — вне себя вновь закричал кавалер. — Вас что, контузило?!

Поляк вырвал горн из рук капитана. Горн захрипел.

— Матка Воска! Проклятие!

Вслед за именем Божией Матери у мальтийского кавалера вырвалась целая кавалькада непристойнейших ругательств, и он во весь дух припустил прочь от ворот, из которых так никто и не показался, словно осажденные специально приглашали неприятеля «в гости».

Фриц понимал: ему тоже нужно бежать, и как можно скорее. Он поднялся во весь рост, шагнул к бревенчатому срубу… и вдруг понял, что непроглядной дождевой тьмы кругом больше нет.

Все пространство над Авраамиевскими воротами и земля вокруг них озарились ярким светом. Майер обернулся. Между зубцами восточной крепостной стены, на всем ее протяжении, единовременно запылали огромные факелы. Длинные бревна, концы которых были обмотаны пропитанной смолой паклей, выдвинулись вперед в считанные мгновения. Над стеной, казалось, зависло в воздухе множество костров. И, словно при дневном освещении, стала видна замершая на крутом склоне армия — отборные части немецких наемников, готовые по сигналу горна броситься на штурм.

— Па-а-а-ли! — прокатился над стеною крик.

Ему ответил грохот сорока с лишним пушек, расположенных на разных уровнях, в разных бойницах, но сейчас нацеленных в одном направлении — на склон, на вражеское войско.

Фонтаны огня, облака дыма, алое зарево над стеною! И всплески земли в тех местах, куда ударили ядра. Адский грохот заглушил единый человеческий вопль.

При ярком свете пылающих факелов было видно, как взлетают в воздух человеческие фигурки, нелепо взмахивая руками и ногами, сгибаясь, распластываясь, исчезая в клубах дыма. Взвивались на дыбы лошади, падали, сминая всадников, обезумев, неслись навстречу огню и грохоту, потому что там, куда падали ядра, было еще страшнее. Люди, те, кого не накрыл залп, бросались в разные стороны, некоторые валились ничком на землю, пытаясь вжаться в нее, будто это могло спасти от рушившегося сверху металла и огня.

— Па-а-а-ли! — вновь загремело со стены. И громом отвечали пушки.

Человек, командовавший огнем, стоял на крепостной стене во весь рост, озаренный пламенем факелов, сверкая стальной чешуей кольчуги на фоне налитых огнем грозовых туч, будто какое-то языческое божество. Взмахом руки со шпагой он подавал сигнал к залпу.

«А ведь отсюда можно попробовать его достать! — подумал Фриц. — Ишь ты — встал, как на параде… Новичок, видно. Нет, любезный, это ты зря!»

Он вытащил из-за пояса пистоль, прищурился. Умом Майер понимал: ничего не изменится, если сейчас он сможет снять со стены командира пушкарей. Его заменит другой, зато самого стрелка тут же заметят — видно его сверху должно быть как на ладони, просто сейчас русским не до него, и их ядра летят над его головой…

Но не это — не только осторожность — но и что-то другое заставляло его медлить. Много раз Фриц оказывался на выстрел от врагов и много раз ухитрялся остаться невредимым — пуля быстра, но глупа. Однако он смотрел на русского командира, и ему все больше казалось, будто он знает этого человека. Лица он разглядеть не мог. И все же Фриц был уверен: они встречались.

«Господи, да ведь это же Григорий! — вдруг дошло до Майера. — Разрази меня гром! Его голос… Вот уж встреча так встреча!»

Немец опустил пистолет. Нет, он не выстрелит в Григория. Возможно, случится так, что судьба сведет их в бою лицом к лицу, тогда выбора у обоих уже не будет, но сейчас, у него, Фрица, выбор есть!

Он отвернулся и заспешил прочь от стены, пока его и в самом деле не подстрелили.

А вслед ему вновь летел крик Григория:

— Па-али-и!

И опять взметающиеся сполохи пламени, дым и тяжелые тучи, багрово отражающие огонь. И опять впереди, теперь уже совсем близко, мечутся в огне и дыму темные человечки, храпя, носятся лошади, и под ногами тех и других мокрая земля тоже кажется багровой, как и мрачное небо.

Пехотинцы и кавалеристы падали десятками, разлетались, разорванные на части. Кто-то корчился в агонии, кто-то пытался вскочить в седло своего обезумевшего коня, чтобы скакать прочь.

Издали, из задних рядов пехоты вдруг прозвучала совершенно безумная команда: «В атаку!». И задние ряды покорно дернулись вперед, пытаясь соблюдать строй, но навстречу им отшатнулась волна бегущих, едва не смяв и не опрокинув стоявшие следом конные хоругви.

— Сто-о-ой! — орал какой-то польский офицер, силясь удержаться в седле и обуздать своего коня. — Стойте! Развернуться! Наступать!

Вновь грохот пушечного залпа потряс небо и землю: на этот раз ядра полетели дальше, накрывая кавалерию.

И вот уже другой офицер (а может, и тот же?) закричал, надрывая голос, ибо более сам себя не слышал:

— Отступать! Кавалерии отступать! Отступать!!!

Один залп следовал за другим. Немеркнущее зарево пушечного обстрела озаряло округу.

— Пушки — впе-е-е-ред! — вновь раздалось позади рядов атакующих, вернее, теперь уже отступающих. — Кавалерии и пехоте отступить! Пушки, огонь!

Пехота бежала со склона, оставив на нем множество тел. Кавалерия тоже ринулась вниз, пытаясь сохранить какой-то порядок в своих рядах, однако возбужденные, испуганные кони плохо слушались своих всадников. Они натыкались друг на друга и сминали пехотинцев.

Между тем, выдвинувшись на рубеж огня, польские канониры зарядили свои мортиры и ударили в лад с русскими пушками.

Но ядра из непристрелянных мортир, дай Бог, попадали в стену и лишь крошили кирпич, оставляя в могучей толще мелкие выбоины. Несколько шальных ядер, однако, все же залетели по параболе внутрь крепости, к подножью стены, прямо туда, где посадские бабы бинтовали раненых. И вот — первые несколько окровавленных тел пришлось оттаскивать в сторону, чтобы потом унести, отпеть и похоронить первых смолян, с которых пошел отсчет. Первый отсчет жертвам обороны Смоленска.

Фриц добрался до своей роты, когда та уже отступила из самой опасной зоны обстрела. Часть его людей стояла, опустив оружие, бессмысленно наблюдая за происходившей на их глазах бойней. Другие без всякой цели стреляли в направлении стены.

Его величество пребывал в ярости. Из двух ворот подорваны лишь одни, сигнал вовремя не подан, атака не началась, — и вот его воины гибнут под обстрелом, а мортиры не могут даже посшибать со стен засевших там варваров!

Выслушав весь поток красноречия Сигизмунда, Майер кратко объяснил ему то же, что за полчаса до того пытался объяснить вернувшийся раньше Новодворский — отчего не прозвучал сигнал горна. Но, в отличие от Мальтийского кавалера, капитан многое добавил и прежде всего заметил, что даже осуществись атака, она была бы обречена на неудачу. Это была ловушка. Их ждали, специально готовились встретить, и, возможно, счастье, что передовые части не пошли вперед: успей они добраться по сигналу горна до стены, потери были бы несравненно больше.

— Хорошо, — сжав зубы, выдохнул король. — Но мы уже начали штурм и не можем теперь отступить. Что сейчас нужно сделать?

— Прежде всего, построить шанцы[69] для мортир, — моментально ответил Фриц. — Но рассчитать, где их поставить, мы сможем только утром. А сейчас необходимо убрать те части, что еще остаются вблизи стен. Уберите людей из-под огня, ваше величество!

— Хорошо, — с холодной яростью повторил Сигизмунд. — А дальше?

— Дальше я бы посоветовал отказаться от неподготовленного штурма. Мы понесем ничем не оправданные потери.

— Согласен, — откуда-то явился Вейер, весь вымазанный землей и почему-то в разных сапогах — черном и желтом. — Если бы можно было вообще обойти этот город стороной, толку было б больше, ваше величество.

— Да вы трусы! — временная покладистость Сигизмунда тотчас исчезла. — Я не потерплю такого позорного отступления. Этот город бросил мне вызов, я заставлю его и всех, кто в нем, за это ответить. Где этот чертов француз? Инженер? Как всегда где-то шляется! Пускай руководит сооружением шанцев! Офицерам проверить войска и подготовить их к новому штурму. Осадные лестницы, все, что необходимо, держать наготове… Я утоплю варваров в их вонючей крови!

Он вскочил с услужливо положенного на землю седла, которое в этот раз заменяло его роскошный походный трон, и топнул ногой, отчего в стороны полетели брызги грязи.

Город и война

(1609. Сентябрь)

У моей Лушечки

Сладки пампушечки!

На воскресение

Жду угощения!

Ай, люли-люлечки,

Ай, гули-гулечки,

Совсем нет моченьки

Ждать темной ноченьки!

Эту скоморошью песенку горланил во всю глотку лохматый мужичонка, одетый в пестро заплатанную широченную рубаху, стрелецкие штаны и новые лапти, верно, подаренные кем-то из сердобольных посадских. Пришел он в Смоленскую крепость босиком, причем одним из последних. Заливаясь слезами и размазывая их вместе с соплями по грязному лицу, сообщил, что его зовут Ерошкой, а жил он в деревне Гнёздово.

Деревня эта близ Смоленска самым несчастливым случаем попалась на пути польской армии, точнее тех частей, что вел лично король Сигизмунд. Там крестьян даже и не заставляли креститься слева направо: поводом для расправы послужило проклятие, посланное завоевателям немощной старухой.

Началось с того, что шляхтич в упор застрелил ее сына за то, что тот самым дерзким и неуважительным образом, не только ему не поклонился, но и дерзко смотрел… «Прямо представьте себе, ваше величество, в глаза! — раздувался от негодования подпоручик. — А потом еще взял и, вы не поверите, что-то пробормотав на своем варварском наречии — плюнул… да-да… плюнул себе под ноги! Я держал себя в руках, как мог, и уже готов был по-христиански простить его дикарское поведение, но это! Вы понимаете, ваше величество, стерпи я это — я бы не имел права считать себя дворянином!»

Старуха почему-то даже не зарыдала. В странном оцепенении она сложила руки сына крестом на груди, воткнула меж пальцев зажженную свечу, точно покойник лежал уже в гробу, в церкви, и вдруг бросилась к неторопливо проезжавшей мимо королевской свите. Воздев руку, только тут она начала завывать:

— Не радуйтесь, тати[70] поганые! Не хвалитесь, что русскую землю кровушкой умываете! В нашей крови вам не раз тонуть придется!

— Это что еще за ведьма? — брезгливо скривился Сигизмунд, придерживая, однако, коня и рассматривая старуху со смешанным чувством отвращения и недоумения. — Что она там вопит?

— Вижу… Вижу! Смерть вас ждет здесь, — продолжала старая мать, сжимая кулаки и потрясая ими над головой. — Не тебя, королек, а других, всех твоих, кои будут много позже! Это ты — ты проклятье принес на землю… И не на нашу, русскую, а на свою! Вижу я, как железная птиц…

Возможно, кто-то перевел королю смысл старухиных проклятий, возможно, он угадал его и сам и что-то шепнул спутнику. Офицер коротко кивнул и, тут же сорвав с пояса пистолет, выстрелил в женщину… И промахнулся. Она продолжала кричать. В нее стреляли еще раза три — бесполезно. Тогда, подскакав вплотную, молодой ротмистр отточенным выверенным движением, как на учении, с размаху наискось рубанул ее по шее палашом.

Деревушку, и без того разграбленную, после этого выжгли дотла. Мало кому из жителей удалось убежать в лес, всех перебили.

Убогий Ерошка, деревенский дурачок, по слабости ума не мог рассказать всего этого подробно, только лепетал про огонь, да кричал «Паф, паф, паф!», показывая, как поляки стреляли в его односельчан.

Ерошку накормили, и он сразу сменил рыдания на обычное глупое веселье. Пел песенки, плясал, размахивая руками, крутясь во все стороны так, что его нечесаные патлы и клочковатая борода развевались по ветру. Охватившего всех напряжения он будто не замечал, и ожидавшие нашествия осадные люди, в конце концов, осерчали. Кто-то шуганул дурака, велев идти подобру-поздорову, и тот пропал. А потом уже стало не до него: начались дождь… и приступ.

Защитникам крепости удалось предотвратить подрыв Копытицких ворот и не подпустить штурмующих к Авраамиевским. Но к середине наступившего дня, в некотором удалении от крепостных стен, с нескольких сторон выросли умело сложенные немецкими солдатами шанцы, и с них по крепости ударили пушки. Сперва ядра врезались в стены, но не наносили им большого урона, лишь крошили кирпич. Но затем штурмующие нарастили верхний настил шанцев, и хотя это сделало польские мортиры более уязвимыми для смоленских пушкарей (некоторые из мортир были разбиты и кувырнулись с укреплений), ядра стали перелетать через стену… Они убивали женщин, подростков, посадских. Тех, кто подносил ядра пушкарям, таскал воду в деревянных ведрах, бинтовал раненых.

С двух сторон одномоментно пошли на штурм татары, венгры и литовцы, напирали, редея под пищальной картечью, но упрямо не замедляли движения. Легкие приставные лестницы тащили по двое, по трое, не все добегали до стены — кто-то падал убитый или раненый, оставшиеся вязли в развороченной грязи. Вот недолетное ядро из пушки, целившей видно по шанцам, вдруг ударило вниз и разломило лестницу пополам, случаем уложило двоих, а третий, оглушенный, не понимая, что произошло, продолжал тащить то, что осталось от лестницы, туда, к стене…

Те, кто успевал добежать, спешили: надо скорее приставить лестницу, при этом как можно плотнее к стене. Чем ближе к ней, тем труднее осажденным снимать лезущих вверх врагов пулями из пищалей. Но лестницы очень длинны: если не рассчитать, придвинуть чересчур близко, то под тяжестью троих-четверых человек она завалится назад. Когда такое случалось, штурмующие гроздьями валились наземь, и тот, кто успевал влезть выше остальных, рисковал разбиться насмерть, иные калечились либо, чудом уцелев, пытались отползти от стены, но их сверху доставали пули. Если же до верхнего края лестницы можно было легко дотянуться со стены, то осадные люди поддевали ее длинными рогатинами или крючьями и опрокидывали, посылая вслед падающим врагам издевки и насмешки.

И лестниц сразу должно быть много — целый лес. Живого места на стене не должно остаться, вся она на штурмуемом участке должна быть укрыта решетчатыми деревянными конструкциями, напоминая издалека лесной муравейник. Только это не сосновые иголки, а стволы сосенок, из которых сбиты лестницы… Только так, имея большое преимущество на небольшом участке, можно ворваться в крепость через стену.

Немецкие офицеры оказались правы: потери штурмующих росли на глазах.

Но военные выполняли приказ, и штурм продолжался. В бой были брошены самые разные части польской армии, однако по-прежнему основной силой оставались наемники — немцы, венгры, литовские татары. Татары, по всегдашней своей привычке, шли на приступ с диким криком, иногда полуголыми, в одних широких штанах, лезли по лестницам, зажав оружие в зубах. Их покрытые потом тела блестели на солнце, будто отполированные, и сразу тускнели, плюхаясь в грязь.

Как всегда опоздав, подошли казаки.

…Накатывает казацкая лава. Казаки с гиканьем мчатся прямо на крепость, но встретив перед собой ров, несутся вдоль него. А стена огрызается одиночными выстрелами, и то и дело казак выпадает из седла или повисает на стременах.

Ах, буйная козацкая головушка, для того ли родила тебя ридна мати!

…Казаки яростно рубят саблями ворота. Летят щепки. Казаки пьяны.

— Эй, мужички-сечевечки! — слышен сверху звонкий бабий голос. — Не умаялись окрошку дубовую готовить?

— А ты, панночка, спущайся к нам! — кричит один молодой казак. — Мы тебе все и растолкуем!

— И затолкаем, — добавляет другой.

Казаки гогочут.

— Ой, горячие какие вы ребята! Надо б вам охолонуться!

И сверху на казаков выливается корыто. И второе.

Они смотрят друг на друга растерянно, трогают одежду, нюхают…

— Ой, Грицько, да ты весь в дерьме!

— А шо, Петро, ты думаешь все в дерьме, а ты в белой свитке?

…Дородный казак подъезжает к воротам верхом:

— А ну, паны братья, дайте дорогу! Поговорит с москалями казацкий полковник.

Здоровяк с растрепавшимся чубом колотит в дубовые доски пудовым кулаком. В другой руке у него прямоугольная бутылка с коротким широким горлышком.

— Москва, отворяй! Твой новый царь, гетман Оленкевич здесь!

Створка калитки в воротах действительно приоткрывается и сразу несколько рогатин и копий вонзаются в дородное тело. Захлебывающегося кровью Оленкевича поднимают из седла и бросают под ноги оторопевшим казакам.

Ворота закрываются.

Приступ накатывается волнами, продолжаясь круглые сутки.

Королю казалось, что осажденные должны захлебнуться лавиной нападающих, и в конце концов их удастся смести со стен. Но этого не происходило.

На второй день король, понял, что от татар нет никакого толка — они несли громадные потери, но ни разу не сумели закрепиться ни на одной из крепостных стен.

Тогда в бой вновь были брошены отборные части немецких ландскнехтов. Эти действовали ловчее: не мчались лавиной, теряя в пути солдат, но двигались ровными цепями. Задняя цепь становилась в позицию и стреляла по верхним бойницам и по кромке стены, стараясь заставить осадных людей укрыться, а значит, прекратить обстрел штурмующих, в то время, как передняя цепь, таща осадные лестницы, быстро продвигалась вперед. Потом она, в свою очередь, занимала огневые позиции, а задняя догоняла, подхватывала лестницы и продолжала движение. Это упрощало задачу, но не до конца: стрелять по бойницам подошвенного боя немцы не могли — тогда они рисковали подстрелить своих бегущих вперед товарищей, а смоляне из этих самых нижних бойниц вели отчаянный огонь, и цепи ландскнехтов тоже немало редели, прежде чем добирались до цели. И вновь далеко не все успевали поставить лестницу, далеко не все из тех, кто начинал по ней карабкаться, добирались до самого верха. Тех же, кто успевал, встречали сабли и копья защитников крепости.

Но самым страшным для противника все-таки была не холодная сталь — наследие войн прошлого. На дворе стоял семнадцатый век — столетие пушек и пороха. Красивы были тридцать восемь башен смоленской крепости, но целых тридцать восемь башен мастер Федор Конь поставил не для красоты…

Как только стену облепляли, как муравьи, солдаты королевской армии, башни начинали огрызаться огнем. Крепость была построена так, что любой участок оказывался простреливаемым с двух сторон из выступающих из стены башен — слева и справа. Башни были разные по высоте и по форме, но из любой можно было палить из пушек вдоль стены. Осаждающие успевали услышать страшный грохот, увидеть, как башни с двух сторон окутываются пороховым дымом — а дальше их сметало на землю. Очень быстро перекрестный огонь с трех-четырех ярусов превращал пространство под стеной в мясорубку.

Почему не учел этого Сигизмунд Третий Ваза, отправляя своих солдат на верную гибель во время этого отчаянного штурма первых дней? Только ли потому, что его шведская половина пропиталась польским гонором, а польская — шведским упорством? Только ли потому, что не слушал своих опытных военачальников?

Конечно, и поэтому. Но, главное: под Смоленском сошлись сталь и порох — война прошлого и война современности. На стороне русских, которых польский король искренне почитал дикарями, оказались преимущества передовой технологии и военной мысли.

Если бы польский король продолжал и далее штурмовать Смоленск этим дедовским «рыцарским» способом, то его последний солдат неизбежно так и остался бы на груде трупов под смоленской стеной. На то, чтобы это понять, у Сигизмунда ушло несколько дней.

В самом начале штурма поутру удалось удачно сосредоточить силы для рывка на ворота, взорванные Фрицем. На зияющий провал понеслась венгерская конница. Но застряла у устроенной Шейным загодя засеки, затопталась, перестраиваясь всего в саженях пятидесяти от ворот.

Навстречу пикам и саблям из ворот вышло всего лишь… восемь стрельцов. Нарочито неторопливо они вонзили в землю металлические концы древок-ратовищ, положили сверху пищали и сделали прицельный залп.

И без секунды промедления — ровно в тот же миг на их месте оказалась следующие две четверки — и снова прогремел залп. И снова, и снова повторилось то же. Залпы следовали непрерывно, расстояние между ними было такое, будто мальчишка вел палкой по забору, выстрелы сливались в одну бесконечную очередь.

Заряжая ружья в конце строя, запаливая фитили в его середине и кладя пищали на воткнутые в землю бердыши в первом ряду, стрелецкая полусотня действовала как часовой механизм. Она выкашивала венгерскую кавалерию, которая не могла развернуться цепью между стеной и оврагом, а сама не несла никаких потерь.

На каждом из стрельцов, словно на параде, была новенькая блестящая на солнце униформа — длинный ярко-малиновый шитый золотом кафтан, высокая того ж цвета шапка, отороченная мехом, на ногах — начищенные до блеску кожаные сапоги с щегольски загнутыми кверху носами. Когда покойный Иоанн Васильевич самолично придумывал «стрелецкую форму», то в ней полагалось, вперед всего, в Кремле на часах стоять, глаз радовать, да послов иноземных великолепной одинаковостью поражать. Форма та была придумана не для войны — больно хороша. К слову, ни в одном из европейских государств никакой единообразной военной одежды не было и в помине: ни в войсках, ни даже при дворе. Лишь полвека спустя набросит кардинал Ришелье поверх своих гвардейцев одинаковые плащи с крестом, а после — собезьянничают то у него и королевские мушкетеры. Да и то — только короткий плащ сверху, ибо заставить гордого дворянина целиком рядиться в одинаковое со всеми — невозможно, а простого солдата — накладно. Так что Грозный, создавая, оснащая и заодно наряжая новые стрелецкие приказы, провел, как бы сказали его потомки, в московской армии разом и модернизацию, и инновацию.

В бою же заместо яркого кафтана у каждого из стрельцов обычно был надет панцирь. У командиров — дорогой доспех кавалериста — бехтерец со сплетенными в кольца мелкими пластинками или же юшман с более крупными пластинами. А кто помоложе да победнее, — у тех всего лишь тегиляй, простеганный войлок которого набит конским волосом.

Так оно всегда и было, но сейчас, в первый бой у ворот, воевода отправил своих стрельцов разодетыми словно на парад.

— Ничё, пускай издалёко Сигизмунд моих молодцов видит, — ухмылялся Шеин. — Ляхи попрут с крыльями своими и гиками, а мы — молча — но тож во всей красе. У них пускай будет психическая атака (на этом самолично придуманном мудреном выражении Шеин довольно покосился на слегка озадаченного Доводчикова, голову стрелецкого приказа,), а у меня будет — психическая оборона!

…Кавалеристы так и не поняли, что за новое сверхоружие им противостоит. Вся сотня венгерской полевой кавалерии полегла на подступах к Авраамиевским воротам крепости Смоленск.

За этим избиением король Сигизмунд Третий Ваза наблюдал через узкий глазок подзорной трубы. Покрываясь мелкими каплями пота, он видел, как последний из всей сотни, молоденький корнет, вооруженный только трубой, единственный доскакал до бородатых стрельцов. И встал, не зная что делать. Король видел, как стрелец взмахнул клинком своего бердыша перед мордой серого коня, как встал конь на дыбы и помчался назад, к польским позициям. В спину корнету никто не стрелял.

В своих алых кафтанах, в полном вооружении, колонна стрельцов разом, как единое существо, развернулась и словно сказочный дракон, извергавший из пасти смертоносный огонь, заползла в свое логово — зияющий проем ворот.

…Кровавая мистерия длилась и длилась, не давая опомниться ни тем, ни другим, не останавливаясь, не оставляя времени понять, в реальности или в кошмаре все происходит.

В воздухе висел невыносимый, лишающий слуха грохот. Протяжный вой летящих ядер, их глухие удары, рев человеческой толпы, полный ярости и исступления. Чудовищна музыка безумия!

Но один звук порой перекрывал все это грохотание. Гулко и басовито, не умолкая ни на минуту, гудел над осажденным городом большой колокол Мономахова собора.

С самого начала осады Санька, прибившийся к пушкарям, при них и находился. Здесь, на стенах, среди адского шума и смерти, он почему-то чувствовал себя уверенно. Во всяком случае, увереннее, чем в ночном лесу, когда убежал от дядюшкина гнева из имения, увереннее, чем в захваченной поляками деревне, когда застрелил первого в своей жизни врага… До поры до времени работа войны казалась мальчишке некой игрой, страшной, но — увлекательной.

От природы Санька был ловок, как кошка. С этой кошачьей ловкостью он носился теперь по поручениям пушкарей, выполняя их споро и точно. Ему даже не нужны были лестницы — он спускался со стены и взбирался на стену по веревкам, на которых поднимали боеприпасы.

Пушкари — люди бывалые. Сперва кто-то посмеивался в бороду, глядя на снующего среди них мальчишку, но вскоре он сделался незаменим в кровавом ожесточении битвы.

— Санька, воды!

— Санёк, пороху мало!

— Сашка, Фрола убило, подмена нужна. С фитилем-то сладишь ли?

Отдохнуть пушкарям в эти дни не удавалось. Порой оглохшие, в ожогах, с перевязанными ранами, они по двое-трое, шатаясь, спускались вниз, в устроенную возле стены землянку, где, напившись из ковша, с трудом заставив себя проглотить кусок хлеба и пару ложек похлебки, валились прямо на землю. Поспать час или два и вновь туда, наверх, на помощь товарищам.

Санька спускался вместе с пушкарями, наверное, реже всех — он, в самом деле, меньше уставал. Спал, привалившись к чьему-то плечу, вскакивал, будто кем-то разбуженный, и возвращался к пушкам. С собой мальчик каждый раз прихватывал воды и кусок холста. У каждой пушки стояли два ведра с водой — одно, чтобы промывать ствол, другое — чтобы пить. Холст расходился на перевязки. При этом на самом Саньке не было ни ссадины, ни царапины.

— Чаю, не заговоренный ли ты, Сашуля? — спросил его то ли на второй, то ли на третий день боя старый пушкарь. У него самого сгорело полбороды, лицо с этой стороны было обожжено, а обе руки замотаны так, будто летом надел он бараньи рукавицы.

— Да не заговоренный! — возмутился мальчик. — Нельзя православных людей заговаривать, это мне старец святой сказывал… Отмоленный я.

Несколько раз мелькал среди порохового дыма знакомый силуэт белого сокола. Раз мальчик увидал, как сокол метнулся к взбирающемуся на край стены татарину, зажавшему в зубах саблю. Птица ринулась прямо в лицо наемнику, и тот, завопив, перехватил саблю в руку, взмахнул ею. Не попал. Зато потерял равновесие и с криком полетел вниз, увлекая за собою осадную лестницу, которую неудачно подцепил ногой.

Спросить, видит ли сокола еще кто-нибудь, было некогда. Да и к чему? Наверное, видят. Просто не придают значения — ну, птица и птица… Хотя других птиц здесь, где царила одна только смерть, почему-то не было…

Спускаясь вниз, Санька примечал, как меняются люди, пришедшие помогать военным. Сперва посадские да крестьяне, успевшие прибежать сюда из окрестных деревень, жались к стене, вздрагивали, слыша вой летящих ядер, и шарахались от фонтанов земли, вздымавшихся там, куда эти ядра падали. И чего шарахаться, если уж упало?.. Но постепенно их страх притупился. Они ловко подносили из погребов плетенки с порохом (держать его в запасе на стене и возле стены строжайше запрещалось), подкатывали и укладывали в корзины ядра, чтобы затем поднимать их с помощью воротов наверх, туда, где они были нужны непрерывно. Слышались даже шутки и смех, чего вначале не было вовсе…

Здесь было много женщин. Посадские бабы и крестьянки резали на полосы холсты для бинтов, сноровисто перевязывали раненых, готовили тут же, на кострах, похлебку, таскали ведрами воду.

В какой-то момент мальчик увидал среди этих женщин Катерину, родню самого воеводы. Она тоже занималась приготовлением бинтов, да еще и расставляла на деревянной скамье какие-то горшочки, видать, с зельем для остановки крови — один такой Санька носил на стену: пушкарю прострелило ногу, кровь лила ручьем, и чтобы спустить его со стены, сперва надо было перевязать.

«Вот диво-то! — подумал Санька, невольно восхищаясь Катериной. — Кому бы кому, а ей-то, боярышне, лучше бы в тереме сидеть, бой пережидать. А воевода-то знает ли?»

Но тотчас его мысли отвлеклись от боярышни Шейной. Он увидал другую женщину. Та несла к стене короб с хлебом. Непослушный алый платок сползал с ее головы, приоткрывая ночную черноту густых волос, но глаза были еще чернее. И до чего же большие! Санька прежде думал, что такие только где-то в европах на картинах рисуют, да в чудных книжках, где сказывается про богатырей да красавиц. В доме боярина Дмитрия Станиславовича были такие книжки. Лицо девушки тоже казалось нарисованным — очень уж красивое! Она запыхалась, полные вишневые губы приоткрылись, и можно было видеть красоту ровных, сахарно-белых зубов. Григорий, искушенный в европейской словесности, назвал бы такие зубки жемчужными, но Санька подобных выражений не знал. Он просто замер, пораженный никогда прежде не испытанным чувством: точно кто-то распахнул перед ним запретную дверь и показал, какие сокровища есть в Божьем мире. Не где-то, не за морями, не на краю света, как во все тех же сказках. Здесь, рядом. Только дотянись…

Женщина поставила короб, выпрямилась, давая отдохнуть уставшим рукам и спине, и стало видно, как упруго поднимается ее грудь, волшебно обрисованная алой тканью сарафана.

В свои неполные тринадцать лет Санька не мог понять, что с ним происходит.

«Как ее зовут? — подумал он. — Спросить? Да разве ж можно? Осердится еще…»

— Варвара! Ты тут? Вот уж кого не чаял увидеть! — это воскликнул один из пожилых посадских мужиков, занятый перекаткой пушечных ядер. Удивленный появлением красавицы, он даже прервал свое занятие и помог женщине поставить тяжелый короб на землю.

— Здравствуй, соседушка, Карп Тимофеевич! — смуглянка приветливо заулыбалась, ослепляя своими зубками. — Да где ж быть-то мне? Сгорел посад, дом мой сгорел, все, что с мужем трудом нажили, все пропало… Хорошо, Данило мой не увидал.

— Данило бы новое нажил! — Старик вздохнул, возвращаясь к своему занятию, однако же глаз не отрывая от Варвары. — Справный был стрелец. Да вот, голову сложил. Но ты ж у нас баба-ягодка! Может, еще за кого выйдешь, как война кончится? А может, кто и пособит тебе. Есть ведь, кому пособить-то?

— Может статься, и есть! — Варя стрельнула в мужика глазами. — Да только мое это дело. Данилушку своего я не позабыла еще. Вот и помогаю здесь таким же служилым людям.

— А я, было, подумал, друга сердешного искать пришла. Сердечко тревожится.

— Оставь бабу в покое! — одернула бойкого мужика слышавшая весь этот разговор Катерина. — Она себя не жалеет, как все здесь, а ты ее цепляешь.

Посадский пристыженно замолчал, а Варя, обернувшись, всплеснула руками:

— Батюшки-светы! Боярышня! Катерина Ивановна! Ты-то почто пришла, душенька? А, ну как убить могут? Какое горе-то будет воеводе! А жениху твоему, Андрею Савельевичу…

— Война на всех одна, голубушка, — не резко, но твердо возразила Катерина. — Брат отца моего в бою, значит, и я в бою. Что можем, то мы, бабы да девки, делаем. А откуда ты имя моего суженого знаешь?

— Да кто ж не знает? — удивилась Варвара. — Это мы люди незаметные, а уж с кем племянница воеводы под венец собирается, всему городу ведомо!

Так Санька сразу узнал и имя смуглянки, и то, что она — посадская вдова, схоронившая, стало быть, не так давно мужа-стрельца. Ему хотелось послушать еще, может (он и сам не понимал, для чего) узнать, где поселилась Варвара. Но на это уже не оставалось времени — надо было возвращаться на стену, туда, к пушкарям, изнемогавшим в жару и пороховом дыму. И мальчик, ухватившись за веревку, полез наверх. На этот раз, охваченный волнением, он не заметил метавшегося вокруг него белого сокола, не услыхал его тревожного крика.

Зато услышал, как внизу принялся вопить дурачок Ерошка, невесть откуда вновь явившийся и заладивший совсем уж нелепую и неуместную среди ран и крови песенку:

У моей Лушечки

Сладки пампушечки!

На воскресенье

Жду угощенья!

— Поди вон, дурак! — прикрикнул на него пожилой крестьянин. — Что тебе тут вздумалось? Нашел место…

— Да он нынче все под ногами только и вертится! — отозвался кто-то из посадских. — То два дни и видно не было, а тут объявился… Оголодал, что ль? Я был у Авраамиевских ворот — мы там новые створы сладили, будем наглухо врата забивать, так он и там пел да плясал. На стену залез — пушкари согнали… Убьют болезного, стыдно будет. Сейчас только едва в пороховой погреб не сунулся, еле прогнали.

— С этого грохота у здравых-то людей разум мутится, а он и так Богом обиженный… Вот и вовсе, верно, повредился! — вздохнула возившаяся с похлебкой баба. — Подь-ка сюды, Ероша, я те миску налью. И ступай себе.

Потом грохот усилился, и взбиравшийся по веревке Санька не слышал более ничего.

— Вот тебе, болезный, свистулька, а вот тебе и леденец. А на зельевые склады снова пойдешь?

— Гонят стрельцы Ерошку! В грудь белую палкой ткнули.

— А я тебе лошадку подарю. Расписную! Будешь скакать, людей веселить.

— Пойдет Ерошка, возьмет лукошко. А боярин его не омманет?

— Я не боярин. Бояр вон на всю Россию десятка три. Да чего тебе, дураку объяснять… Не обману, иди уж… Боже мой, как грохочет, как грохочет. Кто ж то зелье бесовское выдумал — порох этот? Эх, уйдет вода из колодцев, точно уйдет.

Отдѣлъ 6

Гордость и предубеждение

(1609. Сентябрь — декабрь)

Снаружи она кажется довольно обширна; окружность ее стен, полагаю, до восьми тысяч локтей, более или менее; окружность же башень особенно должна считаться; ворот множество; вокруг крепости, башень и ворот тридцать восемь, а между башнями находятся стены, длиною во сто и несколько десятков локтей. Стены Смоленской крепости имеют толстоты в основании, десять локтей, в верху же с обсадом может быть одним локтем менее; вышина стены, как можно заключить на глазомер, около тридцати локтей.

Станислав Жолкевский о Смоленской крепости, «Начало и успех Московской войны»

Немецкий пленный

(1609. Сентябрь)

К исходу четвертого дня его величество король Сигизмунд Третий Ваза начал, наконец, понимать, что в лоб Смоленск ему не взять.

Сигизмунда вновь принялись убеждать: нужно, в конце концов, оставить проклятый город в покое и двигаться дальше, к Москве! На это король отвечал почти с такой же непонятной яростью, как и несколько дней назад. Нет, он не уйдет из-под Смоленска. Не уйдет, покуда не сокрушит сопротивление непокорных, не разрушит город, не уничтожит тех, по чьей вине потерял столько людей.

— Я не уйду отсюда, пока Смоленск не будет обращен в руины! Штурм не удался? Тогда осада! И я дождусь, когда русские, сожрав всех кошек и ворон, подыхая от голода, приползут ко мне на коленях просить пощады! А сейчас — всем офицерам передать мой приказ: мы располагаемся вокруг города лагерем и начинаем осаду по всем правилам. — Тут король усмехнулся и добавил про себя: — Возможно, много времени и не понадобится: кое-кто все же может нам помочь… Наивный Шеин! Бедняга мнит себя хозяином города, но при этом не знает того, что творится у него под носом, в собственном стане… — И опять он усмехнулся. — Не говоря уж о том, что творится в его стране.

Упрямство монарха вызывало общее удивление. И даже пополз слушок, что не только злость на непокорных смолян движет Сигизмундом — дескать, Смоленск таит в себе некую зловещую тайну, одному лишь королю на целом свете известно о ней, и он собирается ею завладеть… Ну что только не придумают солдаты! Мотивы высшего армейского руководства у них всегда окутываются в легенды.

«Взглядом хотим Смоленск взять», — удовлетворенно записал в дневнике канцлер Сапега.

В тот же день, в первый день осады, наступивший за последней ночью бесполезного, стоившего стольких жертв штурма, король приказал собраться всем польским командирам и всем офицерам наемных частей. Некоторых недосчитались, и среди таковых, к огорчению Сигизмунда, оказался человек, так приглянувшийся ему в последние дни: без вести пропал Фриц Майер.

Несколько поляков тотчас сообщили, что последней ночью Фриц вел в наступление доверенную ему роту жолнеров.[71]

— Мы видели, как капитан Майер упал, скошенный выстрелом, — в один голос сообщили расстроенному королю солдаты. — Наверняка он убит.

Но это было не совсем так. И поляки, говоря о гибели немецкого офицера, не ошибались. Они просто лгали.

Когда грохот и вой пушек ненадолго смолк, когда поднятые над стеной факелы вновь озарили равнину, бегущих солдат и раскиданные повсюду тела, поляки заметили, как капитан Майер, перед тем ведший их на приступ и сраженный пулей, вдруг привстал с земли, опершись на колено. Он тоже увидел пробегавших мимо солдат и стал явственно звать на помощь, махая рукой. Но жолнеры, словно не замечая капитана, один за другим исчезали в дыму. Один — молоденький — было сделал движение в его сторону, но приятель ухватил его за рукав — они были всего лишь в десяти саженях от стены, на голом пятачке и в любой момент русские могли вновь начать обстрел. Солдатик отвел взгляд, сделав вид, что не заметил Фрица, и споро побежал дальше. Фриц почувствовал, как все нутро его выворачивается наизнанку — удушье мгновенно сдавило виски, дыхание застыло в горле, все вокруг было глухо, звуки еле раздавались вдали… Боже правый, что происходит, — Фриц не верил сам себе… Мир рухнул: солдаты бросили своего офицера… Фриц, уже севший на землю, теперь попытался приподняться — и тут его резко вывернуло наизнанку. Фрица неудержимо рвало. Опустошенный, он еще раз отчаянно что-то закричал, размахивая сорванным стальным шлемом, снова попробовал встать на ноги — и окончательно потерял сознание…

Сколько прошло времени, он не знал. Когда капитан Майер пришел в себя, по-прежнему царила ночь, расцвеченная лишь несколькими редкими факелами со стен. Вокруг — ни души. Ни со стороны крепости, ни оттуда, где располагались передовые отряды польской армии, не доносилось более ни звука. Вполне возможно, русские не собирались тратить впустую смолы для своих громадных факелов. Огонь вскоре и вовсе погас. Скрылась за облаком и половинка луны. Стало темно.

Еще совсем недавно казалось: умело проведенная атака достигает, наконец, цели. Цепь атакующих обстреливала стену, не давая осадным людям встать в проемах между зубцами и столкнуть лестницы. Но тут заговорили русские пушки, задние ряды поляков спешно отступили, и те, кто уже поставил лестницы и поднимался по ним, оказались во власти защитников стены. Фриц помнил, как в него выстрелил широколицый, рыжебородый мужик, свесившийся над лестницей.

Пуля ударила в кирасу рядом с плечом, пробила ее, но вошла неглубоко. Просунув руку под свой нагрудник, Майер нащупал рану и убедился, что кровоточит она несильно, однако причиняет немалую боль. Ему показалось, он даже ощущает саму пулю — прямо под кожей. Левая рука почти не слушалась. Он снова попытался встать. Оказывается, и ноги слушались не вполне, но идти можно. Вряд ли теперь, когда все факелы погасли, его кто-то заметит. Идти было можно. Только ни черта не видно.

Половинка луны вновь выглянула из-за облака, и немец понял, что движется он почему-то не от крепости, а к ней. Тем лучше, если встать вплотную к стене, а лучше прилечь под тем карнизиком из белого камня, что тянется у самой земли на протяжении всей стены, то меньше вероятность, что русские тебя заметят и подстрелят. Привалиться, прижаться к неприступному камню, перетянуть рану, главное — перетянуть рану, оглядеться, а потом…

Потом возвращаться к своим… Своим… К дьяволу бросили раненого товарища, командира, на поле боя?! Трусы… Правильно сказал ему полковник Вейер: «Командовал бы лучше немецкой полуротой, чем польской сотней. С этими до беды недалеко». Интересно, сколько потерял сам Вейер — немцев-то, как заметил Фриц, король бросает в самую мясорубку.

«Проклятый удел — воевать за чужого короля на чужой земле… Русские, — теперь Фриц отчетливо понял такую простую, казалось, вещь, — им хоть есть, за что умирать. Они защищают свой дом. А где мой? Господи, что в этом аду делаю я?»

Странно, но чем ближе к стене подходил Фриц, тем дальше она становилась. И даже вроде бы начала покачиваться из стороны в сторону, как лодка на волне… И даже плеск этой волны как будто стал слышен, то нарастающий, то убывающий, и точно так же нарастала и убывала боль в простреленном плече. В бойницах подошвенного боя мелькнул свет, Фрицу показалось, что он сквозь шорох волн различает глухие голоса, кто-то вроде засмеялся. Определенно русские заметили его. Ну и ладно.

А затем вдруг свет погас — не только в бойницах и на стене, но и повсеместно. Фриц Майер опять провалился в черный колодец беспамятства…

— …Ну что, очухался, лях недобитый? Идти-то можешь?

Голос, идущий, казалось, с неба, не был заботливым, но не был и насмешливым. Хриплый усталый голос, который не спрашивал, а утверждал. Слов Майер не понял, он отметил главное: в этом голосе не было угрозы.

Фриц с трудом разлепил веки, поморгал, чтобы прогнать пелену с глаз.

Его окружали шестеро — шесть русских, один с пищалью, четверо с топорами, и один — с самой настоящей алебардой. Не с похожим на нее местным бердышом, а именно с алебардой.

«А… — с вялым безразличием подумал Майер. — Да ведь это же моя. Я с нею и карабкался на стену — доберись я наверх, она бы здорово пригодилась… Значит, местные сделали вылазку. И алебарду подобрали, и меня заодно… Ну, и славно. Было бы жалко, если б пропало такое хорошее оружие. Только вот держит ее этот парень по-дурацки — явно не умеет обращаться…»

В голове по-прежнему плескались волны, но мир уже не качался. Фриц огляделся. Он внутри крепости. И отчего-то почувствовал облегчение. Судьба сама сделала за него выбор. Раз подобрали — значит, не убьют. А если и убьют, то не сразу.

Его аккуратно поставили на ноги и подхватив под руки, потащили куда-то, мимо сооруженных прямо под крепостной стеной землянок, мимо возникшего за дни штурма кладбища. Негустая рощица наспех сколоченных деревянных крестов над свежими могилами.

— Нечего зыркать, — столь же беззлобно обронил тот, что нес алебарду. Фриц опять его не понял и промолчал.

Трудно сказать, сколько времени они шли. Выступающие из могучей кладки стен круглые башни чередовались с четырехугольными. Возле каждой небольшими пирамидами были сложены пушечные ядра, стояли пустые корзины. Посадские да деревенские мужики и бабы спали на расстеленных по земле рогожах. Сентябрьская ночь была тепла, а ветра здесь, вплотную к высоким стенам крепости, не ощущалось вовсе.

Рана продолжала кровоточить, и переставлять ноги становилось все труднее. Надо бы сказать, что он ранен. Но они же не поймут по-немецки. Ладно! Недостойно немецкого офицера жаловаться на пустяковое ранение. Куда-то же они его ведут.

Узкая дверь в стене очередной башни, лестница. Здесь приходилось идти друг за другом, и двое русских вели пленного, развернувшись боком, держа его с двух сторон за руки, будто в какой-то детской игре. Подъем показался бесконечным.

Но вот несколько поворотов лестницы, а затем — резкий порыв ветра. Широкая верхняя площадка башни, крытая деревянной кровлей, освещена двумя укрепленными на ее зубцах факелами. На скамейках спят, укрывшись овчинами, пушкари. В одном из углов — тоже скамейки, стол, возле него — несколько человек.

— Опять пойдут, Горчаков, — произнес, отрываясь от карты и распрямляясь, мужчина в наброшенном поверх кольчуги и зерцала багряном плаще. — И с Днепра пойдут, и со стороны Московской дороги. Покуда мы их отогнали, но завтра вновь ударят. Вишь, костры жгут. Хотят, чтоб мы им поверили. Поверили, будто они далеко и станом стали. Может, и станут, но не теперь. Еще день, а то и два будут нас испытывать.

— А потом что же? Неужто уйдут?

Слова были непонятны, но голос того, кто задал вопрос воеводе (почему-то Фриц сразу понял — человек в багряном плаще и есть воевода Шеин), показался очень знакомым. Если бы еще в ушах по-прежнему не шумело!

— Не скажи. Они, Гриша, возьмут нас в осаду… А это что же такое? Не пленного ли вновь привели?

— Глянь-ко, боярин воевода! — воскликнул один из поднявшихся на площадку посадских мужиков. Между ним и воеводой, но чуть в стороне, незаметно тут же встал крепкий парень в кольчуге. — Мы, как утихло малость, за стену-то вылезли — посмотреть. Может, поляки, драпая, чего полезное обронили. А тут этот орелик. К стене привалился и ручонкой вот так призывно делал. А глаза закрыты. Ну, мы его и подобрали. Вдруг что важное выпытаем у него? По всему видать, не простой ратник.

— Гриш! Это по твоей части.

Михаил Борисович шагнул к пленному. Следом из-за стола поднялся человек, голос которого показался Фрицу знакомым.

— Пресвятая Богородице! Вот так встреча!

— Григорий…

Мгновение спустя Григорий Колдырев уже сжимал ослабевшего приятеля в объятьях на глазах изумленного Шеина.

— Ты как тут оказался?

— Стреляли, — с трудом раздвинул губы в улыбке Майер. — И попали. А я к вам попал…

— Так ты ранен?

— Не сильно. Пулю вынуть надо. А, в общем, пустяк, оглушило меня — это да… Рад, что ты жив.

— Колдырев! — рявкнул наконец Михаил. — Разъясни же мне, неразумному, кто таков этот твой сердечный друг?

— Да тот самый немец, про коего я тебе сказывал! — улыбаясь, воскликнул Григорий. — Тот, кому я в Кельне помог, а он мне потом в Орше.

— Немец?.. Может, и офицер?

Григорий коротко уточнил у Фрица его должность.

— Капитан.

— Ого! Помоги ему, Гриша, снять кирасу. Она пробита и в крови, значит, его ранили. Надо перевязать. А потом будем допрашивать. Раз уж залетела птичка в наши силки, так пускай излагает всю Сигизмундову стратегу. Как удачно получилось-то! Наши на слухах ловили-ловили языков, но что те знают? Простые ратники. А тут цельный капитан!

Секундой спустя Фриц понял, что его не держат ноги. Почти упал на вовремя подставленную Григорием скамью, с помощью товарища стащил нагрудник и кафтан.

— Чуть не над самым сердцем засела! — присвистнул в стороне, кажется, тот самый мужик, что докладывал воеводе о пленном. — Не окочурился бы… Захара-костоправа звать надобно.

— Так убили ж его утром, — отозвался другой голос. — А кто у нас еще пулю-то вынуть может?

— Дочка Захарова, Наташа. Вроде, он ее обучал.

— Слушайте, вы! — Колдырев в гневе обернулся к посадским. — Долго будете судить да рядить? Зовите хоть Наташу, хоть Маняшу, хоть Дуняшу, но чтоб пулю вытащила!

— Григорий, — негромко обратился Фриц к своему другу. Его лицо сделалось еще более бледным, хотя, казалось, дальше некуда.

Но на сей раз бледность была вызвана не ранением. Фриц решился, переступил черту… Это был, наверное, самый спонтанный и неожиданный выбор в своей жизни.

— Понимаю, эти люди собираются звать лекаря… Послушай… Я не предатель, видит Бог. Я всегда сражался честно, но… тут другая история… Не могу сейчас вдаваться в подробности… — он сжал зубы, — но поверь мне, просто поверь: готовится новый штурм, мне известно, откуда он начнется и каким образом будет осуществляться. А если ваш лекарь вынет пулю, может уйти много крови, я опять потеряю сознание и, пожалуй, до самого штурма проваляюсь. Скажи это вашему главнокомандующему.

Колдырев донес до Шеина опасения пленного. Воевода с любопытством глянул на немца и воскликнул:

— Это ж как ляхи ему опротивели, коли человек от помощи отказывается, покуда их вражьи планы не раскроет! Ты спроси, Григорий, сколь твой немец терпеть сможет? Не хотелось бы, чтоб тут помер.

— Пять минуток потерплю, — со слабой улыбкой ответил Майер.

— Все! Все, что нужно, я услышал. А на приятеле твоем, Григорий, уже и вовсе лица нету. Эй, где ваша костоправка? Так и не пришла?

— Да пришла я! — ответил почти детский голос. — Вон уже сколько жду. А внизу тоже многим помощь нужна. Где тут ваш раненый?

Фриц обернулся. К нему приближалась девочка (именно так он вначале и подумал), одетая в простой, сшитый из некрашеного льна сарафан и в откровенно мужской охабень, распахнутый и волочившийся сзади по кирпичной кладке пола, ибо он был велик «костоправке», и на этом охабне, равно как и на подоле сарафана местами виднелись темные пятна — определенно кровь! При этом лицо девушки, обрамленное цветастым платком, было круглое, веснушчатое, со слегка вздернутым носом, пухлыми детскими губами и голубыми, светлыми, как родник, глазами.

— Господи, Григорий, — прошептал Фриц. — Во имя всего святого, что этот ребенок делает на войне?..

— Воюет, — не удосуживаясь переводить и ждать ответа, объяснил Колдырев. — По-своему. Отец ее был здешний раневый врач. В посаде они жили. Чему-то он ее обучил, вот Наташа и делает теперь для раненых, что может. Отца сегодня убили.

Наташа извлекла из своей корзинки бутыль зеленого стекла, щедро плеснула прозрачной жидкости из нее в чашку, решительно протянула раненому:

— Пей.

— Что это? — настороженно спросил Фриц.

— Пей, пей, — сказал Колдырев. — Это лекарство.

Он что-то спросил у Наташи по-русски, и девушка ответила ему парой фраз. К удивлению Фрица, она, похоже, произнесла смутно знакомое ему слово «Парацельсус».

В нос Фрицу шибануло спиртовым духом, и он, сам не понимая, что делает, осушил содержимое чашки одним глотком.

Перехватило дыхание. На глаза навернулись слезы. Огненная лава хлынула по горлу в желудок. А потом… а потом лава эта вдруг превратилась в расслабляющий, успокаивающий жар, разлившийся по всему телу. В голове опять заплескались волны. Фриц испуганно посмотрел на Григория.

— Вот так, — усмехнулся тот. — Настойка опия. Крепкая. На водке. Парацельс рекомендует.

Девушка из все той же корзинки достала моток навощенных ниток, бутылочку масла, несколько разных щипчиков и устрашающих размеров нож.

— Подержи его за плечи, боярин! — не попросила, а приказала она Григорию, поднося нож к лохматому пламени горевшего на парапете факела.

— А она не упадет в обморок? — спросил Майер, против воли следя за тем, как хрупкая, в свете факела почти прозрачная детская рука подносит щипцы к его груди. Язык его почему-то не слушался.

— Ты давай не болтай, — надавил на плечи сзади ему Гриша. — Лучше-то зубы сожми. Или на, лучше вон ту палочку зубами прикуси, — протянул ему Гриша взятую из Наташиной корзинки смоченную водкой круглую деревяшку. — Больно щас будет. Заорешь — язык откусишь.

— Уже больно. Но это не повод немецкому офицеру совать какие-то палки в рот… Скажи фройляйн, что пуля вошла совсем неглубоко. Или она собирается проковырять меня эти орудием пытки насквозь?

— Пусть он хоть помолчит немного, — строго приказала Наталья. Но Фриц уже и сам замолчал — щедрая порция настойки немилосердно потянула его в забытье.

«А врачи-то нам понадобятся, — некстати подумал Григорий. Ему вдруг стало тоскливо непонятно от чего. — Надо бы посоветовать воеводе выделить нескольких посадских — пусть у Натальи обучатся да будут помогать… Повивальных бабок позвать — уж те-то всяко понимают толк и от вида крови чувств не лишатся. Да кого-нибудь из подручных Лаврентия. Заплечники[72] же, должны знать, как не только руки-ноги из суставов выкручивать, но и как обратно вставлять — чтоб раньше времени их постоялец не окочурился…»

Тем временем Наталья ловко перетянула руку Фрица жгутом, быстро, но аккуратно сделала надрез над раной. Фриц дернулся и шумно выдохнул, однако стерпел. Он был уже в полузабытьи.

— Хорошо бы мандрагоры ему, — бормотала девушка под нос, прощупывая маленькими пальчиками, с чистыми коротко остриженными ногтями, рану. — Боль снимает лучше всего, да где ж взять-то ее, мандрагору эту… Та-ак… Ну вот она! — и Наташа схватила маленькие, протертые водкой щипчики, поднажала другой ладошкой, сделала молниеносное движение — и с торжеством показала Григорию окровавленную пулю. — Хорошо, что сразу вышла, не то бы рану пришлось изнутри прижигать, да кипящим маслом заливать — чтоб антонов огонь[73] не прикинулся. От пороха все зло, если хочешь знать, рана загноиться может.

В несколько стежков она зашила разрез, положила поверх раны какие-то листочки и траву и наложила плотную повязку из чистой узкой полосы льняной белой ткани, затянув ее под мышкой и через грудь. Закончив, она резко вскочила, выпрямилась и отряхнула ладошки.

— Спасибо! — с чувством сказал Григорий. И передразнил Фрица: — Фройляйн, ей-богу, он сейчас жалеет, что его саданула только одна пуля…

Этих слов Фриц уже не слыхал. Забытье в очередной раз накрыло его волной и унесло в далекий мир каких-то неясных видений, среди которых отчетливо проступило лишь личико белокурой Лоттхен, бегущей к нему по узкой кельнской улочке. Вот она подбегает, вот протягивает руки. Шаль падает, он обнимает девушку. И видит словно бы немного другое личико, но при том очень-очень похожее на лицо его оставленной в невозвратимом прошлом подруги. Почти такие же голубые глаза, только носик вздернут сильнее, и у Лоттхен не было веснушек. Или были…

— Ну вот, видите! — звенит возмущенный голосок. — Что ж вы сделали-то с ним, ироды?! Он же едва кровью не истек!

А потом все как будто погасло. Осталось ощущение давно забытой радости, словно прошлое вернуло ему какой-то позабытый, но, оказывается, необходимый долг.

Четверть карты

(1609. Конец октября)

Вот уж второй месяц, как длится ниспосланное нам Господом испытание. Что ни день, вороги тщатся то с одной, то с другой стороны подорвать какие-либо из врат, но в том не преуспевают: затаившись в слухах, осадные наши люди про все тщеты польские прознают и чинят им отпор… Авраамиевские врата, через которые неприятель врывался в крепость при приступе, засыпали землей с каменьями, и теперь они — словно сама стена. Ярость обуяла злого короля, и во гневе не мыслит он оставить осаду, что стоит ему так дорого! И, верно, гордыня твердит Сигизмунду: как уйти и града не взять, коли у него, Сигизмунда, сил военных в десятеро, а то уже и боле раз более наших. Стена наша нерушима, пушки наши сильнее, но во всем прочем мы много слабее. И все более тяжко будет терпеть те беды великие, кои Господь нам уготовал, дабы смирить гордыню нашу и укрепить в Вере.

Вчера двадцать второго дни октября приказал воевода Смоленский учинить опись всего лесу, что в крепости есть, и приказал, чтоб того лесу никто не развозил. А означает оный запрет, что не только что ничего, кроме всего, для обороны потребного, в крепости возводить не будут, но и очагов топить вскоре станет нечем. Стало быть, зима нас ждет жестокая.

Но радуется сердце мое, поелику вижу я, как крепки духом многие и многие братья и сестры мои во Христе, как отважны они духом и готовы принять всякое бедствие, но врагам победы не даровати!

— Владыко! Дозволь войти!

Архиепископ Сергий с досадой опустил перо в чернильницу. Не всегда удается так вот собраться с мыслями, ни на что не отвлекаясь, не испытывая сомнений: а те ли чувства и мысли поверишь бумаге, которые можно ей поверять?..

…Вести свои записи владыка начал с первых дней осады Смоленска, однако писал не каждый день. Не было времени. Прежде, когда ему приходилось посещать окрестные храмы и монастыри, по делам епархии бывать в Москве, а у себя в Смоленске принимать настоятелей и игуменов, вести бесконечные дела, — Сергию казалось, что свободное время для размышлений всегда находится. Сейчас же, когда он уже не мог никуда ездить, не мог покинуть город, — времени не оставалось совсем. Кроме ежедневных литургии и всенощной, постоянных молебнов об убиенных, которые владыка почитал необходимым служить сам, приходилось окормлять тех, кто в кровавой сумятице этих страшных дней держал оборону Смоленской крепости. Люди ныне нуждались в утешении. Прежде владыке и в голову не пришло бы самому всех их принимать, да и не было в этом никакой надобности. Теперь все изменилось — ему, призвавшему смолян на сопротивление, надлежало поддерживать веру в правоту своего дела.

К концу дня, уже после долгой вечерней службы, он обычно чувствовал себя так, словно прошел многие и многие версты крестным ходом, и на каждой версте встречал страждущих и утешал, благословлял, напутствовал, а их становилось только больше. И чем дале, тем боле тяготил архиепископа тот тяжкий грех, что взял он на себя в самом начале обороны…

Но Сергий понимал, что сейчас не время для самобичеваний, что должно трудиться, поддерживая веру людей и в себя, и в неотвратимость победы. И притом — что долг его еще и вести летопись страшных событий, свидетелем и участником которых он стал. А потому использовал всякий свободный час для того, чтобы остаться наедине с кипой бумажных листов, пучком гусиных перьев в глиняном стакане, бронзовыми чернильницей и песочницей.

— Ну, что тебе надобно?

Архиепископ поймал себя на том, что в его голосе прозвучало раздражение. А ведь его келейник не виноват, что вынужден отвлечь владыку. Ему и положено докладывать, если просят архиепископа о встрече.

— Прости, владыко! Воевода к тебе.

Тем более не виноват инок: кого-кого, а Шеина велено пускать всегда.

— Божьего вспоможения в трудах, владыко!

Шеин, пригнувшись, вошел в келью. Когда архиепископ поднялся навстречу, воевода еще ниже склонился под благословение.

— С чем пожаловал, Михайло? — архиепископ указал вошедшему на скамью и сам опустился на стул.

— Пришел просить твоей помощи, владыко.

— А то я тебе и так не помощник? — в светлых глазах архиерея блеснули и погасли искры.

Михаил улыбнулся. На обветренном, осунувшемся за дни осады лице улыбка показалась странной — точно среди пожухлой осенней травы вдруг вспыхнул яркой краской весенний цветок.

— Лучшей поддержки, чем от тебя, владыко, ни от кого не имею. Что есть то есть.

— Лучшая поддержка тебе от Господа нашего, а прочее — по Его Милости, — покачал головой владыка Сергий. — Так чем я тебе сгожусь? Скажи, не томи!

— Гонца в Москву надобно отправить. Хочу просить твоего благословения послать кого-то к святейшему Патриарху, прошу тебя ему и письмо написать.

— Почто ж сам владыке Гермогену не напишешь? Он тебя знает.

Воевода немного смутился:

— Знать, конечно же, знает… Но только Смута ныне на Руси, кругом государя и кругом Патриарха — сплошные ложь и измена. Ныне донес мне Лаврентий, будто бояре в Москве сговариваются сместить царя Василия Ивановича…

— Ого! — воскликнул архиепископ Сергий. — Лаврушка твой и в Москве своих людей имеет, да еще и вести от них легко получает? И это при такой-то осаде? Кто ж он таков, что столь великой властью пользуется? Не Римского папы ли тайный посланник?

Михаил Борисович за год службы в Смоленске уже хорошо узнал нрав Сергия. Знал, что владыка, при всех его строгости и аскетизме, человек не чуждый острого слова, да и сам всегда готовый рассмеяться, когда бывало смешно… Но знал Шеин и о том, что шутки архиепископа — не всегда просто шутки. В этот раз владыка ответ явно хотел услышать серьезный.

— Я знаю Лаврентия несколько лет, — проговорил воевода, отведя глаза. — Еще по Москве знал: он там в Разбойном приказе и при Грозном, и при Федоре Иоанновиче, и при Годунове, и при нынешнем государе Василии Ивановиче — при всех служил. Сам Шуйский, бывало, его замечал, а вот потом со мною в Смоленск отправил.

— Следить что ли, воевода, за тобой его послал государь наш?

— Не думаю, он царю сам не близок был… Когда-то по молодости в опричных ходил, а потом все при дворе — для всяких «особых поручений». Ну, денежным довольствием он при Разбойном приказе числился и жалованье там огроменное получал, сказывали, поболе чем какой дьяк. Но вот чем точно занимался — то в самом Приказе никто толком и не знал. Я-то сам расспрашивал осторожно, но так ничего и не выяснил. А послали его со мной, поскольку сам он смоленский, и род его здесь старый, уж не одно поколение в Смоленске живет, и отец отсюда, и дед, и прадед. Его фамилию здесь все уважают, потому, как я его в губные старосты представил, и выбрали сразу же. А в этом деле, сам знаешь, он незаменим. Жены и детишек нет, хозяйства большого не держит, с рассвета — уже в избе по делам. Знает всегда всё и про всех, это правда. И в Москве, думаю, со старых времен осталось у него множество верных людишек, кои ему служить, или услуживать, не знаю уж почему, но продолжают. Часто от них приходят сюда разные вести. И с начала осады Лаврентий не в первый раз от кого-то из них донос получает.

— И всё, что они доносят, правдой оказывается? — спросил владыка.

— Всегда.

— Вот оно как… Ну, в таком случае, доскажи, воевода, что еще прознал про дела в Москве твой сокольничий?

Михаил нахмурился:

— Узнал, будто кто-то за спиной государя переговоры с Сигизмундом ведет.

— И только-то? — тронутые сединой брови Сергия высоко взлетели. — Так это и я ведаю. Да и кто не ведает? Странно было б, ежели бы бояре не воротили свои темные делишки. Везде, где власть, там продажных душонок — целое сонмище.

— Да, но и не только это! — голос Михаила сделался твердым, как в тех случаях, когда он говорил со своими подчиненными и отдавал приказы. — Еще говорят, будто подумывают бояре передать трон Московский сыну Сигизмундову, королевичу Владиславу. Говорят, он православие примет.

— Нарядилась лиса петухом, да в курятник пустили! — воскликнул с негодованием архиепископ. — Кто ж поверит в такое?! Если даже и пообещали бы ляхи, то ведь солгут и обманут. Боле тебе скажу… а откуда знаю, извини, утаю… Римский папа, коего я допрежь не к ночи упоминал, Сигизмунда новым меченосцем мыслит. И пускает его как таран стенобитный и на Лютерову ересь, и на нас — как он говорит, «православных схизматиков». Разумеешь, в чем замысел? Польша ныне большую силу набрала, а когда Сигизмунд еще и королем Швеции был, так и вовсе под его рукой получалась бы главная держава Европы. Но злой король Сигизмунд — добрый католик. Он внемлет всему, что ему из Рима вещают-советуют. Так стравили его поначалу со шведскими лютеранцами — и те ослабли, и сам он одну корону потерял. Поляки, давай об этом не будем забывать, славянского корня. Это у нас с ними старинный спор славян, а вот для Римского папы они, по большому счету, чужие. Чем станет Польша, когда войну России проиграет? Будет ли вообще существовать? Не думаю я, что больно-то Римского папу беспокоит. Расчет его прост и, признаюсь, воевода, — хитер. Победит Польша — хорошо, православной вере конец и все христиане отныне будут Риму подчиняться. Победит Москва — тоже не страшно. Мы ведь на Запад со своей верой никогда не лезли и не лезем, а славян, что грызутся друг с другом, да друг дружку ослабляют, — тех не жалко. К тому ж поляки допрежь того и народа православного положат снопами, и церквей православных пожгут… все ж приятно — чужими руками-то… Папа, думаю, так рассуждать должен: пускай мол ляхи с русскими и татарами огнем и мечом отношения выясняют, а Рим пока со своими королями будет новые земли по всему миру завоевывать, новые границы и меридианы чертить, новых властителей самолично утверждать — и отовсюду в Рим будет течь золото. А золото для Рима — это самое главное, это власть над миром… Не удивлюсь, если Римский папа опосля еще всем Сигизмундовым воинам отдельной буллой отпущение грехов объявит.[74]

Голос арихиерея дрогнул. То, что он сказал, было для Шеина новостью.

— Войну с ляхами мы в конце концов выиграем — и эту, и любую, что ждет нас в будущем, — твердо сказал воевода. — Но сейчас, владыко, власть на Руси шатка. Люблю я государя нашего, но сердцем он не тверд. Измену выжигать надобно каленым железом и давить, едва та ростки пустит. Поэтому случиться сейчас может все что угодно. Лагерь Тушинского вора растет. Его полки вот уже более года стоят под Москвой, год с лишним, как осадили Троицу,[75] твердыню Веры нашей! И если не устоит она…

— Троица устоит, — неожиданно спокойно произнес Сергий. — Враги ее не возьмут, как нашей Церкви не одолеют врата адовы. В этом можешь не сомневаться, раб Божий Михаил… Но ты не договорил. Если в Москве некому и не в кого верить, для чего тебе посылать туда гонца с грамотой?

— Владыке Гермогену я верю, — ответил Шеин.

Сергий поднялся и, знаком велев Михаилу оставаться сидеть, прошелся взад-вперед по своей келье. Была она невелика, а шаг архиепископа достаточно широк, так что все пространство кельи он измерял шестью-семью шагами. Остановившись перед божницей, владыка осенил себя крестом и вновь обернулся к воеводе:

— О чем должно быть послание, отчего именно я должен его написать и что точно написать должно?

Шеин тоже поднялся. Так же прошелся по келье и стал против владыки. Лишь на мгновение его лицо выдало тревогу, которая терзала полководца не первый день, но тотчас он вновь сделался спокоен. И заговорил, как всегда уверенно:

— Слово в слово указывать тебе не могу и не буду. А смысл такой, что Гермоген должен поговорить с царем Василием, духовно его окормляя, о звездочетцах и звездословцах.

Архиепископ вновь вскинул брови.

— Филофей? Псковский старец? Третье послание — на звездочетцев… «Так знай, боголюбец и христолюбец, что все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя, согласно пророческим книгам, это и есть римское царство: ибо два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не бывать».

Сергий уверенно процитировал строки почти уж столетней давности и недоуменно воззрился на Шеина.

— Думаешь, не знает царь Василий сих слов? И побудят они его действовать, как царя Ивана Васильевича?

— Нет, владыко, все проще. Некто из нынешних московских звездословцев напел Василию, что следующим царем на Руси будет Михаил. А ведь нет у него ни наследника (дай-то Бог его царю и всем нам), ни возможного преемника с сим именем архангельским! И из всех, кто заметен ныне, носит его лишь Миша Скопин.

— Так. Продолжай.

— Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, царский родственник дальний, наш лучший полководец будет и мой друг. Он предан царю, как и я, ручаюсь. Но тень легла… Шуйский подозрителен сверх меры, Миша молод и горяч. Сейчас он идет как спаситель России, не зная поражений. Трижды разбил тушинцев, освободил на верхней Волге города. Найдутся доброхоты, завистники, а хуже того появятся горячие головы, что предложат Мишу заместо Шуйского… — Шеин невольно оглянулся. — В цари!

Сергий перекрестился.

— Постой. Я вижу, ты не договариваешь. Хоть ты и не на исповеди, Михайло Борисович, а скажи, пожалуйста, всю правду. Не верю я, что даже при Васильевой подозрительности прибежал бы ты ко мне из-за какого-то дурного пророчества.

— Это тайна военная, владыко. Поверяю тебе как на исповеди. В деле участвуют трое — Скопин, я и воевода Шереметев. Сигизмунд объявил войну России еще по весне, у нас было время снестись, все обсудить и все решить.

Шеин рассказал Сергию все. Весь, как он выразился, «умысел». Если коротко, то получалось так. Три русских полководца, как три богатыря, решили взять судьбу страны в свои руки. Оценив обстановку с ненадежным верховным командованием и шатающейся верховной властью, с большим числом разнообразных врагов — разных по силе и ненависти к России, с поднимающимся народным движением и грядущей внешней угрозой, они приняли стратегию, которая сейчас уже осуществлялась. Они нашли военное решение для спасения Родины.

Роль Шеина в этом плане была остановить вторжение, задержать армию Сигизмунда. В войне семнадцатого столетия крепости определяли границы государств. А успех военных кампаний — захват баз снабжения. Три полководца не сомневались в том, что Сигизмунд пойдет через Смоленск. Для того чтобы добыча показалась ему особо легкой, Шеин отправил в войско Скопина три из четырех стрелецких приказов — полков, призванных оборонять крепость. А потом еще и смоленское дворянское ополчение — на подмогу под Тверью.

Сигизмунд оставался в уверенности, что в Смоленске ратных людей не более пяти сотен, и его двадцати-, а потом и тридцатитысячная армия просто сдует их со стен как пыль. Увы, он не знал доподлинно ни страшной огневой мощи Смоленска, ни искусства русских пушкарей, почитавшихся фряжскими и аглицкими путешественниками за самых искусных в Европе, ни воистину бесконечного запаса в смоленских погребах пороху и ядер.

Еще Годунов распорядился в свое время создать в самой западной и самой современной крепости России воистину циклопические запасы пороху и оружия. Шеин понимал, что Годунов готовил Смоленску какую-то особую, опорную миссию в движении на Запад, в грядущем воссоединении с русскими на Украине и Белой Руси. Для предприятия таких походов требовалось, чтобы главная база снабжения и главная линия обороны были выдвинуты максимально к западной границе государства.

Не знал Сигизмунд и еще одного: что, не скрывая, отправив в Москву большую частью регулярного стрелецкого войска, Шеин немедленно начал тайные сборы и воинское обучение крестьянских и особливо посадских мужиков. И потому с сожжением посада крепость получила не только до тридцати тысяч едоков: баб, стариков да детей, но и несколько тысяч крепких ополченцев, обученных осадному бою, бою групповому — в поле, и ловко обращающихся со знакомым с детства оружием. Тут Шеин придумал хитрость: он не стал пытаться за короткий срок сделать из посадских, а тем паче крестьян новых стрельцов и мушкетеров. Часть из них, кто физически послабее, воевода сразу определил в пищальники на стены — все же научиться стрелять куда проще, чем орудовать саблей или бердышом — для этого нужны годы тренировок. Остальных он разбил по отрядам, или, как говорил воевода, усмехаясь, «по интересам». С легкого словца Шеина эти странные иррегулярные отряды тут же в Смоленске обозвали «интересными». Каждый отряд насчитывал пять сот бойцов, далее воевода строго разбил их на сотни и полусотни, поставив везде за командиров толковых дворян, а далее — десятки — с «десятниками» из самих ополченцев. В общем, после нескольких сборов на обширных лугах внутри крепостной стены — это была уже сравнительно организованная и дисциплинированная сила. Но главная сила «интересных» ополченцев была в их необычном оружии.

Всех, кого специально не обучали стрельбе, вооружали теми предметами… к которым руки мирных ополченцев были не просто привыкши сызмальства, эти предметы, ставшие по предложению Шеина самым необычным оружием, были не менее естественным продолжением руки ополченцев, чем меч — у рыцаря, сабля — у казака или лук — у татарина.

Крестьянин сызмалу привыкал работать топором, косой и цепом — это оружие он в «интересных отрядах» и получал. Попробуй шпагой одолеть мужика с саженной остро заточенной косой! Тут нет никаких дуэльных правил: неверный шаг — и враз останешься без ноги. А получить со стены по голове цепом на длинной ручке? — выйдет пострашнее чем плашмя шпагой. Посадские плотники получали в руки по два топора: большой боевой, коим они шутя прорубали кирасу, и малый метательный — его посадские на учении на спор с двадцати шагов метали во вкопанные столбы, бывало, что расщепляя столб пополам. Кузнецы с подмастерьями выбирали оружие себе по руке, и некоторые предпочитали привычный почти пудовый молот, сбивавший с размаха лошадь на полном скаку. В общем, шеинское ополчение представляло собой на стенах грозную силу.

Вернемся же к плану трех полководцев. Итак, продолжал Шеин свой рассказ владыке Сергию, наживку Сигизмунд заглотил — и, как надеялись «заговорщики», надолго — до зимы завяз под Смоленском. Самая страшная угроза для существования страны — прямое нашествие большой европейской армии — была предотвращена. Теперь Шеину оставалось только держаться.

Второй участник «замысла», воевода Федор Шереметев, усмирив мятеж на нижней Волге, поднимался с юга, пополняя свое войско. — Понизовую рать русскими добровольцами и черемисами, чувашами, мордвой, башкирами. За Шереметева воевали даже вечно непокорные ногайцы. Присланный им отряд помог отстоять Нижний Новгород. Были отбиты у мятежников Чебоксары и Свияжск, Муром и Касимов, очищен Владимир, получил подкрепление Ярославль.

А от Новгорода Великого, с севера навстречу спускался с новгородцами, псковичами, вологжанами и союзниками-шведами Скопин. Его слава, родившаяся еще с победой над разбойником Болотниковым, росла с каждой освобожденной местностью.

Скопин применял тактику, за которую поляки отказывали ему в рыцарстве и которую сами почему-то называли «голландской». На самом деле ближе всего она была к действиям легионов Древнего Рима. Это была тактика передвижной крепости — «гуляй-города». Скопин не атаковал в лоб, обманными вылазками выманивал врага на удобную позицию, и далее всячески провоцировал на атаку. Вражеская конница неслась на слаженно отступающих ратников Скопина, кои отходили шаг в шаг, ощетинившись длиннющими в две сажени копьями, словно еж, и… ловко прятались в заранее поставленном передвижном городке-острожке.

Был тот острожек не простой, а очень даже золотой. Снаружи, вроде, небольшой и на вид — обычный походный лагерь. Только в действительности — с налету почти неприступный, с засеками, всякими тайными ловушками для конных… А внутри, главное, — заряженные пушки спрятаны да пищальщики стоят уже с горящими фитилями: раз-два — свои кто внутрь, кто обошел ловко и в боковые воротца успел — залп! Еще залп! Третий! Без роздыху — пли! Конные панцирники застряли у засек, и мишень — преотличная. А только развернулись, отскочили с дистанции ружейного огня — тут уже и пушчонки подключились, что до того молчали. Лупят не ядрами, а мелочью железной, что сметает все на пути, разрывает ратников вражеских на части, превращая любой панцирь в решето.

А пока там, у овражков нарытых, да травой прикрытых, сумятица, — та же московская пехота, только что как бы отступавшая, в колонны построилась — и уже с пиками и бердышами вперед дружно пошла! А из задних ворот острожка конница дворянская выехала! Заждалось дворянство, засиделось в седлах, сабли кривленные — наголо, крутят над головой с диким свистом, чтоб кисть размять, чтоб руку не потянуть затекшую, уж так рубануть ляха клятого — да чтоб от плеча до седла одним ударом!

Скопин сбивал атаку, расстреливал неприятеля из укрытия, сеял панику — а потом сметал противника молниеносным контрударом. С помощью этой тактики молодой полководец неизменно побеждал и поляков, и немцев, и мятежников — что важно — малой кровью. Потому-то обиженным европейцам только и оставалось упрекать Скопина, что он все хитрит и не воюет в чистом поле, как подобает рыцарю…

— Прав ты, владыко, Троица не падет. Может, происходит это прямо сейчас, а может, будет чуть позже, но только снять с нее должны осаду, по плану соединившись, Скопин и Шереметев. А дальше на Москву. К концу зимы выкинут вора из Тушина. А дальше…

— К нам?

— Дождутся до просухи — и Сигизмунду конец. От Москвы Скопин и Шуйский должны, сил набравшись, по весне на Польшу идти — через Смоленск. Тут мы Сигизмунда в клещи и зажмем. И все — не будет больше в Речи Посполитой армии, всю ее по частям мы должны изничтожить. Это первое дело в плане. На это отводим весь следующий год. Дальше — путь на запад, забирать будем обратно все старинные русские земли: от литовских до причерноморских степей и Красной Руси, все что сейчас под Речью лежат. Все, что задумывал Иоанн Васильевич Грозный, — все то осуществить желаем! Чтобы слава о Руси на весь мир гремела, как в стародавние времена при князях киевских, чтобы дочерей царских ихние императоры и короли сватать за честь великую полагали, — Шеин говорил негромко, но спокойно, расхаживая по Сергиевой келье, словно впервые выговаривал давно задуманное и созревшее в сердце, множество раз уже проговоренное про себя.

— А ежели по плану говорить — вторым делом мы Киев вернуть должны, — продолжал Шеин. — Пусть он город сейчас под ляхами небольшой да небогатый, но он все же — мать всех князей наших. Это, как вы, владыко, о делах церковных говорите — как символ. Больше скажу — как символ Веры, Веры православной и веры, что план наш объединительный состоится. Киев возьмем — и все русские по всем землям враз встрепенутся, поймут, что грядет новая сила русская — неисчислимая, что будет на всей обильной земле нашей великий и грозный русский царь! Это важно — Киев должен третьей нашей столицей стать после Москвы и Казани. На Киев отводим еще год-два.

Третьим делом, как сделанное укрепим, жизнь наладим — земли наши ливонские и прусские возвращать будем, чтобы удобнее через Балтику торговать с Европой было. Те, почитаю, нам без особой войны передадутся, как только Речь Посполитая падет. А там, главное четвертое дело — сосредоточиться надобно будет, войны прекращать, границы обустраивать, города новые строить, ремесла на европейский манер да торговлю всю держать — чтобы каждому купцу самый безопасный и легкий путь на Восток — что в Персию, что в Индию — не кругом через море шел, а прямиком через Россию. Дороги проложим, ямщицкое и почтовое дело усилим, по дороге крепостишки малые поставим, чтоб быстро могли любого разбойника, кто на купца решит покуситься, по всему пути достать. По южным и восточным границам новым окрест везде будем казаков держать — хватит им в Сечи разбойничать! Переселим, земли много дадим каждому, подати с них уберем, но с одним условием — границы от татарских и прочих лихих набегов держать накрепко, да на войны большие войско государю в подмогу посылать. Казаки — наша кость, православная, с ними завсегда по чести сговориться сможем.

А как державу обустроим — пора будет на равные с римским папой выходить, чтобы не просто Вера наша была на всех славянских землях единой скрепой, чтобы Патриарх стойкость православную держал на всех исконных русских землях: от Сибири до Карпат, от Балтийских земель — до Черного моря и Кавказа. Но чтоб и моря нам открылись, и в корабельном деле помощь и союз был. Папа давно Государей наших против турок подбивает, знаешь то, владыко, только дело то глупое — за чужой прибыток жизни русские класть. А вот если мы с ним на равных будем и даже посильнее, тогда только в союз против нехристей вступать и надо. Ну, о том, куда дальше идти надо будет, — я и не мечтаю, на то жизней наших уж не хватит. Хотя сам, владыко, понимаешь, о чем я…

Шеин вдруг оборвал себя на полуслове и полушаге.

— Да, Михаил… Три столицы… Вы, смотрю, уже и каждый себе по столице в новом государстве присмотрели, — покачал головой Сергий, но не насмешливо, а скорее пораженно, стараясь за усмешкой скрыть свое потрясение. — Происходило бы такое не в России, а во Франции, так были б вы не воеводы, а маршалы… И назвали бы потом монахи-летописцы ваш замысел «заговором маршалов».

— Как ни назови, владыко, а, главное, все пока верно движется. Такого, чтоб граница Русского государства с Литвой, как ране бывало, — по Можайску проходила, — того больше никогда не будет. И ты теперь знаешь все. И таких людей, кто знает все, ныне стало четверо, трое воинов русских, один воин Христов. Но я, владыко, боюсь. За Мишу боюсь. Федор он постарше, он в тень тихонько отойдет. А представляешь, как будет встречать народ в Москве своего спасителя? Что будет говориться о Михаиле Васильевиче Скопине-Шуйском на московских пирах? Сколько выспренних славословий — и рядом самой черной зависти? Ну, как всегда у нас. Боюсь за Мишу.

Происходившие в течение последних девяти месяцев события, обнадеживающие, но и загадочные, предстали пред архиепископом Смоленским Сергием в своей естественной взаимосвязи. Он не мог до конца поверить Шеину… Но не потому, что испытывал к нему хоть на золотник недоверия, а потому, что грандиозность плана, составленного этими тремя людьми, не укладывалась в голове.

— Что и кому писать, я знаю теперь и сам. Ты прав. Но вот как нам Сигизмунда покрепче к Смоленску привязать — чтоб уж с крючка не сорвался?

Владыка помолчал, глядя в пол.

— Я давно раздумываю, в чем причина странного упорства польского короля, — раздумчиво проговорил он вполголоса. — Сигизмунд потерял здесь столько людей, что хватило бы взять пять-шесть городов! А он уперся, как козел в закрытые ворота, хотя в двух саженях калитка отворена. Почему? Так уж боится удара в спину?

Михаил усмехнулся.

— Главное, думаю, в том как раз, что позор для него великий оставить осаду города, у которого сил в десять раз меньше, чем у него. Со стыда помрет!

— Только ли? — светлые глаза архиепископа Сергия вдруг потемнели и сузились. — Могу поверить, что король польский не семи пядей во лбу, это видно по тому, как он ведет себя на нашей земле: всех отвратил, уж все его ненавидят. Но полным-то недоумком он быть не может, так? Какая такая сила способна подвигнуть его терять сотни воинов, злить собственное войско, — но торчать под неприступными для него стенами, рискуя потерять все остальное? Велика должна быть та сила, как думаешь?

Воевода лишь пожал плечами и отвел глаза под пронзительным взором владыки.

— Все ли сказал мне, Михайло? Или утаил что-то?

И вновь Шеин нахмурился. Казалось, он взвешивает разные решения, но ни одного не может выбрать. Потом воевода улыбнулся, тряхнул головой и сунул руку в притороченную к его поясу небольшую кожаную сумку.

— Вот, только это как будто безделица. — Шеину показалось, что он слышал подобные слова в схожей ситуации, и теперь повторял за кем-то. — Все время с собой ношу, а что ношу, и сам толком не знаю. Эту карту мне перед отъездом сюда вручил государь Василий Иванович. Сказал, что получил ее от монаха какого-то, коему ее доверил перед смертью царь Борис.[76] Монах сам толком не понял, что за карта: Годунов был уже при последнем издыхании. Государь наказал мне, если получится, попытаться проведать, где остальные куски оной карты и для чего она вообще составлена. Но мне, как ты понимаешь, владыко, было не до нее. Посему и положил ее в сумку до лучших времен. И поверяю тебе первому, никто ранее не видал.

— И Лаврентий?

— И он. Но если видал, то не я ему показывал.

Михаил положил на стол кусочек тонкой кожи, сложенный в несколько раз.

— Пергамен? — удивился владыка. — Что ж это — старинная грамота?

— Уж точно не старинная, — возразил Михаил. — Потому что на ней — часть плана наших смоленских подземелий. Да еще точнейшим образом срисованного, словно с чертежей Федора Савельича покойного.

Воевода развернул, разгладил на столешнице листок, и стало видно, что тот обрезан с двух сторон, то есть от целого листа отделили часть. Темными линиями на коже действительно был нарисован план, а внизу, под ним, виднелись оборванные, то есть тоже обрезанные мелкие строки какой-то записи.

— Ого, латынь! — теперь уже архиепископ Сергий не скрывал изумления. — И ты знаешь, что тут писано?

— Узнал совсем недавно. Гриша перевел… Да не смотри так, владыко: он не видел пергамена, я просто срисовал эти строки и показал ему. Но это — полнейшая несуразица.

Сергий поднес кожу ближе к свече и стал читать:

— «Идя от первого крестика на северо-восток, двадцать…» Это первая строка. Вторая: «… сорок шагов. Свернуть в левый коридор и идти…» Третья: «… до третьего поворота по этому проходу до…» И четвертая: «Выбрать первый. Коридор завершается разветвлением». Каждый отрезок — кусок целой строки. Скорее всего, третья часть. Если на пергамене — действительно план крепостных подземелий…

— Действительно он, точнее часть его! — уверенно подтвердил воевода. — Причем кто-то скопировал чертеж, всякую мелочь изобразив. Я даже узнал пометки, что делал каменных дел мастер Федор. Он отмечал толщину стен в том или ином месте и глубину кладки. Это — именно Смоленская крепость.

— И какая же часть здесь изображена? — владыка повертел пергамен, ища, не отмечены ли на нем стороны света или хотя бы одна из сторон, однако таких пометок не оказалось.

Шеин покачал головой:

— Уверенно сказать не могу. Возможно, западная сторона, но возможно, и восточная. Я изучал подземелья крепости. Расположение проходов в них примерно одинаковое. Если на карте отмечен какой-то потайной выход, то в какой стороне крепости — без других частей пергамена — не понять.

Архиепископ вновь пристально поглядел в глаза Михаилу и улыбнулся:

— Думаешь, есть в крепости что-то такое, из-за чего польский король так отчаянно жаждет ее захватить? А мы про то и не ведаем?

Михаил махнул рукой:

— Я же не могу думать за Сигизмунда. Просто пытаюсь понять, что именно могло вызвать в нем этакую одержимость? Возможно, страх оставить врага за спиной. Возможно, и того проще — лишь гонор и упрямство. Но если нет, то нужно искать причину. Может, она и в карте…

— Думаю, ответ знал покойный воевода Колдырев. Али половину ответа, али четвертушку… Мне ведь эта епархия досталась через полгода, как скончался прежний смоленский пастырь. В бумагах его нашли какие-то туманные указания на тайну, связующую покойного архиепископа с воеводой Димитрием. Хотел я сам к нему ехать, да опоздал. Уже навсегда.

Архиепископ сел, придвинул бумагу и окунул перо в чернильницу.

— Напишу все как надо, воевода. Кого ж пошлешь? Григория?

— Да нет, он мне здесь нужен. Лаврентий пускай думает, кого — это по его части. А пока…

— Воевода!

Крик, раздавшийся за дверью, заставил обоих резко обернуться. За криком сразу последовал стук в дверь, Шеин, шагнув к двери, распахнул ее и едва не столкнулся лоб в лоб с Безобразовым.

— Ты что, с ума спятил! — прикрикнул на него Михаил. — С чего тебе взбрело без спросу к владыке являться?

— Я, воевода, за тобой!

— С какой такой стати? Сдурел что ли?

— Там… — Безобразов замялся.

— Говори, чужих нет!

— К Логачеву из Москвы гонец прибыл. Подземным ходом, по слухам прошел.

— Ну, к Лаврушке его и веди. Потом мне доложите.

Безобразов странно покривился, зыркнул на владыку, будто сомневаясь, говорить ли при нем, но потом махнул рукой и произнес:

— Некого вести, Михайло Борисович! Мертвым нашли мы того гонца. Прямо около стены.

— С той стороны или с этой? — быстро спросил воевода. — Где убили?

— По другую сторону, — Безобразов кивнул в направлении крепостной стены, что была видна из окошка митрополичьей кельи. — Возле слухов и убили — в ворота постучать не успел. Наши вылазку делали — вот его и нашли. Помер, можно сказать, на руках у них…

— Лаврентию сообщили?

— Он уже там.

Шеин стоял рядом с Логачевым и несколькими стрельцами возле тела москвича — мужчины средних лет, которого вернувшиеся вылазные люди перенесли в крепость и уложили возле стены.

— Ты его ждал? — кратко спросил воевода сокольничего.

— Ждал, — после небольшой заминки кивнул Лаврентий.

— Что он вез тебе?

— Того наверняка не знаю! — отчего-то выказал раздражение Логачев. — Думаю, письмо от одного надежного человека, что при государе состоит. Кто таков, потом расскажу тебе, Михайло Борисович. Извини, на людях не стану. И так, видишь, как у нас… гонцов-то встречают.

— Вижу, — Михаил мрачно рассматривал тело. Зачем-то откинул полу кафтана, пропитанную кровью, и взглянул на рану. Отверстие было совсем небольшое, как от очень узкого лезвия. — Странно. Будто бы гишпанской рапирой кололи. У нас таких нет, да и у поляков не примечал.

Логачев усмехнулся:

— Не гадай. Нож-то остался — гонец за него ухватился и, видно, в судороге стиснул так крепко, что убийца вырвать не сумел.

Шеин недоверчиво покачал головой:

— Так-то уж и не сумел! Оставлять такой след в теле — это ж с головой себя выдать… Должен был, обязан был убийца нож забрать, чтоб подозрение на себя не навести.

— Верно мыслишь, — сумрачно кивнул Логачев. — Да не так все, может, было… Слышал же: умер гонец на руках у наших. Стало быть, наши уж шли из крепости, как его ножиком ткнули… Нет, воевода: просто не успел лиходей ножик забрать. Или растерялся. Побоялся, что приметят его, вот и сбежал быстренько, пока не заметили. Ведь светало уже…

— То есть, думаешь, спугнули его?

— Именно так.

— И люди, конечно, никого не видели, — не столько спросил, сколько утвердительно сказал Шеин.

Логачев как-то странно передернул плечами, потом вытащил из-за пояса небольшой сверток и подал воеводе:

— Вот.

В куске рогожи оказался нож. Обоюдоострый, узкое, тонкое лезвие. И необычно красивая рукоять — роговая, отделанная серебром и перламутром.

— Ах ты, бес лукавый! — Шеин взял оружие и минуту пристально его рассматривал. — Ей-богу, видел такой у кого-то!.. А вот у кого?

— Посмотри с другой стороны рукояти, — глядя куда-то в сторону, почему-то очень тихо проговорил Логачев. — Посмотри: там буковки есть… Только не наши они.

Михаил повернул нож и прочитал выгравированные на серебре две буквы: MF.

Петардные битвы

(1609. Ноябрь)

Два месяца длится осада. Два месяца русские и поляки испытывают друг друга в нескончаемом противостоянии. И гарнизон Смоленской крепости, численность которого в сравнении с армией польского короля несравненно мала, раз за разом одерживает верх…

Штурмовать стены враг давно уже не решается. Идет война петардная — хитроумная война, в которой каждый старался перехитрить другого. Поляки раз за разом пытались, прорыв подкопы, подобраться к стене, чтобы подорвать ее возле основания. Осадные люди те подкопы обнаруживали, закладывали свои петарды и взрывали подземные тоннели вместе с теми, кто их рыл.

Эта подземная война — первая в Истории! — была изнурительной и тяжкой.

Наступила середина ноября. Было уже холодно. Очень холодно. Близились настоящие морозы, и, ночуя вместе с пушкарями возле стены, у костра — он тогда нес караул, — Колдырев для тепла завернулся в широкую овчину. Ее принесла Катя… но, в конце концов, она всем приносила теплую одежду, воду, хлеб, особенного ничего в том не было, только что эта овчина была особенно теплой, сшитой из четырех бараньих шкур и очень аккуратно, чисто расчесанной. Он заснул крепко и не сразу проснулся, ощутив, как кто-то не сильно, но настойчиво встряхивает его за плечо.

— Что?! — вскинулся Григорий.

— Тс-с-с!

Угасающий костер почти не давал света, но в высоком холодном небе желтела долька луны. Она обрисовала тонким белым контуром высоко поднимавшуюся над головой крепостную стену и на фоне этой стены — голову в поблескивающем сталью шлеме.

— Фриц? Ты что? — хриплым спросонья голосом спросил Колдырев, ежась от холода. — Случилось что?

— Случилось! Я сейчас в слухах был…

Фриц сказал это на немецком, только слово «слухи» произнес по-русски. Очень смешно. У него получилось «слюхи».

После того, как подлеченного Майера освободили и даже приняли в ряды осадных людей, немец рьяно принялся за изучение русского и уже немало преуспел — русский язык ведь сродни польскому, которым Фриц немного владел, поэтому обучение проходило достаточно легко. Хотя в минуты волнения он все равно сбивался на родной немецкий…

— И что там, на слухах?

— Пойдем. Сам узнаешь.

Убедившись, что возле ворот ни души, часовые бесшумно отперли им калитку Авраамиевских ворот, и вслед за немцем Колдырев спустился в крытую траншею, прорытую возле самой стены…

Слухов — целая сеть, можно бродить хоть с утра до вечера. Чем дальше, чем глубже уходишь, тем теплее: земля еще не промерзла, хранит память лета. Человек, не знакомый с лабиринтом подземных ходов, словно проделанных гигантскими кротами, запросто мог бы заблудиться в них… Удивительное дело: изначально слухи рылись без всякого порядка, без плана и предварительной разметки. Просто копали туда, где грунт помягче, посуше… Но в итоге оказалось, что случайным образом вырытые ходы оказались вполне удобной сетью коридоров. Располагались они на двух подземных уровнях: верхний — собственно слухи, где несли дозор караульные, и нижний, где сменщики могли вздремнуть и перекусить. Лазов, ведущих в слухи, было несколько, и почти все они находились снаружи крепостной стены.

Еще туда вели два тайных колодца, надежно запиравшихся коваными решетками и дубовыми крышками, — они вели под стену, а подняться можно было по такому же узкому, как лисья нора, колодцу уже на другой стороне. Из этого-то лаза у Коломенской башни в день перед первым приступом и вылез у ног воеводы Григорий, только что случайно уложивший из пищали первого врага.

Многое миновало с тех пор.

Чадящая лампадка почти не давала света, и из темноты лишь смутно проступали чумазые лица засадников, несших этой ночью караул на слухах. Они молча покивали Григорию. Тут было тепло, не то, что на поверхности.

— Вот, — едва слышно, вплотную приблизив свою голову к голове Колдырева, прошептал посадский парень, к которому подвел Григория Фриц. — Если ухом к стенке сесть, то слышно… Мы-то не услыхали, а у немца уши, что у кошки. Он нам в стену тыкал-тыкал, покуда мы тоже не разобрали.

Колдырев прижался к земляной стенке, укрепленной вертикальными бревнами и жердями. Вслушался — и тотчас напрягся. Потом, приподняв лампаду, осмотрел стенку. И увидал свежий земляной завал.

— Земля обвалилась, когда три недели назад здесь подкоп взорвали, — прошептал в ухо товарищу Фриц. — Я тогда при этом был. Земля осела, но наверху осталась узкая щель. Сейчас она, вероятно, ведет к новому подкопу. Эти звуки ни с чем не перепутаешь. Это роют ход к крепостной стене! Но нельзя определить, куда и откуда. А без этого сложно понять, как подорвать его.

— Да! — одними губами ответил Григорий. — Верно, глубоко зарылись. Вот если бы кто-то мог пробраться по этому лазу да посмотреть…

— Пробовали, — Фриц лишь досадливо мотнул головой в присыпанном землей шлеме. — Никому туда не пролезть — щель слишком узкая, да и страшно. А расширять начнем — нас самих услышат.

— Никому? — неожиданная мысль озарила Григория. — А посмотрим! Ждите меня здесь.

Он вернулся в город и почти бегом двинулся вдоль стены к дальнему углу крепости. Здесь, возле Крылошевских ворот, были нарыты длинные ряды землянок. Кое-где над травяными холмиками вились тонкие дымки — дрова были дороги.

Григорию жаль было будить осадных людей у еле тлевшего костра, но делать нечего. Тот, кого он искал, наверняка здесь.

— Эй, пушкари-шуткари, просыпайтесь!

Один из мужиков привстал и просипел:

— Здрав буде, боярин! И чего тебя среди ночи-то принесло?

— Раз принесло, значит надо. У вас тут али нет малец мой?

— Сашок! — еще выше привстал мужик. — Подь сюды! Боярин с прутиком кличет.

В тот же момент свисавшая со стены веревка дрогнула, и по ней соскользнул вниз мальчишка. Его заспанное лицо сразу осветилось радостью.

— Гриша! Ты как тут?

— А ты? Чего наверху-то делал? На стене спал, что ли?

— Да я не наверху. Сверху, пока луна не вылезла, самый низ стены видно плохо, а сюда не раз уж ляхи подползти норовили, с петардами своими. Видят, гады, дым, смекают, что тут жилье. Так, верно, думают, петарду через стену перекинуть.

— Это как же? — присвистнул Колдырев. — Тут, как ни размахивайся, не достанешь.

— Если рукой кидать. А татары арканом раскручивают. Одну закинули как-то. Еле-еле успели фитиль затушить.

— Вот он и успел, — подал голос мужик, что позвал Саньку. — Так прямо и кинулся на петарду, мы аж оторопели…

Колдырев слыхал про этот случай, сказывали о чьем-то геройстве даже в воеводской избе, но он и не догадывался, что героем его оказался Санька. С особым уважением он глянул сверху вниз на мальчика.

— Гриша, а вот ты все знаешь, — заговорил тот. Ему явно не хотелось снова пересказывать ставший знаменитым на стене случай его героизма. — А откуда в Литве татары?

— А вот этого не знаю, нет… Так ты что ж, в среднего ряда бойнице, что ли, дежуришь?

— Ну да. Там взрослому-то никому не поместиться — узкая. А мне в самый раз. А луна вылезла, я и задремал в той бойнице — теперь-то и караульным со стены все видать.

— Молодец. А на слухах ты бывал?

— Нет! — Глаза мальчика так и загорелись. — Не бывал. А можно?

— Пошли… Нет, стой-ка. — Он задумчиво подергал за веревку, по которой спустился Санька, потом подобрал с земли бухту другой веревки, потоньше, и повесил на плечо. — Вот теперь идем.

В траншее их ждали — дежурные затеплили еще одну лампаду, чтобы лучше осветить узкий лаз.

Колдырев приложил глиняный жбан к стене и знаком велел Саньке прижаться ухом к его донцу.

— Слышишь?

— Как мышь скребется, — шепотом ответил мальчик.

— Да. Только это не мышь. Это крот. Подкоп роют. А вот эта щель осталась после того, как взорвали прошлый подкоп. И она ведет туда, к ним…

— Оттудова ветерком теплым тянет, — сказал один из мужиков. — А как ты ушел, Григорий Дмитрич, так мы и голоса услыхали. Неясно совсем и не разобрать ничего. Вон, даже Фрис ни беса не понял, хоть по-ляховски и разумеет.

— Судя по звукам, этот подкоп значительно ниже нашего, — сказал Фриц по-немецки. — Основательно роют.

Григорий перевел и добавил:

— Через щель никому из нас не пролезть. Осыпаться она не осыплется, не боись, — там бревна держат. А если мы начнем разгребать землю — нас самих услышат, а то и подпорки собьем, верно? Но ты, как мне кажется, пролезешь туда, а? Только тихо-тихо.

— Пролезу, — уверенно ответил Санька. — Я мигом.

И он живо скинул на землю суконный армяк, чтобы, оставшись лишь в штанах и рубашке, стать еще тоньше.

— Погоди-ка, — сказал Григорий. Он скинул с плеча веревку, размотал ее, наклонился и конец привязал к Санькиной лодыжке. — Вот. Иначе — ну как застрянешь? А мы тебя вытащим. Ты только дерни за веревку, сигнал подай. И не спеши, потихоньку все делай. В нашем деле спешка — смерть. Докуда сможешь — проникни, разведай. Постарайся понять, откуда и куда ведет тоннель. Это — если увидишь что. Но себя не обозначь… Ну, с Богом.

Григорий подсадил Саньку, и тот, по-змеиному извиваясь, вполз в щель. Колдырев сел на землю и привалился к жердям, густо натыканным в этом месте: после давешнего взрыва земля стала сильно оползать.

— Грех ведь мальца посылать на такое опасное дело, а как по-другому?

Двое осадных мужиков закивали, а Фриц, отлично все понявший, хлопнул друга по плечу и сказал, с запинкой подбирая слова:

— Он не есть малец, он есть кляйн зольдат. Я видеть. Он будет возвращайся.

— Эх, твоими бы устами, Фрицушка! Твоими бы устами… А ты по-русски-то уже как, а!

— Плёхо! Но я будет… «Lernen» как сказать?

— Учиться. Да выучишь, выучишь, не так уж и сложно. Садись, чего стоишь? Теперь только ждать…

Санька полз по узкому ходу. Было темно как в могиле. Страшно. Иной раз обвалившаяся земля и деревянные подпорки почти смыкалась со сводом и тогда появлялась мысль: «А, может, уже назад лезть? Нету ведь тут дороги…» И сразу делалось стыдно: как же так? Григорий, человек, которого он любит и уважает больше всех в крепости, известный всем смолянам «боярин с прутиком», то есть со шпагой, доверил ему такое важное задание, а он струсит? Ну уж нет — после такого позора хоть помирай!

Впереди вдруг мелькнул свет. Послышались голоса, притом совсем близко и явственно. Санька замер, затем снова пополз, на этот раз боясь даже дышать. Говорили по-польски.

«Что ж я не понимаю-то почти ничего, — в великой досаде подумал мальчик. — Мог бы уж у Гриши хоть малость ихнему обучиться! А так — что за польза слушать…»

Лаз круто пошел вниз, и вскоре впереди открылось небольшое отверстие. Санька подобрался вплотную, просунул голову и увидел широкий — три человека спокойно разойдутся — укрепленный бревнами тоннель. В земляную стену совсем рядом с отверстием был воткнут факел. Тоннель уходил вправо и влево, и где-то слева переговаривались люди, звеня кирками и лопатами.

Мальчишка отвязал веревку у себя от ноги, спрыгнул вниз и начал красться вдоль стены, замирая в темных местах, запоминая повороты и отнорки. Факелы он проскакивал тенью.

Санька уже возвращался, когда вдали коридора показались две фигуры. Согнувшись в три погибели, они осторожно несли мешок, ухватив его за углы. Мальчишка поспешно нырнул обратно в лаз, накрутил веревку на руку, дважды дернул. Двое прошли мимо, тихо переговариваясь. Эх, как бы знать, о чем они…

— Я уж думал, тебя в плен взяли, лазутчик ты мой любезный! — воскликнул, перекрестившись, Григорий, когда перепачканный с ног до головы Санька едва ли не свалился ему на голову.

Фриц приложил палец к губам. Сам он, торжествуя, прошипел:

— Я говориль! Кароший зольдат, храпрый зольдат!

— Да уж, не откажешь, — теперь уж шепотом согласился Колдырев. — Ну и что там?

— Вот, — Санька чертил ножиком на освещенном участке земляной стены. — Там ход идет. Широкий. Вот так идет и так. Ход под уклон, в глубину забираются. Сюда они мешки таскают какие-то.

— Ясно! — выдохнул Григорий. Он тщательно переносил Санькин чертеж остро отточенным стилосом на специальную табличку. — Правду пушкари сказывали: дорогого ты стоишь… Спасибо тебе. Иду к воеводе, доложить надобно. Наверху, верно, ночь еще, но кабы утром поздно не было. Расскажу ему про первого подземного разведчика… Может, он тебя, как подрастешь, саблей воеводской наградит!

Санька залился краской и порадовался, что в слухе темно.

— Да куда ж мне сабля-то… У меня вон, пистоль есть!

Он поднял с земли свой армяк и показал Григорию и Фрицу свое сокровище — заморский дядюшкин пистоль.

— Помнишь его, Гриш, да?

— Помню. Он у отца над столом висел. Это из него ты поляка уложил? Того, что… что батюшку… убил?

— Из него. Я б его тебе еще тогда показал, да только ты сам не свой сделался. На, возьми.

— Да нет, он твой. По праву твой.

— Можно посмотрель?

Фриц взял у Саньки оружие, взглянул на его рукоять и удивленно вскинул брови:

— Это сделан нашей ружейной мастерской, Григорий! Это делал мой отец… Значит, владел им твой отец?!

— Верно… — Григорий перешел на немецкий. — Да, вижу: та же гравировка, что на ноже, который ты мне тогда подарил: MF. Тот нож спас мне жизнь… А вот пистоль отца не спас… зато помог за него расквитаться. Из него Александр впервые убил врага.

Майер с уважением вложил оружие в руку мальчика:

— Гут. Карашо. Ти карашо стреляй, Алекс!

— Плохо, — вздохнул Санька. — Случайно попал.

— Ничего, — Григорий взъерошил волосы мальчика, такие же грязные, перепачканные землей, как его собственная ладонь. — Научишься. А с лица ты, Саня, сейчас чистый арап!

Мальчик, никогда в жизни не видавший арапов, но знавший, что они очень страшные, состроил зверскую гримасу.

— Пошли, Фриц, — сказал Григорий. — Оба к воеводе с докладом пойдем.

— Погоди, — вдруг нахмурился Фриц. — Странно это все…

— Что именно? — не понял Григорий.

— Мы с тобой случайно встретились в Кельне, потом случайно увиделись в Орше. А теперь оказывается, что у твоего отца был пистолет, который изготовил мой отец! Это был очень особый и дорогой пистоль. Отец всего четыре штуки изготовил по какому-то особому заказу, и так получилось, что один из них оказался в Смоленске, где оказался и я! Это случайность?

— А помнишь, что я тебе говорил? Случай — надежнее правила!

Когда они выбрались из слуха и, пригибаясь, двигались вдоль стены в сереющем сумраке рассвета, перед ними вдруг мелькнула светлая тень.

— Сокол! — ахнул Санька. — Вновь он летает! Видать, что-то будет…

— Какой сокол? — удивился Григорий. — Ночь ведь.

— А он и ночью летает. Неужто не видал?

— Видал, птица какая-то пролетела. Думал, сова… Да откуда сокол по ночам! Почудилось тебе.

— Нет-нет, это он — белый сокол.

— Es war einen Falke! — изумленно воскликнул Фриц. — Unmoglich![77]

— Да? Он тоже говорит, что это сокол был… — пожал плечами Григорий. — Чудно…

Шеин поблагодарил Колдырева и Майера за важное донесение.

— Ну, сейчас мы их угостим от души да на славу! — потирал руки воевода. — Сыты будут и пьяны. А вы, добры молодцы, можете со стены поглядеть, как славно им достанется. Хотите?

— Да! — хором ответили русский и немец, а Григорий спросил: — А Саню взять можно?

— Само собой. Не он бы, мы б как слепые котята были…

Когда соратники вышли, воевода распахнул дверь, соединявшую его спальню с центральной палатой воеводской избы. В последнее время он перебрался сюда жить, поселив Евдокию с детьми на верхнем этаже, а свои палаты уступил трем дворянским семьям, покинувшим смоленский посад. И сделал это не из тщеславного желания показать, что ему, как и другим обитателям крепости тоже приходится потесниться ради погорельцев… Просто так надо было — и все.

— Лаврентий, войди-ка, — негромко позвал Михаил.

Тотчас появился Логачев.

— Все слышал?

— Как ты и пожелал, воевода.

Шеин, нахмурясь, посмотрел в лицо сокольничему:

— И по-прежнему в чем-то кого-либо из них подозреваешь?

Лаврентий развел руками:

— Ни тот, ни другой мне по-прежнему непонятны, Михайло Борисович.

— Господь сказал: «По делам узнаете их»! — вспыхнул воевода. — Осада длится не первый месяц, Лаврентий. За это время и Фриц, и Гриша нам много помогали. Оба отважны. Так почему я должен думать, что один из них… Или ты считаешь, что оба?

— Предупреждал я тебя, воевода: не нужно было этого Фрица из-под замка выпускать, — сумрачно сказал Лаврентий. — Не послушал ты меня…

— И сейчас не послушаю, — резко бросил Шеин. Он сел за стол, раздраженно отодвинул какие-то бумаги. — Как тогда тебе говорил, так и повторю: у нас каждый человек на счету. Фриц этот, хоть и из польской армии, но друг Колдырева. А Колдыреву я доверяю, как себе… Не перебивай, Лаврентий! Он ведь не сам в плен сдался, мы его взяли, верно? Как он может быть засланным?! А если б не взяли? Так бы и помер он там, под стеной… Да и крыса твоя раньше Фрица в крепости объявилась. Вот ее искать и надо, а не подозревать всех подряд!

— Ты веришь своему сердцу, воевода, — Лаврентий сказал это почти с грустью. — А я — только своему разуму. Нож помнишь ли, коим гонца из Москвы убили?

— Ты мне уже доносил. Говорил, что буквы М и F на рукояти могут означать «Майер Фриц». И что Григорий рассказывал о предках Фрица — дескать, они были оружейных дел мастера… Ну и что? Ты этот нож у Фрица видел?

— Нет, — понуро покачал головой сокольничий и отвернулся к окну. — Но я долго вспоминал, у кого видал его… И ведь вспомнил, воевода.

— Ну? — вскинулся Шеин.

Лаврентий сделал паузу, быстро-быстро потер лысину туда-сюда, а потом развернулся к Шеину и сказал негромко, но твердо:

— У Григория. Я его видел у Григория! Вернее, у стрельцов, что его в крепость привезли. Они Колдырева обыскали, вот ножик-то и отняли. А я приметил — вижу, не наш, не тутошний. Спросил стрельца, тот заюлил, заюлил и признался: взял, мол, а назад отдать позабыл! Я велел тотчас отнести назад Колдыреву.

Шеин хлопнул ладонью по столешнице:

— И точно знаешь, что стрелец-воришка и впрямь отнес? Ну? Что в пол смотришь?!

— Не уверен…

— Так проверь! И прежде времени голову мне не морочь! Мало что в свое время не донес мне про вора…

— Виноват, виноват, воевода! — Лаврентий покорно склонил голову. — Не до того было. Но только я у того стрельца ничего уже не узнаю. И ты уже не накажешь его.

— Убит?!

— При первом же приступе… Я это узнал тотчас же, едва мне нож вспомнился. Так что гонца не тот человек заколол, не стрелец…

— Он мог нож продать. В зернь проиграть — никак я эту заразу из крепости не выведу… — Михаил встал из-за стола и принялся по привычке мерить комнату шагами. — А если и отдал Григорию, так и у того могли вновь стащить, либо он потерял его при какой-нибудь вылазке. Подозревать ни его, ни Фрица нет никакого повода.

Логачев вздохнул и вновь глянул в лицо воеводе. Огонек свечи, раздвоившись, мелькнул в стеклышках у него на носу.

— Фриц — пленный враг. Мы не можем сказать с уверенностью, что он не подослан к нам Сигизмундом. Заметь, Михаил: едва попавшись, он тотчас здесь друга нашел. Не странно ли?.. Да и Григорий не совсем понятно, из-за чего остался в Смоленске, зная, что нас здесь ждет. Наконец, где его грамота из Приказа? Как так, царскую бумагу взять да порвать? И знаем о том мы только из его собственных слов… Воля твоя, но нельзя было немца из-под замка освобождать!

Неожиданно Михаил расхохотался:

— Иногда не слишком полезно верить одному разуму, Лавруша. Я тоже не дитя, тоже многое вижу. И кстати, догадываюсь, чего ради Гриша здесь остался… — он насмешливо глянул на слегка опешившего Логачева и добавил: — Но не то важно. Важно, что он — человек русский, за землю русскую радеющий и оборону ее почитающий долгом своим.

Спустя час после разговора с воеводой, все трое — Григорий, Фриц и Санька — стояли на стене и наблюдали, как посадские пушкари, хохоча и перебрасываясь злорадными шуточками, снаряжали смрадный снаряд. Слов их слышно не было, но взрывы хохота доносились отчетливо.

Пушкари не спеша набивали в пузатую пушечку порох, затем закладывали серу, селитру, сыпали какие-то перья. Григорий все это знал — пушкари рассказывали ему о таком заряде, и Колдырев объяснял про снаряд Майеру и Саньке, говоря то по-русски, то по-немецки, чтобы понятно было обоим. Но дальше не все ясно стало и ему самому. Вот один пушкарь несет бутылку с жидкостью шафранно-желтого цвета, вот другой тащит два мешочка, явно наполненных чем-то мягким, держа их в руке немного на отлете. Хохот внизу усилился. Но при этом двое из заряжающих напоказ зажимают себе носы.

Наконец широкое жерло пушечки заткнули пыжом и, подхватив ее на ремни, четверо пушкарей бегом направились к воротам.

Потом показались с той стороны стены и, перекрестившись, исчезли в траншее.

— Теперь лишь бы не нашумели раньше времени, — прошептал Григорий и тоже перекрестился.

— А ведь пушкари слухов-то не знают! — всполошился Санька. — Никогда ж мы туда не хаживали.

— А то б воевода об этом не подумал, — фыркнул Григорий. — Их там проводник ждет.

Они уже не могли видеть, как пушкари дотащили пушку до той самой щели, по которой ползал Санька. Как затолкали ее насколько возможно глубже, так, чтоб видна была только тарелка с длинным фитилем. Трое пушкарей и проводник отошли, в то время как четвертый, наклонив факел, поджег фитиль.

— Вот они! — воскликнул Санька.

Все пятеро, один за другим, выскочили из траншеи и бегом ринулись к стене. Причем двое успели помахать троице, во все глаза смотревшей на них сверху…

Оглушительный выстрел пушки был слышен и снаружи, на поверхности, хотя наблюдатели не могли видеть того, что произошло в подземелье.

Менее секунды потребовалось раскаленным газам, чтобы через подземную щель ворваться в польский подкоп. И поначалу могло показаться, что вслед за грохотом пушки ничего не последовало… И лишь спустя почти минуту очень далеко, там, на польской стороне, из-под земли вырвался и стал разрастаться клуб оранжевого дыма. Еще несколько секунд — и скорченные темные фигурки стали выскакивать из тоннеля.

Одна за другой струйки оранжевого дыма вырывались из-под земли, выдавая присутствие отверстий, прорытых из тоннеля для доступа воздуха.

Пушкари только того и ждали. Они деловито перебегали от одного отверстия к другому, опуская под землю мешочки с зажженными фитилями. Увлекшись этим занятием, осадные люди едва успели отбежать, как поочередно загремели подземные взрывы, из отверстий фонтанами полетели земля и мелкие камни. Самый сильный взрыв грянул едва ли не под самой стеной. Скорее всего, поляки уже успели натаскать туда пороху.

Однако сейчас такой заряд оказался для крепости безвреден — хотя вздыбленная земля взлетела едва ли не до площадки, с которой Гриша, Фриц и Санька наблюдали за пушкарями…

И вместе с тучей земли, камней, обломков бревен, которыми поляки укрепляли тоннель, взмыл человек в широкополом плисовом камзоле, с развевающимися жидкими и длинными волосами. Он вопил так, что его было слышно даже сквозь заполнивший все окрест грохот.

Рухнув с высоты крепостной стены, счастливчик угодил в воронку с водой, и, разбив тонкий ледок, окунулся с головой. Но тотчас выскочил, завертелся на месте, отряхиваясь, как собака, и что есть духу помчался к своим, к полякам, уморительно вскидывая нескладные тощие ноги.

Григорий вытащил из-за пояса пистоль, приложился, выстрелил. Мимо.

— Вот ведь живучий! — расхохотался Колдырев. — Ни порохом его не взять, ни пулей.

— Это — инженер, специалист по петардам! — смеясь вместе с товарищем, пояснил Фриц. — Француз. Его Рене зовут. Рене Луазо.

— Францу-уз? — вытаращился на друга Григорий. — Ну тогда я — король Швеции.

— Не понимаю?

— Видишь ли, друг мой Фриц, в таком состоянии человек, надо думать, должен вопить на своем родном языке.

— Само собой, — кивнул немец. — А что?

— А этот вопил по-английски. «Я пропал!», «Я погиб!», «Спасите!» и еще что-то. Все по-английски.

Фриц тотчас вспомнил, как Луазо провалился в винный бочонок.

— A «help» — это на каком языке? — спросил он.

— На том же, на английском. Означает «Помогите». То же, что ваше «Hilfe».

— В таком случае я тоже слышал, как он орал именно на этом языке!

— По-английски? — Григорий вдруг нахмурился. — По-английски… Хм, любопытно… — А скажи-ка, друг Фриц, в войске Сигизмунда англичане есть?

— Нет, — уверенно покачал головой Майер. — Не любят они в наемники идти. В Англии кто посмелее — на флот записывается на каперское судно и там пиратствует под королевским флагом. Это дело — много доходнее, чем наемником. А вот шотландские капитаны у Сигизмунда есть… А что?

— Мой купец, которого убили, был англичанин, — медленно проговорил Григорий. — И письмо непонятное писал другу-англичанину. И тут француз, который, скорее всего, никакой не француз, а самый что ни есть англичанин…

Майер еще раз глянул в сторону взорванного подкопа.

— И о чем это говорит?

— Понятия не имею… Опять случай?..

Фриц положил руку на плечо Саньки, с интересом слушавшего, но, разумеется, не понимавшего разговора друзей.

— Вот, Алекс, это есть тфой первый… Гриша, как есть «ein großer Sieg»?

— Победа. А и точно — Сашкина победа-то! Воеводой быть тебе, Александр!

Плод трудов инженера, который числился в польском лагере как француз Рене Луазо и подозрительно хорошо ориентировался в системе подземных ходов вокруг крепости, оказался менее прочен, чем его создатель. За несколько минут земля осела на протяжении длинной ломаной линии, протянувшейся от расположения поляков почти до самой стены.

В образовавшийся ров начала сочиться вода, а наутро лишь полоска льда напоминала об этом случае на подземной войне.

Чтобы сраму не имати!

(1609. Декабрь)

Первого декабря тысяча шестьсот девятого года от Рождества Христова архиепископ Сергий записал в своей летописи:

«Милостью Божией крепость Смоленская пережила два с половиной месяца осады вражьей. Было в начале врагов более нашего значительно, теперь, может статься, их уж и вдесятеро раз более, ежели только не станет вскоре в сотни раз превосходить их число наше. Гибнут люди смоленские не только в битвах. Многие мрут и от болезней.

Был недавно у нас большой падеж скота, коему не хватает сена. Резать своих коров да свиней крестьяне сразу не пожелали, вот и лишились их. Туши побросали в ров крепостной, и ныне воронье да галки над ним кружат тучами, ночами же прибегают из лесу лисицы. Тех птиц и зверей люди, от нехватки пищи сильно страждущие, бьют из луков, а после выходят и собирают добычу. Верно, от мяса тех наевшихся падали лис да галок многие болезни и происходят…

Чтоб нужды осадных людей да посадских переселенцев облегчить, воевода новые указы прописал, кои ныне дьяк на Соборной горке[78] прилюдно зачитывал. Блюдя в осадных людях твердость повиновения и в крепостной обороне послушение, приказал воевода всем дворянам, службу нести способным, самолично в свой черед на стражу заступать, и слуг вместо себя впредь в ту стражу не посылать. А нарушение приказа сего карать жестоким посечением плетьми. Многие дворяне из-за гордыни своей возроптали, но ослушаться не смеют.

Наймы за жилье, кои поначалу взимали иные из тех, к кому пришлых подселили, воевода отменил, отныне будут пришлые жить в крепости безплатно.

В речках городских запрещено стирать белье по средам, пятницам и воскресеньям, дабы сберечь для питья добрую воду.

Зима будет, по многим приметам, морозной. Пошли нам, Господи, сил пережить сию зиму, град наш отстоять и врагу не дать надругаться над землею и верою нашими!

Молюсь денно и нощно о воеводе, ратных людях его, обо всех, кто бремя сие несет. И о заблудших душах тех, кто сего бремени не вынес… На сей неделе третьего дни два сына дворянских, крепких и статных, близнецами рожденные братья, подобрались на рассвете к страже у Молоховских ворот и в спину тех стражников закололи. После же бежали из крепости во вражий стан. Прости Господи их души и воздай им по делам их!»

…В то время как владыка писал эти строки, за десяток верст от крепости, по припорошенной снегом дороге шел странник — старик с согбенной спиной, совсем дряхлый на вид. Однако шагал он на удивление споро, отмеривая версты разбитыми бахилами, опираясь на посох, вырезанный из кривого ствола молодой липки.

Путь его лежал от одного села к другому. Дорожный мех,[79] что висел на веревке, перекинутой через плечо странника, был почти пуст, в нем лежали лишь аккуратно сложенные, совсем старые и затертые, но чисто выстиранные онучи,[80] обвязанные бечевой лапти да завернутая в платок краюха, уже до того черствая, что казалась будто вылепленной из глины. Присаживаясь где-нибудь на пенек либо на поваленный ствол дерева, дабы передохнуть, странник отламывал от краюшки несколько крошек и долго, медленно их жевал, потом собирал в горсть немного снега, лепил снежок и тоже комочками отправлял в рот.

Если бы этого странника мог увидеть защитник Смоленской крепости отрок Александр, он тотчас признал бы в нем того самого инока-отшельника, в избушке которого несколько месяцев назад ел вкусную тюрю с луком, спал на узенькой лежанке… и видел удивительно страшный сон.

Инок-отшельник был в длинном поношенном тулупе, под которым мелькали припорошенные снегом полы его подрясника, схиму он надел поверх бараньей шапки, и концы ее развевались у него спиной. Он шагал, время от времени бросая взгляд на запад, где над черной кромкой леса виднелся алый диск солнца, медленно опускавшегося и уже разлившего вокруг себя холодную сиреневую зарю. На ходу схимник молился, по обыкновению после каждой молитвы повторяя:

— Господи Исусе Христе, прости меня грешного и помилуй!

Старик понимал, что к ночи может и не добраться до цели, до следующей деревни, но его это не пугало. За время скитаний он уже ночевал в чистом поле, разведя костер и пощипывая все ту же окаменевшую краюшку, которой давно пора было закончиться, но от нее почему-то все время оставалось около половины.

В деревнях, куда приходил отшельник, его непременно хоть чем-то, да кормили. И даже если у кого-то была возможность угостить странствующего монаха лишь пареной репой, то все равно, казалось, монах был искренне и премного благодарен. «Квас да репа — жизни скрепа», — в таких случаях откликался старик монастырской поговоркой. Как-то случилось, что странника пустили в жилье, в котором вовсе не было еды. Тогда он тут же отломил большую часть того, что оставалось от его краюхи. Наутро хозяева поразились: как это из небольшого ломтя вышла целая миса тюри, так что досыта наелись и взрослые, и ребята?

А наутро половинка краюшки оказалась такой же, как накануне…

Опасения путника оправдывались. Начало темнеть, алый диск исчез за погруженным в сумрак лесом, на востоке проступили звезды, а деревни впереди все не было видно. В той, где он остановился накануне, предупреждали: следующее селение далеко, лучше заночевать и идти поутру. Однако отец Савватий не хотел терять времени — деревень в округе много, и он взял обет обойти их все, покуда хватит сил… Так и ходил, из конца в конец округи, по смоленским селам, вот уже третий месяц. И покуда не видел никоих плодов своего подвижничества: везде крестьяне, к которым он обращался с одним и тем же призывом, согласно кивали, бабы пускали слезу, мужики сопели в бороды, однако незаметно было, чтобы хоть кто-то да решился…

И все же Савватий шел дальше. День-деньской молился и исполнял свой обет, не думая и даже не вопрошая Бога, добьется ли цели. Цель была перед ним, и он к ней шел. Остальное не имело значения.

Чуть в стороне от дороги ивовые кусты образовали заслон ветру.

Схимник остановился, скинул на землю мех. Найдя высохший куст, наломал веток и сложил костер. Щелкнуло огниво, вспыхнула раскопанная под снегом сухая трава, рыжие языки побежали по веткам — и от костра потянуло теплом.

Савватий развязал мех и вытащил заветную краюху.

— Благослови, Господи, ясти и питье рабу Твоему!

Он не спеша разжевал и проглотил несколько крошек, прислушиваясь к далекому вою. Волков странник видел много раз, зимой они становятся опаснее, однако страх не проникал в душу Савватия. Не это сейчас страшно!

Комочек снега растаял во рту, прохлада, разлившись по телу, прогоняла сон. Спать нельзя: костер погаснет и мороз убьет путника. Вот в деревне он поспит, а сейчас надо просто ждать утра и молиться.

Савватий подбросил сучьев, достал из-под полушубка лестовку[81] и принялся перебирать ее, шепча вечернее правило…

И тут в его опущенную левую руку осторожно ткнулось что-то влажное. Инок поднял голову — в лицо ему смотрели два круглых, светящихся зеленью глаза. Собака?.. Нет, волк! Неужели костра не испугался?

— Ты почто пришел? — укоризненно спросил зверя Савватий. — Что тебе надобно?

Волк поспешно отступил, прихрамывая на заднюю ногу, но потом снова сделал шаг к иноку.

Тот пригляделся. Из лапы косо торчало обломанное древко стрелы.

— Это кто ж тебя? Ну, поди, поди сюда, не бойся.

Ловко, привычным движением опытного военного, отец Савватий отрубил наконечник, пронзивший ногу зверя насквозь, и одним точным рывком вытащил стрелу. Волк взвизгнул, заскулил и попытался было тяпнуть бараний рукав тулупа, но лишь лязгнул в воздухе зубами.

— Не скалься! — вновь укорил странник. — Зазевался, попал под выстрел, стало быть, терпи… Ну-ка, от платка оторву тряпочку да перевяжу. Вот. А мяса у меня нет. Не положено мяса монахам. Хлеба дал бы, но ты ведь не станешь! Ступай себе, ступай, тварь Божья. Что мог, я для тебя сделал.

Зверь вновь сверкнул в размытой светом костра полутьме зеленью глаз — и исчез.

— Татарская, — усмехнулся инок, разглядывая наконечник стрелы. — Литовские татары балуют, скучно им в осаде торчать… Людишки смоленские им не по зубам, так на волков ополчились, экие тати! И старое оружие в ход пошло — пули тратить не велено, за луки взялись. Ладно-ладно, и у нас для вас угощение найдется…

Он вновь принялся молиться и через пару часов, отчего-то будто бы согревшись, едва не задремал. Снова принялся за снег, быстрее заработал пальцами, перебирая лестовку.

Где-то на дороге послышался скрип, заржала лошадь… Показалось? Да нет, едет кто-то! Да и не на одних санях… Тяжело идут — снега-то пока всего ничего. Но это не польский разъезд: поляки верхом ездят. Тогда кто же это среди ночи?

Странник привстал, вглядываясь в темноту. В поле дрожит несколько рыжих пятен. Факелы.

Вот свет показался ближе, ближе заскрипели полозья, и на дороге обозначились трое саней, запряженные на удивление дородными, даже холеными конями, а на санях, за санями, пешком и верхом — человек двадцать в тулупах. Точно не поляки!

— Отче! Отче Савватий! Ты аль не ты у костра-то? Отзовись! — донесся до путника сипловатый голос.

— Я, добрые люди! — схимник не смог скрыть удивления. — А вы кто ж такие будете?

Тот, кто спрашивал, махнул остальным рукой, и пока те останавливали сани и осаживали коней, человек пять почти бегом направились к ивовым кустам и пылавшему возле них костерку. Огонь осветил расплывшиеся в улыбках бородатые лица. Мужики все были разные — лет от двадцати до сорока. Почти все были вооружены: у кого — ножи да луки-саадаки, у кого — топор, у одного старец заметил даже настоящую пистоль, да не нашу, польскую. Привычный взгляд Савватия уловил и острия дротиков-сулиц.

— Не узнаешь, отче?

Широкоплечий высоченный красавец со светло-ржаными кудрями, с заткнутой за пояс рукоятью вверх, словно у заправского казака саблей, сверкнул на диво белозубой улыбкой.

— Узнаю! — улыбнулся в ответ инок. — С месяц прошло, как я в твоей деревне был, людей супротив поляков поднять пытался. Ты тогда один из всех мою сторону принял. Помню, уговаривал, даже трусами своих сельчан обзывал. Да они тебя не послушали…

— Так это ж сразу не послушали! — еще шире заулыбался белокурый. — Ты ж, отче, наших мужичков знаешь: они, покуда раскачаются, зима летом смениться успеет. А у нас, вишь, наоборот — к зиме, на холодочке, головы как раз и проветрились. А тут и из соседних сел, где ты побывал, людишки подходить стали: на восемь деревень одна церковь, вот к нам все и ходють. Слава Богу, наш храм поганые не спалили — мимо проехали. Людишки-то кто о чем поведали — как их тати разорили, скольких жизни лишили, у кого последний хлеб отняли… Вот с обиженных мы отряд-то и собрали.

— Это с шести сёл народец! — сообщил только что подошедший солидный мужик, как видно, самый старший: на вид ему было за пятьдесят. — Те, кто из сборных людей, видишь, с сулицами и саадаками. Остальные — кто топор наточил, кто литовку[82] перековал, чтоб нож вперед торчал, а кто и молот сподручный взял. Собрались, да намедни польский разъезд разом и порешили. Их трое было, да при огненного боя вооружении, однако мы все целы остались — вон, Фоку только слегка поранило.

При этом Фока, молодой парень, гордо приподнял треух, под которым стала видна повязка с запекшейся кровью.

— Взяли у них пистоли, сабли… Вот — коней. И теперь мы совсем уж подлинный отряд! Решили по деревням пойти, а в дальние — мужиков разослали, чтоб, значится, народ подымать. В Успенском нам сказали, что видали тебя — мол, только-только был, да ушел. Оттуда с нами тоже один молодец увязался.

— Посмотрел, как нас уже много, вот и решился! — добавил мужик со ржаными волосами. — Но одна беда: отряду-то свой атаман нужон. А кто из нас на это сгодится — все только пахать-сеять и умеем, ни стратегам не обучены, ни каким иным премудростям. У нас из служилых-то только вот Аким, еще при государе Федоре Иоанновиче с дворянином своим на настоящей войне был.

Старший на это кивнул:

— Повоевал я, что правда, то правда. Пистоль зарядить сумею, но все ж я простой ратник. Не умею командовать. Вот и решили, что надобно тебя, святой отче, догнать да призвать над нами во главе стать. Ты ж человек Божий, за тобой сила и правда Господа. За кем же еще идти, как не за тобой…

Схимнику будто теплом обдало сердце: нет, не зря он ходил от села к селу, не зря звал народ восстать против ига иноземного, нападать на захватчиков, вредить им, где и как возможно, вздохнуть не давать на земле русской! Не зря рассказывал о бесчинствах поляков, кои сам видел и о коих от людей слыхал… Да, долго русский мужик запрягает, зато уж как помчит птица-тройка, только в стороны кидайся!

— Спасибо, люди добрые, что пришли, что на зов мой откликнулись! Что супостатов уже побить успели. И что зовете во главу отряда — тоже спасибо… Только из меня-то что за предводитель? Мне ж за семьдесят годков уже. Спина вон крючком. Как я вами, молодежью, командовать буду?

— Думаем мы, отче, — из-за спин товарищей подал голос кто-то из мужиков, — думаем, что ты нам для этого в самый раз. Ты ж не только Божий человек, но, как мы слыхали, и служивый!

— Ты ж, не иначе, воеводой был! — с нескрываемым уважением проговорил Аким. — Стало быть, тебе и быть нам предводителем. Веди нас, святый отче, ляхам шеи сворачивать! А мы тебя не подведем.

— Спасибо, братцы! — уже по-военному, по-командирски воскликнул схимник и встал. — Ну, если уж так… если уж я вас поднял да на битву призвал, то права у меня нет отказаться. Буду с вами, а там как Господь решит.

— Вот и славно!

— Слава Тебе Господи!

— Вот теперь-то погуляем!

Эти возгласы слились в общий гул одобрения. Но отец Савватий поднял руку, и сразу мужики умолкли.

— А теперь, — тем же твердым тоном продолжил схимник, — надобно решить, что спервоначалу делать станем. Тебя как звать? — обратился он к светловолосому.

— Проклом звать, отче. Родители так окрестили.

— Так вот ты, Прокл, станешь мне помощником. В ответе будешь за лошадей — чтоб накормлены были и здоровы. И за то, чтоб приказы всем доносились, когда надобно. Вы ведь, ежели я верно уразумел, гонцов разослали, чтоб еще народ поднимать. Значит, отрядов будет несколько. В каждом назначим старшего. Ты, Аким, раз человек служилый, станешь за оружие отвечать… Надобно разузнать, по каким дорогам обозы польские идут к Сигизмунду. Зимой в крепости туго. Так мы станем у ляхов обозы отбивать и переправлять в Смоленск. Опасно это: ляхи город со всех сторон обложили. Но ежели своим помочь не сумеем, то кто тогда будем?

— Не бойся, отче! Иудами не заделаемся! — крикнул из толпы совсем уж молодой парень — борода едва пробивалась на его щеках. — Покажем супостатам, кто такие русские!

Вновь вся толпа загудела, и отец Савватий снова жестом попросил свой вновь обретенный боевой отряд умолкнуть.

— Русскими тогда будем, ежели ради Руси Православной живота не пожалеем! — крикнул он неожиданно молодым, сильным голосом. — Чтобы сраму не имати, надобно сейчас всем воедино собираться и врагам отпор дать! Чтоб не было им покоя ни на единой пяди русской земли, чтоб они спать ложились и от сна пробуждались в страхе. Чтоб дрожали, когда в лесу ветка хрустнет или на дороге пыль покажется. Везде супостатов преследовать будем. На дороге — так на дороге. А ежели в сральне поймаем, так и в сральне загубим, в конце концов.

Мужики загоготали.

Рассвет отряд Савватия встретил в пути — они шли к тому самому селу, куда еще не поспел со своим призывом странник. В то село тем же утром вошел цельный почт панцирной хоругви — пятнадцать копий. И так уж вышло, что их хорунжему, обожравшемуся с вечера дармовой жирной гусятиной, срочно требовалось отхожее место.

…Этот же рассвет застиг Смоленского воеводу Михаила Шеина на Фроловской башне. Воевода расхаживал по площадке в шубе нараспашку, накинутой поверх кольчуги и зерцала.[83] Все три месяца, что длилась осада, он всегда надевал боевое облачение. Его шлем ало сиял, зажженный утренней зарей.

С громадной высоты он видел широкое пространство окрестностей, польские таборы,[84] два из пяти, обступивших теперь крепость. Возле них заметно было движение — подходили свежие неприятельские войска. Осаждающая город армия выросла с начала сентября вдвое, но этого, очевидно, Сигизмунду казалось мало. Отовсюду тянулись сизые полосы дыма, местами закрывая горизонт: неприятель жег костры. Недостатка в дровах у поляков нет — кругом леса.

Ближе, где прежде зловеще чернело громадное уродливое пятно выжженного дотла посада, теперь простиралось чистое белое поле с торчащими из него печными трубами. Снег не мог скрыть страшную рану.

Шеин обернулся, посмотрел в другую сторону. Улицы города-крепости были в этот час пустынны: все, кто не нес службу на стенах, отсыпались. Дымки вились и здесь, но их было меньше, и казались они жидкими, тонкими. Приказ жестко экономить дрова вынуждал людей подтапливать свои жилища совсем понемногу.

Несколько темных фигур — женщины, закутанные в платки, тянулись в сторону Днепровских ворот. Там оставалось единственное торжище, на котором можно было купить хлеб. Опасаясь, что в преддверии зимы те, кто побогаче, скупят все зерно, Шеин распорядился своим указом продавать в одни руки не больше смоленского четверика[85] в день. Кроме того, продажа хлеба была запрещена в частных домах. За торговлей зерном, по приказу воеводы, наблюдал смоленский таможенный голова.

Но не вся крепость была ранним утром безлюдна и молчалива. В утренней тишине со стороны стрелецкой слободы доносился лязг стали о сталь, слышались возгласы, а порой — смех. Михаил посмотрел туда и улыбнулся. Неутомимый Фриц Майер, только что сменившийся со стражи (ему стали доверять и ночные посты), не отправился спать, а по уговору собрал на плацу человек двадцать стрельцов, так же свободных в этот час от службы, и вовсю упражнялся с ними, показывая, как управляться с алебардой.

Ее выпросил у Фрица на вылазку один стрелец и убедился: как ни похожа заморская штуковина на наш бердыш, обращаться с нею надо умеючи. А оружие, между тем, грозное — оборониться от такого тоже уметь надо. На приступах ландскнехты наотмашь разрубали алебардой древко бердыша и потом легко доставали защитника крепости острием.

Стрелец, недолго думая, обратился к «Фрису» с просьбой: научи-ка, немчура, как этой «оружией» рубить-колоть, а главное, как от нее защищаться. Так Майер стал давать уроки стрельцам. Те выходили по очереди, один за другим, по команде Фрица старались отбивать его выпады, защищаясь от алебарды бердышом. Потом они менялись местами, немец отдавал алебарду противнику, сам брал бердыш и уже вторым или третьим, а иной раз и первым выпадом с завидной ловкостью обезоруживал противника. Раздавался одобрительный гул, в адрес проигравшего сыпались шуточки, но следующего ждала та же участь. Как ни странно, стрельцы, обычно мужики ершистые и неуступчивые, вовсе не злились на Фрица.

Вторым кругом, позади, стояли посадские и крестьяне. Им тоже были интересны упражнения, и время от времени кто-нибудь из парней просил разрешения попробовать. Фриц неизменно разрешал и проделывал со смельчаком то же, что и со стрельцами.

— Фриц! Фрицушка! А мне-ка спытать дай.

Немец обернулся. К нему сквозь толпу протиснулась Наташа, та самая беленькая дочка убитого костоправа Захара.

Девушку встретили взрывом хохота.

— Ой, глянь, мужики, какой боец-то у нас сыскался!

— Ну, вот этот-то стрелец нашего немца враз уложит!

— Натаха, а ты поднять-то энту оружию сможешь? Гляди, не переломись!

— Да ее рядом с той лебардой и видно не будет!

— Точно, ты, Натах, ее в землю воткни — так и спрячешься за нею!

Девушка пропускала шутки мимо ушей с удивительным молчаливым достоинством. Просто подошла и протянула руку.

С того дня, как Наталья вынула пулю из его раны, Фриц видел ее нечасто. Дважды она делала ему перевязку, немец благодарил ее, она, само собой, не понимая ни слова, кивала. И тоже что-то говорила в ответ, улыбаясь и обнаруживая на круглых щечках чудесные маленькие ямочки, которые отчего-то приводили Фрица в необъяснимый восторг. Пару раз они сталкивались на стене, куда отважная девчушка приходила, чтоб менять повязки с целебной мазью получившим ожоги пушкарям. Потом он, узнав через Григория, что после смерти отца девушка осталась одна, приносил ей дрова. Майер усердно учился говорить по-русски, и кое в чем Наташа помогала ему. Он тыкал пальцем в какой-нибудь предмет, а девушка называла его. И потом, к изумлению Фрица, спрашивала, как то же самое сказать по-немецки. Для чего ей это? Она же не будет жить в немецкой крепости…

— Nein! — возмущенно воскликнул Майер в ответ на Наташину просьбу дать ей алебарду. — Es ist nicht einen Spielzeug fur Madchen![86]

Правда, в конце концов, согласился, но сам делал выпады с величайшей осторожностью. Стрельцы, видя это, перестали смеяться и, подмигивая друг другу, отпускали шутливые замечания:

— Гляди-ка! Бережет.

— А то как же? У нас, окромя нее, почитай, костоправов и не осталось — кто убит, кто помер. А те, кто учится у нее — так когда они выучатся-то… Как не беречь?

— Само собой. Да только ли потому? Может, понравилась она немцу…

— А что? Девка справная. Маловата только, да тонка больно — взяться не за что, зато с лица — чистый пряничек!

Наташа слышала эти замечания, но с истинно воинской выдержкой не замечала их, и, в конце концов, сама уронила алебарду.

— Фу-у! Тяжеленная какая!

— Ти меня побеждай! Фриц капут, — воскликнул Фриц.

Наблюдавший с высоты Фроловской башни воевода, конечно, слов не слыхал, до него долетал лишь дружный смех и отдельные громкие возгласы. Но смысл происходящего был понятен…

Тут позади послышалось тяжкое дыхание, и воевода обернулся.

Под напряженными взглядами охраны к нему полз на коленях тучный старик с растрепавшейся по богатому кафтану седой бородой, с красным, потным на морозе лицом. Он даже шубу свою скинул на лестнице, с трудом взбираясь к верхней площадке башни.

Михаил знал этого старика. Да и видел недавно — знатный дворянин был одним из тех, кто на соборной горке высказывался против запрещения закупать запасы хлеба. «У меня семья большая! Сынов взрослых двое, четыре дочери, одна уже вдовая, да с дитем! Жена, сестры ейные… И как же нам зиму выживать?!» «А бедняки как ее проживут?» — осадил тогда дворянина таможенный голова Туренин и тем положил спору конец.

А вчера именно сыновья многосемейного старика, близнецы Ефим и Никодим, закололи часовых у Молоховских ворот и бежали к полякам.

— Прости, воевода! — теперь Михаил видел, что по лицу старика струился не только пот — лицо его было в слезах. — Прости меня, грешного! Иродов породил, иуд окаянных! Срам навечно на роду нашем!

— Полно тебе, Егор Ефимович, — Шеин наклонился, с усилием поднял его на ноги. — Полно…

Он не знал, что еще сказать.

Тут снизу раздался мощный взрыв хохота, и он невольно оторвался от старика, шагнул в сторону. На Фрица наступала, легко рубя алебардой, держа ее словно вилы, дородная простая баба, видно из крестьянок. Немец пятился — вроде бы шутливо уступая, а может, и растерявшись. Отвлеклась на это зрелище и охрана.

Шеин спохватился, когда было поздно.

Отец перебежчиков, продолжая беззвучно бормотать в бороду: «Породил иуд, срам на мне вечный!», добрел до края площадки, до самого просвета между зубцами башни и, тихо перекрестясь, беззвучно ушел в пустоту.

Воевода ахнул, метнулся к стене, свесился вниз… и в сердцах ударил кулаком по камню.

Чтобы сраму не имати!

(Продолжение)

— Здравствуй, Катерина! Почто пришла? Важное что-то?

Григорий сел на постели, нечаянным движением поправляя рубаху. Кажется, так уже было? Почти так. В день перед первым приступом.

— Прости, Гриша…

Вот так новость! Он для нее уже просто Гриша. Приятно, что говорить. Но к чему? Во что на сей раз играет эта сумасбродка? Ведь видит, знает, что он не может не смотреть на нее, наверняка догадывается, каково ему скрывать свои чувства! И что же? Наслаждается? Тешит гордыню? Ждет, что он будет у ее ног валяться, как добросердечный бедняга Андрей Дедюшин? Ну, это напрасно!

Он — Колдырев.

Он из другого теста.

— Лежи, Гриша, не вставай. Я просто так пришла… Просто поговорить.

— О чем же, Катерина?

— Дядя сказал, ты завтра вновь на вылазку идешь.

Григорий нахмурился. Не много ли Шеин доверяет своей племяннице?

— Он не мне это говорил!.. — поймав его взгляд, и словно прочитав мысли, воскликнула девушка. — Просто… просто я случайно услыхала его разговор с Лаврентием.

— Случайно услыхала?

— Ну, если хочешь, подслушала. Кто придумал совершить такое безумие? Уверена, не Михаил. И не Лаврушка — у него бы выдумки не хватило. Значит, ты?

— Не я. А кто — не могу сказать, не то придется выдать остальных, кто со мной пойдет. А нельзя.

— Ты мне не доверяешь?..

Ах, как засверкали ее глаза! Не захочешь — залюбуешься… Взгляд так и жжет. И чего же в нем сейчас больше, в этом взгляде? Обиды? Ярости? Или… Конечно, хочется, чтобы это было именно «или»… да как проверить?..

Но Катерина сама ответила на невысказанный вопрос, сказала с непонятной грустью:

— Лицо у тебя, Гришенька, сейчас такое…

Колдырев недоуменно провел по щекам тыльной стороной ладони.

— Нет, — тихо сказала Катерина. — Не только сейчас. Во все последние дни… Серьезное у тебя лицо. Постоянно. Даже когда улыбаешься. Почему так?

— Война… — только и нашелся что сказать Григорий.

…Уже несколько месяцев Григорий жил в крепости. И за это время заслужил не только прозвище «боярин с прутиком» (смолянам все не давала покоя его шпага), но и уважение осажденных. Если вначале у него боевого опыта, считай, и не было, то теперь его стало, можно сказать, с избытком. Война, а в особенности первые ее дни и недели, преподали много уроков. Помогало и каждоденное общение с Фрицем: Майер, будучи всего годом старше Колдырева, повоевать успел, к тому же, всегда и везде — внимательно учился искусству войны у своих командиров. Теперь Фриц был для Григория не просто другом, но и личным наставником по военному делу.

Уже вскоре после своего появления в Смоленске Фриц (или Фрис, как по большей части его называли), наспех залечив рану, обошел всю крепость, после чего твердо попросил встречи с воеводой. Шеин не сразу и не без досады согласился: ну, куда лезет этот немец! Однако не пожалел: Фриц педантично рассказал обо всех замеченных им недостатках в организации обороны и дал вполне дельные советы, как их исправить. Например, сказал, что в ночное время караульным лучше будет сменять друг друга не через каждые четыре, а через каждые два часа: меньше будет рассеиваться внимание, а в осеннее и зимнее время они меньше будут замерзать и не охранять стену с единственной мыслью о смене. В свою очередь, и те, что эти два часа будут спать возле костра, не разоспятся так, что потом им будет долго не прийти в себя. Между срубами перед воротами Фриц посоветовал протянуть на уровне колена шнуры и развесить на них всякую железную и иную звонкую навроде стеклянного боя мелочь: если враг будет подходить в темноте, то неизбежно выдаст себя звоном. Шеин оценил пользу таких подсказок и теперь не стеснялся посылать за Фрицем, чтобы выслушать его мнение.

— Время от времени они будут идти на приступ, я уверен в этом, — раздумчиво говорил немец, а Григорий переводил. — Хотя бы ради того, чтобы свои же солдаты не расслаблялись. Армия, которая не воюет, разлагается очень быстро, и Сигизмунд это прекрасно понимает… Так что жди новых штурмов, воевода. Думаю, что атаки вряд ли будут такими же упорными, как прошлые, — в конце концов, солдат у поляков тоже не бесконечно… Но потрепать вас они постараются. Однако больше меня подкопы беспокоят. На месте Сигизмунда я бы обязательно приказал рыть ходы к стене и пытаться взорвать ее. Раз за разом. Не удастся здесь — значит, копать в другом месте. Поэтому нужно выделить побольше людей в разведку, провести новые слухи. И стоит поторопиться: земля промерзнет…

Воевода слушал внимательно, как и постоянно находившийся при нем Логачев.

За эти месяцы Григорий тоже, кажется, заслужил расположение воеводы. Но что-то мешало Колдыреву до конца в это поверить. То ли частые вопросы, которые задавал ему Шеин, вроде: «Купца-то того, с коим ты в Европу ездил, не знаешь все-таки, за что убили?» А может, странная улыбка, с которой обычно приветствовал его вездесущий Лаврентий Логачев?.. Колдырев сомневался, свой ли он для Шеина, к которому испытывал все большую привязанность. Он видел, что Михаил — толковый военачальник… но испытание, кое выпало ныне на долю воеводы, даже для такого человека может оказаться непосильным. Шеин со своим небольшим гарнизоном бросил вызов целой армии, и выдержать в этом противостоянии можно было, только если помогут свои.

Если поможет Москва.

А поможет ли?..

Там сейчас так неспокойно, что, гляди, ни Сигизмундова войска, ни приступа вора Тушинского не понадобится: сам рухнет царский трон… И на что тогда рассчитывать? На кого?

В самом Смоленске тоже было не все благополучно: когда воевода приказал резко сократить расход дров да продажу продовольствия, возмутилось купечество. Опять во весь голос роптал толстосум Никита Зотов, внушая остальным посадским, кто побогаче, что Шеин грабит их, кормит за их счет гарнизон, для коего сам загодя не заготовил достаточно продовольствия. А почему не заготовил — смекайте. Вроде прямо и не обвинял в воровстве, но и возможности для других выводов не оставлял. Иные злые языки шептались, что, мол, закромов архиепископа Сергия воевода не просто так не трогает — стало быть, рассчитывает, если что, на помощь архиерея: тот и житницами поделится, с кем надо, и в храме, во время проповеди завсегда поддержит…

Кроме Фрица и Сашки, Гриша сдружился в крепости только с Андреем Дедюшиным. Городовой дворянин привлекал его образованностью, обходительностью и беззлобной натурой. Правда, как вскоре приметил Колдырев, был он немного трусоват: на стене почти не показывался, разве что наладил скорую поставку к обороняющимся воды. В первые же дни непрерывной пушечной пальбы вода из многих городских колодцев почему-то ушла, и Андрей предложил воеводе устроить запруды на двух протекавших через крепость ручьях. На одной такой заводи женщины (и местные, и посадские) тотчас устроили баню, и воеводе пришлось (опять же, вызвав недовольство — на сей раз женское) запретить стирку и мытье по определенным дням, чтобы в эти дни источники питьевой воды оставались чистыми.

Дедюшин тоже испытывал симпатию к приезжему, хотя, кажется, почти сразу понял, какие чувства тот питает к Катерине. Но это вызвало не злобу, а покорную печаль: как-то Андрей признался Григорию, что готов жениться на боярышне Шейной, даже если у нее кто-то был или будет до него…

— Неужто?! — Григорий был поражен. — Да кому ж такая супружница нужна?

— Смейся, ежели хочешь, — отвел тогда глаза Дедюшин. — Только я без нее не могу. Не смогу.

Впервые тогда шевельнулась у Григория болезненная мысль: а ну как чего-то не договаривает Андрей? А ну как что-то такое про Катю знает? Она, с ее любовью к Европе, с пристрастием к женской независимости, может статься, и решилась бы…

«Господи! Да что со мной такое?! — бранил себя на чем свет стоит Колдырев. — Была б она мне жена либо невеста, тогда такие мысли можно было бы понять. А так? Я ж на нее, в любом случае, никаких прав не имею… так что мне до ее целомудрия?!»

Между тем, с самой Катериной он, сам того не замечая, тоже сдружился, и сдружился крепко, почти как если бы та была мужчиной. Он раньше и не предполагал, что между мужчиной и женщиной могут быть такие странные отношения…

Почти во всякое свободное время он стремился с нею встретиться. Они виделись иногда чуть не по часу в день, иной раз не успевали и перекинуться несколькими словами. Но им всегда бывало интересно друг с другом, и оба поверяли друг другу многие сокровенные мысли…

Кроме главной.

И оба это знали.

После того, как Шеин с семьей перебрался в воеводскую избу, Григорий получил в свое распоряжение комнату на верхнем этаже небольшого, но ладного купеческого терема. Его хозяин несколько лет как умер, терем остался вдове с тремя детьми, и она охотно согласилась уступить верхнюю светелку осадным людям за право получать лишнюю вязанку дров. Там поселились Григорий с Фрицем, а с ними заодно пристроился и Санька.

В эту ночь Фриц дежурил на стене, возле Молоховских ворот, мальчик отправился с ним, и Колдырев остался в их «покоях» один.

— Я тебе доверяю полностью, Катерина Ивановна, — Григорий уже давно поднялся с постели (благо, как почти все военные в дни осады, спал полуодетый — в рубахе и штанах), и теперь неторопливо надевал кафтан, всем видом пытаясь показать, что еще не проснулся. — Но раз решено никому не сказывать, так уж и никому… Погоди, я свечу зажгу. Не видно толком ничего.

— Хорошо, не сказывай! — Катя подошла вплотную и вдруг, движением плеча скинув на пол покрытую инеем шубу, уселась прямо на постель. — И сама пойму. Если не ты придумал такое учинить, так, стало быть, дружок твой сердечный, немец этот.

Гриша невольно улыбнулся. Догадлива, ничего не скажешь!

И вновь она прочитала его мысли:

— Да тут семи пядей во лбу не надо, чтоб догадаться. Во всей крепости таких бесшабашных только трое: Миша, ты да Фрис этот… Только знай! — Тут ее глаза вновь блеснули, но на этот раз вроде бы слезами. — Знай, что Миша не просто так вас на это посылает. Это — испытание такое.

— Испытание? — Колдырев насторожился и невольно тоже сел на свою лежанку, придвинувшись к Катерине. — Какое испытание?

Она опустила глаза. Показалось Григорию, когда он оказался так близко, что ее рука, лежавшая на одеяле, чуть дрогнула и она слегка согнула пальцы, будто боясь коснуться его руки?

— Может, я не все верно поняла… Не с самого начала слышала. Лаврентий спрашивал Михаила, уверен ли тот, дескать, что такое рискованное дело у вас получится? И Миша сказал… Это я слово в слово помню: «Вот как раз и будет проверка для них. Если сумеют, значит им можно доверять». А Лаврушка в ответ: «А ну как они под это дело к Сигизмунду явятся да про нас многое порасскажут? Как где оборона устроена, где двери потайные, откуда в слухи пробраться можно? Всё ведь теперь знают!»

— Вот как… — вырвалось у Григория.

Катя вспыхнула:

— А то ты не ведал, не догадывался, что Лаврентий на тебя косо смотрит?

Да, это он замечал. Но не был зол на Логачева. В самом деле: примчался в крепость чужак. Чужак-чужак, нечего отнекиваться. Шеин знал Колдырева несколько лет назад, мало ли, что могло за эти годы приключиться? Тем более, служил Григорий в Посольском приказе, все время терся возле иноземцев. А потом еще укатил «по европам» с каким-то непонятным англичанином, коему Бог весть что было нужно… И в довершение, этого самого англичанина нашли убитым, а Колдырев тотчас и уехал…

Если Лаврентий рассуждал именно так, то это было вполне здраво. Ведь давно уж ясно: в крепости таится предатель. План, о котором говорилось в письме, найденном в Орше у мертвого десятника, скорее всего, был передан королю Сигизмунду… Непонятно кем и непонятно из-за чего был убит ночью, еще накануне поджога посада, один из стрельцов. Как раз неподалеку от дома стрелецкой вдовы Варвары… Потом кто-то убил гонца, что приехал к Логачеву из Москвы. Говорят, тоже ножом закололи. Об этом Григорию рассказал один из караульных, хотя воевода и приказал на этот счет языки держать за зубами…

— Спасибо, Катерина, — сказал Колдырев и даже без всякой натуги улыбнулся. — Я примечал, что Лаврентий ко мне больно пристально приглядывается. Да и прав он. Слыхала ведь, поди, что в крепости крыса шныряет?

— Предатель-то? Как не слыхать… Да только как же он может тебя подозревать?!

— А почему не может?

— Да потому, что сразу видно: ты свой. Я же вижу! И Миша видит…

Григорий разулыбался еще шире:

— Главное, что ты. И о чем они еще говорили? Раз уж начала, так досказывай.

— Доскажу. Когда Лаврентий сказал, что ты… что вы можете что-то там выдать полякам, Миша ответил: «Если дело сделают, стало быть, никакого сговора с Сигизмундом у них нет». Лаврентий ему: «Уверен?» А Михаил: «Уверен, конечно. Ни ради каких угодно наших стратег, вообще ни ради чего на свете польский король на такой невиданный позор не пойдет! Так что проверка будет надежная: вернутся с тем, за чем пойдут, выходит, не предатели они».

— И что Логачев сказал на это? — спросил Григорий.

— Логачев лысину потер — он всегда лысину трет рукой, быстро так, туда-сюда, когда в чем-то его сомнения берут. Поблестел стеклышками, а после согласился. Но если вас убьют?

— Вряд ли. Фриц хорошо знает польский лагерь. Мы легко сойдем там за своих. А охранение у них слабое — расслабились они за зиму, и вылазок наших давно уж не было.

Катерина подняла к глазам платок, промокнула слезы. Долго, пристально смотрела на Гришу и вдруг… Он даже не успел понять, когда ее руки оказались на его плечах, она прижалась к нему, а мокрое, зардевшееся лицо оказалось совсем близко… Так близко, что его губы нежданно-негаданно соприкоснулись с ее губами.

— Ка…

Григорий хотел сказать «Катя», но не смог, — жаркая волна накрыла его, и все вокруг куда-то полетело, словно низкая светелка раскрылась в зимнее ночное небо, и это небо унесло с собой его и ее.

На пальцах отведенной в сторону Катиной руки повис православный крестик.

Он, не раздеваясь, опрокинул Катю на постель, упал сверху, захлебываясь горячим, властным, как сама жизнь, желанием… Григорию казалось, ни разу в жизни не желал он женщину с такой силой.

Внезапно волна вожделения оглушила его, и он, будто неопытный подросток, резко расслабился, раньше, чем его тело, самопроизвольно содрогнувшись, дало этой волне выход.

— Все, да? Ты что, все, милый? — жаркий Катин шепот привел его в чувство. — Григорий вдруг опомнился.

Катя смотрела снизу вверх, и теперь в огромных глазах темнел испуг.

— Что-то не так? Я что-то сделала плохо, да?

— Нет-нет, все хорошо. Это я… ну, я просто подумал, что не надо так… сразу… не сейчас, короче…

Колдырев резко отстранился от Катерины. Девушка дрожала с ног до головы.

— Тебе холодно, Катя? — глупо спросил Григорий. — Погоди, я сейчас…

Он нащупал на кровати меховой тулуп, которым прикрывался поверх одеяла, и укутал им Катерину.

— Гриша! Почему? Ты что — не любишь меня? Не желаешь больше?

Он просунул руку под волчий мех и погладил ее плечо.

— А сама ты отчего захотела? От того, что боялась: меня убьют? Да? Просто жалко меня стало?

Катерина вздрогнула:

— Тебя не убьют!.. Но я… я хотела, чтобы мы уже сейчас стали одним целым. Навсегда.

Григорий счастливо выдохнул.

— А мы, считай, уже стали. Почти. Я люблю тебя, Катя. Вернусь, попрошу у воеводы твоей руки, и мы обвенчаемся. И тогда, перед Богом, я назову тебя женой… Хочешь ли этого?

— Всем сердцем хочу! Но, Гриша… Ныне же пост Рождественский. Кто ж нас обвенчает?

Григорий рассмеялся. А ведь он об этом и позабыл!

— Катя, владыко Сергий в храме говорил, что воины во время войны от поста освобождаются. Все как положено сделаем… А пока ты лучше иди. Иди.

И на прощание Григорий сделал то, чего ему так давно хотелось, — поцеловал белый шрамик на ее щеке.

Королевский штандарт

(1609. Декабрь)

— Вечер тебе добрый, Варюшка! Как живешь-можешь?

— Доброго и тебе вечера, Андрейко! Уж не вечер, а ночь на дворе. Живу лучше всех. Садись к печурке поближе. Я только-только растопила. Но ничего: хоромы невелики, сейчас тепло будет.

Перебравшись из обреченного посада в крепость, стрельчиха Варвара получила взамен избы старую бревенчатую баню, прилепившуюся во дворе купеческого терема. Ограничение в дровах вынуждало даже богатые семьи пользоваться банями совместно — одной на две-три семьи, и освободившиеся баньки были отданы беженцам. Воспользоваться правом на собственное жилье как вдове погибшего в сражении стрельца помог Андрей Дедюшин.

Он уже несколько раз навестил любовницу на новом месте, хоть теперь еще больше старался таиться: жили все ныне бок о бок, и скрывать, к кому он ходит, стало совсем трудно. С другой стороны, может, это и неплохо: Андрею очень хотелось вызвать в Катерине ревность. Пусть доброхоты донесут, к кому наведывается ее стародавний ухажер. Да, сейчас он понимал, как ни стремился он скрыть это от самого себя, что племянница воеводы не любит его… А вот если вдруг поймет, что у нее есть соперница…

В общем, ходил он к Варе, и она его с радостью встречала. Раньше он всегда приносил ей какие-нибудь гостинцы, старался это делать и теперь, но указы воеводы почти уравняли бедных и богатых в возможности добыть излишек пропитания или какого-нибудь лакомства. Впрочем, у Андрея был припасен большой, на пару четвериков, бочонок меда — вот уже несколько лет он брал его у одного и того же пасечника, и в минувшее лето, будто предчувствуя беду, закупил немало. Каждый раз он взял за правило приносить Варе по маленькому горшочку, полному вязкого ароматного янтаря.

Принес и сегодня. Варвара, сняв глиняную крышечку, окунула в мед кончик языка и, сжав обеими ладонями виски Андрея, соединила свои вишневые губы с его губами, так что медовая капля растеклась по его гортани.

— Сладко? — она засмеялась, выскальзывая из объятий полюбовника. — Сладко с миленьким целоваться! А что же — как женишься на Катеньке, позабудешь ко мне дорожку?

— Тебя, пожалуй, забудешь, — Дедюшин скинул шубу и вновь потянулся к Варваре. — Да, думаю я, что и не женюсь на Катьке.

В его голосе невольно прорвалась боль. Нахмурившись, он гладил Варины черные волосы, постепенно сдвигая с ее шелковистых плеч тонкий лен сорочки.

— Не помогло приворотное зелье? — то ли с сочувствием, то ли с насмешкой спросила Варвара.

— Не помогло. Да ты и когда мне его варила, сказала — не поможет! Откуда сама знала?

Она вновь поцеловалась с Андреем, на этот раз долгим, томительным поцелуем.

— Я ж гадала на тебя. И на Катерину твою. Помнишь? И говорила: другой на твоем пути встанет. Не обойти его тебе. А когда девка сильно другого любит, никакой сторонний приворот не действует. Бабки говорят: есть такие зелья, что всякую любовь победят да приворот сотворят… Только врут они.

— Почем знаешь?

— Знаю.

Андрей продолжал, лаская, раздевать женщину. В голове у него мелькнула шальная, но утешающая мысль:

«Взять вот и жениться на Варьке! Что с того, что низкого роду? А зато красавица какая! А Катеньке-то дуре как досадно станет…»

— Я все спросить тебя хотел, Варя: а как ты всему этому научилась? Гадать, зелья варить?

— Это по соседству у нас бабка жила. Демидовна. Она все это умела, и меня стала учить. Мать узнала, чуть ей глаза не выцарапала. А она, знать, чуяла во мне то же, что и в себе.

— Ведьмовство?

Варвара вздрогнула.

— Нет… Не знаю. Да и не успела мне Демидовна главных своих секретов передать. Потому как помирала, семь дней не могла отойти. Вопила, смерть призывала, а та к ней все не шла. Говорят, ведуньи всегда тяжко помирают, если себе смену не находят.

Минуту спустя мужчина и женщина слились в одно целое, и жаркий дурман охватил их, заставив и его и ее на время забыть и сомнения, и печаль, и тревогу.

Потом, оторвавшись от любовника, Варвара привстала, набросила платок.

На печке закипал чугунок, в котором стрельчиха собиралась заварить травяной сбор, чтоб поить им дорогого гостя.

— Андрюш! — вдруг шепнула она, вновь наклоняясь над блаженно раскинувшимся на ее постели мужчиной. — Что-то не по себе мне. Кажется, обрюхатил ты меня.

Дедюшин с сомнением вгляделся в залившееся румянцем лицо женщины и пожал плечами.

— Война нынче, город в осаде, как тут брюхатой ходить? Может, вытравишь? Демидовна тебя тому не учила?

Она ахнула, вскинулась, еще сильнее залившись краской. Потом, наоборот, побледнела.

— Да ты в уме ли, Андреюшка? Такого греха Бог нипочем не простит!

Он рассмеялся:

— Странная ты. Не простит, говоришь? А гадания прощает? А приворотные зелья?

— Это другое. Это ж не убийство! Дитя убить! Да нет на земле греха хуже, страшнее… И как ты мог такое выговорить-то?!

Привстав, Андрей вновь обнял Варю, привлек к себе.

— Ну, прости. Если родишь, я об нем заботиться буду. Просто я подумал…

— Что?

— Да как тебе сказать… Я часто об этом думаю. А что, коли и нет Бога-то?

В черных глазах Варвары сверкнул огонь.

— Это ты во всяких умных книжках вычитал, да?

— Ну… В книжках тоже.

— А что там про дьявола писано? Он-то есть?

— Вот дьявол точно есть — кивнул Андрей.

— Ну, а коли так, то как же может Бога не быть? Супротив кого же тогда восстал дьявол? И отчего он души людские тайком забирает, словно тать ночной? Был бы он один и такой сильный, так брал бы все открыто, по-хозяйски. А он все обманом да обманом. Нет, Андреюшка, нет! Господь-то есть. И Он нас за грехи наши накажет. Ох, как накажет!

Дедюшин нервно расхохотался. В который раз он убеждался, что Варвара куда умнее, чем старается казаться. Бабе выгодно быть дурой, дуры-то мужчинам больше нравятся.

— Ну! — Дедюшин продолжал смеяться. — Какие у нас с тобой грехи-то? Что любовничаем? Так как же без любви жить? Сам же Бог людей любить научил… Ладно, не сердись. Про ребенка-то точно знаешь?

Ответом вновь была черная вспышка ее колдовских глаз.

— Я тебя обманула. Нет ничего — есть только моркови семена. Слышал про средство такое, чтоб не обрюхатиться? И куда, правда, рожать? Война… И ты ж на мне не женишься. Правда?

Дедюшин молчал. Она тоже замолчала, прижавшись к любовнику.

Потом вдруг встрепенулась:

— Слышь! А у меня новый ухажер объявился.

Такого заявления Андрей никак не ожидал. Оно застигло его врасплох и заставило дернуться, будто дотронулся до горячего.

— Давно ли?

Варя лукаво улыбнулась.

— Да вот, второй месяц захаживает. Дров два раза приносил. Из тех, что на вылазках добывали. Хлебом поделился.

— А медку не носит? Нет? Не такой запасливый? И кто ж это таков? Я его знаю?

— Может быть. Может быть, и знаешь. — Варвара расхохоталась, довольная, что разозлила любовника. — Да что ты так взъярился, Андреюшко? Я ж тебе все одно не изменяю.

— Так ли? — Андрей, насупившись, отвернулся.

Только этого и не хватало! Мало того, что Катя, не скрываясь, постоянно общается с этим пришлым толмачом, так теперь еще и Варя, в верности которой Дедюшин, что бы там об ней ни говорили, почему-то был уверен…

— Так, Андрюшенька, так, — продолжала заливаться смехом стрельчиха. — И хотела бы изменить, да пока ничего не выйдет.

— Пока? Что значит «пока»?

— Пока не выйдет. Мальчонка это. Совсем малец. Санькой зовут. Он все при боярине с прутиком да Фрисе ходит. А теперь вот стал ко мне наведываться. Видать, приглянулась я ему…

Дедюшин понял, что и ему придется рассмеяться. Ну и ведьма! Два раза подряд обдурила.

— Мальчонки любят кого постарше! — Андрей взял поданную Варей чарку с горячим отваром. Отхлебнул. — Вкусно завариваешь.

— Гляди, язык не ошпарь. А то потом с тобой долго целоваться нельзя будет. Придется с Саней попробовать. Я его враз научу!

И она вновь зашлась смехом.

…Андрей ушел от Варвары заполночь. Им все еще владело странное смятение, и он не мог успокоиться. Шальная мысль — назло Катерине взять и жениться на Варьке — не отступала. В посаде Варвару многие считали гулящей, да и слава ворожеи и гадалки не добавляла вдовушке почета, хотя этими ее услугами иные пользовались, не таясь. Какая ж из нее жена дворянскому сыну? Но как быть с Катей, как спровадить Колдырева? Тот ходит в героях, воевода его отличает, а Катерина, это с ее-то гордым нравом, последнее время просто смотрит ему в рот!

«Вот кабы и я мог какой-нибудь там подвиг совершить!» — подумал Дедюшин и внутренне сам над собой посмеялся. Он знал, что не отличается отвагой, и когда-то пытался с этим бороться: на праздниках норовил вслед за крестьянскими ребятами прыгнуть через костер, как-то хотел на спор переплыть, когда еще гостили с родителями в столице у Шейных, ставшую бурной после дождей Москва-реку, но одумался и вовремя вернулся на берег. Ничего не получалось — с годами он так и не стал храбрецом. Может, из-за этого Катя всегда и была меж ними первой? Ей-то сигануть через огонь, да еще когда он взмывает особенно высоко, либо переплыть стремнину туда и обратно ничего не стоило.

И так всегда было. Совсем они были мелюзгой, а на Царь-пушку тогда полезла только она. Бронзовая монстра своим ужасным жерлом смотрела на Ильинку, выстрел картечью из этого тюфяка смел бы все живое, как уж бывало, на протяжении всей улицы. Царь-пушка очень привлекала кремлевскую детвору, но охраняли ее крепко. Дедюшин уж не помнил, как им удалось подобраться вплотную, но только тогда был апрель, и дождик только что прошел. Катька поскользнулась на округлом верхе Царь-пушки, полетела вниз… Не убилась, но на левой скуле у нее навсегда остался шрам.

И верхом она ездила лучше, и стрелять ее Михаил научил неплохо. Вот она и принимала Андрея как верного друга, умного собеседника, но и только… Назло еще всему, Дедюшин боялся высоты, и Катя это знала. На смех не поднимала, но видно было, что ей это неприятно: как это — мужчина, ее друг и боится глянуть вниз с башни Московского Кремля! Они детьми тогда взбирались туда наперегонки, и Катерина, опять же, была быстрее.

Сам того не замечая, Андрей добрался до стен крепости, до Днепровских ворот. И чего его сюда понесло? Домой-то в другую сторону. Андрей подошел и тотчас узнал старшего по страже — высокого плечистого стрельца Ивана Довотчикова. Вот странно: вроде бы все спокойно, а на часах старший по страже…

— Здрав буде, Андрей Савельич! — Довотчиков хорошо знал Дедюшина и не стал останавливать. — Ты куда это?

— По своей надобности. Томно на душе отчего-то… Хотел вот на стену подняться, кругом поглядеть. Дозволишь?

Спросил он это просто, чтобы выказать стрельцу уважение. Тот обязан никого не выпускать из ворот без особого указания воеводы, а уж на стену-то не пустить не может. Но, к удивлению боярина, Довотчиков насупил брови под бараньей шапкой:

— С чего это тебе захотелось? Мороз крепчает, ветер поднялся — гляди, как бы не сковырнул тебя оттудова!

Эти слова, однако, еще больше раззадорили Дедюшина. Ах, так! И этот считает его неженкой, размазней! Нет уж! По крайней мере, с этим давним страхом надо, наконец, справиться.

— Я туда и обратно! — весело крикнул Андрей и, дойдя до боковой лестницы, принялся подниматься. Иван ему еще что-то кричал, но он только махнул рукой.

Вот и верх стены. Ничего страшного. Да, ветер тут сильный, но с ног не сшибает. А теперь подойти, нагнуться в просвет между зубцами и посмотреть вниз. Если голова закружится, он успеет вовремя отступить.

Просвет был не так широк, и Андрей уперся обеими руками в обледенелые края зубцов, чтобы, в случае чего, сохранить равновесие. Зажмурился, потом открыл глаза.

Внизу, под стеной, тянулась белая снежная равнина с лесом печных труб на месте посада. Ветер гнал легкую поземку к чернеющему Днепру — и дальше, по гладкому льду. Река встала только на днях, и сквозь тонкий ледок чернела толща воды.

Как раз в это время облака разошлись, показалась луна, сделав и без того печальную картину совсем тоскливой: еще недавно здесь кипела жизнь, шумел город, вились дымки. Ныне все мертво, и мерцают лишь огни польского табора по ту сторону реки.

А это что такое? На снегу виднеются цепочки чьих-то следов!

Андрей совсем позабыл про страх высоты, даже нагнулся еще сильнее. Да, следы! Еще миг — и Дедюшин увидел тех, кто их оставил: несколько человек крались в ту сторону, где прежде был мост через Днепр, теперь же торчали лишь обгорелые остатки опор.

Приглядевшись, Андрей увидал, что они одеты в польское платье — в свете луны были хорошо видны подбитые мехом жупаны и темные магерки. На боку у каждого сабля. Двое несли какие-то доски.

Дедюшин даже присвистнул. Ничего себе! Кто ж это такие? Следы тянутся прямо от ворот. Значит, они воспользовались тем, что стража сидит в палатке возле костра, и… А Довотчиков? Ну, он мог в этот момент быть далеко от ворот, а луна-то еще не вышла. Стоп! Но ведь засов задвинут. Значит, они не из ворот вышли, а из дверцы в них. У кого-то был ключ. Выходит, этот кто-то не простой беглец, доведенный до отчаяния бедственным положением крепости!

Шедший первым перебежчик (в том, что это снова перебежчики, Андрей не сомневался), обернулся, чтобы бросить взгляд на стену. Ему определенно не понравилось, что так некстати появилась луна — теперь их могут увидеть.

Это был… Боже Милостивый! Не может быть! Нет, точно, никакой ошибки: во главе небольшого отряда крался к остаткам моста Григорий Колдырев! И на боку не сабля, а шпага — боярин с прутиком.

Андрея будто кипятком окатило. Вот оно что! Вот, какой, оказывается, герой — новый Катин дружок… Что это он задумал? Переметнуться к полякам? Или собирается рассказать им, что делается в крепости, передать планы новых укреплений, возведенных воеводой, да и потихоньку вернуться? С его-то наглостью возможно и такое!

— Иван! Довотчиков! — Дедюшин позабыл даже про свой страх высоты — прямо-таки скатился с лестницы. — Слушай: там… там беглецы!

— Какие еще беглецы? У тебя, верно, голова закружилась!

— Да не показалось мне! К Днепру они идут. И среди них — Гришка Колдырев. Я его узнал. Всего их шестеро. Одеты в польское платье.

— Да ты что, Савельич, верно обознался! — как-то слишком уж уверенно рыкнул старший по страже. — Может, разведка польская?

— Да он это! Богом клянусь!

Услыхав громкие голоса спорящих, из палатки выскочили двое стрельцов, подбежали к старшему.

— Отворить дверь, Иван? Поглядеть? — спросил один из них.

— Поглядите! — как-то нехотя разрешил Довотчиков. — Только осторожно: если это ляхи, то ведь обстреляют.

Иван невероятно долго искал в связке ключ от дверцы. Наконец она, скрипнув, отворилась. Вдали, уже возле самой реки, мелькнули и пропали тени.

— Следы и правда есть! — воскликнул Иван, вглядевшись в заметаемые порошей вмятины. — Кто-то к самой стене подобрался… Верно, пытались дверь отворить, но не смогли. И петарды не видать. Ушли, гады!

— Да, говорю ж тебе! — от волнения Андрей стал заикаться. — Говорю тебе: это Григорий! Надобно воеводе донести!

— Врешь ты! — взорвался Довотчиков, но затем, помрачнев, бросил: — Ладно. Пойду и доложу.

Он запер дверь, повернулся и, толкнув Дедюшина плечом, и даже не извинившись, зашагал прочь.

Там, на стене, у Андрея не кружилась голова — страх высоты почти прошел. А вот теперь он испытывал головокружение. Неужели это правда?! Если Колдырев — изменник, то это все меняет! Катерина ни за что не сохранит любовь к предателю. Пойти сказать ей? Может, еще прибавить, что он, Андрей, давно обо всем догадывался, да не хотел делать любимой больно, надеялся, что ошибается? Фу, что за подлые мыслишки! Нет, нет — не будет он действовать так грязно. Просто расскажет ей о том, что видел… Да и старший по страже сейчас донесет воеводе. Надо поспешить следом. Пускай Катя, если не спит, узнает все от него. А если и спит — ради такого случая и разбудить не грех.

В воеводской избе горел свет — Шеин и не думал ложиться. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, где жили Евдокия с детьми и Катерина, Андрей через полуоткрытую дверь услыхал слова воеводы:

— Что ж ты пустил его?! Не мог догадаться?

И приглушенный голос Ивана Довотчикова:

— Так луны ж не было… Кто же знал? Да, если на то пошло, что это теперь изменит?

— Ладно! — сердито бросил Шеин. — Теперь это, надо думать, действительно уже ничего не изменит…

«Вот это да… — вдохнул Дедюшин. — Неужто воевода заподозрил, что Иван сам пропустил перебежчиков? Кажется, надежнее Довотчикова трудно сыскать человека. А кто знает, может тут уже повсюду — измена?»

Катерина не спала. Стояла возле окна, закутавшись в платок, и смотрела в слепое, разрисованное кружевами мороза стекло. Руки ее были сложены, как для молитвы. Что это с ней? Или не успела прочитать вечернее правило?

Услыхав скрип двери, она обернулась. И еще неожиданность: в огромных карих глазах девушки стояли слезы.

— Тебе что? — резко спросила Катерина.

Сбиваясь, Андрей сообщил ей о своем страшном открытии. Он ждал вспышки гнева, возгласа: «Не верю!» или чего-то в этом роде. Но Катя, выслушав, усмехнулась и, каким-то образом заставив свои глаза высохнуть, в упор посмотрела Андрею в лицо:

— Ты рад, да? Рад, что Григорий оказался изменником?

— Да при чем тут я?! Это твой Гришатка сбежал!

— Ну и что же?

Он отшатнулся. Ее обжигающий взгляд разом зачеркнул все его надежды.

— Ты… — он не смел поверить. — Ты что же — знала?!

— Знала.

— А Михаил?

— Конечно, и он знал. Я-то знать не должна была, да Гриша мне сам рассказал. Скоро он вернется.

Катя на миг задохнулась от сжавшего ей сердце страха, но вновь справилась с собой и упрямо повторила:

— Вернется! Так что поспешил ты радоваться, Андреюшка!

Дедюшин смешался. Теперь-то он понимал, что зря пришел к ней со своей «ужасной» вестью. Видно, Колдырев выполняет какое-то тайное поручение воеводы. И об этом все знают в семье Шеина — все, кроме него, их ближайшего и вернейшего друга… Значит, уже не верят ему… Значит, уже не свой он ни для воеводы, ни для стервы Катьки… Теперь на его месте — этот московский хлыщ, будь он проклят!

— Выходит, Григорий доверяет тебе важные воеводины тайны? — стараясь улыбаться сквозь набегающие от жестокой обиды слезы, спросил Дедюшин.

Она рассмеялась. Да как! Не хуже Варьки — так же задиристо и дерзко. Прежде он не слыхал у нее такого смеха.

— Так перед смертию возможной — отчего ж любушке не рассказать? — нервно и некрасиво хохотнула Катька. — Он же… он же и сгинуть там может, — резко оборвав смех и, словно задрожав, прошептала она.

Андрей пошатнулся. Вот теперь все кончено, это уже ясно. И какой же позор услышать от нее такое признание… Но он сам пошел навстречу этому позору!

— Михаил все знает?

Это была последняя надежда. Если она врет, дура, бахвалится, то сейчас об этом скажет и попросит не говорить воеводе.

— А ты пойди да доложи ему! — крикнула Катя. — Что ты еще можешь-то? Я и сама скажу, не бойся. Ступай.

Он молча повернулся к двери. Он чувствовал себя растоптанным.

Это действительно был конец.

В это самое время шестеро тайно покинувших крепость смолян уже переправились через замерзший Днепр. Встав на лыжи — кои показались со стены Дедюшину досками — и растянувшись широкой цепью, они медленно пробирались по зловеще потрескивавшему льду. Если кто-то провалится, даже вскрикнуть он права не имеет. На берегу «беглецы», скрываясь за редкими кустами, направились туда, где мерцали в темноте огни самого большого, королевского польского лагеря.

Горят костры, в шатрах топятся очаги — над ними вьется дым. Вдоль шатров, поставленных близко друг к другу, вышагивают стражники. В центре — новенький сруб. Для его величества построили жилье потеплее, как и для прочих военачальников. Поляки уже смирились с тем, что зиму проведут здесь, под Смоленском.

Над центральным срубом, на высоком шесте вьется большое желтое полотнище. Знамя короля с вышитым на нем гербом.

По дороге двое караульных увидели неторопливо идущую группу одетых в польскую справу людей.

— Чего ночью шатаетесь? — окликнул один.

— От кралечек идем! — отозвался Григорий. — А вам завидно?

Акцента он не скрывал. Пускай лучше думают, что венгр или немец.

Фриц, поравнявшись с другом, тихо шепнул:

— Незамеченными мы все не пройдем. Только момента не упустите!

Майер прополоскал рот водкой из фляги, распахнул теплый жупан, словно ему стало жарко, выступил из-за шатра, за которым они схоронились, и, выписывая ногами самые немыслимые кренделя, направился прямо к охранявшим королевский дом стражникам. При этом он завел пьяным голосом песенку на немецком языке:

Если только я живым вернусь домой,

Если не паду убитым под Москвой,

Не обращусь я в прах и в тлен,

Не буду взят я в плен,

Не буду взят я в плен,

То возвращусь к тебе одной,

Моя Лили-Марлен!

Моя Лили-Марлен!

Поляки-стражники покатились от смеха.

— Это что еще за явление среди ночи?

— Ну, и надрался, герой германский!

— Эй ты! — десятник, старший по страже, шагнул наперерез Майеру. — С ума спятил? Короля разбудишь! Заткнись!

— А… что — король не любит музыку? — заплетающимся языком спросил Фриц, хлопая десятника по плечу. — Н… ну х… Хорошо! Я буду петь тише.

— Шел бы спать! — Теперь уже оба стражника обступили развеселившегося немца. — Утро скоро. Если твой командир увидит тебя в таком виде, он вычтет из твоего жалованья.

— И… из какого жалованья? — Фрица снова понесло куда-то в сторону, он едва не упал, но выровнялся. — А, ты про те гроши, что нам платят… На них только напиться и можно! Эти проклятые морозы иначе не пережить. Р… ребята! Пошли ко мне в шатер! У меня еще бутылочка есть!

В это самое время Григорий, Санька и трое стрельцов обошли дом сзади. Колдырев, соединив ладони, подставил их мальчику.

— Давай, Александр. Влезешь?

— А то!

С ловкостью ящерицы мальчик вскарабкался на скользкую крышу, медленно встал в рост, дотянулся до шеста — и вот он уже лезет по шесту вверх.

Григорий с тревогой глянул на небо. В любой момент облака вновь разойдутся, покажется луна. Но вот Санька скатился на плечи Григорию, прижимая к себе огромный желтый комок.

Один из стрельцов ухнул совой.

Тут Фриц окончательно утратил равновесие, плюхнулся на снег, с трудом поднялся и пробурчал:

— Ну… н… ну вас совсем! Вы, поляки не любите веселиться. Я п… пойду спать!

Тут кто-то из стражников случайно бросил взгляд вверх.

— Панове! — от изумления он едва не лишился дара речи. — Ослеп я, или мне мерещится…

— Что тебе мерещится? — смеясь над пьяными ужимками Фрица, спросил десятник.

— Штандарт исчез!

Разом вся стража посмотрела туда, куда указывал их товарищ. Шест над домом короля был пуст!

Десятник схватился за висевший у его пояса рожок. Но не успел поднять тревогу: косой удар сабли бросил его ничком на снег.

Майер без паузы, словно одним длинным витиеватым движением нанес еще два рубящих удара. Второй стражник успел лишь тихо ахнуть.

— Что у вас там? — донесся голос, и из-за шатра вышел поляк, на ходу поправляя гульфик, — вышел точнехонько на Григория. — Что происходит?

— Все в порядке! — отозвался по-польски Колдырев, широко улыбаясь.

Поляк заметил распластанные на снегу тела, рот его от изумления раскрылся — но руки-то его были заняты… И Григорий успел раньше. Вжикнула, вылетая из ножен, французская шпага, и Григорий, сам не поняв, как такое получилось, провел тот же удар, что в Кельне, — молниеносный укол в переносицу.

— Деру! — рявкнул Фриц.

Они бросились в сторону Днепра. Только ночь и стужа спасли лазутчиков: их заметили лишь когда они уже выбежали за пределы лагеря.

— Стой! — завопил солдат, дежуривший возле последнего укрепления — сруба, наполненного землей, наподобие тех, что соорудил возле крепости Шеин.

Вслед русским загремели выстрелы. Огонь сразу стал густым. Двое стрельцов лишь на миг отстали, чтобы прикрыть отход, успев выпустить лишь по одному заряду — и почти сразу полегли под пулями. До реки добежали только четверо храбрецов.

Уже весь польский лагерь огласился шумом и криками. Слышалось конское ржание — снаряжалась погоня.

— Живее, живее! — приказал Григорий. Клубы пара вырывались у них изо ртов при каждом судорожном выдохе. Усы Фрица из рыжих сделались белесыми, точно седыми.

— Держим дистанцию в сажень! — скомандовал Григорий, не удосужившись перевести это Фрицу. — Тут стремнина, лед совсем тонкий! Все, трещит, дальше ползком — провалимся! Сашка! Первым пошел! Тебе тряпка-то не мешает?

— Нет, — уверенно ответил мальчик, падая по-пластунски. — Я ж легкий. И с ней переползу… Да в ней и теплее.

Он был от плеч почти до колен обернут желтым полотнищем штандарта.

Луна предательски показалась на небе, но, к счастью, вновь ушла за облака, уже совсем бледная и прозрачная.

Четверо беглецов поползли по льду к другому берегу. Новый лед все страшнее пружинил и трещал.

— А ты спрашивал, почему я не надеваю кирасу, — крикнул Григорию Фриц. — Что ж мне, утонуть, как тем ландскнехтам, которых на каком-то озере утопил какой-то ваш князь?

— Не какой-то, а благоверный Александр Невский, — ответил Григорий. — Эй, ты, черт, Александр! Быстрее давай!

— Ползу, ползу! — задыхаясь, ответил мальчик.

Пули, ложась совсем рядом с беглецами, пробивали лед, из отверстий били фонтанчики, растекаясь лужами. Все они были уже мокрыми насквозь. Саньке приходилось всех труднее: штандарт, вымокнув, стал для него тяжел, как камень. Но передать его кому-то из товарищей мальчик не мог: поди теперь разверни!

Они уже карабкались на берег, когда Санька поскользнулся и покатился с откоса назад.

— Ранен? — оба друга подскочили к упавшему.

— Да нет… Сейчас… Я сейчас!

Не говоря ни слова, Фриц подхватил мальчика, вскинул на плечо и вслед за Григорием кинулся к крепостной стене. Остановившись для короткой передышки, они размотали желтое полотнище, уже начавшее леденеть, и освободили от него Саньку. Колдырев развернул штандарт и показал его сгрудившимся на том берегу полякам. Редеющие утренние сумерки позволяли уже разглядеть яркое полотнище. В ответ раздались проклятия и брань, загремели выстрелы, а какой-то седоусый десятник, потеряв голову от ярости, послал коня вперед. Конь взломал копытами лед, прянул было назад, понимая, что всадник совершает безумие, но было поздно — стремительное течение Днепра затянуло в глубину и человека, и коня.

Четверо храбрецов были уже у стены, когда выстрелы послышались почти рядом. С западной стороны скакал на перехват венгерский конный отряд.

Последний из стрельцов присел на колено, вскинул длинную тяжелую пищаль, не спеша, без упора повел дулом, — и точным выстрелом свалил коня под скакавшим во главе отряда командиром. Двое всадников налетели на него, и это немного задержало остальных. Спустя несколько мгновений перед отважной четверкой распахивалась окованная металлом дверца Днепровских ворот. Со стены по венграм принялись стрелять, и те повернули назад.

— Мы уж думали, они вас всех порешат! — воскликнул Иван Довотчиков, проверяя, прочно ли задвинут засов. — Воевода уж сам на стене — ждет. Принесли?

— А то? — сверкнул улыбкой Григорий. — Вот он. Сейчас солнышко встанет, чтоб ляхам видней было, ну мы им его и покажем.

— Интересный у тебя удар! — сказал Фриц чуть позже. — Очень красивый.

— Ты про что? — не понял Григорий.

— Тот, которым ты поляка уложил. Элегантный! Где научился?..

— А, этот, — тут Григорий отчего-то смутился. — Этому меня во Франции научили. Один шпажист… Мастер и впрямь был превосходнейший.

— О, Франция! — одобрительно пощелкал языком Майер. — Хотя я французов и не люблю, но фехтовальщики из них и правда отменные, знаю нескольких. А как твоего звали? Вдруг мы знакомы.

Григорий прищурился, вспоминая полное имя, и медленно произнес:

— Граф де Бюсси. Долгое имя, красивое, помню. Шарль де Клермон д’Амбуаз граф де Бюсси. Вот как его звали. Знаком?

Фриц с сожалением покачал головой:

— Нет. Даже не слыхал о таком…

Когда солнце близилось к зениту, на Фроловской башне ударила пушка. В соборе зазвонили переливчато и как-то задиристо малые колокола. Это был сигнал всем, всем, всем: смотреть на башню.

На башне под торжествующие крики собравшихся осадных взвился королевский штандарт. Он был ярок как никогда — со всеми своими орлами, коронами, конными рыцарями. Просто горел на солнце.

Просто горел! Синее пламя охватило облитую крепкой водкой материю.

До этого гордое знамя польских королей целый час проболталось на веревках в прожарке над пекарней. Ради него даже пришлось подвинуть стрелецкие портянки.

Штандарт, полыхая, стал распадаться на темные лоскутья. Над ним пронеслась, сверкнув в лучах солнца, белая птица. Сокол сделал круг, крикнул, будто разделяя ликование смолян, и скрылся, растаяв в небе.

Отдѣлъ 7

Король и шут

(1610. Январь — апрель)

Смоляне всегда были храбры и тверды в вере.

Барклай де Толли

Вторая часть карты

(1610. Январь)

Января двадцатого, года одна тысяча шестьсот десятого от Рождества Христова.

…Говорил мне после того воевода, но не на исповеди, не то б как я про то написал? Говорил, что, покуда ждал воина Григория со товарищи из польского табора, сто раз раскаялся. Думал — на верную смерть послал их, а пользы от их гибели и геройства все едино никакой не будет… Да не так управил Господь! Двое из тех мужей отважных головы свои сложили, пули вражьи приняли. Но оставшиеся дело до конца довели.

Спрашиваю себя, благословил бы я их, приди они ко мне перед тем за благословением? Слава Тебе, Господи, что не пришли! Потому как нельзя благословлять на самоубийство. Но нельзя и не понять, какое дивное дело сии герои сотворили. Вскоре я увидал, как воспряли все в крепости, насколько поверили, что возможна наша победа, когда увидели знамя вражье, огнем пожираемое. А поляки в тот же день вновь принялись палить по крепости из пушек. Палили и палили, Бог весть, сколько ядер и пороху зазря перевели. Потому как пальбу учинили из одной лишь злобы, что их так люди наши опозорили. Наши пушки не отвечали польским, как если бы животное слон не стало бы отвечать маленькой брехливой собачонке.

Хуже становится в крепости с едой. Выдачу зерном приходится сокращать, соль на исходе. Но Господь и здесь подает Свою помощь. В округе объявились лесные люди, что громят и разоряют обозы польские. Во главе сих людей, как сказывали их посланные, монах-схимник. Он стар годами, согбен спиною, однако собрал отряд лесных людей, все они из здешних крестьян. Говорят, теперь таких отрядов даже несколько. Они забирают с тех обозов польских снедь и оружие, а потом, головой рискуя, привозят на санях к нам. Иные из них пали, с немалой дерзостью ширяясь перед самыми вражьими таборами, но дело свое продолжают, а нам от их привозов идет немалое вспоможение. Есть запасы зерна и в моих архиерейских закромах, однако открывать их рано — не приведи Бог, ежели что задержит подмогу от русского войска, на коею всем сердцем ныне уповаем.

…Михаил Скопин[87] разбил войска вора Тушинского и снял осаду с Троицы. Многия надежды возлагают русские люди на этого славного витязя! Ждем мы, что Скопин погонит врагов от Москвы, а после, как дождется просухи, придет под стены Смоленска. Ежели эти надежды сбудутся, то второй зимы, подобной нынешней, не будет. Об этом надо молиться, но и помнить, что очень часто надежды наши не сбываются, а испытания, ниспосланные нам за грехи, множатся.

Воевода полон уверенности, что в крепости есть тайный предатель, коий все время наносит нам урон. Недавно открылось, что осенний падеж скота был вызван не плохим и недостаточным кормом, но ядом. Кто-то отравил воду в одной из запруд. Счастье, что в то утро туда пригнали стадо, и коровы выпили все почти досуха. Некоторые заболели, некоторые вскоре издохли, но никому тогда не подумалось, что виной тому — яд. Однако тайное стало явным. Один из пастухов в тот день набрал кувшин воды, принес к себе домой и поставил в сенях, а после о нем забыл. Найдя его недавно, он не решился пить старую воду и налил в мису собаке. Оная же другим днем и издохла. Тогда-то пастух и вспомнил, когда и где наполнил кувшин. Узнав о сем, воевода приказал охранять запруды.

Прознать же, кто среди нас помогает врагам нашим, что за каверзы он задумывает, пока нет возможности. Думать можно на многих, но как проверить?

Дописав эти строки, владыка Сергий отодвинул стопу бумажных листов.

Он снова долгое время не возвращался к своим записям. Было не до того: зима приносила много тягот. Четверо священников погибли на стене, и теперь владыке все чаще приходилось самому приходить в дома к умирающим. Служил он по-прежнему ежедневно, и литургию, и всенощную.

Истовость пастыря имела еще одну причину, в которой он мог признаться только Богу. Грех большой лежал на архиепископе, грех осознанный и неотмолимый. В давний уже день, решительный день накануне сожжения посада это ведь он, желая пособить воеводе, понимая его правду и полагая, что как Спаситель возьмет на себя все грехи сомневающихся смолян, сотворил сие непрощаемое и великогрешное деяние.

Это он сотворил «чудо» мироточения.

Это он, перекрестясь, тонким шильцем протыкал левкас[88] и доску, прилаживал за иконой плоскую бутылочку с миро, пропустив из горлышка два лампадных фитилька — к глазам Казанской… Сергий не знал, что за такое бывает, ни в одной из его книг подобный грех не был и не мог быть упомянут.

Тогда ему казалось, что так нужно — во имя благой цели. Что иначе не вдохновить смолян на защиту Веры и города. Что пусть грех этот лично на нем и ляжет — но знать он будет, зачем и во имя чего согрешил. Муки совести оказались много страшнее, чем ожидал владыко. И чем более мужества и стойкости показывали смоляне, тем более страдал Сергий. Тем более понимал, что сотворил он этот страшный обман излишне, что и без того готовы были смоляне стоять за Веру. Значит, в них Вера и была, хоть и сокрыта за суетами мирскими, а вот напротив, в нем — пастыре Божьем — в нем-то оказалось ее менее всего. Обманул он, выходит, и людей, и совесть свою. Он понимал, нельзя ему отныне рассчитывать на милосердие Господа… только бесконечная тяжкая служба могла, нет, не искупить — но хотя бы отвлечь его от страшных мыслей…

«Пресвятая Троица, помогай нам», — привычно прошептал архиепископ.

Каждый день, каждый час он видел, что не может проявить слабины на людях, видел как востребованы смолянами его вера в победу и его духовная бодрость.

В конце декабря Шеин сообщил владыке отрадную весть: по весне он собрался, наконец-то, выдать замуж свою своенравную племянницу. И не за Андрея Дедюшина, который годами ходил в ее женихах. Сердцем неприступной красавицы завладел дерзкий похититель королевского штандарта — Григорий Колдырев. Сплетничали, впрочем, что и не только сердцем, но досужих разговоров архиерей не терпел. Когда Григорий и Катерина, сразу после Рождества, а, стало быть, и окончания поста, пришли к нему в храм для обручения, он совершил обряд с особой торжественностью. Это, конечно, не сожжение вражеского знамени, но тоже поднимет боевой дух: как же — осада, война, кругом смерть, а люди вот обручаются, собираются под венец! Значит, все еще будет хорошо, значит, нужно и можно надеяться.

Не знал владыка, что этому обручению предшествовал серьезный разговор. На другой же день после своего ночного подвига Колдырев явился к воеводе и попросил руки Катерины. Шеин выслушал его невозмутимо. Потом сказал:

— Просьба твоя мне по душе. Суди сам: девке двадцать шестой год, а она все замуж нейдет. Давно б в монастырь отправил, да какая из нее монахиня? А тут и она согласна, да не то согласна — рвется с тобой под венец!

Колдыревская всегдашняя улыбка, последнее время не сходившая с его лица, растянулась прямо-таки до ушей:

— Значит, можно венчаться?

— Обручайтесь сразу после поста, — сказал Михаил. — Но вот что… давай-ка свадьбу сыграем после Пасхи. На Красную горку.[89] Уж четыре-то месяца, чаю, подождете?

— Целых четыре месяца! — воскликнул Колдырев. — Да это ж целый век! Что ж так, воевода? За что казнишь?

Михаил подмигнул и хлопнул Колдырева по плечу:

— Не скажи. Не казню — доверие выказываю. Раз у вас все честно, и Катька — то, знаю я, и ценю — тебе спасибо, в честных девках пока ходит…

Григорий покраснел до кончиков ушей…

— Не она, не боись, то мне Лаврентий доложил, — воевода хохотнул в бороду, — то пускай, он продолжил, — и люди это увидят. Спешат под венец, когда грех небольшой да живот большой покрыть надобно. Но если греха не было, так надо все, как положено, делать. Пусть между обручением и свадьбой, если не полгода, так хотя бы четыре месяца пройдут.

— Но, Михал Борисыч! — Григорий прилюдно воеводу всегда величал по-старому, по имени отчеству и с легким поклоном, но с глазу на глаз либо при близких мог запросто назвать по имени. Однако тут он, ошалев от воеводиной осведомленности, потупившись в пол, перешел на просительно-извинительный тон. — Михаил Борисыч, помилуй! Ждать я бы смог, сколь надо. Но война ведь!

— Вот то-то и оно, что война, — словно удивился его непониманию очевидных вещей Шеин. — А такое событие, как свадьба, да в воеводиной семье — это сейчас не частное дело — его особо людям нашим нужно показать. Может, за это время к нам помощь подойдет, так пир на весь мир закатим. Ну, а если еще осада будет длиться, так тем более, нужно найти, чем людей возвеселить, дух поднять, сердца порадовать. Зима минет, хоть немного, да легче станет. Ляхам назло из днепровских ворот всей свадьбой выйдем, споем да спляшем! Днепр к апрелю, если и не вскроется, то уж прочен лед не будет, им к нам будет быстро не подобраться. Вот пускай и повизжат от злости.

Колдырев не обиделся, поняв, что Михаилу столь понравилось, как приободрились смоляне после сожжения королевского штандарта, что теперь он собрался превратить самый радостный для него день в новую издевку над врагом.

Что ж, он, в конце концов, на то и воевода. «А хотя что это я, — тотчас укорил себя Гриша. — Эти-то три месяца живу же, как монах, и ведь, покуда с Катей не обнялся, и не вспоминал о женской ласке. Правду когда-то мне говаривал покойный батюшка Дмитрий Станиславович: война в жизни все заменяет… А если кому и на войне невтерпеж, так это со страху».

Обручение, состоявшееся в Мономаховом соборе, они отпраздновали скромно — и стол уже особо накрыть было нечем, да и людей, занятых ежедневным несением службы, нельзя было надолго от дел отрывать. В воеводской избе собралась только семья Шеина, пришли Горчаков, Лаврентий Логачев, несколько наиболее близких воеводе стрельцов и, конечно, Фриц и Санька. Последним, неожиданно для всех, явился Дедюшин. Принес в подарок туесок меда, чем очень всех обрадовал. Стол был беден: хлеб, сушеная рыба, квас да капуста — свои собственные немалые запасы воевода еще месяц назад сдал на общий склад для пропитания осадных людей.

Раз, когда они жили еще в палатах, Евдокия, хлопоча по хозяйству, попросила Григория принести из сушила соли — никого из слуг под рукой не оказалось. Фриц увязался с ним и был поражен обилию сушеной и вяленой рыбы. С потолка свисало с несколько дюжин огромных рыбин — эту семгу так и называли «вислой», беремени-вязанки щук и лещей, пучки вязиги… Стояли раскрытые мешки с пластями — тонкими сушеными кусочками — лещевыми, язевыми, щучьими, стерляжьими. Тут же в кадках были снетки и — отдельно — всякий сущ, мелкая сушеная рыбка.

— Зачем столько рыбы, Григорий? — спросил немец.

— А это еще не все! В леднике должны быть и осетры длинные с Волги, и бочки судачины, лещевины, щучины, семги, черной икры…

— Григорий, я понимаю, вы готовились на случай осады. Но почему вы запасли только рыбу? Я хочу колбасу, я хочу мясо.

— Извини, Фриц, мясоед у нас только пятьдесят один день в году. Но, поверь, как сварит Евдокия кашу с рыбной головизной, ты забудешь всю колбасу Германии.

Теперь о той каше каждый день можно было только мечтать. Правда, и Горчаков сделал царский подарок — притащил полбочонка вина — все, что осталось от его некогда богатого погреба. Хлеб с медом и доброе вино — как-никак, стол все же получился праздничный. Да и по осадному времени лучше всего для любого стола подходило монастырское правило: «Что ти поставят, о том не роптати».

— Ты прости меня, Григорий! — Дедюшин первый подошел к Колдыреву. — Мой грех: как увидал я, что ты со своими людьми к Днепру крадешься, я Бог знает, что возомнил! А что донес на тебя…

— Так и я бы на твоем месте донес… — Григорий испытывал отчаянную неловкость: как бы там ни было, но он увел у Андрея невесту. — Ты все правильно сделал, и молодец, что шум не поднял: не то забегали бы наши с факелами, стрелять начали — тут уж нам нипочем было б в польский табор потихоньку не пройти.

Катерина тоже смутилась, увидав бывшего жениха. Но он так сердечно и просто ее поздравил, так искренне уверял, что желает счастья… Как тут было сердиться!

Фриц по случаю рассказал историю сватовства своего приятеля-офицера где-то в Европе… Григорий переводил:

— Кавалер сей добивался благосклонности своей милой, но она не отвечала ему взаимностью… В конце концов просто перестала его пускать в свой дом… Тогда он раздобыл где-то петарду и взорвал запертые двери… Он ворвался в дом с криком «Город взят!», но увидел… Но увидел, что его суженая стоит у раскрытого люка в пороховой погреб с двумя заряженными пистолетами… с твердым намерением пустить их в ход в случае необходимости… Бедняга ретировался, а потом женился на скромной вдове, которая в конце концов так его затретировала, что он прятался от нее на чердаке. Так поднимем сии кубки за то, дабы те, кто предназначены нам небесами, и на земле разделяли наши склонности!

Отмечали обручение недолго: Михаил спешил совершить обход часовых — в особенно темные, безлунные ночи он всегда делал это сам. Да и Григорию с Фрицем в этот вечер предстояло заступить на стражу.

Друзья шагали к Крылошевским воротам в приподнятом настроении. Фриц радовался за товарища:

— Тебе теперь легче будет воевать, легче переносить все тяготы. Ах, если б я по весне ждал свадьбы, то знаешь, наверное, все время пел бы и танцевал!

— Вы, немцы, сентиментальны.

Гриша глянул на друга поверх поднятого торчком воротника полушубка и подмигнул:

— А что, твою-то свадьбу когда отпразднуем?

— Мою?! — почти возмутился Фриц. — О чем это ты?

— Да как же, о чем? — продолжал веселиться Гриша. — Неужели думаешь, что я слепой? Ты у нас не хворый, пожалуй, здоровее меня будешь, слава Богу, не раненый, не калеченный, а все вокруг лекарки нашей вьешься. Как ты знаешь, amor tussisque non celantur![90]

Фриц вдруг густо покраснел и пробормотал:

— Да я и не скрываю, вот еще…

Тут Григорий разом стал серьезным. Он остановился и за плечо развернул Майера к себе. Заглянул ему в глаза и сказал негромко:

— А теперь, друг мой Фриц, признавайся. Да как на духу. Я-то тебе верю, но вот поверит ли Лаврентий?

— Не понимаю? — насторожился немец.

— А я объясню, — охотно кивнул Колдырев. — Ты образован, ты знаешь латынь и даже не шибко известные латинские пословицы. Так?

— Да что ты ко мне пристал? — возмутился Фриц. — Ну, знаю. И что?

— А то, что ты во время нашего с тобой знакомства уверял меня, будто ты никакой не студент, а профессиональный военный.

— Ну и что? — повторил Фриц, пряча глаза. — Что, военный не может знать латинские поговорки?!

— А почему те «патриции» в Кельне кричали, что тебе не место в университете и чтобы ты убирался оттуда. Почему?

Фриц глубоко вздохнул и снял руку Григория со своего плеча.

— Какой ты внимательный стал, Григорий… Видно, у Лаврентия учишься… Ну что ты хочешь знать? Что я тебя обманул? Да какой то обман! Отец настоял, чтоб я стал студентом… Он хоть и оружейник, но сам войну люто ненавидит, такой вот парадокс… Ага, я и такое слово знаю. Так вот. И когда меня ранило у шведов, он потребовал с меня клятвы, что я возьмусь за ум и пойду учиться… Ну, я и дал обещание отцу. А только приехал в Кельн, сразу столкнулся с этими «патрициями»… Ну и слово за слово, стишок за стишок… В общем, не сдружились мы. Так что — пришлось снова в солдаты податься. А отец все думает, что я в профессора готовлюсь. Получается, папеньку я того… обманул. Нарушил сыновью клятву. Доволен? Веришь?

Григорий пожал плечами:

— Верю. А что делать. Пошли.

И они снова двинулись к Крылошевским воротам.

— Так и что там со свадьбой-то? — напомнил Григорий о предыдущем разговоре.

— Ты о Наташе?! — Майер сбился с шага и замер. — Что ты, Григорий! Это же просто доверчивая маленькая девочка…

— Не так уж она мала — шестнадцатый год. Бывает, и моложе замуж выдают.

Фриц покраснел, причем явно не от мороза. Они снова пошли по скрипящему снежку.

— Выдают, верно. Но я другого исповедания.

— Правильнее сказать, другой конфессии — слыхал, ученый муж, такое слово? Но ты же христианин. И я давно хотел тебя спросить: что ж не примешь православие, раз за православных воюешь? Не наемник ведь. Можно сказать, сам к нам пришел.

Майер посмотрел на друга очень серьезно, но потом улыбнулся:

— Я об этом думаю. Но пока не решил. Мне всегда казалось, что верующий я так себе… Оказывается, нет, и этот вопрос для меня куда сложнее, чем я мог думать раньше. А Наташа, если уж хочешь знать, мне очень нравится… Только я ее — и пальцем не трогал.

— Не понял, ты на что, брат, намекаешь? — заершился Григорий.

Тут позади послышался скрип снега, и молодые люди обернулись. Слегка запыхавшись, подбирая припорошенный изморозью подол шубы, их догонял Лаврентий.

— Боярин! Григорий Дмитриевич! — Логачев остановился, тем самым вынудив остановиться и обоих друзей, уже почти подошедших к воротам.

— Что такое? — удивился Григорий. — Мы забыли выпить еще по чарочке?

— Не о том дело, — отмахнулся Лаврентий. — Григорий Дмитриевич, дозволь пару слов с тобой поговорить.

Это «дозволь поговорить» почему-то едва не вывело Григория из себя. Надо же, кротости-то сколько! Как будто кто-нибудь в крепости, исключая разве что воеводу, откажет Логачеву в разговоре! Подозревает его в чем-то прыткий сокольничий? Ну, и пускай себе. Однако начать дерзить человеку, который полчаса назад сидел за праздничным столом, поздравляя его с обручением, Гриша тоже не мог.

— Фриц, ты поднимайся на стену один, — попросил Колдырев друга. — Надо отпустить стражников. А я вскоре за тобой. Так об чем разговор-то, Лаврентий Павлиныч? — Григорий с трудом припомнил, как величают Логачева по отчеству.

— Видишь ли, боярин, — видно было, что такое обращение сильно польстило сокольничему. — Видишь ли… Давно хотел спросить у тебя, да до поры не спрашивал… Потому как не до конца тебе доверял.

— А теперь, значит, доверяешь? — сам не зная, почему, Григорий удивился. — После штандарта, так, что ли?

— Да нет! — усмехнулся Лаврентий. — После того как узнал, что вы с Катериной на Красную горку венчаетесь.

Григорий удивился еще больше.

— А при чем здесь Красная горка?

— Да так, ни при чем… Только, видишь ли, у меня на то — особый взгляд. Если человек с девкой честен, едва ли не честен в чем другом. Тут-то легче всего украсть и невиноватым остаться.

Колдырев хмыкнул и пристально глянул на Логачева. Вот, оказывается, как! У беспощадного Лаврентия, к коему, как все говорят, не дай Боже попасть в подвал, у него свое есть понятие о чести и честности. Интересно…

— Красиво говоришь, — сказал Григорий. — Однако, прости, мне все же на стражу заступать надобно. О чем спросить-то хотел?

— Да только лишь о том, куда все же кинжал твой делся? Ну, тот, что у тебя стрельцы отобрали, когда ты, сломя голову, к Смоленску скакал, да тебя наши ребята остановили и к воеводе отвели. Опосля того, как Михайло Борисович приказал тебе тот кинжал вернуть, стрелец вороватый вскорости погиб. Вот я и спрашиваю: вернул он тебе кинжал-то?

Григорий вздохнул:

— Мне бы сразу понять, о чем речь поведешь, Лаврентий Павлиныч. Никак этим самым кинжалом гонца, что к тебе из Москвы прибыл, и закололи?

— Им.

— Понятно. Нет, не возвращал мне его стрелец. Каялся, винился, просил воеводе не доносить, что приказа его не выполнил. Я и не донес.

Глаза Логачева пронзительно блеснули.

— Так куда ж этот сукин сын, не тем будь помянут, дел его, коли тебе не возвращал?

Колдырев развел руками:

— Да кто ж его знает! Клялся, что в тот же день кому-то на торге продал.

— Кому?

— Не сказал. Но, сам понимаешь — вещица была недешевая. У бедняка на нее деньжат не хватило бы… А, с другой стороны, стрельцу, может, просто выпить хотелось. Вот и отдал за бесценок…

Со стены, куда вскоре поднялся Григорий, хорошо видны были огни двух польских таборов, и друзья принялись, как нередко делали, угадывать: что говорят сейчас вон у того костра? А у того? Им нравилось потешаться над поляками, предполагая, как они проклинают тот день и час, когда подошли к этому ужасному городу, как шепотом дивятся глупости своего короля, который все еще торчит здесь, угробив едва ли не треть войска, но не желая идти на Москву, куда уже выдвигается армия Скопина-Шуйского. Вот снимет Михаил Васильевич осаду самозванца и его польских людишек с Москвы — хрен-то что королю светить в России будет. А то ведь, мерзавец, чего надумал — сына своего посадить на русский престол!

— Он этого Владислава Сигизмундовича, — Фриц произнес имя-отчество королевича по-русски, — уже на шведский трон сажал. Не вышло, отказали ему шведы. Я в этом, если честно, разобраться так и не смог, но шума в Стекольне, — Стокгольм Фриц тоже назвал по-русски, — тогда было много. Неудачный королевич. Да и сам король-то, небось, уже подумывает, не пора ли сворачивать лагеря.

— Наверняка подумывает, да плохо ты поляков знаешь, — сказал Григорий. — Гонор мешает. Как же, как же, его-то великая армия и не может взять одну-единственную крепость! И это силами превосходя нас, уже верно в дюжину раз?! Ну, никак он с тем смириться не может!

…Колдырев и представить себе не мог, до чего он был прав в этом высказывании. И прав именно в эту минуту.

Именно в эту минуту его королевское величество Сигизмунд Третий Ваза сидел в деревянном домике, сменившем его прежний шатер. Глядя на бокал, наполненный совсем не водой, но тем, к чему еще так недавно его величество давал себе зарок не притрагиваться, он разговаривал сам с собою:

— Не нужно было… Нет, не нужно было осаждать этот проклятый город… Не нужно было застревать здесь на всю зиму. Не нужно было гробить такое количество моих храбрых воинов ради этой проклятой крепости с ее проклятыми непробиваемыми стенами, непроходимыми воротами и гарнизоном проклятых злобных упрямцев.

Даже этот чертов черный орел над башней усмехается надо мной обеими своими уродскими головами. Будь проклят тот день, когда я решил штурмовать стену, будь трижды проклят тот день, когда встал здесь осадой, будь четырежды проклято мое упрямство!

Из-за всего этого нам пришлось пережить позор, которого еще не знал ни один польский король: дикари похитили королевский штандарт и спалили его на крепостной башне под радостный визг всей своей дикарской крепости! «Смоленск»! И впрямь ад, пекло!!! Мне доносили, что мои же воины смеялись надо мной… Ну, и как теперь стерпеть это?! Как теперь снять осаду и уйти? Это уже невозможно! Теперь или нам всем здесь сложить головы, или все-таки сровнять крепость с землей! Из Риги обещают прислать мощные пушки, способные пробивать даже такие стены, как эти. Так ли это? Господи, что за невероятные здесь стены!

Неужели эту крепость и в самом деле строил русский?! Не может быть, чтобы обошлось без итальянцев. Московиты одни бы не справились… Эти схизматики?! В голову приходят такие дикие мысли, что я начинаю их бояться! Mater Dei, ora pro nobis…[91]

Его величество говорил все это, пару раз запив особенно горькую мысль венгерским фужером водки, так, что в конце концов, стал слегка заикаться.

Лагерь уже спал, лишь время от времени до короля доносились возгласы часовых, окликавших друг друга. После недавнего дерзкого похищения ввели правило: часовые должны постоянно перекликаться, чтобы знать наверняка, все ли они живы и все ли на своем посту.

Но вот с другого конца королевского стана долетели совсем иные звуки. Тишину нарушили веселые пьяные голоса.

Сигизмунд знал, откуда доносятся эти возгласы. Еще осенью предприимчивая содержательница веселого дома из Орши, прознав, что польская армия застряла под Смоленском, привезла сюда полтора десятка девиц, поставила шатры и стала за приличную плату развлекать отважных воинов.

Недостатка в желающих не было, тем более что «веселые шатры» исправно снабжали дровами, там было тепло, а вино и ласки искупали некоторые походные неудобства.

Его величество, разумеется, не возражал против появления в его лагере такого заведения. Это развлекало солдат, и хорошо.

Как христианский монарх — к тому же недавно женатый — Сигизмунд в походе строго хранил верность супруге. Однако, из любопытства он выяснил стоимость услуг в веселых шатрах. Пообедать с девушкой стоило два злотых, переспать — четыре, полное обслуживание, включая ужин и ночь, — семь. Шведская половина Сигизмунда взвилась от возмущения: должна быть скидка, а не наценка! Кто же так делает дела!

Но пани Паскуликова, конечно, свое дело знала лучше: после ужина с вином вместе со смазливой девицей кто вспомнит о лишнем злотом! И расценки она установила точно такие же, как в Париже (о чем любила упоминать), исходя из того, что один злотый равен трем серебряным франкам. Другую валюту она тоже принимала — по своему собственному обменному курсу…

Деньги, деньги, сколько зла вы приносите миру… Между прочим, прогуливают сейчас наемники не какие-то абстрактные золотые кружочки, а его конкретную казну — получается, он, король, оплачивает их развлечения монетами с собственным изображением на аверсе. И того не знают, дрянные похотливые людишки, что монеты эти у него скоро кончатся… «Сольде», говорите, плата, жалованье? Оттого, говорите, вы и солдаты? Посмотрим, что скажете, когда золотые кружочки у вашего короля иссякнут.

Выпив еще, король постарался не слушать доносившийся до него веселый шум и сосредоточился на той же неотвязной мысли: что же, в конце-то концов, держит его под Смоленском? Теперь, понятное дело, — гнев. Не отплатить смолянам за чудовищный удар по королевской гордости, надругательство над знаменем, теперь уже нельзя.

Но есть и еще одна причина. О ней, кроме самого короля, никто не знал.

Сигизмунд достал плоскую ореховую шкатулку, отцепил от одного из своих перстней крохотный серебряный ключик и вынул то, что было, как он теперь понимал, не последним поводом оставаться возле треклятого города.

Король развернул на столе кусок пергамена величиной в две ладони и вновь вгляделся в непонятные линии, крестики и оборванные строки, которые имели бы смысл, будь этот пергамен целым. Но это лишь часть. Часть карты, которую ему отдал человек из Смоленска.

Если правда то, что этот человек сказал про предназначение таинственного документа, тогда… Тогда, возможно, вся эта цепь событий — и несколько дней штурма, и война огня и пороха в подземных переходах, которую раз за разом выигрывали упрямые дикари, и тяготы бесконечной осады — все это переставало быть столь бессмысленным. Если маленький желтоватый кусочек действительно можно соединить с другими, и все вместе они станут единой картой, а эта карта — указателем к совершенно определенной цели, тогда…

— Ваше королевское величество…

Сигизмунд, хоть и захмелевший, не забыл перевернуть пергамент тыльной стороной вверх.

— Войди.

На пороге, впустив в комнату клубы морозного пара, возник адъютант короля, пан Збигнев Сташевский.

— Ваше величество, у меня сообщение.

— Я догадался! — с раздражением воскликнул король. — Иначе ты не стал бы беспокоить меня среди ночи.

— Я увидел свет и подумал, что ваше величество еще не спит…

— Спал бы. Но гуляки из веселого заведения нынешней ночью разорались как сумасшедшие! Клянусь, я в конце концов прикажу, чтобы эта жидовка из Орши перенесла свои шатры в другой лагерь. Пусть убирается на ту сторону реки! Мало того, что ее девки принижают боевой дух моих воинов, так от них еще и шум каждую ночь… Ну, что у тебя, Збышек?

Адъютант кашлянул немного смущенно, потом усмехнулся:

— По правде сказать, мой король, я сегодня тоже побывал в одном из веселых шатров. Но если б я там не был, я не узнал бы очень интересные вещи.

— Какие? — Сигизмунд вдруг почувствовал, что услышит нечто серьезное: слишком уж загадочен был голос адъютанта.

— В этом шатре, вы, конечно же, этого не знаете, мой король, там висят занавески… Перегородки, так сказать. Так вот, я на славу поразвлекся с одной пухленькой кралечкой, а потом немного утомился и задремал. Она, кажется, тоже заснула. Разбудил меня шум, который послышался за занавеской — всякие там шлепочки, чмоки, охи, ахи… Ну, то, что обычно и бывает… Потом между моим соседом и его кралечкой начался разговор, вернее сказать, говорил он, а она только смеялась и взвизгивала — должно быть, он говорил, но и делал свое дело…

— Что он делал, я понимаю! — не выдержал, наконец, его величество. — К черту подробности.

— Сейчас, мой король! Сейчас о деле! — заторопился Збигнев. — По голосу и по дурацкому акценту я узнал нашего пана инженера. Ну, этого француза, которого русские однажды взорвали, а он не разбился.

— Не разбился потому, что ему положено уметь летать, — усмехнулся король. — Где, кстати, писарь? — Король рассеянно огляделся. — А черт, дрыхнет как и все. Один я за всех работаю по ночам. Ладно, если б ты, Сташевский, хоть немного знал французский, то понял бы мою остроумную шутку.[92] Ну, короче, так что же? Наш француз выболтал шлюшке из Орши все наши военные тайны? Которых он и так не знает?

— Сперва он болтал то, что всегда болтают верхом на продажной девке. Какие он ей подарит бусы, какое кольцо, ну, и все такое. Пан инженер был пьян в хлам! Краля хихикала, взвизгивала, ну и так далее. А после этот Рене вдруг да и говорит ей: «Зря смеешься, милая! Я — всего-навсего инженер, это правда. Но скоро я буду самым богатым человеком на земле!» Девка снова: «Хи-хи, ха-ха!» А он ей: «У меня есть карта… То есть, кусочек карты. Но я обязательно найду остальные кусочки, и вот тогда… тогда в моих руках окажется сокровище, которое сделает меня богаче Гаруна аль-Рашида! Слыхала про такого?»

Теперь Сигизмунд слушал адъютанта, впившись взглядом в его лицо. Их величество даже протрезвел от напряжения. Неужели не зря он именно сейчас извлек из шкатулки этот самый пергамен? Неужели судьба все-таки посылает ему нежданный подарок, вознаграждение за все, что ему пришлось вытерпеть в этой проклятой Московии?!

«Боже! — тотчас осадил себя их величество. — Я подумал — „В Московии?!“ Но это же моя земля! Польская земля, захваченная варварами… Нет, просто с ума можно сойти от всего этого…»

— Ко мне инженера! — рявкнул король, поворачиваясь к адъютанту всем корпусом и от этого едва не опрокинув кресло. — Сейчас же ко мне!

— Боюсь, он уже храпит в этот самом шатре, — ухмыльнулся Сташевский.

— Ничего! Пускай его окатят холодной водой.

— Да… Но он, верно, и не вспомнит спросонья, о чем говорил шлюхе.

В ответ его величество так двинул кулаком по столу, что одновременно опрокинулся фужер с водкой и упал подсвечник. Растекшаяся по столу жидкость вспыхнула синим пламенем, бросив зловещие блики на залившееся краской лицо Сигизмунда.

— Поверь мне, Збышек, наш палач сумеет освежить его память. И он вспомнит и то, что говорил всем продажным девкам за всю свою жизнь и, уверяю тебя, многое-многое другое!

Король оказался прав. Палачу оказалось достаточно просто продемонстрировать мсье Рене Луазо инструменты своего зловещего ремесла, и второй кусочек желтоватого пергамена оказался в руках короля и был соединен с первым.

— Ничего, я вознагражу тебя! — пообещал Сигизмунд рыдавшему у его ног инженеру. — Я тебя щедро вознагражу. Ты все равно не смог бы ни унести, ни увезти ничего из того, что там бы нашел, дуралей! А так, с твоей помощью, мы вознаградим себя за все страдания, перенесенные возле стен этого проклятого города. Мне нужны недостающие части карты, и ты поможешь их найти! Но уже и из того, что есть, — тут он пристально всмотрелся в лежащую перед ним половинку чертежа, — уже из того, что есть, я могу сделать одно важное заключение. Очень, очень важное…

Следующим же вечером к королю тайно провели человека, закутанного в широкую шубу с бобровым воротником. Воротник прикрывал его лицо, и даже пан Сташевский, проводивший пришедшего в домик короля, не смог рассмотреть его черты.

— У меня добрые вести, мой друг! — проговорил Сигизмунд, когда они остались вдвоем. — Я по-прежнему не могу найти то место, о котором мы с тобой говорили. Зато теперь уже точно могу вычислить, где этого места нет. И наши с тобой интересы не пострадают, если мы приведем в действие план, который у меня был с самого начала. Посмотри-ка на карту.

Человек в бобровой шубе склонился над столом, провел пальцем по сложенным вместе кускам и довольно хмыкнул.

— Да. Да, пан король. Теперь план осуществим. И у меня тоже есть, чем вас порадовать.

— Чем же? — Сигизмунд пристально глянул в лицо своего гостя, теперь воротником не закрытое.

— Я знаю, где третья часть.

— Вот как!

— Да. Но для того, чтобы ее взять, нужно войти в город. И вы в него войдете. Скоро. Обещаю.

— Надеюсь, надеюсь, мой храбрый друг! Но ты не сказал мне…

— Третья часть у воеводы Шеина. Так что взять ее можно будет только вместе с ним. А его — только вместе со Смоленском.

Пороховой погреб

(1610. Январь)

По зимней дороге, меж сугробов, в которых тонули ели, уныло тащился обоз. Под рогожей, укрывавшей пошевни, круглились бока мешков. Лошадей вели под уздцы понурые крестьяне. Два фуражира-гусара гарцевали впереди обоза. Обоим явно было не по себе.

— Хорошо вот так летом ехать по дороге, обсаженной ветлами, — мечтательно сказал один другому. — И вокруг — ухоженные польские поля…

— И хутора на пригорках, — в тон товарищу вздохнул второй.

— Да-а. А в хуторах — огоньки… Хочу домой, в Польшу.

— Кто же не хочет? Чертов Смоленск.

— Чертов ротмистр. И зачем он брал у короля лист пшиповедны, звал нас в товарищи?

— Чертов немец. Если б не он тогда в Вильно, были бы мы с тобой сейчас капитанами, сидели бы в теплом шатре пани Агнешки.

— Чертов мороз.

— Чертовы мужики. Так и ждешь, что они запустят тебе чем-нибудь заточенным в спину. Бр-р.

День близился к закату. Крутом стояла тишина, только снег скрипел под полозьями. Где-то за темной бахромой елей что-то зашуршало, треснула ветка.

Оба гусара вздрогнули.

— Лешек, а ты слышал про шишей? — поежившись под меховым плащом, гусар вновь прислушался. — Фу, какое мерзкое ощущение! Точно кто-то крадется там, за деревьями… А ведь на самом деле это всего лишь снег падает с ветвей.

— О, Матка Боска, это еще что?

Прямо на голову гусарского коня, невесть откуда взявшись, вдруг упала птица. Сокол, но с совершенно необычным, почти белым оперением. Вцепившись когтями в заплетенную косичками конскую гриву, он раскинул крылья и пристальным взглядом золотистых глаз уставился на поляка.

— Нечистая сила! — ахнул тот и, неловко выхватив палаш, чуть было не отсек ухо своему скакуну.

Но сокола уже не было — он исчез. Не улетел, а именно исчез, будто растворившись в воздухе. Зато на дороге, прямо на пути обоза, появилась черная человеческая фигура. То был согбенный старик в длинном тулупе, с белыми, будто снег, прядками волос, свисавших из-под клобука с вышитым на нем крестом.

— Монах? — Лешек изумился этому едва ли не больше, чем только что явившемуся и пропавшему соколу. — Откуда он здесь? Эй ты, пошел прочь!

— Пошел, старик! — крикнул и Ежи.

Но схимник стоял посреди дороги и не думал с нее сходить.

Оба гусара, как по команде, пустили коней рысью, согласным движением рванув из красиво отточенных кожей и серебром деревянных ножен палаши.

Но они не успели. Широкий черный тулуп распахнулся, и в обеих руках отшельника появились старинные пистоли с зажженными запалами. Он распрямился во весь рост.

Два выстрела слились в один. Гусарские кони, потеряв всадников, со звонким ржанием прянули на дыбы, но их живо подхватили под уздцы выскочившие из-за деревьев люди. Их было с десяток. Иные, как и говорили гусары, были вооружены рогатинами, но у большинства имелись сабли и топоры.

— Славно ты их, отче! — воскликнул светловолосый богатырь, помощник предводителя Прокл. — Ну вот, еще две сабли в отряде.

Он ткнул острием клинка в мешок на ближайших санях, и из него потекла палевая струйка.

— Опа! Глянь — овес!

Отшельник опустил дымящиеся пистоли, крякнул удивленно…

— Надо же! Разогнуло! — только и выдохнул он.

К партизанам подошли крестьяне что сопровождали обоз. Поклонились, потом старший из них, рыжий, как пламя, мужик лет сорока, спросил:

— А вы кто ж будете, добрые люди?

— Это хорошо, что для вас мы добрые! — рассмеялся Прокл. — Лесные люди мы. Шишами нас зовут.

— Слыхали, слыхали. А еще сказывали, будто старшим у вас бывший воевода царев, смоленский дворянин Порецкий. Так ли?

Товарищи отшельника удивленно переглянулись, но он сам улыбнулся в бороду, при этом с удовольствием поводя плечами, наслаждаясь давно забытым ощущением — прямой, как в юности, спиной.

— Вот она, молва-то! Сколько лет, как я от мира ушел, так она на проезжей дороге меня догнала… Правда это, добры люди. Правда. Был я некогда дворянином Порецким. А вы как то прознали?

— Так мы ж из твоих мест, отче! — рыжий мужик разулыбался, оказавшись еще и щербатым на два передних зуба. — Кто-то из наших стариков тебя с твоими храбрыми людишками встретил на дороге да признал. Вот молва-то и пошла. А что же, нас ты к себе в отряд не возьмешь ли?

— Возьму, коли не боитесь. Нам люди надобны. Не только мы ляхов бьем, случается, и они нас гробят. Господи, помилуй… А ты, Прокл, чего с мешками развоевался? Бери-ка шапку и собери все до зернышка. В крепости голодают, а ты тут дорогу кормишь.

Под утро, пока еще не рассвело, сани с польским провиантом вкатились в Днепровские ворота. Ночью вылазные люди встретили обоз выше по Днепру. На этот раз пробиться удалось, но на блестящем днепровском льду остались тела и крестьян, и стрельцов.

Шеину доносили, что к польскому стану подтягиваются новые войска. В двух лагерях, не тех, что за Днепром, но по другую сторону крепости, началась оживленная работа, лошади волокли бревна, стучали топоры, суетились люди. Издали, с высоты крепостных башен, они походили на муравьев.

— Что думаешь, Гриша? — спросил Шеин Колдырева, который теперь неизменно участвовал во всех его военных советах и в свободное от вылазок, разведки и стражи время чаще всего бывал при воеводе. — Что там они опять затевают?

— Надо думать, к приступу новому готовятся, — мрачно ответил Григорий. Он вглядывался на ту сторону до рези в глазах, пытаясь что-то разобрать подробнее, но не получалось.

— Не скажи, на стены они больше не полезут, — задумчиво проговорил Михаил. — Если приступ, то как-то по-иному будут действовать… А что, коли они из Риги эту свою пушку здоровенную подогнали… эту, как ее, проклятущую… кулеврину, что ль? Ну, чтоб стену пробить? Может такое быть? Лаврентий!

Логачев, стоявший на площадке Коломенской башни чуть позади остальных, тотчас выдвинулся вперед и ответил:

— Никак такого быть не может, Михайло Борисович. Я бы знал. Может, и нет у короля никакого плана — просто строят новый табор.

— Да ты всегда все знаешь… Насчет кулеврины уверен?

— Оба глаза даю. Мои соколы нынче с лесными людьми воеводы Порецкого, ну отшельника, все время связь держат. Они все дороги блюдут. Такое чудище, как эта их калибрина, и не по всякой дороге протащишь, да и сопровождать ее будет, надо думать, целая хоругвь. Так что заметили бы. Отшельник просил тебе передать: ежели ему пороху выделить, так они, может, и взорвут эту пушку по дороге. Своего у них не хватит.

— А вот эта мысль мне нравится! — рассмеялся Михаил. — Надо ж, как у нас с этим старцем-воеводой головы схоже работают… Может, будь он здесь, он бы подсказал и что Сигизмунд затевает? Думай, Лаврентий, думай. Ведь затевает король что-то новенькое!

— Я буду сказать, что такое затевать король! — подал голос Фриц, поднявшийся на башню позже других, а потому не сразу замеченный Шейным. При прямом обращении к воеводе Фриц почему-то всегда, видимо по врожденному немецкому уважению к вышестоящему начальству, начинал нервничать и путаться в русской речи.

— О, главный стратег явился! — весело воскликнул Михаил Борисович и повернулся к немцу. — Ну и что тебе думается, Фриц Францевич?

Майер улыбнулся. Ему нравилось изменившееся отношение воеводы. Тот уже не просто признавал его за своего, но постоянно выказывал ему на людях особое уважение.

— Я думать, што король польский будет делай новий подкоп! — ответил Фриц на вопрос воеводы. — Другой, как биль осень. Я видель, какой войск к ним подходиль. Много германский зольдат, ландскнехтен. Они карашо умеет делай подкоп, умеет делать подземний галерей, тоннель. У король есть этот инженир, он мошет карашо сделай много коридор, в разний сторон. У него есть много… Гриша! Как есть аус руссиш «ерфарунг»?

— Опыт, — подсказал Григорий.

— Да. Он иметь опыт и мошет сделай много коридор под стени. Земля сверху есть крепкий — замерзаль. А внизу она есть мягкий. Они могут это делай.

Распоряжение Шеина снова делать петарды, чтоб подрывать новые ходы, исполнили в тот же день, и крепость начала готовиться к новому испытанию.

Главные пороховые погреба Смоленска были под Соборной горкой. Вот уже десять лет копились там запасы пороха для большой войны за освобождение Белой, Красной и Малой Руси — всей русской украины. Еще строилась крепость, а из Москвы и Тулы тянулись уж сюда обозы с бочками, причем охраняли их так, будто это царский выезд. Стоило завершиться строительству, как немедленно и в самой крепости появились мастерские по производству пороха.

На Руси это несложное по своему составу вещество называли зельем — то есть считали чем-то нехорошим, как водка или, упаси Боже, табак. Когда порох научились делать зернистым, для лучшего хранения и лучших взрывчатых свойств, его, конечно же, переназвали у нас зернью. То есть так же, как игру в кости.

Еще и сейчас, во время осады, пушкарь мог прийти к знакомому пороховщику и попросить его «зелья позлее». И у того, и у другого вся жизнь была связана с порохом, зависела от него в самом буквальном смысле. Но оба понимали, что это придуманное человекам вещество — едва ли Божьего Промысла дело.

15:3:2 — селитра, уголь, сера. Кто так придумал? Изобретение пороха приписывали и безбожным агарянам Востока, и чернокнижникам Запада. Но только потом не нашли, как ни искали, ни одного свидетельства ни того, ни другого.

Само стремительное распространение по разным странам христианского мира этой убийственной смеси, состав которой, вроде, должен был бы храниться как главнейшая государственная тайна, было еще одним поводом заподозрить врага рода человеческого в причастности к изобретению пороха… Во всяком случае, человеку той поры это простое объяснение казалось вполне рациональным.

Так или иначе, с порохом и пушками мир стал иным, чем был без них, и не замечать этого было бы глупо. И Смоленская крепость превратилась в огромное предприятие по производству и хранению пороха. Густые леса вокруг давали неограниченное количество дешевого древесного угля. В густонаселенном крае в достатке было и навоза — он требовался для селитряниц за стенами крепости (в подробности производства калиевой селитры позволим себе не вдаваться). В Днепре для производственных нужд воды тоже в недостатке не было. И только серу в Смоленск приходилось завозить.

Подземелья крепости сразу создавались как хранилище пороха — вещества, которое легко впитывает влагу прямо из воздуха и имеет свойство от долгого лежания обращаться в камень. В подземных ходах бочки с порохом стояли так, чтобы их было удобно время от времени переворачивать, а сами подземелья Соборной горки с ее водоносными пластами были выложены из кирпича и тщательно выбелены изнутри известью, чтобы сразу заметить проникновение влаги. Световые каюты — застекленные шкафы с лампадками — позволили бы сразу заметить малейшую протечку. Но предосторожность с побелкой была излишней: подземные коридоры отстраивались на славу и всегда оставались сухими. Стены красного кирпича, которые безуспешно штурмовала армия Сигизмунда, были лишь видимой частью великолепного сооружения под названием Смоленская крепость.

В сущности, вся она была огромной пороховой бочкой, которую старательно набивали десять лет.

К пороховым погребам был проложен глубокий подземный ход, в который допускали только лично знакомых стражникам людей — чаще всего за порохом приезжали на подводах пушкарские мужики. Каждый раз стражники спускались в подземелья с ними вместе, и тогда массивные, обитые железом двери сразу же запирали изнутри. Во всякое другое время дверь была заперта снаружи. Ночами возле каждой двери дежурили двое или трое стражников, днем теперь оставался один.

В тот день, когда воевода отдал приказ снабдить пушкарей и петардщиков большим пороховым запасом, дверь отворяли несколько раз.

В полдень стража сменилась, и площадь возле Соборной горки опустела. В соборе завершилась служба, люди разошлись. Мороз крепчал, и стражник, прохаживаясь мимо двери взад-вперед, кутался в бараний тулуп и притопывая, ударял одним валенком о другой.

— Привет, братец!

— Здрав буде! — отозвался стражник.

Он хорошо знал подошедшего к нему человека и даже не подумал взяться за прислоненный к стене бердыш: была охота — руки морозить!

— Порох еще возят или сегодня уж нет?

— Да сколько ж его можно возить-то! Набрали, сколь надобно, да и заперли. Вишь — снаружи заперто.

— Вижу, что заперто, а снаружи, либо изнутри, почем же мне знать? Ну, бывай здрав!

Стражник отвернулся, намереваясь возобновить свое хождение туда-сюда… Но вдруг споткнулся, оступился и, нелепо скособочившись, хватаясь обеими руками за стену, сполз вдоль нее. Кровь из разможженной головы долго не стекала на землю, застревая в завитках овечьего ворота. Когда же тонкие струйки падали на снег, то почти сразу превращались в розовые стеклянные лужицы — замерзали.

Убийца, между тем, аккуратно стащил рукавицу, подул на руку, огляделся. Потом осторожно, опасаясь измазаться кровью, вытащил из-под тулупа стражника ключ на длинной веревке. Не сразу сумел вставить в скважину — она заиндевела.

В это время к двери подошел, приплясывая и зябко кутаясь в грязные лохмотья дурачок Ерошка, тот самый, что бежал из сожженной поляками деревни и прибился к беженцам. Несмотря на тяготы этой зимы, он казался даже бодрее многих бедствующих смолян. Его жалели, подкармливали, а он за это развлекал осадных людей песенками, дурачился и, когда у него случались просветления, помогал рыть могилы. Правда, где жил убогий, никто не знал.

— Вот, — убийца не без труда открыл тяжелую створку. — Иди, Ерофей. Свечку возьми, только, гляди, огонек раньше времени не зажигай. Как дойдешь до такой же двери, ты ее открой, там не заперто. И тогда огонечек зажги. Понял?

— Угу! — приплясывая, отозвался дурачок.

Потом указал пальцем на тело стражника:

— Ы-ы-ы!

— Да, — сокрушенно произнес убийца. — Вишь ты: замерз! Вот разожжешь огонь, может, он и отогреется. И тебе тепло будет… увидишь, как тепло.

— Ы-ы-ыгы! — развеселился дурак. — Ерошка зажгет! Ща зажгет!

За дни осады он окончательно тронулся умом…

Продолжая плясать, юродивый двинулся в проход, освещая себе путь свечкой.

В это самое время с Соборной горки спустились двое, нарочно задержавшиеся в храме после окончания службы. Сюда, на эту сторону холма, они спустились нарочно — в такое время, да еще зимой, здесь наверняка никого не было. Завернуть за угол, и уж от двери порохового погреба их тоже не увидят. И можно целоваться, покуда губы не замерзнут.

Это были Григорий с Катериной. Теперь, после обручения, они уже ни от кого не скрывали, что любят друг друга. Влюбленные, весело переговариваясь, искали по пути домой укромное местечко.

— Ой, что это?! — ахнула Катя, первой заметив труп стражника.

— Дверь! — крикнул Григорий. — Дверь не заперта!

Должно быть, они спугнули убийцу — не то он успел бы затолкать внутрь прохода тело убитого и запереть створку. Просто отсутствие стражи не всякого насторожит, да если и насторожит, то покуда позовут Ивана Довотчикова с его запасными ключами, — покуда откроют… Да нет, не успеют открыть — Ерошка сделает свое дело!

Григорий, знаком велев Катерине оставаться снаружи, кинулся в темный проход. И сразу же услыхал внутри возбужденные голоса.

— Держи его! Держи дурака! Стой! Ты как сюда попал, убогий?

Колдырев не удивился. В отличие от многих, он знал, что внизу, в проходе, с недавних пор тоже на страже двое стрельцов. Воевода отдал этот приказ, прежде всего опасаясь подкопов, которые могли привести врагов в пороховые погреба.

Прошло несколько минут, и стрельцы с помощью Григория выволокли из подземного хода упиравшегося, орущего во всю глотку Ерошку.

— Ы-ы-ы! Ерошка огонек зажечь должен! — вопил дурак, вырываясь.

На шум прибежали еще с десяток осадных, явился Довотчиков, видно, почуявший неладное, и вот уж совсем невесть откуда возник Лаврентий Логачев.

— Кто стражника убил? — Довотчиков почему-то обратился к Григорию, возможно уже считая его чуть ли не вторым человеком в крепости после воеводы.

— Не видел, — ответил Григорий. — Но явно не убогий.

— Но что он делал в подземелье?

— Он…

Колдырев начал и осекся. Ничего не говоря, не объясняя, он шагнул к Ерошке, забрал все еще горящую свечу и накрыл рукавицей ее огонек.

— Смотрите!

И только теперь все увидели то, что до поры скрывали лохмотья тулупа на тощем теле дурака. На его веревочном поясе болтался круглый мешочек с приделанным к нему коротким смоленым фитилем.

Григорий сорвал мешочек, раскрыл, и на его подставленную ладонь потекла струйка черных зернышек. Порох!

— Вот поднес бы он свечку, зажег бы свой огонечек, и взлетела бы в небеса вся Соборная горка!

— Кто?! — взревел Довотчиков, хватая Ерошку за плечи и встряхивая. — Кто тебе дал это?! Кто велел идти в погреб?

— Ы-ы-ы! Ы-гы! — дурачок, вырываясь, заплясал на месте. — Ерошке сказали — идти к другой двери, огонечек зажечь… Красивый огонечек! А за это… за это — вот!

Он показал висевшую у него на шее побрякушку — блестящий серебряный бубенец с бирюзой.

— Кто?! — наседал Довотчиков. — Кто тебе это дал? Кто велел огонечек в погребе зажечь?

— Ы-ы-ы! — дурачок махнул рукой куда-то в сторону и заплакал. Получилось, что сначала он будто бы вовсе указал на Катерину, но потом затряс лохматой головой и ткнул грязным пальцем в Лаврентия.

— Я?! — Логачев замахнулся, но вовремя сообразил, что бить дурака совершенно бесполезно. — Я тебе ничего не приказывал. Что, кто-то на меня похожий?

— Ы-ы-ы!

Ерошка размазывал рукавом по лицу слезы и слюни.

Григорий взял Ивана за локоть.

— Так он ничего не скажет. К воеводе его свести надобно. Успокоить, приласкать, может, в голове у дурака чуток просветлеет, и он на что-то связное сподобится.

Довотчиков уже и сам это понял и хотел отдать распоряжение, но в этот момент откуда-то сверху, возможно, с крыши одного из теремов, хлопнул выстрел. Ерошка подпрыгнул, будто подстреленный заяц и, рухнув, обвис на руках стрельцов.

— Туда! — крикнул, первым опомнившись, Логачев. — Вон там, на том тереме! Скорее!

Но стрельцы опоздали. Никого они не нашли, ни на крыше терема, ни в нем самом. Живший там городовой дворянин был с сыном на страже у Молоховских ворот, а остававшиеся в доме женщины и пятеро ребятишек никого не видели. Да и оружия там никакого не нашлось.

Ниточка оборвалась.

Подземные войны

(1610. Март — апрель)

На Великий пост выпало на долю нашу новое ниспосланное Господом испытание, о коем, надо сказать, воевода и смышленые его сподвижники, промыслили заранее и сумели предупредить беду, которая могла в единочасье положить всем нам конец.

Прорытые поляками подземные ходы должны были пройти под стенами и впустить врагов в крепость, но не удалось им это. Напрасно вся Сигизмундова рать обратилась в землекопов, чтобы выстроить подземный город. Но многие жизни были положены защитниками крепости, чтобы остановить подземный приступ, и мне, грешному, трудно даже представить, что пережили там бывшие, положившие животы свои за Смоленск, за всю Русь Святую.

Разные вести доносятся со всех концов. Ныне, мнится мне, даже у Лаврушки Логачева не все известия верны… Смутно и у нас! Иные купцы все пытаются ополчить народ на воеводу, виня его в бедствиях города. Первый меж этими купцами — бывший посадский голова Никита Зобов. То и дело мутит народ, тщится сподвигнуть смолян на сговор с поляками. Воевода как истинный христианин терпит это: не устраивать же войну в стенах города?

В здешних же лесах крепнут отряды крестьянские, что поднялись на завоевателей, и многая помощь нам от них и по сей день дается…

Близится светлый день Пасхи Христовой, и то, что град наш, понеся великие потери, тем не менее, уже почти дожил до нее, — тоже великое свидетельство Милости Божьей.

На Красную горку предстоит радостное событие — в Мономаховом соборе будут венчаться раб Божий Григорий Колдырев и раба Божия Екатерина Шеина, родня воеводина.

Многим обязана крепость сему Григорию, и ежели б он стал пересказывать события нынешней, воистину жестокой зимы, то рассказал бы куда более моего, ибо где мне, смиренному монаху, живописующему все с чужих слов, представить все, что видели те, кто вершили те грозные дела!..

Эти строки, написанные архиепископом Сергием в Великую среду Страстной седьмицы, действительно давали лишь малое представление об ужасе и подвиге минувшей зимы. И Григорий Колдырев был одним из немногих, кто мог рассказать о тех событиях подробно. Потому что был немногим из тех, кто участвовал в них и выжил…

Морозным утром казалось, будто все вокруг спит. Снег, тишина, редкие часовые на стенах. Будто бы мир воцарился вокруг крепости. Будто дремлет земля, отдыхает…

Земля не спала! В подземных ходах, искусно прорытых под землей, было жарко, шумно и страшно. В этих норах, освещенных чадящими факелами, полуголые люди, как безумные, рубились бердышами и саблями. Верх брали то одни, то другие. Среди мечущихся по стенам теней трудно было сразу оценить расстояние, выбрать точку для удара… А не нанесешь удар верно, во второй раз уж не дадут ударить, просто не успеешь развернуться… Попал наш боец — и захлебнулся кровью поляк, немец, венгр, Бог знает, кто он? Промахнулся и, вскрикнув, падает русский, падает, чтоб уже не встать. А по его телу уже идут другие бойцы. Идут и идут на смерть.

Григорий командовал отрядом стрельцов, проникавших по прорытым из слухов лазам в польские подземелья. Людей у Сигизмунда хватало, времени было еще больше, а инженер — с его собственных слов — у короля был лучший в Европе. Сигизмунд, быть может, и сомневался, что представленный Луазо план по строительству целого подземного города сработает со стопроцентной гарантией, которую давал инженер. Но его величество знал: солдат всегда должен быть чем-то занят.

А по мере того, как основной тоннель уходил все глубже, план чрезвычайно увлеченного воплощением своей идеи Луазо нравился королю все больше. Возводят же осаждающие рядом с крепостными стенами земляные валы — те же стены, — чтобы уравнять шансы с осаждаемыми. Вон с западной стороны крепости поляками уже воздвигнут такой частокол, — чтобы прикрывать от смоленской артиллерии построенный ими ниже по течению Днепра мост. А тут — то же самое, только наоборот. Не вверх, а вниз. Подземелья Луазо рано или поздно сомкнутся где-то там, глубоко под стеной, с подземельями Смоленска, и тогда…

Перепачканный землей инженер ежедневно с восторгом докладывал королю о новых успехах подземных строителей. И король выпивал с ним за удачу.

Но теперь русские пробивали навстречу свои лазы и занимали в польских подземельях оборонительные позиции, загородившись бревнами. Они защищали от возможного залпа. Появление врагов всегда было неожиданным. То из мутной полутьмы, где свет факелов таял в тучах рассеянной пыли, с визгом выскакивали полуголые татары, бросаясь вперед с выставленными саблями, то венгры неслись с пиками наперевес, вопя, будто черти в аду, то возникали тускло блистающие железом доспехов немцы, нацеливали пищали.

Однажды стрельцы и ландскнехты дали залп одновременно, и в ответ на раскатившееся по низкому тоннелю эхо, послышался глухой треск, а за ним — грохот. Стали рушиться деревянные опоры тоннеля.

— Уходим! — крикнул Григорий.

И тотчас вскрикнул от боли: вывалившееся из стены бревно придавило ему ногу. Кто-то из подоспевших стрельцов помог командиру освободиться, отвалил леснину, и они бросились прочь, оглядываясь и видя, как за их спиной тоннель рушится и оползает, хороня под собой в братской могиле русских, и немцев.

Это был не первый подобный обвал. Григорию пришлось как-то биться в узком пространстве прохода, где бой шел с перерывами почти сутки. Тогда с ним рядом был Фриц, и если б не он… В руках у немца был бердыш с обрубленным посередине ратовищем — как оказалось, такое оружие с укороченным древком лучше всего подходит для подземных войн, когда и с саблей-то не развернуться. Со всех сторон лезли новые и новые нападающие, и уже нельзя было понять, кто это — поляки, татары, венгры… Черные, оскаленные лица с глазами навыкате, кровь пополам с пороховой гарью, крик, стоны, брань…

Подземелье заполнялось мертвецами, и в новые атаки нашим и чужим приходилось уже пробираться, перелезая через завалы из трупов.

От движения, от выстрелов, от ударов сабель и бердышей, что то и дело приходились в стены, расшатывали деревянные опоры, от всего этого земля осыпалась, покрывала мертвые тела, тут же набухала кровью. И когда месиво битвы откатывалось, густела и засыхала темной массой.

Временами трупы полностью заполняли проходы, и тогда противникам было не пробиться друг к другу. В ярости они оттаскивали коченеющие тела. Откидывали их назад с той и с другой стороны, чтобы возобновить подземную битву. Однако силы тех и других таяли. И мало-помалу бой пошел на убыль, хотя ни с той, ни с другой стороны никто не командовал отступления. Просто враги перестали напирать, понимая, что лягут вплотную к тем, кто шел впереди, а защитники крепости не преследовали тех, кто, спотыкаясь в кровавой каше, уходил прочь из тоннеля.

Григорий потом не мог вспомнить, как оказался наверху, почти под самой крепостной стеной. Он сидел на снегу и тупо смотрел, как Фриц, стащив покореженный шлем, отирает черной от копоти тряпкой кровь со лба. У него была косая, глубокая ссадина над левой бровью, кровь текла сильно, однако, немец улыбался.

— Редко очень, чтобы драка была такой тесной! — проговорил он. — Из такой мошно было и не выйти.

Там, внизу, Григорию казалось, что давно наступила ночь. Но был день.

Землю покрывал голубой снег. Ни выстрела, ни крика. Ничего.

На другое утро воевода вызвал Григория к себе. Не в воеводскую избу, а в свое «орлиное гнездо», как в народе прозвали площадку на Фроловской башне. Черный двуглавый орел с золотым скипетром и державой, несмотря на все усилия польских канониров с их мортирами, по-прежнему парил над башней.

Михаил, всю ночь не сомкнувший глаз, расхаживал между зубцами, накинув шубу поверх доспехов.

Колдырев ответил глубоким поклоном на кивок воеводы и улыбнулся. Со дня своего обручения с Катериной он теперь все время улыбался. На исхудавшем за эти месяцы лице, в которое въелась пороховая гарь, еще белее казались зубы, и улыбка от этого казалась совсем отчаянной и бесшабашной. Вряд ли сейчас в Посольском приказе признали бы в нем щеголеватого придворного.

— Почто звал, воевода?

Шеин тоже посилился улыбнуться, но ничего у него не вышло.

— Гриша, — голос Михаила был сухим, хриплым, — еще пару дней такой подземной рубки, и крепость некому будет оборонять. Подкопы эти как-то все взорвать надобно.

Григорий кивнул:

— Постараемся, Михайло Борисыч.

— Нет! — Шеин шагнул к Григорию так резко, что тот даже попятился. — Нет, не постарайся, а взорви. Слышишь, Гриша! Как хочешь, а сделай! Бери людей сколько надо. Бери все, что почтешь нужным. Но взорви их! Взорви! У ляхов нынче на рассвете еще семь рот подошло. Немецкие. В каждой по семьсот кнехтов. А у меня ныне всего из старых семьсот ратных людей осталось! Слышишь?

— Да как же не слышать…

Воевода подошел к нему вплотную, взял за плечи, сжал так, что хрустнули ключицы.

— Если сомневаешься в том, что я прав, скажи. Скажи, гнева не будет. Многие, возможно, уж не раз задавались вопросом, не с ума ли я сошел, что держу оборону… Скажи, думал ли ты сам, что, может, и зазря все это, зазря я людей на смерть посылаю?

— Нет, — Григорий твердо смотрел в глаза Михаилу. — Не думал.

— Правда?

— Правда.

Шеин перевел дыхание и, отпустив Колдырева, вновь устало упал на скамью.

— Если ляхи войдут в крепость, — всему, конец! Всему нашему плану, Гриша, конец. Всей мечте моей конец, всей жизни — смысла нет больше, понимаешь?..

Григорий совершенно не понимал, о чем говорит воевода, да, собственно, никогда и не силился его понять. Он просто знал сердцем, что Шеин — прав, и раздумывать, сомневаться, метаться, искать иные, может, более осмысленные пути и решения почитал делом не просто ненужным, но и бесчестным, недостойным русского дворянина.

— А так мы их держим. Понимаешь, держим, Гриша, за самое такое место! И пока держим, все еще может обернуться по-нашему. И обернется, верь! Понял ли, Григорий Дмитрич?

— Так чего ж тут не понять, Михайло Борисыч? — Колдырев снова улыбнулся. — Сделаем, будь покоен.

Воевода кинул взгляд на безмятежную белизну, простиравшуюся под башней и вокруг стен. Эх, если б можно было поверить этой безмятежности!

— Фриц-то твой как? — спросил он, помолчав несколько мгновений. — Живой ли?

— Да куда ж он денется. Со мной был там. И со мной из-под земли вышел.

— Слава Богу! Держись за него. Он немец опытный — если что, подскажет, как лучше все обделать.

— Возьму. Только…

— Что?

— Можно я от твоего имени Сане дам какое-нибудь поручение в крепости? На стене, либо еще где-то?

Михаил кивнул:

— Не хочешь, чтоб за тобой увязался?

И вновь на чумазом лице Колдырева сверкнули белые, как снег, зубы.

— Так ведь опасное дело — если мы те ходы взрывать будем. Может статься, и не все выйдут-то оттуда, воевода!

Эти слова вывели Шеина из суровой задумчивости. Он вдруг встряхнулся, вновь поднялся на ноги, но теперь ни в его лице, ни в его движениях не было заметно и следа былой усталости.

— Ты что это мне говоришь, а? — вскинулся он. — Ты людей-то сбереги. Ты что — может, и сам собираешься погибнуть в этих крысиных норах?! А кому я в жены дочь брата своего родного отдаю? С кем она на Пасху под венец пойдет?! Я те дам!

— Как прикажешь, воевода! — очень серьезно ответил Григорий. — Прикажешь всем живым остаться — все и останемся… А Саню все же дозволь твоим приказом здесь оставить.

— Сам прикажи. Или он тебя не послушает?

— Обычно слушает. А тут… Смекалистый больно.

— Ладно. Передай, что я приказал. А уж по какому делу ему тут быть, сам исхитрись придумать. Ну, все. Действуй.

Дойдя до лестницы, Григорий обернулся:

— Кстати, о крысах. Прости, что вспоминаю, воевода… Что-то там Лаврентий предателя выискать все никак не может? Ведь могло все так обернуться, что полякам не пришлось бы и ходы рыть. Если б тогда стрельцы дурака в подвалах не схватили. Запалил бы он свой огонечек, да и взлетели бы мы все за милую душу…

Шеин покачал головой:

— Кабы стрелок с крыши терема дурака не уложил, надо думать, мы бы про ту крысу многое узнали. Но, видишь, больно хитра крыса. Склады теперь стерегу, как зеницу ока… А почто спросил?

— Так ведь меня ж твой сокольничий первого подозревал.

Теперь рассмеялся Михаил:

— Да брось ты. Не тебя первого, не тебя последнего. Он и Фрица подозревал, и каменных дел мастера, что мог планы крепости срисовать, и, кажется, Довотчикова подозревал, хотя уж его-то как можно… Может, он даже на вьюношу Александра, второго твоего дружка, порой думает.

— На Саньку? — вытаращил глаза Григорий. — Ну, уж это…

— Это ли, то ли, а про него Лаврушка тоже не раз говорил и людей о нем расспрашивал… — Воевода помолчал и неожиданно добавил: — Иной раз мне кажется, он и меня подозревает.

— Чего-о?!

— А кто его знает… Служба у него такая, друг Григорий, — всех подозревать, да никому не верить. Но о тебе он, думаю, уж давно ничего дурного не измышляет.

— Хорошо, коли так…

Этой ночью Колдырев и Майер осуществили замысел, который созрел у них еще накануне, после жестокой ночной рубки в подземельях.

В самом широком месте центрального подземного тоннеля русские установили три спущенные сюда на веревках пушки. Перед ними, в разных местах, куда только смогли добраться, не наткнувшись на польские посты, разместили бочонки с порохом. Пока их катали, обсчитались: то ли ровно две дюжины, то ли на один бочонок меньше. Тройным зарядом снабдили и каждую из пушек.

Произвести выстрел вызвались двое самых опытных пушкарей… хотя оба отлично понимали, что опыт едва ли поможет — скорее всего, им самим уже из подземелья не выйти.

Пушкари обнялись, перекрестились и одновременно поднесли к запалам факелы…

Тройной выстрел слился со взрывом чудовищной силы. Огненная лавина смела все на своем пути: груды мертвых тел, земляные завалы, деревянные перегородки. Кое-где глубокие проходы обвалились, и рухнувшие вниз балки, доски, камни тоже унесло взрывной волной.

В черные от огня, жаркие ходы тотчас ринулись русские. Мчались, сжимая сабли и бердыши, сметая польские посты, до которых не добрался огонь.

Плоды месяцев подземной работы были уничтожены за несколько часов…

На этот раз снаружи нельзя было не услыхать подземного боя. От грозного гула дрожала даже крепостная стена. Вновь и вновь гремели взрывы, местами на поверхность вырывался огонь, и на снегу оставались черные уродливые пятна.

Григорий и Фриц, шатаясь и поддерживая друг друга, выбрались через щель, возникшую там, где рухнул свод тоннеля.

Воевода сам встретил друзей, обнял одного, потом другого. Он что-то говорил, но тот и другой лишь мотали головами.

— Мой лучше, чем есть Гриша! — прохрипел, улыбаясь такой же, как у друга, белозубой улыбкой, воскликнул Фриц. — Я не понимай потому, што еще плёхо знай русский. Он не понимай потому, што оглёхнуть! Я тоше оглёхнуть…

Но подземная война прекратилась лишь на время. Лаврентьевы «соколы» донесли, что у поляков есть еще подкоп — много глубже предыдущих. Обнаружили тоннель, когда он дошел почти до цели, поэтому его нельзя было взрывать — мог взлететь и пороховой склад.

И снова долгие дни и ночи в глубине Смоленского холма шла подземная война — русские и поляки охотились друг на друга, как хищники, беззвучно таясь в засадах, нападая из темноты и беззвучно же убивая. Враги переняли у наших подземное оружие — укороченный бердыш, а наши теперь все чаще сражались под землей топорами и дротиками-сулицами. Пытались биться боевыми молотами, предназначенными для разбивания доспехов у всадников; такой суженный в ударной части молот, подсмотренный в многоязыкой армии Сигизмунда, стал нашим ратникам верным товарищем наверху, на стенах, но совсем не годился под землей — не было замаха.

Постепенно в прорытые подкопы просачивалась вода. В кромешной тьме врага можно было угадать по чавкающим по грязи шагам. В некоторых местах воды набралось уже по колено, а где — и по пояс.

— Придавить бы, наконец, этого Луазо… или, надо думать, Вёрда![93] — в сердцах воскликнул однажды Григорий. — Наверняка другого такого инженера у Сигизмунда не найдется. Сразу б прекратились все эти подкопы.

— Еще лучше бы его поймать, — невесело усмехнулся в ответ Фриц. — Мы б тогда узнали все их планы — куда еще они собираются рыть. А может, сами прорыли бы тоннель прямо к королю в лагерь и наведались в гости… Но это фантазии, рыть-то у нас уже почти некому.

Оборонщики все думали, как завалить камнями и землей два центральных самых глубоких тоннеля, как обрушить их своды без взрыва… Но в конце концов, пришедшая утром на смену стража увидела, что тоннелей больше нет. За одну ночь открывшийся плывун заполнил доверху взвесью песка плод многомесячных усилий сотен строителей-солдат, место жестоких схваток русских с поляками.

Теперь, когда битвы во мраке прекратились, Григорий с Фрицем и Санькой отправлялись в дальние разъезды. Добирались и до Вязьмы! Их необыкновенная тройка — «боярин с прутиком», Фрис, ну а Санька так и есть Санька — уже была известна почти каждому в крепости — и даже знаменита. И ждали их возвращения как никаких других вылазных людей. Воевода Шеин доверил им встречать царских гонцов, и именно наша тройка доставляла вести в Смоленск — и радостные, и горестные.

Трудно было выбраться за стены, еще труднее было вернуться. Но связь с Москвой нужна была смолянам, как хлеб.

Крепость ликовала, когда узнала, что снята осада с Троицы.

А потом гонец из Москвы привез другую радостную весть — Скопин снял осаду и со столицы. О том, что в этом принимали участие отряды Шереметева, в грамоте не было ни слова. А вот славословий в адрес молодого полководца, чьи проигранные сражения — что тоже бывало — сразу забылись, а победы провозглашались шумно и помпезно, царская грамота содержала немало. Имя Скопина на протяжении недель гремело и в крепости. Одно было жаль — в Москву он вошел только в марте, и теперь до самого конца весенней распутицы — то бишь до после Пасхи — помощи от Спасителя России, как его ныне уже величали повсеместно, ждать не приходилось.

Ясным весенним днем друзья поджидали гонца в условленной рощице, откуда хорошо просматривалась Смоленская дорога. Это только так называлось — гонец, а на самом деле послания из Москвы доставлял небольшой, но хорошо вооруженный отряд, способный отбиться от равных по силе вражеских частей и легко уйти от более крупных. Смоляне присоединялись к отряду или забирали царский свиток и дальше везли его самостоятельно — смотря по обстановке. Но в этот раз все с самого начала пошло криво.

Солнце припекало, в голубом небе кувыркались со своей бесконечной песенкой жаворонки, молодая трава просто светилась изумрудным светом. Тут с востока послышались выстрелы. Из леса показался один-единственный всадник в русской одежде, который гнал коня галопом. А почти сразу за ним — поляки.

Друзья пустились на перехват. Свежие кони позволили им оказаться между гонцом и гусарами. Наши резко осадили коней, поспешно прицелились, и дали залп по преследователям, тут же выхватили запасные пистоли и дали второй залп. Те замешкались, доставая карабины… один из поляков рухнул наземь, тут же придавленный раненым конем.

Тройка легко догнала гонца, и он успел крикнуть скорбную весть, прежде чем их тут же накрыл град пуль. Прицельно стрелять с такого расстояния была невозможно, но, видно проклятье преследовало этот московский наряд. Шальной выстрел не просто сразил царского посланника наповал, а с какой-то дьявольской силой выбил его из седла. Фриц резво прыгнул с коня, поспешно обшарил вещи убитого — ничего. Махнул друзьям рукой — скачите! — и сам вскочил в седло.

Они уходили знакомым распадком.

Гонец успел выкрикнуть всего три слова: «Спаситель… Скопин… скончался!»

— Жили-были три богатыря, старший, младший и середний. Охраняли землю русскую. Старший богатырь — на юге, младший богатырь — на севере, а середний — на западе. Тут прознали богатыри, что вражья сила осадила стольный град Москву. И пошли они столицу от врагов освобождать… Младший, Мишенька, — с севера, старший — с юга. А середний никуда не пошел — ибо не мог. Держал он нового злого ворога, что с запада нагрянул… за самое такое место держал… за сердце его злое!

— Как мы, папа? — спросил старший сын, завозившись на лежанке.

— Да, как мы. Встал середний богатырь на пути у неприятеля — не пущает! В него стрелы мечут и ядра каленые, а он стоит как утес. Меньшой же со старшим богатыри много славных битв приняли и освободили стольный град Москву. Сели они с царем за честен пир, за пированьице… Победу спраздновать да силы подкрепить, чтоб идти на подмогу третьему богатырю. Да только была измена в Москве, и младшего богатыря, Мишеньку, на том пиру да отравили… И склонилася его головушка…

Отец замолчал.

Сыновья в темноте переживали ужасную кончину молодого витязя. Потом старший снова не выдержал:

— А дальше, дальше-то что было?

Отец не отвечал. Через какое-то время раздался его храп. Пришла Евдокия, уложила и укрыла пьяного мужа.

Григорий с Фрицем и Санькой сидели на стене, уминая выданную кашеваром овсяную похлебку. Деревянные миски стояли у друзей на коленях, и они не спеша, со степенностью, которой за эти месяцы научились у мужиков, поглощали белесую жижу, казавшуюся удивительно вкусной. Вкушать надобно медленно, подолгу держа и перекатывая во рту ароматную кашицу — не то пища не насытит, и вскоре вновь будешь голоден, это друзья давно усвоили.

— Слышь, Фриц! — Григорий обращался к другу по-русски, дабы понять их разговор мог и Санька. — Вот ты уж сколько здесь с нами? Почитай, скоро год будет. Во всем стал как мы. Почему ж до сих пор нашей веры не принял? Али не нравится?

Он спросил шутливым тоном, однако его глаза, особенно голубые на фоне темного лица, покрытого ранним загаром и уже почти несмываемой пороховой пылью, были серьезны.

Фриц старательно облизнул ложку, вновь окунул в похлебку и пожал плечами:

— Я про этот думаль, Гриша. Нет, мне нравится. Карашо! Я будет православний.

— А как с Наташкой венчаться станешь, я буду твоим посаженным отцом! — завопил радостно Санька.

— С таким же успехом ты можешь быть и посаженной матерью, — ответил Григорий. — Сам женись сперва.

Фриц и не пытался разобраться в сложностях русского свадебного обряда. Но он улыбнулся, и его сильно исхудавшее лицо словно осветилось. За эти месяцы Майер отпустил бороду, которую, правда, подстригал очень коротко: она, такая же пшенично-рыжеватая, как и его волосы, красиво оттеняла ту же, что у Григория темноту кожи и те же (недаром Санька сказал, что они будто братья!) светлые, ясные глаза.

— Наташа… — пробормотал Фриц задумчиво. — Наташа, Наташа… О! Придумаль!

Неожиданно он поставил на кирпичную кладку миску с остатками похлебки, поднялся, подошел к одному из зубцов стены и вдруг, стремительно размотав привязанную к нему веревку, кинул ее конец в пустоту и сам скользнул по этой веревке вниз.

— Ты что это?! — взвился Григорий. — Куда?

— Куда, куда, — Санька глянул на друга, поражаясь его бестолковости. — За подарком. Чего непонятно-то?

Свесившись между зубцами, друзья увидали, как Фриц достиг основания стены, возле которой с первыми лучами солнца выбрались на свет золотые огоньки мать-и-мачехи. Майер нарвал небольшой букетик, заправил за отворот кафтана, вновь ухватился за веревку и, едва ли не ловчее Саньки, взобрался наверх. Потом вытянул веревку и, с той же улыбкой, помахал рукой нескольким целившимся в него казакам. По зубцу цокнула пуля, издалека донесся выстрел.

— Прифет! Пуля — дура! Все равно никогда не попадай!

Тут казаки одновременно разрядили три или четыре пищали, но все как один, как и предполагал Фриц, дружно промахнулись, даже не попав в стену — пули ушли выше в молоко.

— Они держать пищаль, не как оружий, а как… Гриша, как будет, чем суют в печка?

— Кочерга! — расхохотался Колдырев.

— О, йа! Как кочеригу! Разве можно стреляй, когда так держать оружий?

И Фриц вернулся к прерванному обеду…

Смерть

(1610. Апрель)

Православное крещение Фриц принял через несколько дней. Священник, узнав, что новообращенный родился пятнадцатого августа, заглянул в святцы.

— Августа семнадцатого. Фирс.

— Как? — удивился немец. — Фирс? Совсем похож на мой имя.

— По-гречески это означает «копье, обвитое виноградной лозой»! — сообщил другу полиглот Григорий. — Значит, копье, несущее мир. Нравится?

— Конечно!

Так и стал Фриц в крещении Фирсом Федоровичем. Но Наталья, которую он впервые решился в тот вечер позвать к ним в гости, чтобы скромно отпраздновать свое обращение, призналась, что все равно не сможет звать его иначе, как Фрицем, Фрицушкой…

— Больно уж имя красивое, — покраснев, пояснила девушка. — Фирс тоже красиво, но Фриц еще лучше.

— Да и мне, думаю, уж не переучиться! — заметил Гриша.

— И мне! — подхватил Санька. — Но это ж можно: звать, как зовется. Вон, в деревне у нас баба была — крещена Матроной, а кличут Матрёной, а то чаще Мотрей. Мотря и Мотря. И ничего, батюшка никого не поправлял. Что делать, коли так привыкли?

Санька за эти месяцы сильно вытянулся, и хотя по-прежнему был худ как щепка, выглядел уже повзрослевшим, совсем-таки юношей. Он гордился тем, что его друзья, взрослые мужчины, опытные бойцы, воспринимают его как равного. Однажды он признался в этом Грише и Фрицу, и Колдырев в ответ без тени улыбки сказал:

— А ты и есть нам ровня. Такой же ныне воин, как мы. Я вон, тоже был барчук московский, неколотый да нестреляный, а теперь, считай, старый боец, хоть в стрелецкие головы записывайся… И ты, Саша, — старый боец.

— А што у тебя нет барт, так это не так плёхо! — добавил Фриц. — Алекс будет бистро-бистро вырасти. Барт это…

И он провел рукой по щекам и подбородку.

— Борода? — догадался Санька.

— Да. Барт есть бо-ро-да.

— Ну, барта-то у меня еще долго не будет, — вздохнул мальчик, с завистью глянув на покрытые золотистыми волосами щеки друзей. — Как вырастет, так, небось, и жениться можно.

— А ты уж надумал? — подмигнул ему Григорий.

— Как надумаю, скажу! — неожиданно резко ответил Санька и сердито отвернулся.

Потом Фриц попрекнул друга:

— Зачем ты смеешься над парнем? Он же влюблен. По-настоящему влюблен.

— Ему же, кажись, еще четырнадцати нет! — фыркнул Гриша.

— А ты в четырнадцать лет не был влюблен? — удивился Фриц. — И вообще, раз уж сказал, что он такой же боец, как ты, значит, признавай его во всем таким же.

— Ну… наверное, ты прав… — вздохнул Григорий. — Только боязно немного: мальчишка еще ничего в этом деле не соображает, а любушка его — баба ушлая. Я про Варьку эту немало слыхал. Как бы раньше времени не обучила…

— Если обучить сможет, то это будет уже никак не раньше времени, — с обычной своей философской невозмутимостью возразил Майер. — И потом: почему ты так уверен, что она плохая? Об одиноких вдовах всегда много чего говорят.

Понятно, что этот разговор проходил по-немецки. И Санька только вздрагивал, когда проскальзывало знакомое имя. Сам он о Варе предпочитал не говорить.

…Пришла долгожданная Пасха. Как ни изможден был город долгой осадой, сколько горя ни перенесли осажденные, самый лучший из всех праздников они все равно встретили радостно. На торге всем выдали по четверику ржи, чтоб можно было испечь куличи. Из подвалов выкатили припасенные к этому дню бочки вина.

Было тепло, и люди одевались во все лучшее, что у кого осталось. Накануне, возле обмелевшей заводи на единственной оставшейся в городе речушке устроили баню. В котлах грели воду и потом, экономно ее расходуя, старательно отмывались от зимней грязи и копоти.

Крестным ходом шли внутри крепостных стен, мимо сложенных пирамидками пушечных ядер, мимо землянок с просевшими за зимние месяцы и наспех подлатанными крышами, мимо неимоверно разросшегося, будто здесь хоронили долгие годы, кладбища возле Крылошевских ворот… Но лица людей светились радостью. Они верили, что уж коль скоро выжили в эти долгие месяцы, пережили зиму, значит, будут жить и дальше. Молились и веровали, что скоро придет помощь из Москвы, что осада Смоленска будет снята.

А через неделю, на Красную горку, к Мономахову собору вновь собрались почти все горожане. Они пришли на свадьбу воеводиной племянницы и всем известного отважного защитника крепости — Григория Колдырева.

Гриша верил и не верил, что дождался этого дня. Весь мир казался ему сияющим, небесно-чистым, душа была полна такой великой пасхальной радости, какой он не испытывал еще ни разу в жизни. И эту радость уже ничто не могло омрачить.

Катерина была красива, как никогда. Она сильно похудела за время осады, однако лицо от этого стало тоньше и обрело нежную хрупкость, глаза сделались будто вдвое больше и светились, как темные драгоценные топазы. Широкая панёва[94] из золотой парчи и шитый золотом кокошник, покрытый золотистой фатой, оттеняли нежную молочную кожу и алый румянец, в то утро заливший лицо девушки.

— Венчается раб Божий Григорий рабе Божией Екатерине во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Венчается раба Божия Екатерина рабу Божию Григорию во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Григорий слышал голос владыки Сергия, но тот будто доносился издали. Пение хора, легкий гул толпы, заполнившей Мономахов собор, все было нереальным, как во сне. В душе звенела одна лишь мысль: «Неужели… Неужели… Неужели…»

— Именем Господа Нашего Иисуса Христа объявляю вас мужем и женой!

Муж и жена вышли из храма к ступеням лестницы, ведущим к площади. Сияющий, по-праздничному разодетый воевода стоял рядом с Катериной. Непривычно было видеть его не в доспехах. Шитый золотом край красной рубахи виднелся из-под богатого атласного кафтана со стоячим воротником-козырем.

Григория, как обычно, сопровождали его верные друзья — Фирс Федорович и юный воин Александр. На лице у Саньки была написана такая отчаянная гордость, что всем, кто случайно бросал на него взгляд, хотелось улыбнуться.

Снаружи, на площади, людей собралось вдесятеро больше, чем в храме, и появившихся на соборном крыльце молодых встретил такой оглушительный приветственный крик, что на миг не стало слышно даже звенящих церковных колоколов.

Видно, от волнения Катерина вдруг оступилась, шатнулась вперед, потом вбок, и Григорий, смеясь, подхватил ее за талию. Теперь можно и при всех!

— Ты что ж это, женушка? Вроде и за стол свадебный не садились, а уж тебя качает! Держись-ка!

Но — Катерина падала, падала, падала, переламываясь пополам, обвисая на руке мужа. Ее запрокинутое лицо выражало какое-то неземное удивление… Шрам на левой скуле стал совсем белый… А на золотой парче все явственнее разрасталось багровое пятно. Густая огромная темная капля вдруг упала на каменные ступени.

Она попыталась вскинуть руки, но до его шеи не достала. Руки упали. Глаза подернулись пеленой, остановились. В них отражалось искаженное ужасом лицо Григория.

— Стой! Назад! Кто?! — загремел рядом голос воеводы, полный того же ужаса. — Кто?!

Но выстрела никто не слышал — толпа громко и радостно шумела, дружно и празднично пели колокола собора.

Когда Григорий оторвался от холодеющих губ жены и поднял голову, лицо его всем показалось черным.

И с тех пор улыбающимся его больше никто не видел.

Отдѣлъ 8

Сокол и крыса

(1610. Июнь — октябрь)

Нельзя никакими мерами пустить королевских людей в Смоленск. Если мы впустим их хоть немного, то уже нам Смоленска не видать более.

Филарет Романов, из послания к смолянам

Жених

(1610. Июнь)

— Не подходи ко мне, супостат! И глядеть на меня не моги более! Я знаю, это ты сделал!

Варвара отступила к стене, держа в руке ковш с кипятком. Ее лицо горело. Андрей, сперва немного растерявшись, все же шагнул к ней, действительно не понимая, что происходит. Он не видел Варю уже несколько месяцев и думал, что, возможно, никогда не увидит: после потрясшего его горя любовные ласки долгое время были ему не нужны — плоть будто отмерла, оставив изнывающую от боли душу обнаженной и беззащитной.

Но молодость взяла свое: мысли вернулись к жарким губам и безудержным ласкам черноволосой красавицы. Он решил, что горя не заглушить в одиночку, и ноги сами привели его к баньке, где пережила зиму и скоротала весну вдовая стрельчиха.

Дедюшин понимал, что Варвара могла обидеться на его долгое отсутствие, думал встретить поначалу ее холодность.

Но это пылающее лицо, бешеный взгляд, этот дымящийся ковш, который она, кажется, и впрямь готова выплеснуть ему в лицо… Как такое возможно?

— Варюша, ты в уме? Что на тебя нашло?!

— Ты убил ее! — закричала женщина, казалось, пытаясь вдавиться спиной в бревенчатую стену. — Ты убил Катю! Я знаю — ты!

Андрей, побледнев, отшатнулся:

— Варвара, опомнись! Что ты там нагадала своей ворожбой?! Откуда такое вообще могла взять?!

— Я не гадала! Сейчас не гадала… Когда то еще случилось, год назад, да, и ты сам помнишь, что вышло… Но я тогда не поняла, не до того стало. А теперь знаю безо всякой ворожбы: не примирился ты, что не тебе Катерина досталась, вот и убил ее!

Он собрался с духом и шагнул к своей любовнице. Надо было б смотреть в лицо, но глаза невольно опускались к окутанному паром ковшику. Ведь и рука не дрожит! А ну, как и в самом деле кипятком окатит?!

— Варенька, остынь, ты не в себе, — он старался говорить твердо, но голос против воли задрожал. — Как ты можешь думать такое, как ты можешь такое говорить?! Все же знают: в воеводу это стреляли, пока он на людях без доспеха да без шлема был. Только издали до Шеина добраться можно, близко ляшскому убийце было не подойти: завсегда кольцо вокруг держат соколята логачевские. А тут такой день, такой праздник, вот и вышел он к народу в кафтане… Варвара, да я ж сам все видел! Если б Катя тогда на лестнице с нечая не оступилась, пуля б точно в сердце Шеину легла.

Андрей не мог понять по лицу Варвары, дошли ли до нее его слова. И продолжил:

— Да ты ведь знаешь, что я любил Катю больше жизни моей, больше всего, что имел! Если душа и впрямь бессмертна, так отдал бы я это бессмертие только за то, чтобы обнять любимую, чтоб быть с нею. А ты думаешь, что у меня хватило б сил на нее руку поднять?!

Варвара молчала. Но когда Андрей ступил к ней, вновь подняла выше ковшик и выдохнула:

— Еще единый шаг сделаешь, видит Бог, обварю.

— Хорошо, — он едва не разрыдался от обиды и тоски, но вновь справился с собою. — Хорошо, коли хочешь, я уйду. Мне ныне все едино. А захочется ласки бабьей, так в Смоленске вдов, что крестов на кладбище. Я-то думал: ты понимаешь меня, думал, что утешишь, боль уймешь. Что ж, раз нет, так нет. Видно и ты меня разлюбила… Один я остался… Прости меня за все, — Андрей развернулся.

Варина рука дрогнула, и кипяток пролился на струганный пол. Может, попал и на ноги, может, и обжег ее, но у Вари даже стона не вырвалось — умеет ведь терпеть!

Она отшвырнула ковш, повернулась, шагнула к красному углу и сняла висевшее над божницей распятие.

— Знаю, Андреюшко, что в Бога ты не веруешь. Но и те, кто не веруют, страх-то Божий знают! Целуй крест, клянись, что не ты убивец, что не на тебе кровь Катина!

Дедюшин медленно подошел, взял распятие, глядя на него, сотворил крестное знамение.

— Клянусь: я не стрелял в Катерину! И не мог стрелять, потому что любил ее и люблю по сию пору всей душою! На том целую крест, и пускай он меня убьет, если я лгу!

Он прижал к губам распятие. Потом вновь протянул Варваре:

— На место повесь.

Стрельчиха смотрела на него, тяжело дыша, пытаясь успокоиться. Наконец, ее вскинутые к пылающему лицу руки бессильно опустились. Она дошла до своей лежанки, села на край, отвернулась.

— Коли так, почто ж все не приходил?

Он вдруг рассмеялся и от того застыл, потрясенный. Ему казалось, что он уж не сможет смеяться никогда. Ан, нет же — смех тот шел не из сердца, но боль почему-то облегчил.

«Вот оно — лекарство! — подумал Андрей с горечью. — Так просто… Смейся, улыбайся, просто живи! Кругом война, осада, смерть. Поляки, чую, не отступятся, пока хоть кто-то жив. А мне смешно отчего-то… Кати нет, а мне смешно. Может, так жить и надобно: вынуть из сердца боль, как иглу из тряпки: не было ничего. Смейся, живи и надейся…»

Дедюшин подошел, сел рядом с Варварой, обнял ее. Она, не сопротивляясь, позволила развязать на ее груди платок, спустить с плеч лямки сарафана, тонкую ткань сорочки. Уступая его натиску, опрокинулась на постель, обвила его шею руками, уткнувшись лбом в грудь.

Он ждал, что ее сильные ноги, как обычно, сожмут ему бедра, что она всей плотью рванется навстречу ему. Но этого не произошло. Варя отдалась на этот раз безвольно и равнодушно, как делали, бывало, продажные девки, которым казалось, что им мало заплатили. Ему даже почудилось, будто ее тело, всегда такое горячее и жадное, на этот раз совершенно холодно.

— Что с тобой? — прошептал Андрей, приходя от этого в неистовство, какого никогда не испытывал прежде, хотя близость с этой женщиной всегда воспламеняла его. Но это было уже не то пламя. Чем мягче и податливей становилась она в его объятиях, тем сильнее ему хотелось, чтобы она была прежней, чтобы любила его так, как раньше.

И вдруг обожгла еще одна мысль, от которой сделалось совсем мерзко:

«А ведь добейся я Катерины, она б со мной была вот такая! Покорялась бы, но не любила».

— Значит, ты не стрелял? — Варины громадные глаза отражали бледное лицо любовника и словно смеялись. — Не стрелял, да?

— Я поклялся…

— Верно. Ты поклялся. А кто стрелял, знаешь?

В душе Андрея вдруг поднялось глухое бешенство. Она что же, все равно не верит ему?! После того, как он, уступив ее глупым предрассудкам, облобызал холодную медяшку? Да как она вообще смеет?..

Неожиданно для себя он размахнулся и наотмашь ударил ее по лицу.

Женщина ахнула, но не закричала, не закрылась руками. Это взбесило Дедюшина еще сильнее. Он ударил снова и снова. По губам Варвары, по подбородку потекла кровь. А она все молчала, так же неотрывно глядя своими колдовскими глазами.

— Ведьма!

Дедюшин стиснул горло женщины обеими руками, ощутил, как забилась под его пальцами горячая жилка.

— Задушу!

— Пусти!

Варька перехватила его запястья, рванула в стороны. Он с нарастающим испугом подумал, что она, нежданно — была не слабее его. В какой-то момент даже сама перехватила его горло, и он едва разжал ее цепкие пальцы.

Но эта отчаянная борьба дала ему то, чего не дали в этот раз Варины ласки: жестокое, торжествующее удовлетворение. От кого-то он слыхал, что есть любители получать наслаждение, мучая любовницу и заставляя ее тоже себя мучить: душить, бить, кусать… Должно быть, когда хочешь одного лишь плотского ублажения — это хороший способ…

— Ты не смеешь мне не верить, не смеешь! — кричал он, снова пытаясь сдавить ее шею. — Если любишь, то должна верить! На кой мне твои вопросы?! Еще спросишь слово — убью, сука!

— Отпусти ее!!!

В первый момент Андрей вообще не понял, показался ему или нет этот окрик. В ушах шумело, могло и показаться.

— Отпусти Варю, злодей!

Обернувшись, он увидал черное дуло.

— Пусти! Застрелю!

Санька стоял в дверях, нацелив пистоль. Его сузившийся бешеный взгляд ясно говорил, что он не просто грозит — он действительно выстрелит.

— С ума сошел, малец? — оторвавшись от Варвары, Дедюшин привстал, неловко сел на постели, в то время, как стрельчиха, вскрикнув, поспешно укрылась платком.

— Отойди, изверг, — голос подростка дрожал от ярости, и впервые вместо мальчишеской звонкости, в нем зазвучал хриплый мужской металл.

— Что ты, Сашенька, что ты! Да ведь это ж игра такая! Любовники так меж собой играют… А ты что подумал? — Варвара сумела, прячась за спину Андрея, укутав платком колени, вдеться в сорочку, вскочила и кинулась между Дедюшиным и мальчишкой. Но от этого стало только хуже: теперь он увидел ее окровавленное лицо.

— А что, в кровь лицо бить — тоже игра?! — хотел было отстранить ее Санька, но женщина вдруг обняла его, крепко прижав к себе.

— Санечка, миленький! Брось, перестань. Не хотел Андрей Савельич бить меня, и в мыслях такого не держал! Мы так баловались. А ныне-то, ныне у него горе какое, знаешь ведь… Вот и задел меня за лицо нечаянно…

— Врешь… — выдохнул мальчик, подавляя подкатившие к горлу слезы.

Но оторваться от нее у него не достало сил. Впервые он ощутил ее прикосновение, вообще впервые в жизни обнял женское тело. Варька была почти нагая — тонкая ткань позволяла чувствовать жар и упругость ее тела, и от этого Саньке сделалось совсем не по себе. Какая-то властная сила поднималась из глубины его естества и овладевала плотью.

Рука разжалась, пистоль со стуком упал на пол. В глазах стало темно.

— Ты так говоришь, потому как любишь его. А он убить тебя хотел!

— Не хотел, Сашуля, нет! Он и комара-то прихлопнуть — пять раз подумает. Добрый он… Верно я говорю, Андреюшко?

Она гладила волосы прильнувшего к ней мальчика, краешком платка украдкой стирая с лица кровь.

Андрей поднял пистолет. Подержал, посмотрел. Вот откуда вылетает смерть. И так красиво все устроено. Рукоятка — авантюрин, есть такой камень. И эта чертова машинка сейчас могла его только что убить. Проклятая война! Проклятые ляхи! Проклятый упрямец Шеин с этим проклятым хлыщом Гришкой!

Андрей с отвращением отбросил пистоль на развороченную лежанку. Он изо всех сил хлопнул дверью, но никто будто не обратил на это внимания.

Вода в медном ковшике вновь закипела, и стрельчиха принялась всыпать туда травы, аккуратно помешивая ложкой. Она успела одеться, заплести растрепавшиеся косы и приложить к верхней губе медную монетку, придерживая ее мизинцем.

— Сейчас отваром тебя угощу, Сашечка! Сразу сил-то прибавит. Вижу, ты опять ночь был на страже: вон, глаза как запали… Хоть бы спал иногда.

— Ночи ныне темные, — тихо ответил мальчик. — Поляки-то все никак не угомонятся, а вдруг на новый приступ сподобятся? Не до сна.

Он сидел на табурете, качая ногой в красном сапоге. Стрелецкий кафтан ему выбрали, как и сапоги, самый из мелких, но он все равно болтался, будто надетый на жердочку. С сапогами-то проще — намотал онучи одну на другую, вот оно и впору. А тут ничего не поделаешь — за этот год Санька, хотя и подрос сильно, но худ был, будто щепка.

— Ты мне скажи, коли он еще тебя обидит! — помолчав, проговорил Санька. — Злой он, твой Андреюшко… Вон с пистолем моим баловался, я его глаза видел, — чего при том думал? Но только ежели Андрей Савельич тебе надобен, я его пальцем не трону… Любишь его?

— Сама не знаю.

— А коли не знаешь, поди за меня замуж.

Варвара застыла с чашкой в руке. Она давно видела Санькину горячую, детскую влюбленность. Видела и порой по-доброму подсмеивалась над ним, порой стыдилась этого целомудренного чувства, будто в чем-то обманывала его, будто старалась казаться не такой, какая она на самом деле.

Сегодня, когда Санька обнял ее, когда жарко, почти по-мужски к ней прижался, стрельчиха поняла: мальчишка взрослеет, через какое-то время захочет быть уже не просто ее другом.

— Санюша, ты в уме? — Варвара было расхохоталась, но ее вдруг стали душить слезы. — Ты… Куда ныне жениться? Сам говоришь, вот-вот на приступ могут пойти — может, нас и в живых-то никого не останется…

Мальчик очень серьезно глянул ей в глаза:

— Старец святой, что ныне с шишами в лесах живет, год назад меня отмолил. Сказал, что я жив буду и долго проживу.

Тем же платком, которым она потихоньку вытирала кровь, Варя промокнула выступившие на глазах слезы. Налила отвару в чашки, отломила половину овсяной лепешки, испеченной из того самого овса, что принес ей день назад Санька, урезав свою, и без того невеликую стрелецкую долю.

— Я сыт, — он спокойно, по-мужски, отодвинул хлебец. — Правда, сыт.

Но теперь рассердилась она. Уперла руки в бока и, грозно сведя свои смоляные брови, воскликнула:

— Ах, так! Замуж зовешь, а сам из рук моих хлеб взять брезгуешь? Ну-ка ешь, коли угощаю! На что мне муж, коего и в кафтане-то не видно?

Санька не обиделся. Деловито отломил кусочек, надкусил, прихлебывая отвар.

— Ой, объеденье! До чего ж ты, Варя, искусна: из горстки трав такое угощение состряпала…

— А не боишься пить? — она лукаво выстрелила в него глазами.

— Боюсь? Чего это?

— Так ведь меня ж ведьмой называют. А ну как это — зелье приворотное?

Мальчик только пожал плечами, продолжая наслаждаться отваром.

— А хоть бы и зелье! Меня привораживать не надо, я ж и так люблю тебя.

Она вздохнула, хотела было привычно потрепать его по щеке, но отвела руку.

— Такие слова, Саша, просто так не говорят.

— А я и не просто так. Мне ныне уже четырнадцать сравнялось.

Санька произнес это с особенной силой, тем же, уже не детским, не высоким голосом. И тепло коснулось Варькиного сердца, как прохладная рука долгожданного дождика — высохшей листвы. Она улыбнулась, отчего только виднее стал маленький кровоподтек на верхней губе.

— А поглядим! Годик-то у нас еще есть, а, Саш?[95] Ешь лепешку, ешь. Вишь, я себе ровно половину оставила, будто мы с тобой и впрямь — жених да невеста.

Против воли она любовалась мальчиком — его загорелым, заострившимся за последние месяцы, будто процарапанным на медной пластине лицом, золотом упавших на плечи волос, серыми, будто стальными глазами, ставшими теперь такими острыми, такими твердыми, как…

Как у кого же? Пожалуй что, как у воеводы! Последний раз Варька видела Шеина с месяц назад, когда стояла на литургии в соборе, и Михайло Борисович прошел мимо нее, подходя ближе к алтарю. Такой же исхудавший, как все смоляне, потемневший, словно черная тень, что легла на его лицо в тот пасхальный день, да так там и осталась. Глянул и отвел взгляд, а она замерла, пораженная отрешенностью и одновременно твердостью его взгляда.

Глаза у Шеина были карие, у Саньки то словно голубые, а то вдруг — странные, серые, словно чищенная сталь, а взгляд — один.

— Саша! — она тоже отпила ароматного отвара и съела кусочек лепешки. — Саш, а что Гриша-то?

— А что Гриша? — словно не понял мальчик.

— Не полегчало ли ему?

Санька криво усмехнулся:

— Ему никакое зелье не поможет.

Рука, державшая чашку, дрогнула, так что отвар капнул на алое сукно кафтана. Он нахмурился, но не из-за своей оплошности.

— Гриша смерти ищет, — тихо и твердо произнес мальчик.

— Господи Иисусе! Что ты говоришь? Грех-то какой! Как это — смерти ищет?!

— А как ее на войне ищут? Куда б мы ни ходили — в разведку ль, либо на перехват обоза, либо с шишами на встречу, он всюду, как приметят нас поляки, сам к ним рвется, норовит им наибольший урон нанести, но так, чтоб при этом его самого убили. Прямо под пули лезет.

Варя перекрестилась на божницу. И только тут заметила, что не повесила на место распятие. Взяла, поцеловала и вздрогнула, увидав каплю свежей крови на пронзенной гвоздем ноге Спасителя. Тут же поняла — это ее кровь, разбитая губа вновь слегка кровоточила. Но все равно, стало страшно.

— Он вообще будто уже не здесь. Никогда не улыбается, не смеется, лишнего слова не скажет. Мы говорить с ним пытались — что я, что Фриц, так слова — словно в воду… Не живется ему. Не можется.

Он допил отвар, встал, перекрестясь на образа, и шагнул было к двери. Однако его слегка повело, будто не туда поставил ногу. Сказалась усталость сразу двух бессонных ночей. Чтоб не обижать его, Варя сделала вид, что этого не заметила, но догнала парнишку у порога и взяла за руку:

— Куда ж ты, Саша? Побыл бы еще.

— Да надобно снова в дозор. Третья ночь тоже наша с Фрицем, а завтра нас сменят.

— Так до ночи ведь еще часа три. Не то, что темнеть, — еще и смеркаться не начало. Летом поздно смеркается. Слушай, лег бы ты да поспал хоть час.

Санька смутился:

— Что ты! Куда ж я лягу?

— Да на лежанку мою. Я покуда приберусь, овсяного теста на завтра замешу. Ложись, ложись!

— Неловко… А ежели кто видал, как я сюда зашел? И все назад нейду. Что подумают?

Стрельчиха вновь уперла руки в бока:

— Вон что! То замуж зовешь, а то стыдишься у меня на час лишний остаться! Так-то к вам, мужикам, веру иметь…

Мальчик только махнул рукой, но краска залила его запавшие щеки.

— Что ты, Варя. Я ж боюсь, чтоб тебя не опозорить…

— Без тебя уж не раз опозорили! Знать должен, кого под венец зовешь.

Он снова потемнел, по-взрослому нахмурился и сказал:

— Варвара свет Микулишна! Я знаю, кого зову под венец. И кто б ни попытался при мне тебя опорочить, за то ответ держать будет.

Женщина улыбнулась. Ей вновь захотелось погладить его по плечу и по голове, приласкать, и она опять не решилась, хотя делала это раньше не задумываясь.

— Ладно, защитник ты мой! Раз так, то и ложись да поспи. Как смеркаться начнет, я разбужу тебя.

— Правда, разбудишь?

— Как Бог свят.

Он уступил, растянулся на лежанке, сунув свой пистоль под голову, и сон сразу накрыл его, будто пеленой. Дыхание сделалось ровным, только что сурово нахмуренное лицо разгладилось и вновь стало почти детским.

Варя осторожно, боясь разбудить, подошла, укрыла парнишку тонким одеялом, потом отступила, разглядывая спящего. Подошла к маленькому открытому окошку, в которое входили косые лучи вечернего солнца, и потянулась к оловянной плошке и стоявшей возле нее высокой восковой свече. Потянулась — и отдернула руку.

— Не буду, — прошептала она. — Не буду я на тебя гадать… Ни на кого больше не буду! Прости меня, Господи.

И удивилась, ощутив, как по ее щекам ползут тонкие горячие струйки. Не мастерица она была плакать в последние годы, думала, что свое уж отплакала. Выходит, нет.

На окошко, прямо перед нею, села белая птица. Пристально посмотрела золотистыми глазами.

— Что глядишь? — тихо спросила Варя, не испугавшись сокола и не удивившись его явлению. — Почто прилетел?

Сокол склонил голову набок, приоткрыл острый хищный клюв, но не грозя, а словно улыбаясь. Взмах крыльев — и вот он пропал, точно не был.

Письмо мертвеца

(1610. Июнь)

Варвара разбудила Саньку позже, чем обещала. Уже стемнело, и он резво зашагал к Авраамиевским воротам. Идти ему надо было мимо стогов, и это радовало мальчика. Уж очень замечательный запах шел от свежего сена!

Он заставлял вспомнить о детстве, о деревне, о добром барине Дмитрии Станиславовиче. Санька любил помогать бабам на сенокосе — ворочать граблями разметанное по полю сено. Он подбирал какую-нибудь ветку, обламывал сучки так, чтобы стали покороче, и тоже ворошил космы золотистых стеблей, переворачивал, подставляя их солнцу, одновременно наслаждаясь этим ни с чем не сравнимым ароматом, который ощущал лучше, чем занятые сушкой сена крестьянки: они-то были взрослые, привычные, а он вырос от этого сена всего на вершок.

Любил взбираться на готовые стога. С ликованием озирал открывшийся кругом вид — поля, рощи, соломенные крыши Сущева, блестевший вдали Днепр. Потом ложился плашмя, лицом в сено и замирал, ликуя до глубины души.

Смоленское сено одна тысяча шестьсот десятого года от Рождества Христова стоило дорого. Это был первый покос нынешнего лета.

Откуда-то из-за стогов до мальчика долетели приглушенные голоса, и он сразу напрягся. Вспомнились вдруг слова, что сказал пару дней назад Григорий.

«Не уймется эта гнида, покуда ее на ноготь не возьмут, — говорил Колдырев. — А изловить не могут, потому как он, думается мне, человек не только что всем знакомый, но и всеми уважаемый. Ходит меж нами, а мы ему еще и здравия желаем!»

«Ты на кого-то думать? — быстро уточнил Фриц. — Много знать, много обида? Такой тшельовек?»

«Да, мало ли… — замялся Григорий и бросил на Майера взгляд украдкой. Очень странный взгляд. Кажется, он и сам не очень доверял своим мыслям. — Всякое в голову приходит. Сколько уже злодейств совершилось, а ни слуху ни духу. Такое может быть, только если злодей таков, что на него и помыслить нельзя…»

И вот теперь воспоминание об этом разговоре заставило Саньку насторожиться и вслушаться в неясные слова, доносившиеся из-за стога. Голоса звучали глухо.

— Дальше не пойдем, тут в самый раз будет, — шептал один из голосов, властный, спокойный. — Никого, и темно как в аду… Ну, продолжай, продолжай, что ты там говорить-то начал.

— А начал я говорить про то, что бумажка эта у меня в верном месте спрятана, — ответил второй — хоть и заискивающе ответил, но яд явственно в нем слышался. — И ежели только со мной что случится, — будет, кому обо всем донести воеводе.

— Да что ты этой бумажкой докажешь-то? — насмешливо вопрошал первый. — Мало ли, кто что написал.

— А не скажи… Хоть и написано темно, да угадать-то можно. Главное же, что про сокровище сказано. А ведь воевода-то знает, что под крепостью клад спрятан. У него и план есть, да не целиком.

— Тише ты, ирод! Знаю, — зашипел первый голос.

— А ты пишешь про вторую часть плана. И руку твою узнать не трудно — кто ж не знает, как ты буковки выводишь! Так что грамота сия, что я у твоего убитого гонца отобрал, дорогого стоит. Ой, дорогого… Каб не знал про измену про твою, не в жисть не догадался б, что за послание у убиенного. Спасибо дружку…

В ответ донеслась приглушенная брань. Потом первый голос — он был ниже и более хриплый — воскликнул:

— Да что ты крутишь, будто на торжище? Цену назови. Сколько хочешь?

— А вот это уже разговор другой. Цену я тебе потом назову.

— Смотри-смотри, как бы не продешевил…

Дальше донесся совсем невнятный шепот. В этот момент Санька подумал было, что знает этот голос. Но никак не мог вспомнить — говорили-то эти шепотом. Вот если б не таились, внятно говорили бы!..

Между тем за стогом вновь послышались голоса.

— Я б на твоем месте подумал, прежде чем мне грозить-то, — вещал хрипловатый. — Так ли иначе ль, скоро поляки город возьмут. Тогда тебе лучше меня держаться.

— Ага! А ты меня и успокоишь навеки, чтоб сокровищем не делиться, — хмыкнул другой голос.

— Дурень, — пренебрежительно фыркнул первый. — Сокровище ляхи отыщут. Я ж сам Сигизмунду свою часть карты передал. Мне б клад этот все едино одному без остальной карты не найти, да и не вывезти отсюда. А так король со мной поделится. А я с тобой, если дураком не будешь.

— Ты еще доживи до прихода ляхов-то! Что-то крепость взять покуда ничего не выходит. Дурака-то ты подослал погреба взорвать?

— Замолчи, злыдень… Не то…

Голоса стали еще глуше, расслышать теперь можно было лишь отдельные ругательства, но связать их вместе больше не удавалось.

Снова Саньке показалось, будто он знает один из голосов, на этот раз память указала на другого человека, но и это предположение показалось совершенно бредовым. Вот если б увидеть их… Ну, хотя бы на мгновение, хотя бы и в темноте. После многодневного ползания по темным подземным переходам зрение у Саньки обострилось. Он видел в темноте, конечно не как кошка, но уж точно лучше, чем обычные люди.

И тут ему подумалось: а почему бы не взобраться на стог, как он любил делать когда был маленьким? Сверху-то он всяко разглядит загадочных собеседников. Ну, а коли нет — то хоть слышно их будет лучше.

Санька бесшумно стал карабкаться по душистой, рассыпающейся под руками стене. Стог был очень высок. Вот уже и его верхушка. Она была покрыта парусиной, как и сама груда сена обтянутой веревками, чтоб не разметало ветром.

Мальчик лег на живот и стал подбираться к другому краю. Парусина была мокрой и скользкой — с вечера ее покрыла роса.

Еще немного. Голоса внизу стали яснее, и до Саньки донеслось:

— Креста на тебе нет! Бога не боишься.

— Крест есть. А при чем тут Бог?

— А Бог — Он при всем. Как решишь, что ты всех умнее, и что умнее Его, тут вот Он тебе и покажет, кто есть кто. Так сколько хочешь за письмо-то?

Санька вытянул шею и еще больше подтянулся к краю стога, еще чуть-чуть, и он разглядит фигуры говоривших. Руками и грудью он вновь лег не на парусину, а на колючее, ароматное сено. И оно вдруг поползло под ним, рассыпаясь, разваливаясь. С глухим шорохом ворох сухой травы полетел вниз, вместе с забарахтавшимся в нем мальчишкой.

— Да я те счас! Гниденыш! — взревел кто-то над самым ухом. Санька успел дернуться в сторону, поэтому нечто длинное, тускло блеснувшее во тьме, свистнуло мимо его головы. Неожиданность падения, темнота и охапка сена спасли его — таинственный шептун промахнулся. Мальчишка выскользнул из-под чьей-то руки, смахнул с себя сено, вскочил на ноги.

— Эй, что там у вас? — тут же раздался голос караульного. — Кто разматюгался?!

Санька метнулся к спасительной стене, споткнулся… А дальше он ничего не помнил.

— Экий ты везучий. Говоришь, оступился?

— Да, спотынулся.

— А ведь он кистенем тебя достал! Знаешь, в рукаве носят — рукой взмахнул, и голова всмятку. Но ты, значит, падал, и удар пришелся по касательной… Да и сам ты легкий. Свезло тебе. Странно даже как с такого удара — и голова не треснула. Счастливец ты, Санька.

Перебинтованная голова мальчика лежала на коленях у Григория.

— Этих не поймали?

— Если бы…

На стену поднялся Шеин. Знаком приказал стрельцам удалиться и выслушал сбивчивый рассказ подростка о ночном разговоре. Потом спросил Колдырева:

— Помнишь, Гриша, про гонца, коего убили возле самой стены прошлой осенью?

— Помню, — кивнул Колдырев. — У него еще письмо какое-то для Логачева было, да украли вроде его.

— Так, не иначе, об том гонце и об том письме речь и велась! — воскликнул Санька.

— Все равно что-то не сходится, — нахмурился Григорий. — Говоришь, один другого письмом стращал?

— Тем самым, что будто бы у гонца убитого было!

— И он сказал, что взял грамоту у убитого гонца? Повтори точно.

— Да я ж повторил! Так он и сказал: «Письмо, что я у твоего убитого гонца отобрал».

В полумраке, скупо разбавленном одним-единственным, укрепленным с этой стороны стены факелом, стало видно, как помрачнело и без того темное, темней тучи, лицо Колдырева.

— Все равно не понятно. Во-первых, гонец был не из города, а в город, правильно? Так Лаврентий вроде говорил? А этот, под стогом, — говорил — что его рукой письмо писано? Ничего не пойму…

— Может, они прежде были заодно, да что-то меж собой не поделили?

— Так они ж еще про клад говорили, что будто бы в крепости утаен! — глаза у Саньки против воли загорелись. — Может, за него и собачатся? Ведь второй же сказал: убьешь меня, чтоб добро не делить.

— Эх, жаль, малец, что тебя понесло на тот стог залезть, — вздохнул Шеин. — Послушал бы тихо дальше, а как они отошли бы, тогда, может, и разглядел бы их. Вон, луна какая…

— Да уж, сглупил я… — потупился Санька и от досады даже прикусил губу. Случись такое год назад, он бы, возможно, не удержал слез — так стыдно было перед товарищами. Ведь, может статься, от него нынче зависело разоблачение крысы-переметчика. А глупая его торопливость все испортила…

— Ладно! — Григорий, видя Санькино отчаяние, потрепал его по плечу. — Что случилось, то случилось. Хорошо, часовой шум поднял, не то хуже могло быть: прирезали б они тебя и все тут… Али кистенем на пол вершка повыше взяли. Михайло Борисович, — после небольшого молчания проговорил Григорий. — Они же речь вели, будто у тебя есть план какой-то, чтоб тот клад сыскать. О чем это они, не ведаешь?

Шеин подумал, решился и достал из поясной кожаной сумки черный пенал, а уже из него — аккуратно свернутый кусок пергамена, развернул.

— Вот. Помнишь, Григорий, я просил тебя несколько фраз с латинского перевести? Фразы те — здесь.

И воевода рассказал, откуда у него этот план подземелий… точнее — часть плана.

— Не знаю уж, будет ли сейчас Смоленску польза от этого клада, — добавил он потом, — но, возможно, с ним связано все у нас здесь, в городе, происходящее. Вся эта череда измен и подлостей. Вот теперь думаю: а что, если предатель помогает полякам не ради измены, а со своим интересом — ради припрятанного где-то в подвалах сокровища?

Фриц, до той поры молчавший, пробормотал по-немецки, как делал всегда в минуты волнения:

— Допустим, есть такой клад, из-за которого стоит столько месяцев рисковать. Многие люди способны ради золота и душу дьяволу продать… Сказывали, у нас в Германии жил один профессор, доктор Фост…

— Но что нам-то с того, что клад есть? — перебив, поморщился воевода. — По этому кусочку его не найдешь — тут вся карта требуется… А если и найдем, то что, Сигизмунду на тарелочке расписной принесем? Дескать, вот тебе откуп, великий король, только уйди от Смоленска?.. Теперь-то уж он будет стоять до конца. Иначе смеяться над ним станут. — Он помолчал, потом вдруг почти крикнул: — Клады, золото, сокровища! Ерунда! Откуда в Смоленске златые горы, да еще и такие, чтоб никто про то не знал?! Не мое это дело, клады искать. И слышать больше ничего про то не желаю!

Шеин махнул рукой в сторону реки, по которой протянулась серебряная дорожка:

— Вон мое дело.

За Днепром было неспокойно: мелькали огни, слышались голоса, конское ржание, костров полыхало раза в три больше, чем обычно.

— Опять ляхи пойдут? — прошептал Санька.

— Обьязательно, — кивнул Майер. — Обьязательно будут пойти. Но не в этот ночь.

— Почему?

— Потому, если ти есть король Сигизмунд, ти будет жечь много костер, громко кричат, делай шум, штобы в крепость знали про тфой план?

Мальчик серьезно поглядел на Фрица и покачал головой.

— Не! Если я король Сигизмунд, я не буду шуметь, громко кричать и жечь костры. И ржать не буду. Но что ж, выходит, они нас нарочно обманывают?

— Йа! То ест, да.

— Фриц имеет в виду, что поляки хотят, чтобы мы их ждали, ждали, ждали, — объяснил Колдырев. — А приступа все нет и нет. И если шуметь они будут каждую ночь, то мы не сможем угадать, когда они ударят.

— Через три-четыре дней будут пойти, — уверенно заявил Фриц.

На стену поднялись трое бойцов, вернувшихся с вылазки, — от Порецкого донесли, будто к одному из лагерей поляков подкатил накануне большой и тяжелый обоз. Это могла быть долгожданная для Сигизмунда стенобитная пушка, которую ему все обещали из Риги. Шеин, когда его об той пушке предупредили, усомнился: недавно прошедшие дожди сильно испортили дороги: как же переть такую махину? Однако все же велел разведать, что за обоз, и отправил разведчиков — и вот теперь они вернулись.

— Ну что? — нетерпеливо спросил он у запыхавшихся парней. — Слухи насчет кулеврины оказались сильно преувеличены? Или на самом деле Сигизмунду привезли мешки золота, чтобы расплачиваться с проклинающей его армией?

— Почти что так, — кивнул один. — В обозе полно новых доспехов, пик, пищалей — того, что потеряли ляхи за прошлые штурмы.

— А калибрины пока нет, — добавил другой.

— Я понял. Ну, спасибо за службу!

Разведчики спустились первыми, а Санька остановил последовавшего за ними воеводу:

— Но бои все равно будут, и очень скоро, — громким шепотом произнес он. — Смотрите!

И указал на ближайший зубец крепостной стены. Шеин, Григорий и Фриц обернулись и увидели белого сокола — он сидел на самом верху зубца, раскинув крылья и глядя в сторону польских лагерей.

— Не может быть… — выдохнул Григорий. — И впрямь сокол… Тот самый! А я не верил…

— Который «тот самый»? — поднял брови Фриц.

— Ну… — замялся Колдырев. — Легенда такая есть. Будто бы еще в стародавние времена, когда на Руси татарин хозяйничал и жизни от него не было… будто бы тогда объявился воин русский, который один, без рати, на врагов нападал, защищал всех, кого супостаты обижали, из полона вызволял. Плащ он носил будто бы белый, а на шлеме у него соколиные перья были.

— Ну, брат, не скажи! — не удержался Шеин. — Когда же это на шишаках[96] перья носили? На Руси такого отродясь не было.

— Да я-то знаю, что не было… Придумал народ, на иноземцев насмотревшись. Они-то носят. Вот и описали такого богатыря сказочного, что он — свой, русский, но шеломом ото всех отличается.

— Хотя, с другой стороны… — раздумчиво произнес Шеин, глядя на белого сокола. Сокол потоптался на месте, сложил крылья и снова подрасправил, не отрывая взгляда от польского лагеря и словно прикрывая крепость. Улетать он явно не торопился. — Как-то сказывали, что на княжеских шлемах иногда перья крепили, даже крылья целые, чтоб князя можно было своим в бою издали увидеть и отличить… И что же тот воин?

— Рассказывают, что погиб он в жестокой сече. И когда пришли люди, чтоб хоронить его, то увидали: сидит на рукавице у покойника сокол. И перья у него такие светлые, что издали белыми кажутся. А ближе подступили, так птица взлетела, закружилась над полем, где та сеча была, а откуда-то будто бы голос прозвучал: «Как увидите меня, знайте: беда снова грозит вам! Но знайте и то: как был вам защитник, так и буду!» Вот, говорят, с тех пор перед всякими нашествиями и объявляется белый сокол… Да, надо думать, придумывают.

— Кто знает, — тихо проговорил воевода, — кто знает… Отец мой еще изучал всякие предания, истории старинные. И бывало, говорил, что в них больше тайного смысла, чем явного: как бы не образы, не просто фантазии в них сокрыты, но символы, что ли. Господь, несомненно, являет нам Свои чудеса… вот только всегда ли мы понимаем их, как нужно?

Воины Святого Сергия

(1610. Август)

Третьего дни вновь пришла к нам из Москвы весть горькая, но на сей раз, увы, давно ожидаемая. Июля семнадцатого одна тысяча шестьсот десятого года от Рождества Христова завершилось царствование государя Василия Ивановича Четвертого. Изменники свергли царя с престола и вынудили к пострижению монашескому. Сами ж те бояре готовятся с польским гетманом Жолкевским договор подписать, дабы призвать на престол московский польского королевича Владислава, сына Сигизмундова. Обещают лукавые ляхи, что избавят русский народ от великой Смуты, бояре и радуются в черных своих сердцах, про то не помышляя, что само Царство погубить тщатся.

Ежели и примет польский цесаревич веру нашу, о чем я в моем сердце большое сомнение ношу, то разве ж потерпит Сигизмунд, чтоб Русь свободной осталась? Не сыну и детям его он Русь отдать хочет, но себе забрать, и с Речью Посполитой воедину слить, чтоб и не было на Руси Царства православного, а была одна власть польская.

Как прознали в Смоленске про свержение государево, так и вновь промеж смолян своя смута пошла, вновь возроптал народ — что раз на Москве будет Владислав, и присягу, государю данную, более не соблюдать возможно, то надобно ли долее держать оборону крепости? Есть такие, кто открыто стали говорить, мол, пора с Сигизмундом мир заключить да и открыть ему город.

Но ни воевода, ни стрельцы, ни служилые дворяне того не хотят. Почто без малого год стоим? Почто столько душ в Царство Небесное отправилось? Могил ныне в городе больше, чем на окрестных погостах. Велику нужду терпят все, ради одного лишь: чтоб не попустить врагов и супостатов на землю нашу, не покориться и не сдаться на милость их! Лучше смерть принять славную, чем жить в довольстве, душу бесчестием запятнав.

А что нет более на Руси государя и может главная беда случиться: воссядет на престол русский сын вражий, врагу наши уделы отдать готовый, так тем паче надобно биться, хотя б уже и не за присягу царю, но за Веру Православную и за Отечество наше, Господом хранимое!

Архиепископ Сергий, обмакнув перо в чернильницу, на минуту оторвался от своих записей, вслушавшись в царившую за окошком кельи тишину, и продолжил писать:

Молюсь ежедневно и ежечасно об укреплении духа нашего, а сам, грешный, помышляю: а можно ли такой дух велик еще крепче сделать?

Долгие годы жил я в сомнении, в чем ныне и каюсь. Думалось мне, будто все величие и слава наши, русские, в прошлом остались. Были у нас чудо-богатыри Святого благоверного князя Александра, был князь Дмитрий Донской, что гордость татарскую усмирил и врагу его место указал. Были иноки-воины Пересвет да Ослябя, смерти не убоявшиеся и силу Веры Православной явившие. Думал я, грешник великий, что ныне нет уж на Руси таких воинов и таких молитвенников, нет и духа того, что тогда над вражьими полчищами победу даровал. Думал, научились мы жить в удобстве да благополучии, злато полюбили более спасения души, развратились умными книгами, кои учат человека, будто он на земле сам себе хозяин и царь, а не Господь наш на небесех един сый свят и един над всем Владыка. Думал, своя утроба милее ныне русскому человеку, чем Отечество. Клял век нынешний и горевал, что не во прежние времена героические призвал меня Бог на служение Ему.

Прости меня, Боже! Вижу, что ошибался я, неразумный! Вижу, что, как и прежде, едва приходит на землю русскую великая беда, и пробуждается сила наша и Вера неоскудевающая. И сколь бы ни лукавил враг рода человеческого, сколь бы ни искушал нас сомнением, но в нужный день встает богатырь русский во весь рост, даже коли прежде немощен на печи лежал. Встает, и страх вновь овладевает врагами нашими!

Град Смоленск сам ныне, будто инок Пересвет,[97] промеж двух ратей принимает бой и готов пасть, но одержать верх над врагами Святой Руси…

Владыка Сергий почувствовал, что его рука задрожала, ровная строка на листе бумаги слегка искривилась. Он отложил перо, посмотрел, размышляя, переписывать ли страницу, однако не стал. Не раз видел он монашеские рукописи, где строки кривились и дрожали, когда волнение, немощь, тяжелая болезнь или, быть может, рана заставляли руку писца ослабеть. Видел слегка расплывшиеся чернила в тех местах, куда невольно падала слеза, видел буроватые капли навсегда впитавшейся в бумагу или пергамен крови. Те, неведомые летописцы столь любимых им героических времен не пытались скрыть своей боли и слабости, отчего же он сейчас хотел это сделать?

Владыка присыпал написанное песком, дождался, пока просохнет, отряхнул лист и положил сверху высокой стопы. Вдруг явилась мысль, что будет с этими записями, если крепость все же падет? Надо подумать об этом и попытаться как-то сохранить их. Может, засадить кого-то из монахов за переписывание? Если будет список, можно надеяться, что хотя бы он уцелеет.

«О чем я думаю? — попрекнул себя архиепископ. — Не тщеславию ли поддаюсь? Что я хочу сберечь? Свои мысли, свой труд? Да чего он стоит? Все на краю гибели, а я тут о бумажках своих пекусь. Будто некому больше будет поведать людям будущим о подвиге града Смоленска? Уйми свою гордыню, раб Божий Сергий!»

Накануне этого дня владыка наблюдал, как после службы в Мономаховом соборе народ целиком заполнил площадь на Соборной горке.

Середину площади, как обычно и бывало в дни таких собраний, заняли стрельцы. Людей в алых и изумрудных кафтанах оказалось всего около сотни. Они ждали воеводу, и когда Шеин появился на паперти, встретили его вопросом:

— Скажи нам, боярин-воевода: как ныне в боях зваться промеж собою будем?

Михайло Борисович не удивился такому вопросу — он его ждал. До этого во время битв, когда все смешивалось в сече, и в пороховом дыму, среди пыли и копоти заваленных трупами подземелий, где не различить было ни лиц, ни одежды, где казалось — не увидать своих ли, чужих ли даже вблизи, защитники крепости кричали друг другу: «Царев!» Это слово, непонятное на слух иноземцам, означало для смолян верность присяге: они объявляли, что служат русскому государю, и так узнавали своих.

Как же теперь называть друг друга во время вражеского штурма, что крикнуть, дабы свой не ошибся и не принял тебя за чужого? «Царев» уже не крикнешь: нет более на Москве царя. А если будет, да не царь, а король? Если придет призванный предателями сынок Сигизмундов?

Всех мучила эта мысль: кому присягаем-то теперь? Вот и пришли стрельцы к своему воеводе, чтоб получить ответ. С тем же явились и все остальные смоляне, и тоже хотели услышать, во имя кого будет продолжаться сражение. Теперь, когда, считай, пала Москва, Смоленск оставался главной твердыней России, оплотом ее обороны и ее свободы.

Стоя на каменных ступенях храма в своих сверкающих доспехах, Михаил Шеин сверху осматривал людское море. Нет, не море уже — озеро. С первого взгляда все на одно лицо: исхудавшие, серые от голода и бессонных ночей, с глубоко запавшими глазами.

Михаил был похож на всех остальных — такое же посеревшее лицо с впалыми щеками, круги вокруг глаз, ставшие куда темнее после гибели Катерины. Фигура воеводы еще не утратила былой мощи — размах плеч и крепость торса мешали заметить, что и на нем повисла кольчуга, а пояс стянут так, что конец его заметно свисает. Но он выносил более, чем все, потому что еще и принимал на себя решения — за всех.

Выждав, пока слабый ропот толпы, взиравшей снизу вверх на воеводу, утих, Шеин поднял руку. Народ замер.

— Вопрошаете меня, люди, по какому званию нам ныне узнавать друг дружку? — Михайле Борисовичу не пришлось возвышать голос — его и так слышали повсюду. — Да, трудно русскому человеку как-то называться, кроме как слугою государевым. Равно и жить на Руси без государя — сами не ведаем, как. Вот что получилось, братья-смоляне! Получилось, что град наш остался, будто воин посреди поля брани, товарищей своих утративший. Враги со всех сторон наступают, спину более никто не прикроет. И кричат ему: «Сдавайся! Помилуем!» Может, и лучше было б сдаться воину, если он ныне один, если все остальные — кто погиб, кто полонен?

Толпа вновь зароптала, и из последних ее рядов, откуда-то с краю площади, где собрались не стрельцы, но посадское купечество, донесся мужской, но высокий, как у бабы, голос:

— Верно, воевода! Наконец-то Господь тебя вразумил!

— Давно б понял, что не можем мы здесь обороняться, коли кругом уж не наше царство! — подхватил другой голос. — И так уж без числа смолян погибло! Сдаваться надобно!

Стрельцы и осадные люди зашумели громче, кто-то выругался, кто-то рванулся сквозь толпу назад, выискивая глазами кричавших. Но Шеин снова поднял руку и теперь гаркнул во всю силу голоса:

— Это кто там тявкал?! Чья собака людей уважать не умеет? Покажись!

Но никто не попытался пройти вперед.

— Ты не посадского ль головы Зобова дворняжка будешь? — Голос воеводы гремел, покрывая не только площадь, но и окрестные улицы, хотя там не было ни души — теперь все помещались на Соборной горке. — Вот уж год, как он мутит народ, уговаривает врагам ворота крепости открыть! И не скрывает того — знает, что, коли мне открыто говорят, что думают, я того человека карать не буду. Так что ж сейчас-то не сам со мной говоришь, Никита Прокопич?! Почто шавку из будки выпустил? А?! Покажись!

Но Зобов не показался. Его впервые не было среди собравшейся на площади толпы.

— Не пришел он! — воскликнул кто-то в толпе стрельцов.

— Может, захворал? — предположил другой.

— Ага! Медвежьей болезнью измаялся!

— А кто голос-то подал? Давай, вылези на свет Божий!

— Тихо! — прогремел воевода. И этот повелительный возглас заставил всех вновь умолкнуть.

— Вижу, не все поняли, что я сказать хотел! — продолжал Михаил. — Не сдаться я призываю вас, братья и сестры, не покориться врагу, коль скоро мы, одни остались в чистом поле! Нет у нас права себя спасать, потому как государство наше и без государя все едино — наша страна. И имя ей — Русь Святая! Ныне нет над нами царя, но он будет — свято место бывало ль когда-нибудь пусто? Сохранить Русь — значит самих себя сохранить! Кто ж от себя-то откажется?

Толпа дружно ухнула и загудела. Взметнулись одобрительные крики. И Михаил понял, что его жаркая речь была, по сути дела, и не нужна: смоляне и не собираются сдаваться! А иных — несогласных — за год стало как будто даже меньше. Может, просто не все слабые духом пережили зиму? Вот и сам Зобов не пришел нынче на площадь.

— Мы ж не про то тебя, воевода, вопрошаем, сдаваться нам или нет! — обиженно воскликнул стоявший впереди остальных глава городской стражи Иван Довотчиков… — Мы вопрошаем, как в бою друг другу кричать-то? Не «королевичев» же!

Меж стрельцами волной прокатился хохот, и у Михаила совсем отлегло от сердца. Люди, которые умеют смеяться посреди такой беды, уж точно не сломлены. Сам себе удивляясь, Шеин тоже рассмеялся. Потом ему вновь пришлось движением руки призвать людей к тишине.

— Хватит, православные, хватит! — воскликнул он. — Понял я вас и прошу простить за то, что принял визг щенячий за глас народный. Случается. Видно, оглох от пушечного грохота. А как друг друга звать, думаю, сам Господь нам ныне указует. Я сказал, что скоро одни мы на Руси заслоном врагу стоим. Но не так это. Мы не одни. Есть у нас еще надежный оплот, коего ни один враг доселе одолеть не может: Троице-Сергиева лавра! Сия твердыня вору Тушинскому отпор дала, не впустит и ляхов в свои стены, покуда хоть один из иноков оружие держать еще сможет. Верю, не случится такого, чтобы враг туда вошел. Потому как место это осенено молитвами и верою в Господа Бога и в Святую Русь. Святитель Сергий Радонежский, коий когда-то князя Дмитрия на бой с татарами благословил,[98] молится за всех нас! Мы — его воины, его войско земное! Стало быть, отныне и станем отличать друг друга в сече, как Сергиевых воинов.

— Верно! — всплеснулся многоголосый крик из толпы.

— Станем Сергиевыми зваться!

— Под защитой Святителя смерть примем, либо победы дождемся!

Михаил ступил к самому краю церковной паперти, всматриваясь в лица кричавших. Они более не казались так схожи между собой, хотя голод, раны, неимоверная усталость и сделали всех вроде бы на одно лицо.

— Пускай так и будет! — провозгласил Шеин. — Станем кричать один другому «Сергиев!» Покуда Господь не простит грехи наши и вновь царя Государству Русскому не вернет.

Владыко вышел из храма и, едва встал позади Шеина, люди радостно закричали, радуясь появлению архиерея. И Сергию на миг даже сделалось стыдно.

«Кто кого благословлять должен? — поймал он себя на, возможно, кощунственной мысли. — Я ли чад своих, или они меня, в вечном сомнении пребывающего?»

Но Михайло Борисович первым, приблизившись, склонился под благословение, и следом рванулась на паперть вся толпа.

— Благослови, владыко, зваться воинами святого Сергия!

— Благослови за землю русскую на смерть стояти, а если надобно будет, так и смерть приняти!

— Благослови не уступить врагу и крепость духа явить!

Ему казалось в тот день, что никогда уже Господь не пошлет более прекрасного мгновения. Любой пастырь может только мечтать о таком: тысячи людей, презрев свои бедствия и страдания, толпой шли к нему, к своему архиерею, прося благословения на жизнь вечную! Но вскоре владыке предстояло пережить еще более удивительное событие.

…Смоленскому летописцу вновь — в который уж раз — пришлось прервать свое занятие и отложить перо раньше, чем собирался. В его келью не вошел, а ворвался стрелецкий десятник и, зачем-то бухнувшись перед владыкой наземь, воскликнул:

— Не остави в помощи, владыко!

— Ты что, в уме ли?! — разгневанный Сергий вскочил, выронив перо. — Не перепутал, с кем говоришь? Я тебе не Господь Бог, а грешник смиренный! Что еще за «не остави в помощи»?! Не передо мной молитву читай, безумец! И встань: у меня нынче келью еще не мели — келейник воюет, а я, ленивец, по сей час не управился…

— Прости, владыка, прости! И впрямь помрачение какое-то нашло… — десятник поднялся, задыхаясь после быстрого бега. — Емельяна Ковригина, сотника нашего, только что ранило. Живот разворотило. Наташка-костоправка говорит — скоро Богу душу отдаст… Все просит, чтоб к тебе отнесли — исповедаться. Дозволишь?

— А где он?

— На стене, у Фроловской башни. Далеко.

— Так вы же не донесете его живого… Идем. Покажешь, где.

— Владыка! Там ад кромешный! Нельзя тебе туда!

Архиепископ грозно сдвинул брови:

— Ты за меня решать будешь, куда мне нельзя, а куда можно? «Ад»… Веди! Только обожди-ка, в храм зайду, дары[99] взять.

Спустя несколько минут, придерживая одной рукой развевающуюся епитрахиль, другой прижимая к себе маленькую чашу с преждеосвященными дарами, архиепископ Сергий почти бегом спешил к стене, над которой клубился пороховой дым и стоял неумолчный грохот битвы.

В глазах его застыл ужас.

Явленное в храме только что, минутами назад, ему одному — превосходило все, что способен охватить слабый человеческий разум. И только Вера, дарующая причастность к высшему знанию, только Вера способна была дать этому объяснение.

Едва он отворил дверь собора, как его окутал аромат миро. Глаза его сами нашли икону Казанской Богоматери. В полутьме и пустоте храма — Она мироточила. Сама.

Он бросился в алтарь за икону — там никого не было. Старинная аршинная доска сзади была чиста и суха. Сергий рухнул на каменный пол. Он понял, насколько смешон был в своей попытке сотворить «чудо» своими руками год назад, насколько ничтожен был в своем маловерии. Но понял он и то, что наконец, после года покаяния, все-таки прощен. Душа его могла бы сейчас возликовать, но встреча — лицом к лицу, к лику — с той силой, пред которой грохот пушек — лишь комариное гудение где-то за окном, пред которой вся мощь вражеской армии — все равно, что слизистый след от улитки, не больше…

Он, грешник, рыдающий на каменном полу, и рядом — Он, являющий свою бесконечную Власть. Он рядом, здесь. Он обратил Свое Лице на него…

Встреча с этой Силой и с этой Властью прижала архиерея к земле и одновременно вознесла под купол. И теперь он сам не знал, где находился все эти часы, дни и годы.

«Господи Боже наш, установившийна небесах полки и воинства Ангелов и Архангелов для служения Твоей Славе! Сделай, чтобы со входом нашим совершился вход святых Ангелов, с нами служащих и славословящих Твою благость. Ибо Тебе подобает вся слава, честь и поклонение, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и всегда, и во веки веков. Аминь».

На стене была минутная передышка в бое, только что сбросили приставные лестницы — но появление Сергия всех ошарашило.

— Архиепископ! — ахнул кто-то рядом.

— Святый Боже, как же так не берегут-то владыку нашего!

— Где раб Божий Емельян? — быстро спросил Сергий.

— Вон, вон, за зубцом лежит…

Навстречу владыке встала с колен и тотчас склонилась под благословение лекарка Наталья. Ее словно бы истаявшее личико было так же испачкано грязью и порохом, как и лица осадных людей.

Архиепископ вложил руку в ее окровавленные ладони, потом осенил крестом белокурую, обмотанную платком головку.

— Что раненый?

— Если Господь помилует, может, и выживет! Я ему кишки помыла, назад заправила, как папенька делал… Зашила, как смогла…

Но, было видно, она не верила в свои слова, говорила то, скорей, для раненого…

— Спасибо тебе, милая. А теперь отойди.

Когда владыка Сергий опускался на колени возле прикрытого до шеи плащом стрелецкого сотника, молодого, красивого, статного парня, с редкостно синими, точно васильки, глазами, в соседний зубец крепостной стены шарахнуло пушечное ядро. Брызнули во все стороны осколки кирпича, рыжая пыль заклубилась, разбавляя черные пороховые облака.

Архиепископ, осыпанный кирпичной крошкой, даже не повернул головы в ту сторону.

— Емелюшка, слышишь ли меня?

— Да, владыка… Миро… Миром пахнет, как в раю… Помираю.

— На все Воля Божья. Наташа вот говорит, что можешь выжить. Но если нужна помощь моя, так вот я. Облегчи душу.

Емельян исповедовался владыке не так давно, несколько недель назад. Вряд ли за эти дни, в течение которых он постоянно был на стене, у него могло прибавиться много грехов, кроме все того же греха — он убивал людей. Пусть врагов, но все же — людей.

Но парень ухватил архиепископа за рукав наспех наброшенной ризы и поспешно забормотал:

— Грех… Грех велик на мне, владыка!

— Что за грех? Сказывай.

— Давний грех. Я знаю… знаю, кто тогда застрелил дурака, что пороховой погреб чуть не взорвал… Измена в крепости, владыко… И золото, много золота…

Архиепископ Сергий изумленно глянул на раненого. Чтоб Емельян, стрелецкий сотник, да мог иметь отношение к предателю?

— Кто? И отчего ты никому не открыл того?

— Это… Это стрелял друг мой! Он жизнь мне когда-то спас. И не по своей воле стрелял.

— Кто ему приказал?

— Того он мне не поведал. Сказал, что клятвой связан. Поклялся, что никогда впредь не послушает злодея, который ему велел…

— Поклялся, что не послушает? А в воеводу стрелял и Катерину кто тогда убил?!

Покрытое потом лицо Емельяна сделалось совсем серым, и владыка понял, что время Емельяна на исходе.

— Не знаю, кто стрелял в воеводу. Дай досказать… Помираю… Измена, золото… И я, дурак, раззявил свой роток… Помираю… Письмо рукой самого его писано… А того зовут… зовут…

Кровь, наполнившая рот, мешала Емельяну говорить. Но имя он произнес. Имя, которое владыко Сергий знал.

Дальше раненый забормотал что-то совсем невнятное, крепко сжимая руку архиепископа. Владыко, видя, что конец близок, набросил на голову умирающего епитрахиль,[100] привычно произнес слова отпущения и стал читать молитву.

Спустя минуту двое посадских, помогавших осадным людям на стене, потащили покойника вниз, шатаясь и спотыкаясь на крутой лестнице: даже истощенный, как и они сами, мертвец казался им непомерно тяжелым. Владыко подумал, что надо и ему спускаться. Здесь, где только что сражение кипело, где полчаса назад смоляне с великим трудом свалили приставленные татарским отрядом осадные лестницы, не было места человеку, коему сан не давал права сражаться.

«Но не значит ли явленное мне сегодня, что право сие мною обретено? — вдруг подумал он. — Что же — разве не воевали иноки на Руси спокон веков? Или монахи Троице-Сергиевой лавры не воины? Что архиерей… Что Пересвет с Ослябей… Почему же нельзя?!»

— Владыко! Грех на мне! Выслушай!

В двух шагах стоял пушкарь, с закопченным, окровавленным лицом, с закатанными рукавами, из которых торчали черные от пороха руки.

— Чую, убьют меня сегодня! Отпусти грех, владыко!

— Слушаю тебя, раб Божий.

Вновь глухо ударило в кирпичный зубец стены, осколки кирпича посыпались на епитрахиль, которой архиепископ покрыл голову кающегося.

— Жена у меня померла, истощала вся, лихорадило ее, да с голодухи сил мало стало… А все из-за меня — обирал я ее, куска не додавал… Казалось, мне-то нужнее, я-то воюю. А она, Матреша моя, и ядра таскала, нам подносила, и могилы рыла убитых хоронить, и тряпье мое кровавое отстирывала. А нынче взяла, да Богу душу отдала! Грех на мне, владыка, грех великий!

— Дети есть у тебя? — спросил архиепископ.

— Двое, малых еще… Матреша им хлеб свой добавочно отдавала, перед смертью признала, сама не ела… Господи, я погубил ее, я сам…

Владыка ничего больше не спросил:

— Отпускаются грехи рабу Божию… имя твое как?

— Софрон.

— Рабу Божию Софрону, во Имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!

— Владыка, и меня исповедуй, мне грехи отпусти!

Еще один из осадных людей бухнулся коленями о твердый кирпич, склонил покрытую копотью голову перед архиепископом, так и не поднявшимся с колен.

— Страх велик меня обуял… Это когда внизу, в подкопах дрались. Побежал я перед вражьим натиском. Когда опомнился, товарищ мой, напарник, что в проходе один остался, погиб уже!

— А ты мог его спасти?

— Не ведаю… Но вместе-то Бог дал, может и выстояли… А я-то… я…

Потом подошел еще кто-то, потом еще. Епитрахиль пропиталась потом и гарью, утратила свою белизну.

Начался новый накат, пушкари, покидав фитили, тоже взялись за бердыши, стали отталкивать от стены невесть откуда выросшие из дыма лестницы.

Кто-то упал рядом, забился в судорогах. Кажется, тот самый, по имени Софрон, что первым попросил исповеди. Или не он…

«Как быть-то? — вдруг подумал владыка Сергий. — Ведь я же узнал имя стрелка! Того, кто убил дурачка Ерошку… Может, тот же стрелок убил и Катерину? Он многое мог бы рассказать. Но я никому не могу открыть то, что услышал! А если он вновь кого-то убьет?»

Кто-то вскрикнул, упал совсем рядом с владыкой. А из-за кирпичного зубца показалась оскаленная морда с раскосыми глазами. Разряженный пистолет в руке татарина дымился, другой рукой он поднимал нож.

— Изыди, сатана! — крикнул архиепископ и, подняв руку, осенил возникшего перед ним врага крестным знамением.

Тот вдруг нелепо взмахнул руками, качнулся в проеме и рухнул затылком вниз, будто что-то отшвырнуло его со стены…

Владыка спустился со стены спустя несколько часов. Почти все это время так и простоял на коленях. Да и встать на стене в полный рост было невозможно: наверняка попал бы под пулю…

И все время перед ним стояли глаза Казанской, из которых бежали и бежали масляные слезы.

И казалось ему, что каждый из отдавших жизнь на стене православных был в тот день оплакан самою Богородицей, и была Ею оплакана судьба самого Смоленска.

На другой день к нему пришел воевода и тоном самой настойчивой просьбы сказал:

— Христом Богом, владыко! Не смею тебе приказывать, но прошу внять: не ходи более на стену. Погибнешь — нас всех сиротами оставишь!

— Тут уж как Господь решит, — владыка опустил голову под пронзительным взором Шеина. — А сейчас пошел потому, что стрелец твой от смертельной раны умирал, и вниз бы его живым не донесли. Он мне важную тайну открыл. Очень важную, Михайло Борисович!

— Какую тайну? — вскинулся воевода.

— Вот этого я, как сам понимаешь, сказать и не могу. А ведь как надо б тебе знать ту тайну, Михайло! Ой, как надо! Прикажи меня, что ли, в подвал к Лаврушке твоему отправить да на дыбу вздернуть. Может, я и не выдержу, может, душу свою сгублю, а ту тайну открою?

Шеин еще боле помрачнел. Поглядел владыке в глаза, покачал головой.

— Не искушай, владыко! Сам знаешь, что я такого никогда не учиню. И Лаврентий никогда на то не пойдет.

— Ну? Он-то не пойдет? А для него-то выведать — долг и обязанность, а не право!

Михаил поднял голову, обжег архиепископа яростным взглядом.

— Ты что говоришь такое? Знай меру, владыко!

— Но надо ведь, надо, чтоб ты сие знал!

Неожиданно воевода ухмыльнулся:

— Все, хватит дурить. Ты тайну исповеди и на дыбе не откроешь. А Господь, если нужно, Сам правду явит. Но на стену не ходи, прошу. Я вот оружием владею, думаю, получше любого стрельца. Врагу урона нанес бы немало. Но я же под пули не лезу! Что с того, что хочется порой… У нас с тобой другая Голгофа.

Каждый раз, как Сергий впоследствии вспоминал этот разговор, в душе владыки шевелилось чувство, похожее на стыд. Действительно ли он так отчаивался от невозможности открыть воеводе тайну? Или просто красовался перед собой и перед Шейным в своей твердости охранять тайну исповеди? И за что только его, многогрешного, каких подвигов ради вознес Господь в настоятели Смоленска? Да не простой епархии, а почитай целой лавры, ибо таковой теперь могла считаться твердыня на Днепре? Островами русской земли, неприступной врагам, во всеобщем хаосе оставались лишь монастыри — Троице-Сергиев, Соловецкий, Кирилло-Белозерский… И Смоленская крепость! Какой в этом великий промысел Божий?..

«Копайся в себе, копайся! — в душе посмеялся он над собою. — Вокруг тебя весь город на молитвенном стоянии, всей Руси грех мученичеством искупает, а ты со своими страстями душевными аки с писаной торбой носишься!»

Год в осаде

(1610. Сентябрь — октябрь)

— Неужто владыко так и говорил: пускай, мол, меня на дыбу вздернет?

— Так и говорил, Лаврушка! Я осерчал даже. Что он тебя, и вправду катом таким считает?

Воевода наклонился над умывальником, плеснул себе в лицо. Потер, пытаясь хоть немного смыть копоть.

— Полотенца край омочи, да им и потри, — невозмутимо посоветовал Лаврентий. — А так просто не отмоешь. Катом, говоришь? Может, я и кат. Иные считают, что я соколов больше люблю, чем людей. Но соколов-то ныне не осталось — съели всех! Вот и приходится с людишками разбираться. А архиепископ умен, ох, как умен!

— Ты про что?

Михаил обернулся, держа в руках полотенце. Он пытался как следует умыться тем малым количеством воды, которое разрешил себе потратить на это умывание. Хорошо, что накануне прошел короткий, но сильный дождик, и смоляне набрали воды кто во что смог. Пополнились и совсем обмелевшие речушки, и хоть вода по ним текла теперь мутная, пополам с гарью, проникавшей в источники сквозь пропитанную ею землю, людям удалось постирать платье и привести себя в порядок. Назавтра Покров,[101] второй уж за время осады, нельзя в такой день явиться в храм неприбранными.

— Что хочешь сказать, Лаврентий? Думаешь, владыка Сергий не просто так мне сказал про дыбу?

— Да, конечно, не просто так! — воскликнул Логачев. — А то он блаженный такой: нате, мол, пытайте меня, чтоб правду горячими клещами вытянуть! Не нарушил бы он тайну исповеди ни на какой такой дыбе. Просто специально подчеркнул тебе, насколько важные сведения ему открылись. И как именно открылись.

— Вот оно что! — невольно вырвалось у воеводы. — А ведь и точно: он рассказал мне, что исповедовал на стене умирающего. Многих ли он в тот день исповедовал?

— Положим, многих, — Логачев, взглядом спросив у Михаила разрешения, тоже смочил полотенце, снял стеклышки с носа и тоже принялся тереть лицо и лысину так, что лысина покраснела. — Многие подходили к владыке, прося исповеди. Но умерли, можно сказать, у него на руках, только двое. Я уж узнал, кто. К одному из них архиепископа и позвали. Стрелец позвал.

— Дубина этот стрелец! — воевода сердито повел непривычно обнаженным плечом. — Надо ж было додуматься! А кабы что с владыкой приключилось, да мы бы все без него остались? Выпорол бы дурака за такое, да ни к месту, каждый человек на счету… И что же ты узнал, Лаврентий? Кто был тот, к кому позвали архиепископа, будто простого попа приходского?

Логачев усмехнулся:

— То-то и оно, что не простой осадный человек — сотник стрелецкий. Думаю, именно этот Емельян что-то важное владыке и поведал. Тайну, что тебе, воевода, знать надобно… да такую тайну страшную, что в ней только перед смертью решился Емелька признаться… А что это может быть? Наверняка про крысу-переметчика, что у нас тут уже год шныряет, а мы с тобой ее изловить не можем.

— Шныряет-то у нас, а вот изловить не можешь ты, Лаврентий! — покосился Михаил. — Но как дальше-то понять, о чем и об ком речь? Может, сам этот Емеля изменник и был?

— Не думаю. Простоватый малый, честный, бесхитростный. Всяко, конечно, бывает, но сомневаюсь. И потом, было б так, владыка Сергий уж точно тебе намекнул бы, что крысу больше опасаться нечего. А он, вишь, наоборот, путь нам указал, как искать и найти. Теперь я опрашиваю всех людей, кто Емельяна-сотника хотя бы немного знал, выведываю, с кем он дружбу водил, кто были сродники его. Словом, все, что путь указать поможет. Кое-что уже понимаю, только концы с концами свести надобно.

— Ну так своди ж! — сказал сердито воевода. И с надеждой добавил: — Сможешь наконец-то?

В глазах Лаврентия мелькнул хищный огонек. Такой, верно, появлялся у его соколов, когда с высоты они замечали добычу.

— Не думай, воевода, не дремлю я. Дело, конечно, нелегкое. Емеля этот был широкой души человек, любил погулять, каждая собака его знала. Но не всякого же стал бы от правого суда укрывать. Надо понять, с кем он особо дружен был или, может, кого мог бояться. И если все концы сойдутся, тогда крыса — все, у нас в ловушке. Помяни мое слово.

Лаврентий хотел еще что-то добавить, но дверь горницы вдруг распахнулась.

— Воевода! — На лице возникшего в дверях стрельца были написаны растерянность и смущение.

— Что? — обернулся Шеин.

— Тут человек пришел к тебе. То есть… не к тебе, он просто в крепость пришел… но стража наша говорит: сюда бы привести надо. А он и не противится — сам хочет.

— Кто таков? Откуда взялся?

— А вот это ты, воевода, сам у него спроси. Как сквозь ляхов прошел, да невредимым сюда добрался…

— Давай ко мне.

— Я уж здесь, Михайло Борисович! Здрав буде.

Слегка отодвинув стрельца крепким плечом, в горницу вошел и склонился перед воеводой высокий монах с упавшими на плечи из-под схимы длинными седыми волосами. Черное одеяние подчеркивало их чистую белизну.

— Господи Иисусе! — Михаил сразу догадался, что это старец, хотя ни разу в жизни его не видел. Слышал о нем в последние месяцы, однако, очень часто. — Да ведь это ж тот самый Порецкий! Лесных людей предводитель!

— Смиренный схимник Савватий пред тобою, воевода, — поправил пришедший. — Господь вразумил меня поднять людей русских супротив силы вражьей, и вот уж вся Смоленщина и окрестные с ней земли воюют и стоят за град Смоленск. Теперь найдется, кому и без меня отрядами командовать, ляхам жизни не давать. А я ныне должен быть здесь, с тобою. Потому, как наступают самые тяжкие испытания… Но об этом ты ведь знаешь и сам.

— Знаю, — Михаил не мог оторваться от сверкающего взора чистых, будто у младенца, и пронзительных, как у ангела на старинной фреске, глаз. — Знаю, отче. Что же ты, пришел с нами вместе умереть?

— Нет, раб Божий. Тебе смерть не здесь суждена и не скоро. И я не здесь умру, — старец растянул сухие губы в покойной улыбке. — А пришел, чтоб тех, кто нуждается, утешить. Не выдержать сего груза одному владыке Сергию, так пускай хоть мои слабые силы в помощь ему будут. Да и оружия я держать не разучился — не раз, не два за последнее время в том убеждался.

— Да уж, длань твоя разит, что десница Господня, — усмехнулся воевода. — Слыхал… Но как ты прошел-то? Люди твои к нам пробиваются с боем, наши вылазные их всегда встречают. Гибнут многие, да и получается через раз на пять. А ты? Один, что ли, дошел?

И снова ответом была та же светлая улыбка:

— Так ведь я с молитвой шел, Михайло Борисович. Шел и молился. Так до ворот крепостных и добрался. Постучал, мне открыли. Говорю: инок я, Савватий. Впустили.

— Постучал — и дверцу в воротах открыли? — с каким-то странным выражением переспросил Логачев. Схимник только на него посмотрел.

Воевода глубоко вздохнул, с отчаянием поглядев на Лаврентия, перекрестился.

— Спасибо тебе, отче. Место, где жить, найдется — многим здесь места уже не надобно. А не слыхал ли новостей последних? Что там, на Москве творится? У нас кто что говорит.

Схимник слегка сдвинул седые брови:

— К нам приезжали недавно люди оттуда. Худо на Москве. Супостаты обнаглели совсем, Бога не боятся. Народ обирают дочиста, но главное — оскорбляют русских людей. Все меньше верят в Москве, что явится королевич да и примет нашу веру. Русь Сигизмунду самому нужна, он ее из пасти не выпустит.

— И народ не восстает?! — в гневе вскрикнул Михаил.

Отец Савватий вздохнул:

— Трудно восстать, когда измена кругом… Все ж привыкли терпеть русские люди… Да, боюсь, и лада промеж наших нет. Тут один верховодит, там другой. Знаю я Москву-то, всегда так было.

Логачев слушал их разговор внимательно, но думал явно о чем-то своем. Появление Савватия навело его на новые мысли.

Час спустя Лаврентий отыскал неподалеку от Авраамиевских ворот, возле костерка кашеваров, Ивана Довотчикова. Начальник стражи и голова стрелецкого приказа во время недавней вылазки был ранен в левую руку. Из-за истощения кровь долго не могли остановить — рану пришлось даже прижигать, а теперь она все никак не затягивалась, на повязке что ни день проступали темные пятна, и костоправка Наталья начала опасаться, как бы, несмотря на прижигание, все же не прикинулся Антонов огонь.

Тем не менее, Довотчков не оставлял службы, заступал на стражу, как было положено, а когда приходилось отражать приступ, шел в бой вместе со всеми. Единственно, когда рядом не было никого, позволял опасениям прорваться наружу, и тогда говорил Наташе с тоской:

— Ты это, ты уж постарайся и руку мне сбереги, не отчикай, а? Хотя и левая, не правая, но тоже ведь нужная, рука-то… Все с двумя руками будут, а я — нет. Получается, что уж и не человек, не по Божьему образу и подобию получаюсь я…

— Я тебе язык отчикаю за такие слова, только высунь посильнее! — грозно отвечала девушка, хотя в душе ей было ужасно жаль Ивана — она понимала, какую боль ему приходится перемогать, чтоб держаться, и как мало надежды, что его рука вновь станет здоровой…

— День добрый, Лаврентий Павлиныч! — снова приняв вид бодрого и бесшабашного вояки, приветствовал Довотчиков сокольничего. — Почто пожаловал? К нам в караул? Давай — как раз людишек-то совсем не осталось!

— Могу и в караул, — не смутился Лаврентий. — Только наперед у меня к тебе разговор есть.

— Так садись. Я покуда болтушку умну, а ты спрашивай, чего надо. Тебе, может, тоже налить?

— Да нет. Благодарствуй, поел я.

— Ладно. Тогда сразу спрашивай.

Иван принял от кашевара миску с уже привычной осадным людям овсяной похлебкой, сел, ловко пристроив ее на коленях, и, осенившись крестом, степенно окунул ложку в варево.

— Ну, что за дело?

Лаврентий тоже перекрестился и сел рядом, поближе.

— Ты ведь помнишь, Иван, тот день, когда я гонца из Москвы ждал, а его убили?

— Помню, само собой, хоть и давно это было. Мы ж с Антипом его и нашли.

— А теперь постарайся припомнить: кто-нибудь в тот день поутру из ворот выходил? Понимаю, прошло много времени, но ты ведь память имеешь крепкую, помоложе моей.

Иван рассмеялся:

— Ну уж! Куда мне до твоей памяти! Не припомню всего. Мало ли? Мы, караульные, тогда еще частенько выходили, если только со стен, конечно, о поляках не предупреждали… Надо ж было стену осматривать, проверять — не нарыли ль там чего ночью… Нет, не помню.

— Я спрашиваю не про караульных. Кто-нибудь из тех, кто обычно не ходит, кому особенно незачем было бы покидать город? Не помнишь таких? Или такого?

— Само собой, нет. Без разрешения воеводина никто уйти не мог, только мы — нам дозволялось. Так что если бы кто из городских либо посадских заявился, мы б точно запомнили.

— А из воеводской избы? Им-то тоже разрешалось.

Довотчиков вдруг нахмурился.

— А ведь было, Лаврентий Павлиньи. Ей-ей, было!

Логачев подобрался, будто гончая, которую готовы спустить на дичь.

— Ну?

— Перед самым рассветом Клим Сошников, воеводской избы подьячий приходил. Сказал, что его воевода отправил поглядеть, каков урон польские ядра снаружи стенам нанесли. Сверху ведь видать плохо. А тут, мол, как рассветет, он вдоль стен и пройдется — как раз доберется до мест, куда сильнее всего лупили. Мы ему говорим: «Ты осторожнее. Еще сверху не видать ничего: если вдруг ляхи наскочат, стража тебя и предупредить не успеет». А он в ответ: «Ничего, и сам увижу. При мне два пистоля, значит, если что, за меня одного, по крайней мере, два ляха в землю отправятся! Уложу даже на бегу!»

— Подьячий он, что — стрелять умеет? — удивился было Лаврентий, но тотчас осекся. — Ах ты, леший! Я ведь и позабыл: он же вроде из охотников… Ты что слыхал про него, Иван?

— Как что? — удивился Довотчиков. — Охотник он, самый что ни на есть славный. Прежде зимой на посад белок да хорей привозил — одно загляденье. Только сейчас какое там — «на бегу»! Это он шутил так. Его на охоте хозяин поломал, с тех пор охромел Клим. Болел долго, едва Богу душу не отдал. Не до охоты ему стало. Оставили его при хозяйстве — ну, дрова там колоть, починить что. А дальше купцы грамоте выучили — великая охота оказалась у Климки до той грамоты. Стал платежные книги вести — кому из купчин лень самому писаниной заниматься. Так и попал потом в воеводские подьячие.

— Этой всей истории я не знал! — проговорил Логачев. — А ходит он совсем плохо?

Иван пожал плечами, старательно доскребая ложкой остатки похлебки.

— Ну, не так чтобы… Бегать не может, это верно. А вообще уж привык к своей ноге покалеченной. Лет-то сколько прошло…

— И когда он после осмотра стен вернулся в тот день, о котором сказывалось? Не помнишь?

— Вроде, спустя час али два, — напрягши память, проговорил Довотчиков. — Так и пройти ему нужно было немало. И вернуться. А что? Неужто думаешь, Лаврентий Павлиныч, будто это Климка гонца твоего, что из Москвы пришел, ножичком под сердце ткнул? Да не смеши. Климка — человек ученый, конторский, а человека так ножом по-простому убить — тут злоба нужна да навык.

— Не думаю, но проверить надобно…

Голос Лаврентия звучал по-прежнему задумчиво, но глаза так и горели. Он поднялся, одернув кафтан, поправил на голове шапку и поклонился начальнику стражи:

— Спасибо тебе, Иван. Так, по крайней мере, кое-что яснее стало. С Богом оставаться!

— С Богом и тебе… — проводил его задумчивым взглядом стрелец.

А когда сокольничий скрылся из виду, перекрестился.

— Свят, свят! Здрав буде, да пореже сюда хаживай!

Спустя час Логачев вновь был у воеводы и с глазу на глаз рассказал ему о том, что ему удалось разузнать.

— А я-то думал, кто же мог узнать, когда именно, в какой день и в какой час я гонца из Москвы жду? — с жаром говорил сокольничий. — Я ж только тебе говорил, Михайло Борисович, только тебе! И в голову дурную не стукнуло, что за дверью подьячий топтался, бумаги собирал! Он и слышать мог.

— Послушай, Лаврушка, — прервал бурную речь Логачева воевода. — А я все спросить хотел: ты-то сам откуда так точно знал, когда этот твой гонец явится? Понятное дело, если тебе раньше донесли, что он придет, то примерно прикинуть ты мог. Но не то что день в день, а час в час сосчитать…

— У нас и день, и час оговорен завсегда был заранее, — не смущаясь, ответил Лаврентий. — А как бы я проведал, тот ли человек и с тем ли письмом пришел? В лицо я не знал его, а измены в Москве всегда хватало. И перехватить могли, и письмо иное подсунуть, и иного человека вместо того прислать. А так: если ко времени явился, значит, и письмо то самое.

— И об чем оно должно было быть? С каким известием? Я ж тебя так и не спросил. Но если, — тут Михаил вновь усмехнулся, но уже достаточно мрачно, — если и от меня таишься, если опасаешься, тогда не говори.

Логачев махнул рукой:

— Да теперь-то что, кабы и таился! Но только, как я теперь понял, само-то послание изменникам значения не имело. Им важно было уличить, след в сторону увести — оставить ножик этот приметный… знамо чей.

Лаврентий отвел полу кафтана, и Шеин увидел рукоятку в серебре и перламутре.

— А ждал я весточки вот о чем… Правда ли то, что Сигизмунду… Кстати, знаешь, воевода, что имя короля означает на германском наречии? Оно из двух слов состоит, второе я забыл, а первое — «победа». И Жигимунт, и Зигмунт — все одно имя.

— Глубоко копаешь, Лаврентий. О чем письмо-то?

— Ждал я из Москвы ответа, правда ль, что Римский папа отправил Сигизмунду целую бочку золота? Имелись такие данные… Вот как у нас выходит, воевода. — Сигизмундов лагерь удачным выстрелом с нашей стены достать можно, а про его доходы наверно узнать получается только через Москву. Он чего на войну так долго собирался? Денег не было. К тому ж в Польше мятеж — рокош по-ихнему, какое ж тут пополнение казны? Вот Сигизмунд и наделал долгов, кое-как войско набрал.

— Миша Скопин покойный со шведами так вот тоже маялся… — поморщился Шеин. — Иначе бы втрое быстрее Москву освободил, да к нам бы до зимы успел.

— Не знаю, может, думал король дальше расплатиться нашей царской казной — если борзо до Москвы дойдет. Но только у наших стен застрял. И, по моим сведениям, папа предложил ему помощь — ту самую бочку золота. Москву я оповестил…

Шеин недоуменно изогнул бровь.

— Да уж, Михайло Борисович, не обессудь — как положено. А отписать мне должен был из Москвы верный человек, близок он тогда был и к государю, и к боярам. Ему и Святейший Патриарх Гермоген доверяет.

— Кто таков?

— Князь Пожарский. Только не Дмитрий, а брат его, Василий.

— Сам Василий Михайлович? Окольничий? — на этот раз воевода не сумел скрыть изумления. — Ты что же, и его в свои доносчики записал, а, Лаврушка?

Лаврентий улыбнулся:

— Куда нам, сиротам убогим!

Но продолжать не стал, замолчал. Шеин устало перевел дыхание. Он не знал, гневаться ли на Лаврентия, обладавшего, оказывается, такими сведениями, но ничего тогда ему, воеводе, не сказавшего, либо быть ему благодарным, что в те, самые тревожные дни он не стал добавлять ему лишних забот и волнений.

— И что ж, доставили то папское золото королю? Али больше из Москвы весточки не было? — почти без интереса, скорее из чувства долга, спросил воевода.

Лаврушка вздохнул:

— Не было. Да только от короля никто не сбежал, а наоборот все новые части подходят. Значит, доставили. И сдается мне, что уже не раз.

— Ясно! — Михаил совсем помрачнел и уже не пытался этого скрыть. — Если так, то и я виноват: сам допустил, что в соседней с нами комнате кто-то быть мог, и что весь наш разговор услыхать могут.

— Виноват только я! — отрезал Лаврентий. — Не надо было и тебе про гонца тогда говорить, вообще молчать надо было, вот и не услыхал бы никто.

И вдруг Шеин вздрогнул, пораженный новой мыслью:

— Лавруша! Но если Клим Сошников — такой меткий стрелок, чего же он Катерину, дочь брата моего, убил? Чего ж он в меня-то не попал? Ведь чай не белке в глаз стрелять-то было?

Лаврентий нахмурился:

— Чего ты Господа-то гневишь, воевода? Он знает, что делает. Ты Ему здесь пока нужен.

Михаил овладел собой.

— Где теперь Климка? Послал за ним?

— Само собою. Он на стене был, возле Фроловской башни. Надо думать, вот-вот приведут. И уж он мне тогда все расскажет… Странно только одно. Не похож Клим Сошников на расчетливого ловкача. Не он с Сигизмундом сговорился. Думаю, просто нанят кем-то.

— А кем, ты от него узнаешь, верно? — голос Михаила выдал нетерпение.

— Да уж, будь покоен, узнаю. Я про него все от его рождения до вечера узнаю…

— Лаврентий!

В дверях показалось и тотчас исчезло лицо одного из младших сокольничих, ныне подручного Логачева.

— Прости, воевода!

Лаврушка исчез было за дверью, но его остановил окрик Шеина:

— Стой! При мне пускай доложит.

— Войди, Архипка! — не без досады возвысил голос Логачев. — Ну, что там?

Вошедший сперва испуганно поклонился воеводе, потом с тем же испугом воззрился на старшего сокольничего:

— Мы… Слышь, Лаврентий Павлиныч: Клим-то, Сошников, со стены упал!

Вот тут выдержка изменила невозмутимому Лаврентию. Он вихрем налетел на своего подручного, вцепился ему в ворот, встряхнул с такой силой, словно собирался оторвать от пола.

— Как?! Как это упал?! Сбросили? Кто?!

— Да… не видал никто! — выдохнул парень. — Караульных мало стало — далеко друг от друга стоят. Говорят, вот, вроде был — как вдруг нету. Поглядели, а он внизу валяется.

— Мертвый?

— А то как еще? Там высота-то… Мужики подумали, от голода у него голова закружилась.

Отдѣлъ 9

Ангелы и демоны

(1610. Ноябрь — 1611. Январь)

В атаку стальными рядами

Мы поступью твердой идем.

Песня военных лет

Видения

(1610. Ноябрь)

Накат за накатом. Порой казалось, что никого из защитников крепости уже нет в живых — каждый чувствовал себя последним, единственным среди ада, что обрушился на город. Казалось, больше не остается сил нанести последний удар, последний раз выстрелить.

Но силы откуда-то брались. Запасы пороха в крепости были неистощимы — их готовили на долгие годы вперед для большой войны с Польшей. Хватало и оружия. С пулями было хуже — их отливать просто не успевали.

Когда враги откатывались назад, Санька соскальзывал по веревке вниз и бросался к простертым в грязи телам. Ловко отстегивал ремень берендейки — сумки для пуль и пороха. Потом, лежа, вновь застегивал пряжку, перекидывал ремень через плечо и полз дальше… И возвращался в крепость, увешанный этими берендейками с головы до ног.

Так повторялось изо дня в день, и Санька понял, что поляки уже приметили его, вероятно, стали за ним охотиться.

— Верно про него сказывают — заговоренный! — не раз слыхал он на стене и уже устал отрекаться: не может быть православный человек заговоренным, не бесы же ему помогают!

Среди пушкарей и затинщиков, с которыми он был на стене год назад, каждый изранен. Случалось, Санька не мог узнать мужика, который его окликал: волосы сгорели, лицо обожжено, руки перемотаны. Многие погибли, хотя пушкарей берегли, защищали: их-то уж точно заменить сложней всего. Но у Саньки по-прежнему не было ни одной царапины — если не считать того дурного удара кистенем у стогов.

Ему нравилось, как к ранениям относится Фриц — именно как к царапинам. Один раз его руку зацепила пуля, но немец даже не счел нужным перевязывать рану: слизнул кровь, сплюнул, достал из сумки какие-то зеленые листки, видно, собранные Наташей, прилепил их к вершковому порезу, — а там и само затянулось. В другой раз ногу задело саблей. Майер, не раздумывая, стер кровь и грязь чистой мокрой тряпицей, тут же сам раскалил кончик кинжала, прижег рану, поорал немного на своем, германском, — и забыл о ней. К счастью, серьезные ранения его миновали.

Однако Санькина везучесть превосходила все возможное. В ней была своя тайна, которой подросток даже боялся. Иные из осадных людей тронулись умом, это давно было заметно. Ведь, случалось, не только он кого-то из затинщиков не узнавал, но и его не узнавали тоже. Поприветствуешь мужика, а тот заорет что-то невероятное, затрясется (глухота и контузии были для пушкаря обычным делом), да еще и замахнется… Или, наоборот, начнет тихо смеяться, бормоча какую-то невнятицу. И все с ним ясно, да некем заменить. Пока помнит Тартальины таблицы,[102] останется при орудии.

Первое странное видение посетило Саньку снаружи у стены, когда однажды, выкарабкавшись из полуосыпавшейся траншеи, он принялся стаскивать подсумки с нескольких убитых, лежавших вдоль нее почти в ряд.

Откуда-то вдруг появились несколько фигур с саблями. Поляки! Санька понял, что на этот раз ему не уйти. Он попятился назад, к траншее, понимая, что берендейки надо бы скинуть — так легче бежать, — но что-то в нем восставало против такого поступка: как это взять и бросить драгоценную добычу.

— Господи Иисусе! — успел прошептать Санька.

И тотчас между ним и поляками, взявшись ниоткуда, выросла фигура воина. Да такого, какого он никогда и не видывал. Обтягивающие, в облипочку, белые штаны, короткий до странности кафтан с какими-то золочеными побрякушками на плечах, а на голове — высокий то ли шлем, то ли шапка, над которой торчит что-то белое. В руках у него была непонятная штука — пищаль, кажется, но с приделанным к дулу длинным, вершков в десять[103] тонким ножом. Этим ножом воин принялся с необычайной ловкостью колоть поляков, так что сразу уложил двоих, остальные же, видимо, ошеломленные этим явлением не меньше Саньки, шарахнулись назад.

Опомнившись, подросток нырнул в траншею и затаился. Стало тихо. Выглянул — никого. И кинулся к стене, с которой ему уже спускали веревку…

В другой раз нагруженный своей добычей он что было духу бежал к воротам, но неожиданно ему отрезали дорогу венгерские конники. Он видел, что не добежать: вот теперь точно все! Но случилось столь невероятное, что Санька не сдержался и вечером рассказал друзьям о потрясшем его видении:

— Я ангела видел. Как Бог свят! И не в первый раз…

— И какой он есть, Алекс? — живо заинтересовался Фриц. — Как это все быль?

— Да когда я от венгерцев едва спасся. Гляжу — мадьяры уж на меня наехали. И тут прям передо мной человек появился. Вроде как солдат, только одет непонятно: весь в желтом каком-то, а рубаха-то ремнем перетянута. На голове — магерка не магерка, а шапчонка такая маленькая, еще кверху сужается. И спереди на ней — красная звездочка.

— О скольких концах? — без всякого интереса спросил Григорий. Он полулежал и неторопливо точил свою шпагу.

— О пяти. Точно помню, о пяти, — сказал Санька.

— Пентаграмма, стало быть? — пожал плечами Колдырев. — Ангел с пентаграммой? Ага, как же. Это ж символ сатаны.

— Но он же мне помог! — не сдавался Санька. — Венгерцы скачут, а он так не спеша обернулся и пистоль свой поднимает… Да такой невиданный! Ствол толстый, но вроде как с дырами весь поперек. А внизу посередине такой брусок… ну как донце. И он из этого оружия ка-ак начал палить! Тах-тах-тах! Тах-тах-тах!!! Да не перезаряжая! Дюжину раз, а то и две! Богом клянусь! Пистоль пули мечет.

— Это как же? — Григорию пришло в голову, что для воображения подростка это уже слишком.

— Да говорю ж, так вот и палил! И ангел сей венгерцев человек враз троих с седел посшибал. Остальные так и припустили прочь! А солдат исчез, будто не был…

Тут Санька вдруг вспомнил, как давным-давно, еще в прошлой жизни, разглядывая диковинный тогда для него пистоль с авантюриновой рукояткой из собрания Дмитрия Станиславовича, подумал: вот бы в оружии была не одна пуля, а три, а то и — пять — чтоб не перезаряжать его после каждого выстрела… И теперь увидел такое в действительности… В действительности ли? Сам придумал когда-то — вот ему же и показалось…

Подросток насупился.

— Ясно, — протянул Григорий. — Чего только не бывает…

Санька молча поднялся и, чуть не заплакав, вышел. Хорошо еще, не стал им рассказывать, как в заложенных от очередей ушах вдруг прегромко сама звучала незнакомая и непонятная песня. Вроде про икону «Нерушимая стена»…[104] а вроде, и нет. Ее кусочек словно крючком зацепился в Санькиной голове, и никак он не мог отогнать от себя необычную величественно-ритмичную мелодию, — а та все вертелася и вертелася по кругу:

…Нерушимой стеной

Обороны стальной

Разгромим, уничтожим врага.

И еще не стал рассказывать Санька, что показалось ему, будто видел он солдат в такой же дивной одеже еще до осады — в том страшном сне в лесной келье инока Савватия.

— Ну зачем ты с камрадом Алексом так, — устало укорил товарища Фриц, когда они остались наедине.

— Ну а что? Почудилось, знамо дело. Тяжко малому. Взрослые-то себя не помнят.

Майер с сомнением покачал головой.

— Но со стены-то видели венгерский разъезд и тоже говорили, что их будто огнем смело.

— Только никакого ангела с пистолем, пули мечущим, никто не видел!

Однако Фрица трудно было переупрямить. Немец вскочил и зашагал из угла в угол.

— Со стены можно было многого не увидеть, там все время — пыль, осколки, дым пороховой. Да и поверить в такие видения нелегко. Может, кто заметил, да боится признаться.

— Фриц! — Колдырев отложил шпагу и удивленно воззрился на товарища. — Да ты сам не в уме!

— Я-то как раз в уме, — очень серьезно сказал Фриц. — И я — потомок оружейников в седьмом поколении. Оружие, Гриша, — средство убийства себе подобных. А значит, в его совершенствовании человек никогда не остановится. Мало ли, какие виды оружия будут еще изобретены, чтоб чаще стрелять… Вот пушки пытаются делать многоствольные, в России они сороками называются, потому что трещат… Но с ними больше возни, чем от них толку. А, может быть, такие пистоли, про которое Алекс говорил, уже есть у кого-то?

— И эти «кто-то» возникают из-под земли, чтобы свалить венгерцев, и уходят под землю, едва закончив?

Майер и сам понимал, что рассказ Алекса похож на морок или выдумку… но чувствовал: тут что-то другое… Одно Фриц знал твердо — на войне чего только не бывает.

И вскоре неожиданно получил тому подтверждение.

Приступ длился весь день и был очень жестоким — враги напирали, ломились в боковые ворота, где их сметали пушечные залпы, но не отступали. С нечеловеческим упрямством поляки снова и снова лезли на стену. Лишь к сумеркам штурм все-таки захлебнулся, и Санька, как всегда, отправился за своей добычей.

— Я будет ждать возле ворота, — сказал Фриц.

Прошло около получаса, как вдруг за воротами раздались торжествующие крики.

— Вот он, вот он! Попался! — кричал кто-то по-польски.

— А ну-ка выпусти меня! — крикнул Фриц караульному.

Как назло, засов заклинило, и когда немец выскочил наружу, его едва не сшиб с ног Санька. Следом бежали двое поляков, и Майер не сразу понял, что не мальчика они ловят. Они вообще никого не ловили: лица поляков были искажены ужасом, словно за ними гонится сам черт.

— Хальт! — Фриц прыгнул им наперерез, и свалил алебардой первого.

Это было просто — враги совершенно ничего не соображали и, казалось, не видели куда бегут, на кого. Второй, сам посмотрев на Майера совиными глазами, резко развернулся и бросился прочь. Фриц тревожно огляделся. Никого. Только трупы…

— Снова ангел явился! — выдохнул Санька, когда Фриц подошел к нему и помог освободиться от перевязей-берендеек. — Совсем не человек… На нем одежа была вся в пятнах… Но не грязная, а пятна нарисованные… серые с черным, будто бы. А на голове — шелом. Только круглый и весь прозрачный. Как стекло! И штука такая на лбу…

— Пентаграмма?

— Нет! Вот такая штука, — он показал пальцами прямоугольник. — В три полоски: черная, золотая и белая. А еще — орел двуглавый.

— О, это есть карашо, что орель с две голёвы! — немного одурело сказал Майер. — Зольдат с орель есть наш зольдат. У него тоже быль пистоль с дырка?

— Нет! В том-то и дело… Пистоль большой, и весь — серебряный. И из этого пистоля вроде как свет зеленоватый пошел. Тонкий-тонкой такой лучик, как соломинка. Но яркий! И тот лучик ляхам руки-ноги отрубать начал… Они меня с испугу-то и выпустили!

— А зольдат потом под земель ушел?

— Нет, он на небо улетел!

Фриц в тот же день рассказал эту историю Григорию, и когда тот выразительно глянул на друга, подтверждая прежнюю мысль о том, что у Сани явно нелады с головой, немец сел на свою лежанку, преспокойно развязал принесенный с собой мешок и вывалил на пол отсеченную руку.

— Прости, Григорий за такое варварство. Но только сможешь ли ты объяснить, что это такое?

Колдырев посмотрел, и его мертвенно опустошенное лицо осветилось любопытством.

— Вот это да… Ничего не понимаю.

— И я не понимаю.

Рука была срезана ровно и чисто, будто острым как бритва ножом. Срез плоти оказался обожжен. И хотя уже это невозможно было как-то объяснить, но таким же образом, чисто и ровно, был срезан оставшийся на руке благодаря ремню кусок железного наплечника. Край его был оплавлен.

— Ну? — Майер в упор посмотрел на друга. — Как это объяснить?

Колдырев наклонился, осторожно коснулся мертвой руки, словно проверяя, не шутка ли это, не деревянная ли. Потом выпрямился, отряхнул ладони и вынужден был признаться:

— Не знаю.

— Воеводе говорить станем?

Григорий ненадолго задумался, потом покачал головой.

— У него и без того забот полон рот… Не об ангелах и демонах думать ему — о людях. А призраки эти Сашкины нам не вредят. Наоборот, помогают. Значит, и нужды нет кому-то еще говорить. А то кто знает — как это обернется. Народ с голодухи да усталости от наших историй с ума помутится вконец, еще ворота откроет да крестным ходом вокруг пойдет… Сигизмундищу на радость… Другое дело, что ангел, стреляющий огнем, — это что-то вовсе уж непонятное. Ты представляешь себе такое?

— Представляю, — шепотом сказал Фриц. И перекрестился. Справа налево. — Архангел Михаил.

Григорий очень странно посмотрел на него. И промолчал.

Майер аккуратно уложил руку поляка обратно в мешок, затянул его и поднялся.

— Отнесу, зарою на кладбище, — сказал он. — Грех, конечно, но мне нужно было тебя убедить… Да и себя тоже.

— А ты греха не бойся, Фрицушка, — покачал головой Гриша. — Даже наоборот: те, за стеной-то, может без погребения и сгниют, лисам да галкам на корм достанутся. А этот поляк будет хотя бы немного, но похоронен. Хоть кусок от него.

Фриц поморщился.

— Фуй! Ты стал иногда рассуждать, как прежние мои знакомцы из Университета… Но они — безбожники. Ты в Бога-то верить не перестал? А, Григорий?

Колдырев глянул снизу вверх темными, совершенно пустыми глазами.

— Если б я перестал верить в Бога, то давно выстрелил бы себе в сердце. И успокоился навеки.

— Правда? — Майер присвистнул. — Как просто! И стыд не замучает? Каждый боец на вес золота, а ты мечтаешь сбежать!

— Я же сказал: если б не верил в Бога. Безбожнику-то чего стыдиться, коли отвечать не придется?.. Нет, Фриц, нет. Бог ведает, что я об одном лишь прошу его в молитвах каждый день: чтобы дал мне скорее пойти туда, к нему. Скорее снова обнять Катеньку…

Он впервые с того самого страшного в его жизни, апрельского дня заговорил о случившемся. И Фриц обрадовался. Пускай говорит, пусть выговорится, даже расплачется, только не запирает в себе эту жестокую, жгучую, непереносимую боль.

— Слушай, — сказал Майер, — с Катей ты будешь, будешь с нею вечно… Так неужто не сможешь сколько-то лет подождать?

— Не смогу. Каждый день — как пытка на дыбе.

— У-у… На дыбе ты, положим, не был. Хочешь проверить, сколько можно выдержать, попроси Лаврентия. А коли серьезно, то ведь дело не в этом. Ты боишься, что снова захочешь жить, ведь так? Боишься снова испытать радость, увлечься красивой женщиной…

— А вот этого никогда не будет! — без злобы, с укором разве что, прервал друга Григорий.

— Верю. А сам ты в этом сомневаешься. Потому и хочешь умереть. Чтоб жизнь тебя не испытывала. Не искушала. Я знаю, ты так сам себе не признаешь, но это сидит у тебя внутри. Кто-то из студентов с философского факультета говорил мне, как это называется, но я позабыл… Если б не война, ты бы, возможно, уже научился жить со своей болью, не пытаясь от нее убежать. А так получается, ты используешь возможность легко уйти от боли. Но так нельзя.

— Думаешь?

И вдруг Колдырев усмехнулся. Фриц, отложив мешок, сел рядом с другом и обнял его за плечи.

— Слушай, Гриша. Я тебе никогда не рассказывал о моих близких… Знаешь, когда мне было два года, моя мама умерла. Я был младший в семье. Отец так горевал, что какое-то время даже не мог работать, у него просто инструменты из рук выпадали. Но нас, детей, было четверо, надо было нас кормить… И он взялся за работу. Очень много работал и очень много молился. А спустя много лет как-то мне признался, что каждый день просил Бога, чтоб Он позаботился о нас, а его, Франца Майера, взял поскорее к себе. И вот однажды во сне к нему пришла мама и устыдила: «Что ж ты, мол, всегда верил мне, не ревновал даже, а теперь не веришь? Не веришь, что я жду тебя и непременно дождусь?» С тех пор ему сделалось легче.

Григорий повернулся к товарищу, с благодарностью посмотрел тому в глаза:

— Ты правду рассказываешь? Не выдумываешь?

— О! У меня нет такого воображения, как у нашего Алекса. Я не выдумщик.

— А как ее звали? Матушку твою?

— Катрина.

— Да?

— Именно так. Хорошее имя. Его любят во всех христианских странах.

Впервые за долгие дни Колдырев смотрел открыто и прямо. «Ого, мое лекарство сработало», — подумал Фриц и тут же начал развивать успех.

— Я тут хотел с тобой посоветоваться. Осень наступила, снова начинаются самые трудные месяцы. Люди будут умирать не только в бою. И знаешь, многие погибнут еще и от того, что не смогут действовать. Такое бывает в осажденных крепостях, если осада длится больше года… Я вот подумал: что если б мне кинуть клич да собрать отряд на обучение?

— Это как? — заинтересовался Колдырев.

— Набрать подростков, лет так с тринадцати-четырнадцати, вроде нашего Алекса, да стариков, но еще крепких, и обучить их воинскому искусству. Стрелять, фехтовать, в атаку ходить, укрепления оборонять. По-русски меня уже хорошо понимают, могу объяснить все не на пальцах, а по-настоящему, толково. Была б хорошая подмога воеводе.

Григорий кивнул:

— Это славно придумано. Михаилу понравится. И мне нравится. Завтра же воеводе скажем.

Фриц подмигнул:

— Главное, Лаврентию сказать не забудь. Не то заподозрит, что я свой отряд полякам в помощь готовлю.

— С него станется! — согласился Григорий.

И вдруг на его лице появилось странное выражение. Он словно силился что-то вспомнить.

— Ты чего? — вновь обеспокоился Фриц.

— Да мысль одна пришла. Все вспоминаю тот разговор, что Саня со стога сена подслушал… Про гонца-то убитого и про письмо.

— И что?

— Ничего. Странная мысль… Потом скажу. Иди уж, закапывай длань польскую, чтоб потом она тебя во сне душить не являлась.

Майер исчез за дверью. А Колдырев растянулся на лежанке и задумался. Он не стал посвящать товарища в свои соображения, потому что пришедшая в голову мысль казалась безумной совершенно. Но чем дальше Григорий про себя рассуждал на эту тему, тем больше находил доводов в пользу этого предположения.

Снег выпал ближе к концу ноября. Выпал — и сразу лег на землю, на деревья. Не растаял, как бывает обычно в начале зимы. Снегу было много. Мягкий и пушистый, как горностаевая накидка, он вновь укрыл изрытую, измученную землю, засыпал разрушенные траншеи вокруг крепости, припорошил очищенные птицами и зверьем скелеты в клочьях растерзанной одежды.

Польские лагери тоже преобразились — еще больше стало костров, их жгли не только вечерами, но и днем. Дымы стояли столбами над шатрами и избами, а в главном лагере, лагере короля Сигизмунда, костры разложили по периметру, чтобы, в случае чего, вовремя заметить лазутчиков. Возле домика, над кровлей которого развевался новый штандарт, постоянно стояли двое караульных. Постоянно слышалась перекличка.

В веселых шатрах ночами по-прежнему гуляли. Только шумели меньше — гам все сильнее раздражал его величество, и хозяйке шатров объявили, чтоб вела себя осмотрительнее — не то ведь и в самом деле погонят.

Одним из первых снежных морозных рассветов на главной улице лагеря показалась невероятная фигура. Покачиваясь из стороны в сторону и все время словно натыкаясь на невидимые препятствия, по улице брел совершенно голый человек. Впрочем, не совершенно — все ж в короткой, чуть ниже пояса, шелковой рубахе, а на его ногах красовались изящные, с золочеными пряжками и квадратными носками ботфорты. Опушенные шпоры на высоких каблуках, тоже позолоченные, загребали снег.

Он вышагивал, то и дело сам у себя что-то спрашивая и сам себе отвечая, иногда грозя кому-то невидимому пальцем, а иногда усмехаясь с непонятным торжеством, словно тот, кому грозил, в испуге пустился в бегство.

Тут навстречу ему вывернули два изрядно подгулявших казака. Им хотелось продолжить гуляние уже в своем лагере, благо выпивки хватало: только вчера прибыл обоз, а с ним не только продовольствие, но и запас горилки. Казаки не сразу приметили бредущую к ним навстречу фигуру и чуть не натолкнулись на нее.

— Тю! — воскликнул один казак. — Шо за птица? Шо за дьявольский черт? Эй, чоловик, тебя шо, черти раздели?

— Хрицько! — завопил второй. — Да то ж сам король!

— Ось це дило! А король-то холый!

Оступаясь в снегу, Сигизмунда догнал запыхавшийся офицер, тащивший в руках длинную шубу.

— Ваше величество! Ваше… А вы, мерзавцы, что уставились?!

Выронив шубу, поляк схватился за саблю. Один взмах, и ближайший из казаков рухнул лицом в снег, окрасив его кровью. Второй оказался ловчее и, увернувшись от нового удара, пустился прочь, крича во всю глотку:

— Ратуйте! Хлопци, Савку зарубили за то, шо вин короля холым назвав! А король-то и впрямь у их холый! Холый!

Польский офицер не решился преследовать казака, чтобы не собрать вокруг них половину лагеря. Поспешно подобрав шубу, он накинул ее на плечи Сигизмунду, хотя тот сопротивлялся и пытался вновь ее скинуть. Ему, должно быть, было жарко.

— Ос… оставь меня, Вишневецкий! — с трудом выдавил король. — Н… не хочу! Эта крепость… Понимаешь, Вишневецкий, она за-кол-до-вана!

— Идемте, ваше величество! — смущенно забормотал офицер. — Здесь вам не стоит находиться. Идемте!

— Пч… Почему? Я что… уже и здесь не хозяин? Tysiac diablow,[105] эт-то — моя з… земля! Мой маеток![106]

— Идемте, прошу вас. Очень холодно!

Он едва ли не силой вел короля к его домику, где таращила глаза охрана. Этих тоже рубить, что ли? Вишневецкий сделал вид, что не видит солдат возле дома.

— Ваше величество, вам необходимо лечь спать!

— Да? А что от этого изменится? А? Если д… даже во сне я возьму и сожгу эту крепость, наутро она снова бу… будет здесь…

…Наутро в крепости четыре дюжины смолян, подростков и стариков выстроились рядами, друг против друга. У каждого была пищаль, на боку сабля, а у четверых старших, которые покрепче, — даже бердыши.

Посредине стоял Фриц, тоже держа пищаль и с необычайной ловкостью демонстрируя, как следует ее заряжать, как стрелять, как, в случае надобности, орудовать ею вместо дубины. Немного в стороне красовались шесть установленных вертикально бревен с приколоченными к ним голубыми польскими жупанами.

— Айн, цвай, веселее заряшай! — Фриц напевал на мотив своей любимой «Лили-Марлен», но иногда путался, поглощенный своим занятием, а заодно и наблюдением за тем, как справляются с его заданием ученики.

— Драй, фир! Громыхнем на весь мир! — ответил разноголосый хор в основном мальчишеских голосов. Старики тренировались молча…

И звучал залп, не всегда стройный, в основном — вразнобой, после чего «учитель» преувеличенно-грозно восклицал:

— Ахтунг! Што это за такой зальп?! Это есть трах-тарарах кто куда! И половина чельовек опять промазаль! Заряшай!

Фриц проводил учения отныне каждый день. Отряд из сорока восьми смолян ему удалось набрать достаточно легко. Желающих выучиться ратному делу оказалось куда больше, но пришлось браковать: слишком истощены, от цинги стали плохо видеть, либо просто еще малы или уже чересчур стары. Но те, кто прошел отбор, усваивали науку быстро, даром что командир деланно сердился на них.

На учения приходили поглазеть и бабы с малыми ребятами, которым Маейр строго наказывал стоять только в безопасном месте — кто знает, а ну, как шарахнет кто-нибудь из стрелков и вовсе в сторону — пищаль-то тяжелая! Прозвали Фрицево войско «айнцвайками», и тем это ужасно понравилось.

— Айн, цвай, смельей шагай!

— Драй, фир, не боись мортир! — отзывались задорно «айнцвайки».

Фриц смотрел на них и думал, как хорошо было б подкормить и одеть потеплее этих отважных смолян! Никакой король был бы им не страшен. Но править в крепости этой зимой будут два короля: голод и холод. Майер сознавал это и готов был вынести эту зиму, как и предыдущую… Вынесут ли они?

— Айн, цвай, тошней стрельяй!

И в ответ, уже во все голоса, потому что деды присоединились к подросткам, раздалось:

— Драй, фир! Фрис — командир!

— Без лести, господа! Кто это держать пищаль, как девочка за талий? Так не будешь правильно бить! Еще раз и все вместе: стрельяем, потом взять наперевес и один марш на другой — в атака марш! Только, штоб никто никого не ударяль по правда! Айн, цвай, драй!

Учения закончились. Майер старался не заниматься с «айнцвайками» больше часа, от силы — полутора, чтобы они не выбивались из сил. И сумел добыть распоряжение воеводы после каждого занятия кормить всех болтушкой, как караульных на стенах или возле пороховых погребов.

Когда ученики чинно уселись вокруг разложенного с краю плаца костерка (на это тоже было получено особое дозволение, с дровами становилось совсем туго), Фриц взял свою миску с похлебкой и, прикрыв шапкой, поспешил прочь.

— Куда ж ты, Фрис Франсович! — сказал вдогонку один из стариков. — Здесь бы и покушал. У огня-то лучше.

— Да не будет он есть! — пихнул того в бок другой ученик, пожилой, худой, как доска. — К Наташке пошел, костоправке. Ей снесет. И наврет, что уж поел. Любовь…

Фриц действительно спешил к Наташе. Он был благодарен Богу за эту, как он считал, лишнюю миску болтушки. Она давала ему возможность видеться с девушкой почти каждый день.

Жилище у Наташи было маленькое и теплое. Хозяин хлева, доставшегося костоправке после переселения из посада, еще в мирное время сложил там печурку. А дрова у нее были всегда. Через Наташины руки прошли многие осадные люди и теперь старались отблагодарить кто чем мог. Подобранные два-три сломанных древка, обломки осадных лестниц, охапка соломы… Фриц тоже всегда что-нибудь приносил.

Но в этот день дверь Наташиной хатки была подперта батожком. Такое уже случалось: значит, она была у кого-то из раненых. Майер вздохнул. Будь он в этот вечер свободен, можно было остаться и подождать, так ведь нет — вскоре надо быть на стене…

Он уже повернулся, собираясь уходить, как вдруг за его спиной заскрипел снег.

— Фрицушка! — прозвенел девичий голос.

— Наташа!

Она с разбега едва не налетела на него, и он испуганно поднял кверху руку с миской.

— Ай! Vorsichtig![107]

— Что за слово? — как обычно, полюбопытствовала девушка.

— Это… Когда надо думай, как делай, чтоб не делай плёхо.

— А! Осторожно, да?

— Да, да! Этот сльово я редко слишать. На, это тебе.

Наташа покраснела, опустила глаза.

— Фрицушка, не носи ты мне еду. Свою ведь отдаешь!

— Нет, — его голос стал необычайно тверд. — Мне наливай еще один. Я есть командир. Поэтому.

— Но ведь это неправда!

— Правда. Сльушай, мне надо скоро ходить, а ты про еду. Нет врьемя. Лючше пусти греться.

Она всплеснула руками, возмущаясь своей недогадливости, и поспешно откинула хворостину, подпиравшую дверь.

Они сидели рядом на лежанке, следя, как разгорается огонь в печурке, которую Фриц привычно и ловко растопил, лишь один раз щелкнув огнивом. Дым выходил через крохотное волоковое оконце под самым потолком.

— Что слышно из «орлиного гнезда»? — спросила наконец Наталья. — Не уйдут ляхи?

— Нет, он не будут уходить, — угрюмо ответил Фриц. — Это есть упрямство их король. Или есть что-то… Как это будет «noch»?

— «Еще». А что еще им здесь надо-то? Уж и Москва под ними, а все от Смоленска не отступятся! Что им вообще от Руси надо?!

Фриц улыбнулся. В голосе девушки звучала горечь, ему очень хотелось ее успокоить, сказать что-то ободряющее. Но что мог он добавить? Рассказать историю про сказочный клад, глубоко зарытый в подземельях крепости, якобы из-за которого Сигизмунд стоит под стенами второй год? Признаться, и сам Фриц в это не верил: легенда сия красива, конечно, загадочна и притягательна… Но жизнь, как показывает опыт, куда проще, приземленнее и… грубее.

— Русь есть отшень большой! — он показал, широко раздвинув ладони. — Все хотьят оторвать кусок. Хотьят порвать на один, два, три, много куски. Штоб не быльа большой и сильный.

Наташа вдруг Тоже улыбнулась.

— Значит, боятся нас?

— Иа.

И Майер поборол отчаянное желание поцеловать доверчиво прижавшийся к его плечу чудесный вздернутый носик. Если уступить этому желанию, то как не поцеловать и детские светлые глаза, полные недетской грусти, как не коснуться этих по-прежнему пухлых на таком похудевшем личике губ, искусанных и обветренных? Нет, нет, не до того сейчас. Можно, как советуют друзья, посвататься и жениться. Конечно, можно. Но если его убьют, что с ней станет? Ни денег, ни родни, ни жилья. Ничего… И уже пользованная — вдова… И все-таки… Лишь бы зиму пережить, а там скоро и весна. Может быть, они до нее доживут? И тогда…

Фриц самому себе удивлялся. Он никогда не боялся будущего… Неужели сейчас боится?

Он продолжал думать об этом, уже стоя на стене и наблюдая, как ветер гоняет туда-сюда густую поземку по первому, гладкому, будто стекло, днепровскому льду. Было тихо. Необычайно тихо…

И тут его взгляд привлекла фигурка, появившаяся из-за берегового бугра. Маленькая девочка в темной шубейке, до глаз закутанная толстым платком, прилагая огромные усилия, тащила за собой санки. Из кадушки, притороченной к санкам веревкой, плескалась темная вода. На каждой рытвине вода переливалась через край, попадала девочке сзади на валенки. А та все тащила и тащила свою поклажу…

Фриц некоторое время ошарашено смотрел на нее. Откуда она взялась?! И что будет, если поляки ее заметят? Ведь подстрелят, глазом не моргнут!

Рядом лежала бухта веревки, один конец которой широкой петлей был накинут на стенной зубец. Это — одна из «лестниц» Алекса — парнишка и сейчас, если надо, лазает по этим веревкам вверх и вниз, что твой кочкодан… будто и не ослаб от голода. Ну, может, немного медленнее, чем раньше. У него таких веревок пять — с каждой стороны стены по штуке.

— А ну-ка! — прошептал Фриц.

И толчком ноги сбросил бухту в просвет между зубцами. Не успела она развернуться во всю длину, как Майер, сбросив шубу, уже соскользнул по стене, отталкиваясь ногами от кирпичной кладки. Наверх лезть не придется: надо ведь провести девчушку в крепость, значит, подойдут рядом к боковым воротам башни.

Девочка была от Фрица в нескольких шагах, когда вдруг качнулась в одну сторону, в другую и медленно осела в снег.

Фриц подбежал к ней. Личико, едва видное под платком, было совсем страшненьким, куда более худым и серым, чем у всех смолян. Глаза мутнели и закатывались.

— Эй, ты что?! — Фриц обнял ее, прижал к себе. — Сейчас пойдем в крепость. Там, у стены — костер. Будешь греться.

Поднимая девочку, он вдруг понял, что тишины вокруг больше нет. Мерный, густой гул все сильнее и сильнее наполнял воздух. Казалось, он шел сверху.

Майер поднял голову, но в небе было пусто. Тем не менее, по запорошенной снегом земле вокруг них двигались непонятные тени. Словно их отбросили громадные птицы, широко раскинувшие совершенно неподвижные крылья.

— Фрицы летят… — едва шевеля бескровными губами, прошептала девочка. — Бомбить будут.

— Вас? Что ты говоришь? — он уже совсем ничего не понимал. — Какой Фрицы? Я тут есть один Фриц.

Девочка ничего больше не сказала. Ее тельце, которое он поднял легко, будто оно ничего не весило, теперь вдруг потяжелело.

Девочка была мертва.

Фриц опустил ее, чтобы усадить на санки и довезти до ворот. Потом, выпрямившись, вновь глянул в небо. Гул утихал где-то вдали, и по-прежнему не было видно, что за птицы отбрасывают эти невиданные тени.

Фриц наклонился… и вот тут ему сделалось по-настоящему страшно. Рядом не было ни санок, ни девочки!

«Так, — подумал он, вновь хватаясь за веревку и с усилием поднимая себя по стене вверх. — Кажется, со мной начинается то же, что и с камрадом Александером… „Фрицы летят“… Померещится же такое! А я даже не успел сказать ей, что не умею летать… Ей? Что за бред… Ее ведь не было…»

Огненный вал

(1610. Ноябрь)

Еще летом воеводе доносили: из Риги везут долгожданные для поляков мощные стенобитные пушки. Однако с первой кулевриной приключилась незадача: огромная восьмиосная повозка, которую тащили двенадцать лошадей, заехала одной стороной в канаву; затрещали брусья, пушка тяжело скатилась на землю, и ее ствол глубоко ушел в болото, вдоль которого тянулась дорога… Решили пока с железной монстрой не возиться, и подождать второй и третий транспорты с еще двумя кулевринами.

А подождать пришлось. Затянули дожди, и дороги совершенно развезло.

Для крепости опасность отступила до наступления заморозков. Но теперь, к концу ноября, обозы с двумя осадными пушками добрались-таки до польских лагерей. С двумя, а не тремя, потому что ту, засевшую в болоте кулеврину — с легкой руки Лаврентия, человека не военного, за пушкой закрепилось имя «калибрины» — так вытащить и не удалось: была взорвана партизанами.

В крепости прибытия монстров ждали. Присутствие неведомого врага, той самой крысы, которая до сих пор оставалась вне досягаемости вездесущего Лаврентия, заставляло Шеина опасаться, что поляки узнают о работах, которые по его приказу велись все лето и отняли массу сил.

Кулеврины прибыли ночью. Со стены заметили движение в одном из польских таборов, том самом, где в последние дни снова кипели загадочные строительные работы. На разведку отправились Григорий с Санькой. Сначала было отчетливо слышно, как скрипит снег под полозьями — по нему волокли сани с чем-то очень тяжелым. Потом друзья разглядели на белом снегу нечто огромное.

— Пушки тащат, — сообщил Колдырев воеводе, уже занявшему наблюдательный пост на башне над Авраамиевскими воротами. — Я такие громадины и не видел никогда…

— Слава Богу! — воскликнул Михаил и перекрестился. И, заметив удивленный взгляд Григория, пояснил: — Слава Богу, Гриша, что я именно это место особо укрепить и приказал. План-то крепости крыса Сигизмунду отнесла, а вот что мы в этом плане изменить можем, не сообщила.

— Но, что бы там ни было, — сказал Колдырев, — а нынче рукопашная будет. Не избежать.

— Слава Богу, — спокойно повторил Шеин.

И впервые за долгое время Григорий увидел, как осунувшееся лицо воеводы озарилось радостью. Кажется, он догадался, почему. С самого начала осады Шеин ни разу не мог себе позволить самому ринуться в рукопашную сечу. Но если стена будет пробита и враг войдет в крепость — то святое право военачальника встать среди своих воинов.

Едва рассвело, воздух над крепостью потрясли громовые раскаты, и огромные ядра осадных пушек врезались в стену. Такого ни атакующие, ни осажденные еще никогда не слышали и не видели.

В лагере поляков расцветала оранжевая вспышка. Потом по ушам бил грохот, будто великан со всего размаху стукнул в исполинский барабан. И вот со стороны этой вспышки, по пологой дуге, оставляя за собой дымный след, летит стремительно, с небывалой скоростью нечто багрово-черное, круглое, смертоносное… Удар!!! Вздрагивает не только стена, не только крепость, но и сама смоленская земля.

При третьем залпе два многопудовых ядра обрушились на верх стены возле самой башни. В клубах рыжей кирпичной пыли едва можно было различить, как рушатся выломанные из стены куски, калеча собравшихся под ней осадных людей.

— Если схема крепостных стен верна, то скоро в этом месте образуется большая брешь. И тогда, ваше величество, ничто уже не помешает вам войти в этот Богом проклятый город. Вскоре можно будет начать атаку!

С этими словами мальтийский кавалер Новодворский обратился к Сигизмунду, когда обе кулеврины дали шестой залп.

Польский король следил за обстрелом с безопасного расстояния, с пригорка. В рассветном мареве, озаряемом огненными вспышками, проступала стена, ставшая для него роковым препятствием на пути к завоеванию Московии. Насупившись, сунув ладонь за отворот камзола, он смотрел на ненавистный город.

Русская интрига близилась к развязке. В Москве короля уже ждали — новые союзники. Союзниками его стали глупость, жадность и предательство, а пуще всего — трусость. Те, кто стоял за Сигизмундом Третьим, разъясняли ему в пространных и весьма откровенных посланиях на латыни, что русских легче брать не силой оружия. «Высокая цель по возвращению в лоно цивилизации огромных пространств, заселенных ныне схизматиками, принуждает нас полагаться на далеко не лучшие свойства слабого человеческого рода, к которым при других обстоятельствах мы выразили бы свое презрение. Finis sanctificat media»,[108] — писалось в тех посланиях. И прямо указывались контакты: Салтыков, князь Мосальский-Рубец…

Финальная часть интриги, в основе которой лежал страх разбаловавшейся боярской верхушки, что придет новый Грозный, сложилась в столь удачный для Сигизмунда пасьянс словно сама по себе.

Сначала выборный царь Василий отравил Скопина. Не сам, конечно. Царь… не возражал. Ему казалось, что как раз нынче — и есть подходящее время, чтоб избавиться от Михаила — а Шуйскому предсказали, что следующим царем после него будет Михаил, — избавиться от любимого в народе 23-летнего полководца. Скопин свое сделал — Скопин должен уйти.

Москва освобождена. Войско сильно, как никогда со времен Иоанна. У трех сговорившихся воевод пора отнять славу Спасителей Руси… В поход на освобождение Смоленска от осады после кончины Скопина Шуйский назначил своего родного брата Дмитрия. Этот воевода не выиграл ни одного сражения, единственным его «полководческим талантом» было единоутробное родство с царем. Русское войско было разбито в первом же сражении на пути к городу.

Потом скинули царя Василия. Поводом стал разгром русского войска. Те же люди в Кремле, что пели ему в уши про то, что «Мише уж предлагали царем стать, он посланцев выслушал да не казнил, а отпустил», те же, кто раскрыл Шуйскому глаза на «заговор трех», — теперь самого его постригли в монахи. И собрали тогда бояре свое правительство — о семи головах. А для пущего спокойствия — позвали в него и осторожного воеводу Шереметева.

Потом боярам навязали королевича Владислава. Мол, надо, товарищи бояре, по-хорошему призвать сына Сигизмунда на царство, а не то отец по-плохому сам придет — да отрубит вам головы. Конечно, королевич войну с Польшей враз прекратит — что ж новому московскому государю с собственным отцом-то делить? Конечно, и православие примет — куда ж без веры православной русскому царю? А без царя нельзя… Ежели же станете выбирать опять промеж собой, снова получится бунт и смута. Раньше вон варягов призывали — и ничего, обрусели, живете, Рюриковичи вы наши, здравствуете. Теперь польскую Европу на помощь зовите — заграница вам поможет.

Бояре открыли перед поляками ворота в Кремле. Придите и володейте нами… земля наша велика и обильна, а наряда в ней нету! Наряд — это власть, по-старому.

Всего за несколько недель обстановка изменилась совершенно. То русским казалось, уж и смуте конец, а теперь вся сила и вся власть в столице вдруг оказалась у чужестранцев, у ляхов. И ведь будто все само собой сделалось!

Русской интриге короля Сигизмунда и его друзей-иезуитов — их молодой, но стремительно набравший силу орден, подчинялся непосредственно папе, — осталось сделать всего несколько поворотов.

Королевич венчается на царство.

Потом вступает третьей стороной в Унию Литвы и Польши или попросту отрекается от русского престола в пользу отца.

Царь-король казнит изменников-бояр… уж найдется за что. Да хотя бы за то, что захваченной в Кремле казны едва хватило, чтоб в очередной раз расплатиться с наемниками. Разворовали, сволочи.

И тогда Речь Посполитая — огромное католическое государство, союз Польши и Литвы, алчно вобравший в себя Белую и Малую Русь, православные русские украины, тогда — она вольет в себя еще одну — новую, третью колонию — Московию.

И пробьет час второго крещения Руси, перевод ее в истинную — римскую веру.

На этом пункте, правда, планы короля и папы расходились.

Понтифик в успех прозелитизма[109] на бескрайних просторах Гранд Тартарии[110] особо не верил. Впрочем, полагал он, хуже не будет. По меньшей мере эти ортодоксальные схизматики надолго выйдут из европейской игры, втянувшись во внутренние религиозные войны.

Сигизмунд же хотел славы и власти. Он зрил себя — ни больше ни меньше как величайшим христианским монархом будущего мира. Он желал затмить героев крестовых походов, осветить светом истинного учения Спасителя бескрайние дикие просторы Востока.

А заодно — не только присоединить Московию к Речи Посполитой, но и следующим шагом — вернуть себе Швецию. И тогда — наступит время Третьей Империи!

Это был последний пункт в русской интриге польского короля.

И только проклятый Смоленск… Кулеврины дали десятый залп.

Нет, это должно, наконец, произойти, должно. Его Карфаген должен быть разрушен. Надо же было случиться, чтобы стенобитные орудия подвезли именно в тот момент, когда королю почти изменило мужество…

Что-то такое приключилось в одну из этих ночей, что-то, о чем ни его адъютант Збышек Сташевский, ни князь Вишневецкий, вроде бы как-то задействованный в происшествии, никак не желали рассказывать королю подробно. Ну да, он здорово перебрал — не надо было вновь приниматься за водку. Но почему стража утром перешептывалась о каких-то пьяных казаках и прятала от его величества глаза?

Ладно! К черту! Как только крепость будет взята, все неприятности можно будет забыть и дальше пойдет как по маслу.

— Вы все славно рассчитали, месье Луазо! Я всегда верил, что вы стоите тех немыслимых гонораров, что я вам плачу.

— О, это было очень просто, ваша милость! — инженер Рене Луазо был явно польщен комплиментом короля. — Конечно, я смог все рассчитать только после того, как вы указали, куда бить не стоит… Идеальное соотношение веса пушки и ядра давно известно: это сто к одному. Зная вес ядра, мы можем определить вес пушки, и наоборот! Далее следует умножить вес ядра на столько его диаметров, сколько уложится один за другим в казенной части. Произведение умножаем на шесть, а уж это произведение разделяем на девяносто шесть. Частное даст число фунтов пороху, потребных, чтобы зарядить орудие перед боем. Далее берем таблицы Тартальи…

Излагая теорию, инженер возбужденно размахивал своими необычайно длинными руками, как мельница крыльями. Король зевал.

— Смотрите! — воскликнул остроглазый Новодворский, и изо рта его вырвалось облачко пара. Возможно, этот выкрик спас Сигизмунда от преждевременной смерти от скуки. — Ваше королевское величество! Русские-то, русские! Они стаскивают пушки с той стороны стены… Или я ослеп? Нет-нет, действительно стаскивают. Значит, они поняли, что не устоят!

— Тогда почему они не сдаются? Почему не вывешивают белый флаг? — морщась от преследовавшей его с прошлой ночи головной боли, спросил король.

— Мужичье — туго соображают!

Сигизмунд очень надеялся, что наблюдения мальтийского кавалера справедливы. Весь верх стены, на которую обрушился обстрел, был охвачен пламенем: то тут, то там взрывался приготовленный для пушек порох.

Однако паники почему-то не было. Пушкари аккуратно, не проявляя поспешности, стаскивали вниз орудия, собирали оружие и отступали, хотя и быстро, но вовсе не лихорадочно, чего можно было бы ожидать.

— Вперед, пан Новодворский! — воскликнул Сигизмунд. — Вперед! Кажется, брешь уже появилась. Да-да! Я вижу: в стене образовалось отверстие!

— Что вы, мой король! — невозмутимо, стараясь не показывать охватившего и его возбуждения, ответил кавалер. — Там же совсем маленькая прореха. Эту стену быстро не расколотишь, даже такими орудиями… Ах, теперь нам придется восстанавливать здесь все заново! Миллионы кирпичей. Польскому престолу эдакая твердыня весьма пригодится.

— Будь она проклята, — прошипел себе под нос Сигизмунд. На морозе его начинало колотить. — Я бы стер ее с лица земли, не будь на это потребно слишком много пороха! Никакого золота не хватит.

— Лучше потратить его на более полезные дела, — отозвался Новодворский. — А штурм начнем через… Думаю, уже через час-полтора, ваше величество.

Потом, много позже, Сигизмунд припомнил эту реплику Новодворского насчет добрых дел, прозвучавшую после того, как сам он чуть не проговорился про золото Смоленска. Кавалер подхватил так легко, будто думали они об одном. Но это было бы настолько невероятно, что король решил, что это просто оговорка и дурацкое совпадение.

Солнце поднималось, но мало кто видел его сквозь клубы порохового дыма, взметаемые ветром языки огня, кирпичную пыль и гарь. Пытаясь все-таки что-то разглядеть в грозовой туче, накрывшей крепость, Сигизмунд набрел глазком подзорной трубы на черного орла, который по-прежнему парил над Фроловской башней. Он навел трубу на одну голову, и она будто ему усмехнулась. Навел на другую… Король готов был поклясться, что голова ему подмигнула!

Новодворский ошибся: брешь в стене сделалась достаточно велика лишь ближе к полудню.

Сигизмунд приказал бросить вперед наемную немецкую пехоту под командованием проверенного в боях полковника Вейера. Пехоту польскую и отборную шляхтецкую конницу он, как всегда, приберег для второй волны атаки.

Среди грохота прогудел горн, раз и другой. Осадные орудия умолкли. А спустя минуты сотни закованных в сверкающие кирасы наемников устремились через ров к чернеющему среди дыма и пыли проему.

Подойдя к стене вплотную, немцы обнаружили, что брешь хоть и была достаточно широкой, до земли не доходила, ее изломанные края начинались на высоте человеческого роста. Но это уже не могло остановить штурмующих. Стены наверху были пусты, осажденные не встречали врага огнем, значит, поняли бессмысленность сопротивления…

Наемники, как муравьи, стремительно карабкались по разбитым остаткам кладки, взбираясь на выломанные куски стен. Передние ряды соскакивали с той стороны и с криками устремлялись в атаку.

Но проникшие в проем следом за ними, вдруг стали налетать на тех, кто пошел в атаку первыми! Они будто натыкались на невидимую преграду, их ряды сминались, начиналась невообразимая и необъяснимая толчея, а сзади в пролом лезли всё новые и новые ландскнехты, ослепленные азартом предстоящего боя и не понимавшие еще, что происходит…

Все разъяснилось, когда рассеялись дым и пыль. Преграда вовсе не была невидимой! Высокий земляной вал встал изнутри крепости.

— Дьявол! — взревел полковник Вейер. — Откуда это?! Чтоб я провалился в преисподнюю прямо сейчас! Что это?! Неужели они это сделали за время осады?

В следующий миг полковник понял, что времени изумляться, гневаться и орать у него нет. Пехота оказалась в ловушке: зажатая между стеной и валом, она стала прекрасной мишенью для осадных людей. Донеслось далекое: «Пали!», и с земляного вала, с башен, отовсюду — на штурмующих немцев полетели пули и картечь.

— Назад! — завопил полковник. — Назад!!!

Вейер яростно замахал горнисту, и тот протрубил ретираду… Он опоздал буквально на секунду. Потому что к оврагу уже неслась отборная шляхтецкая кавалерия с раскачивающимися за спинами всадников «крыльями». Возможно, кто-то из гусар и услышал сигнал к отступлению, возможно, и хотел повернуть назад, но колышущаяся волна несла таких вперед: никому из кавалеристов и в голову не могло прийти, что ретирада будет сыграна до того, как начнется собственно штурм…

Полковник схватился за голову.

Брешь снаружи была шире, чем изнутри, взбираться на ее края с той стороны оказалось труднее, а многие наемники так и вообще не успели до нее добежать.

— Лей! — донесся едва слышный на таком расстоянии голос со стороны московитов.

И с вала, а следом и со стены, на которой, как вначале казалось, вообще не оставалось людей, полилась кипящая смола. Вопли запертых в ловушке людей казались чуть ли не громче выстрелов кулеврин.

И тут же заговорили пушки на двух башнях с обеих сторон от пролома — их ядра лоб в лоб встретили гусар, что уже неслись в атаку. Люди, кони — всё смешалось в кучу…

Два ядра угодили и в одну из кулеврин, сильно ее повредив. Пушка беспомощно ткнулась дулом в землю, как поверженный дракон.

Эта атака стоила Вейеру пятой части полка. Конница, рванувшаяся вперед, как только немцы вошли в проем, пострадала сильнее — она оказалась на самом удобном для пушечного обстрела расстоянии.

В это время Колдырев, горячо убеждал воеводу в необходимости вылазки:

— Если сейчас им вслед ударим — половину ихних положим, Михайло! Ляхи с немцами одурели совсем, так что отпора не дадут! Догоним — зададим жару!

— Не скажи, — Михаил обвел зятя спокойным и как будто насмешливым взором. — Сейчас здесь все закончилось. Кончено, Гриша. Надо с другой стены встречать ляхов. Вот там будет тебе сеча!

Шеин опять угадал. В то самое время, как осадные люди расправлялись с угодившими в мышеловку пехотинцами полковника Вейера, по другую сторону от Авраамиевской башни тоже начался приступ. Им командовал Новодворский, уверенный, что его натиск не встретит серьезного сопротивления, но окажет поддержку тем, кто в это же время ворвется в крепость через пробитую ядрами брешь. Однако поляков и казаков встретил на стене отряд во главе с самим воеводой.

— Сергиев! Сергиев! — гремело с разных сторон.

Сеча была недолгой. Не прошло и получаса, как осадные лестницы были сметены. Взобравшихся на стену изрубили до единого.

Воевода стоял в проеме между зубцами, смотрел на суматошное бегство врага и удивлялся тому, насколько оно напоминает происходившее здесь год назад. А ведь защитников стало уже вчетверо меньше. Голод, раны, мороз отнимали у смолян последние силы.

И все же враг бежал.

Вечером королю доложили, что он потерял более четырехсот человек, в том числе шотландского и нидерландского капитанов, а разъяренный полковник Вейер потребовал выплатить его пехотинцам тройное жалованье.

— Вы клялись, ваше величество, что знаете каждый кирпичик этой проклятой стены! — кричал немец, тщетно пытаясь поправить на голове разбитый шлем. — Так вот вам все ваше знание! Или тот русский мерзавец, что доставляет вам все эти планы, полный идиот… или он двойной мерзавец и вас обманывает! Этот русский воевода — гений осадного дела, и я в который раз в этом убедился.

Полковник направился к выходу из домика короля, но на пороге обернулся:

— Имейте в виду, ваше величество. Если мои люди не получат денег, о которых я говорил, немецкая пехота уйдет из-под Смоленска. У пушечного мяса есть свои принципы!

И он даже посмел хлопнуть дверью. И никто, ни офицеры, ни охрана короля, ни сам король не решились его задержать, чтобы выразить гнев по поводу сей неслыханной дерзости.

Его величество… его величество не вспылил. Это было бы неразумно. Он сделал вид, что ничего не произошло. Слова о тройном жалованье для немцев укололи его больнее, чем непочтительное поведение полковника. Они, эти слова, разворошили клубок беспокойных мыслей, которые не покидали короля, шли ровным зудящим фоном, что бы он ни делал, что бы ни говорил. И все эти мысли были — о деньгах.

Теперь, когда из Рима дважды помогали ему безвозмездно — если не считать платой за бочки с золотыми монетами обязательное прочтение нравоучительных посланий на латыни и тех небольших обязательств по Габсбургам, что пришлось на себя взять… Когда его уже дважды кредитовали генуэзские купцы под гарантии все того же Святого престола… Когда казна московских царей была разграблена… Теперь у короля совершенно не было денег, а самое худшее — их совершенно негде было взять.

Только в Смоленске.

Только в проклятом Смоленске, стоявшем, хуже, чем кость в горле, поперек всех величественных планов короля.

— Тут этот немецкий полковник что-то говорил, да с таким жаром, — негромко обратился король к человеку из своей свиты, подозвав его незаметным жестом. — Даже обидно, что я пребывал в своих мыслях и совершенно его не слушал. О чем он? Почему ушел?

— Ничего существенного, ваша милость.

— Вы считаете? А ты, Збышек, тоже так думаешь?

Адъютант только пожал плечами. Мол, дело выеденного яйца не стоит.

— Но с таким жаром… даже странно для немца, — продолжал, как бы сам с собой, рассуждать король. — Таких людей надо беречь. Было бы бесконечно обидно, если бы случайная пуля… или, лучше, арбалетная стрела… Такая стрела еще как-то смешно называется?

— Болт, ваша милость, — подсказал вполголоса тот, подозванный Сигизмундом, человек из свиты. — Болт.

— Спасибо, постараюсь на этот раз запомнить. Так вот, было бы обидно, если бы арбалетный болт сразу после падения крепости оборвал жизнь этого горячего немецкого парня. Было бы очень жаль.

— Да, бесконечно. Но, словно предвидя эту печальную возможность, полковник везде ходит в окружении самых верных ему людей. Мне кажется, они готовы отдать за него жизнь.

— Жизнь на этой войне можно отдавать только за своего короля. То есть за меня. Не стоит об этом забывать. Я ведь говорю только о несчастной случайности, упаси Господь. И только после взятия Смоленска.

Охота на инженера

(1611. Январь)

Инок, нежданно объявившийся в осажденной крепости, обосновался там, где теперь почти уж никто и не жил: в одной из землянок, вырытых возле Крылошевских ворот. Их прежним хозяевам, крестьянам и посадской голытьбе, нашлось теперь место в сараях, амбарах, банях — эти «хоромы» тоже потеряли жильцов. В землянке Савватия был, по крайней мере, очажок. Такие в прошлую зиму сооружали обитатели «Крылошевской украины», пользуясь выбитыми из стены кирпичами.

Смоляне, мигом узнав, кто пришел в крепость, помогали иноку. Санька тоже вначале пытался с ним делиться, но тот отказался брать и еду, и дрова:

— Сам видишь, дают мне, что потребно. А и так все свое пополам делишь, отрок.

Санька вспыхнул, хоть лицо его и было теперь белее стираного холста. Да, он по-прежнему не оставлял своими заботами Варвару… но как отец Савватий успел про это узнать?..

Несколько раз они подолгу беседовали: крестьянский паренек, некогда пригретый и воспитанный бывшим смоленским воеводой, и когдатошний друг покойного Дмитрия Станиславовича Колдырева, бесстрашный воин, а теперь — усердный молитвенник, вдохновитель и недавний предводитель грозных лесных шишей.

— Выслушай, отче, — сказал однажды Санька. — А у меня ж и впрямь за всю войну ни раны, ни царапины даже… Раз досталось, но то от своих. Меня так заговоренным и называют. А ты сказывал, что заговаривать нельзя: грех.

— Конечно, грех, — кивнул на это инок. — Православные люди не колдуют — от лукавого это. Я просто молился за тебя, потому как было мне явлено, что судьба твоя — особая.

— Какая ж такая особая, отче Савватий? Я, конечно, лазутчик, а не мужик простой, что только землю копать да ядра носить может. Мне воевода доверяет. Но другой судьбы, чем у жителей Смоленска… того же мужика с деревянной лопатой, мне не надо.

Старик загадочно улыбался в белую бороду, опустив на плечо парнишки свою худую, но по-прежнему сильную руку.

— Вот ты спрашивал, откуда в Литве татары… — Об этом Санька действительно как-то спросил Григория, а тот не знал. К Савватию он с таким вопросом не обращался. — Бывали на Руси времена пострашнее нынешних. Четыреста лет назад ее, Руси-то, уж и не осталось совсем. Татары прошли. Города сожгли, князей убили, страну опустошили. Так до самой Литвы дошли — там часть и осела. Еще у них свое княжество было под Литвой — Джаголдай,[111] но это уж много-много позднее, как татары силу растеряли. А тогда, четыреста лет назад, разорвалось ожерелье. Часть русских земель, что на востоке и юге, осталась под татарами, а часть, что на западе, отложилась к Литве. И тогда та страна стала называться — Русско-литовское Великое княжество…

— Это что же, у нас с вражинами, литовскими людьми, одно государство было?

— He были они тогда нам врагами. И еще станут друзьями. Войдут в состав нашей державы братья литовцы… А тогда, в прежние времена, воинственные литвины поклонялись священным ужам и жили на болотах. Но как с русскими объединились, так православие приняли и души свои спасли, писать и читать научились, по-русски стали говорить.

— Как же так, отче, получается? Там, за стеной, — русские?!

— Может, и русские есть. Самые знатные люди Литвы — они ведь наши князья были и потом, как Литва с Польшей слились, православными оставались. И по-русски говорили.

А русский — он, запомни, вьюнош Александр, не по крови, а по вере. По вере русский определяется, да по языку. Сколько кровей-то у нас понамешано! И Гедиминовичи, и Годуновы, и Черкасские… И Романовы тож — из пруссов пошли. А про русского великого князя всея Руси Симеона Бекбулатовича не слыхал ли ты? Не слыхал? А правил он почти год, когда государь Иоанн Васильевич Грозный его заместо себя поставил. Русский тот Бекбулатович? Конечно. И при этом Чингизид — потомок самого Чингиза — Великого монгольского хана. А поляки-то, Александр, нам что, не братья разве?

Санька недоуменно воззрился на Савватия.

— Ляхи? Так злейшие же вороги наши!

— Не вороги, но братья наши заблудшие. От одного славянского корня мы — Чех, Лех и Рус. Так-то, вьюнош. Правда, ссорят нас — истинные наши вороги — ссорят, да учат ляхов нас, русских, ненавидеть и бояться. А нам? Как нам это простить?

И Савватий обвел рукой опустевшие землянки. Крылошевская украина с заснеженными холмиками землянок напоминала кладбище без крестов.

— Но только, знай, придет время, и наступит мир на земле, и все простится. И поляки как равные будут жить в нашей стране. Утвердится Царство польское в Русском великом царстве. Не скоро — но только через много лет. И будет у всех нас один царь. Недаром же смоляне поляков спасли!

— Смоляне — поляков?!

— Вот поди спроси у Фрица, что такое Жальгирис — он литовский вроде чуток знает. Или что такое Грюнвальд. Это одно и то же, что по-литовски, что по-немецки, и значит «зеленый лес». Только это не лес, а сельцо такое, близ которого была Грюнвальдская битва. Слыхал про нее?

— Нет.

— Вот, и ты не слыхал, и другие… А ведь этот подвиг наших предков наиглавнейший! Многие лета назад была Грюнвальдская битва — сошлись в чистом поле славяне против немцев. И битвы такой земля еще не видывала. Содрогалась земля от тяжелой поступи тысяч конных псов-рыцарей — немецких из Тевтонского ордена и Пруссии, и Австрии, а с ними даже, сказывали, франкских и даже английских… Дрожала земля под копытами тысяч закованных в броню коней. И ничто, казалось, не остановит эту силу. Рыцарям было за что сражаться: исход битвы решал, за кем останется Литва и Польша. Стоит победить — и твоими станут широкие пространства, заселенные множеством новых рабов. Обратили псы-рыцари в начале битвы литовскую конницу в бегство. Но в переднюю пешую рать польский король поставил смоленский полк — Смоленск-то был еще под Литвой. И не смогли рыцари смять храбрых смолян, никто из наших не побежал… Предки всегда неуступчивы были — почти все под Грюнвальдским сельцом погибли, но никто не отступил. Не отступили смоляне, выстояли, а тут подоспели ратники из Белой Руси — такие же русские, но из западных княжеств. И преломился ход истории. Полегли тевтоны под Грювальдом — кто смертью пал, кто в плену оказался. Пал и не поднялся уж больше их орден, перестал нависать над Польшей, Литвой и Русью, захирел, зачах и исчез.

Не все Санька понял в этом рассказе. Псы-рыцари… Кто такие? Неужель прямо так — с песьими головами? И твердо решил Санька, если когда-нибудь как-нибудь появится хоть какая-то возможность выучить Гишторию, он обязательно это сделает. Но к чему ведет старик?

— А к чему я это все рассказал… Вот уж не первый век идет великое дело собирания русских земель. Мы с тобой не можем этого видеть, хотя все, что происходит вокруг, вся Смоленская оборона — часть великого дела. Век назад стал русским Смоленск. Будут русскими Минск и Киев, хоть ты, может, не слышал про такие города. Русь Черная, Белая, Красная, Малая и Великая — кому она такая, разноцветная, нужна? Нужна одна-единая Русь Святая! И вспомнят тогда русские люди, что она — подножие Престола Господня!

Старец помолчал и добавил уже спокойным, деловитым тоном.

— И на этом пути, Санечка, много порадеет знаменитых и славных людей — святые, великие князья, полководцы. Одним из них Иван Четвертый Грозный был — а матушка-то у него как раз из литовцев, вот как интересно, правда? Голицыны, Мстиславские, Трубецкие, Михалковы — литовского происхождения. Тут опять скажу: русский — не по крови, а по вере. И есть другие русские люди, про коих никто потом и не упомнит, но которым предписано совершить некое дело, может, только одно, может, и небольшое, но важное. Поступок, без которого все большое общее дело не состоится. Потому я тебя и отмолил.

— Так разве ж не все мы Руси нужны? — грустно поднял на старца глаза Санька. — А вон, скольких уж нет! Многие думают, что, коли еще одну зиму оборону держать станем, так все тут головы сложим…

— Многие умрут, Санечка, — покивал старик. — Многие. И у каждого — свое дело, свой долг. Но у тебя долгов еще на много лет вперед. Так и знай!

— А другие? — живо встрепенулся мальчик. — Гриша? Фриц? И…

Он едва не спросил про Варю, но чего-то вдруг постеснялся, хотя давно понял, что старец и так уже все знает.

— Каждый исполнит все, что должен, — ушел от ответа Савватий, а его светлые глаза наполнились грустью.

— Все умрут?! — похолодел Санька. — Коли так, и я с ними!

— А кто тебя спрашивает? — вновь улыбнулся старец. — Молись за тех, кого любишь, вот тем и поможешь им.

Возле входа стояли двое стрельцов, у одного из которых, как сразу заметил Григорий, была подвязана рука. Разве прежде поставил бы Иван Довотчиков на стражу к самому воеводе раненого бойца? А теперь вот ставит: на стенах нужны те, у кого обе руки работают. Логачевские бездельники из охранных соколов терлись тут же, у воеводской избы, кидали в стенку ножики. Причем все время попадали в один и тот же срез на бревне.

Кроме Шеина в горнице был только Логачев, и Михайло Борисович сам тщательно затворил дверь, едва Григорий с Фрицем вошли.

— Лаврентий, изложи.

— Один пленный поляк рассказывал, будто бы этот француз… или кто он там… в общем, инженер частенько бывает в шатрах, где живут девицы для развлечений.

— Откуда такое известие? — лицо Григория по непонятной причине вдруг окаменело. — Почему я про тот допрос ничего не знаю? Кто переводил?

— А потому, что каждому и не положено все знать, — столь же необъяснимо резко ответил Логачев, блеснув очочками. И продолжал уже спокойнее: — Тот поляк по-русски разумел. Насколько он про все остальное правду говорил, то неведомо, но об этом-то чего ему врать… Только вот нельзя сказать наверняка, в какой именно день инженера к девкам занесет. Вряд ли каждую ночь он там веселится — никакого жалования не хватит. Но! К ляхам три обоза подошли — из-за границы, с продовольствием. Значит, в те шатры вино притащат, завсегдатаи к позорным девкам своим нагрянут. Шатры эти в конце королевского лагеря.

Логачев умолк и сделал шаг назад.

— Есть ли еще силы, чтоб снова в гости сходить? — заговорил Шеин.

— Инжинир чтобы башка отворотить? — больше для порядка уточнил Фриц. Все было и так ясно.

— За прошедший год с лишком более всего мы понесли урона от того инженера, который подземные ходы для ляхов рассчитывал. Теперь еще эти пушки… Одну кулеврину наши ядра здорово повредили, ляхи даже не сумели ее оттащить — вон, так и лежит, рылом зарывшись. И рисковать второй они вряд ли вскоре станут: прежде попробуют рассчитать расстояние, чтоб сама она могла бить — а из наших пушек ее не накрыть было.

— Это отшень трудно, — покачал головой Фриц. — Если будет много расстояний, то не полючается сильный удар ядро, не будет делаться дырка. А ближе мы будем их доставать. Конетшно, нужен Distanzentafel, пушкари на стене их назвать тартальки. Но штобы полючаться, надо отшень точно считать.

— Вот! — усмехнулся Михаил. — То есть, опять же инженерный расчет требуется… В общем, как ни крути, а надо убрать этого то ли француза, то ли англичанина.

— Приходим в польский табор, — сказал Григорий, — находим Луазо, сворачиваем ему башку, уходим. Так?

Воевода вздохнул, заметив, как при этих словах блеснули запавшие глаза Колдырева. Тот заметно обрадовался опасному заданию.

— Мне было б неплохо его живьем заполучить.

— О, йа, йа, этот быль бы лючше! — воскликнул Майер. — Он смошет рассказать про все подкоп, штоб нам знай, какой места под стены есть опасный. И мошет знать еще разний секрет. Да, надо его брать живой!

Предстоящая вылазка его тоже обрадовала. С нее обязательно нужно вернуться живыми, значит, Григорий будет об этом думать. И это, может, главное.

Михаил подошел к друзьям вплотную, положил руки на плечи тому и другому.

— Живой человек — не кусок тряпки, его за пазухой не утащишь… И найти Луазо придется за одну ночь.

— Когда идти прикажешь, Михайло Борисович? — спросил Григорий. — Сегодня?

— А это сами промеж собой решайте, — ответил воевода. — Тут многое от погоды зависит: как ветер, как луна да звезды? Если нынешняя ночь будет слишком ясная…

— Не будет, — заявил Лаврентий. — Облаков нагнало, к вечеру, надо думать, снег пойдет. Ветер слабый, тучи не разгонит. То, что надо…

— Тогда решено, Михайло Борисович, — сказал Колдырев. — Нынче и пойдем. Сашку отыщем, да и будем собираться.

Поклонившись на пороге, они вышли из воеводской избы в сизый от изморози полдень.

На улице не было ни души: люди отсыпались днем — так было теплее. Если с утра хоть немного подтопить, то дневной сон не прервется жестокими судорогами, не придется вылезать из-под одеял и тулупов… Днем не умрешь во сне от холода.

А вечер действительно выдался безлунный и почти безветренный. Небо, еще днем облачное, к закату затянули густые седые тучи. На западе их края ненадолго окрасились бордово-алыми разводами, потом эти цвета растворились в быстро сгущающейся синеве. И сделалось темно.

Друзья давно уже привыкли двигаться вблизи крепости почти на ощупь, да и снег своей белизной отражал всякую каплю света.

— Прежним путем пойдем? — чуть слышно спросил у Григория Санька.

— Да, — ответил Фриц. — Исфестной дорогой.

— Нет, — решительно мотнул головой Колдырев. — Обходным. С той стороны теперь слишком хорошо охраняют. Круг дадим. И к королевскому табору сзади подберемся.

— Как раз к тем шатрам, про кои ты сказывал? — невинным голосом уточнил мальчишка.

— Про шатры — разговор особый. Сперва проверить надобно.

Фриц, слишком хорошо знавший своего друга, разом насторожился.

— Ты думай, што это есть льовушка? — он говорил по-русски, чтобы понимал и Санька.

— Не думаю, нет… — Колдырев говорил шепотом, и это мешало расслышать его интонации, но обоим друзьям показалось, будто он говорит насмешливо. — Просто сомневаюсь…

Поначалу, готовясь к вылазке, решили, как и при похищении польского штандарта, просто переодеться в польские костюмы, но Санька вдруг предложил иное. Снег-то, сказал он, вокруг белый-белый, да и ночь к тому же, почему бы не изготовить еще и белые накидки, чтоб враги не просто приняли лазутчиков за своих, но и вообще на подходе не заметили их?! Колдырев некоторое время оторопело смотрел на мальчишку, потом проникся идеей и хлопнул его по плечу:

— Голова! — восхищенно сказал он. — И как это мы сами не додумались?

— Да, — согласился Фриц. — А я ведь знал, что северные охотники так поступают, когда зимой выслеживают кабанов: белые плащи с капюшонами, лежишь на снегу, и тебя вообще не видно! Но почему-то совершенно не подумал, что и войне можно так же поступать… А ведь зверя обмануть куда труднее, чем человека!

Так и поступили — из белой ткани на скорую руку соорудили себе по накидке до пят и выдвинулись. «Точно ангелы бестелесные», — подумал Санька, когда шел последним. Он не стал рассказывать, что эти хитрые прятательные халаты он не сам придумал — а взял из своего сновидения в ските отшельника. В такой одеже встал перед железным чудищем неведомый Саньке «сонный человек»…

И вот теперь, никому не заметные, они лежали перед невысоким валом, через который предстояло перемахнуть, чтобы очутиться в королевском лагере. Оттуда доносился писк дудочки: кто-то коротал ночь, пытаясь изобразить что-то вроде веселой мелодии. С беззвездного неба ночи неспешно опускались, кружа, редкие крупные снежинки и бесшумно ложились на землю.

— Господа мои любезные, — вдруг сказал Григорий с непонятной интонацией и откинул с головы капюшон белого плаща, — вот я что думаю и чего не понимаю… Не странно ли, что Лаврентий нас именно сегодня к этим шатрам послал? Правда, после заметил: мол, не каждую ведь ночь там инженер развлекается. Но тут же вспомнил про обозы — дескать, раз вина привезли, то, скорее всего, в шатрах и надо искать нашу птицу Луазо.

Его товарищи так растерялись, что ответили не сразу.

— Вас? Ты… ты думай, Логачев есть тот самый крыса?! — ахнул Майер.

— Гриш! Да как такое может быть?! — возмутился Санька.

Колдырев обернулся к своим друзьям, но в темноте, теперь разбавленной лишь тусклой белизною снега, они не разглядели его лица — оно было всего лишь светлым пятном среди темноты.

— А как иначе объяснить все эти совпадения?! — с неожиданной яростью прошептал Григорий. — Гонец из Москвы везет важное письмо, про него никто, кроме Лаврушки, не ведает. И гонца убивают. Письма нет как нет! Ерошка придурковатый от кого-то получает наказ пороховой погреб подорвать. Ловят Ерошку, и стрелок-невидимка тотчас его убивает… Значит, тот, кто приказал взрыв устроить, заранее продумал все — знал, что слабоумного могут схватить!

— Но Логачев быль тогда сам у скльяд! — воскликнул Фриц.

— Был. Так ведь я и не говорю, что он сам стрелял. И указал-то Ерошка именно на него! Только никому в голову не стукнуло… все решили — дурак и дурак, в кого тычет, сам не понимает. И план крепости Лаврентий тоже мог достать, потому как вхож в воеводскую избу во всякий час. Ну, а последнее — это, сами знаете… Клим Сошников.

— Тот, что со стены то ли сам упал, то ли его кто-то скинул? — вспомнил Санька.

— Тот самый, — кивнул Колдырев. — Может, вы с Саней не слыхали, а мне Михаил рассказал, что приключилось. Помните, владыка Сергий прямо на стене, раненых исповедовал? Так вот: кто-то перед смертью поведал владыке какую-то важную тайну. Сергий не мог открыть ее воеводе, но намек дал — важно, мол, для тебя, Михайло, и для всех смолян! И Шеин смекнул: не иначе, речь-то о той самой нашей крысе… Лаврушке сразу поручил проведать, кто именно в тот день на руках у владыки скончался, ну и стал вызнавать все про его друзей да родню. Так вот на Сошникова и вышли. Клим, подьячий воеводской избы, оказался нежданно, еще и стрелок лучше некуда! И, как стража Лаврентию-то сообщила, в день убийства гонца Московского Клим как раз из крепости отлучался! Якобы воевода послал… А воевода ни слухом ни духом. Ну, Лаврентий говорит Михаилу: дескать, будь покоен, сейчас я его, супостата, живо сюда приволоку, а уж у меня в подвале он мигом все расскажет!

— И тот же день его убивали? — догадался Фриц.

— Именно в тот же час! Как прознал воевода, что это, по всему, и есть тот самый стрелок, что убил Ерошку и, надо думать, в… — Колдырев сглотнул, — и в Катю мою стрелял, так того и скинули в ров. Не сам же он со стены-то сиганул?

— Но ведь ты сказал, что Лаврентий-то сам и вызнал про этого Клима! — в волнении Фриц перешел на немецкий, однако тотчас спохватился. — Он разузналь о том, што Клим ходиль за стена, когда Льогачев ждаль гонец. Для чего ему биль это дельать?

Григорий хлопнул друга по плечу.

— Верно! И я про то же думал… Но ведь если б Лаврушка сам не кинулся к Довотчикову вызнавать, кто да что, то воевода бы и так выведал. А Логачев вроде как сам без приказа всю правду выведал, вот и никаких подозрений. Разузнать-то разузнал, да тут же сам и людей своих отправил — держите, мол, хватайте! И надо же — вот те новость: токо что упал Климушка со стены! Голова в лепешку, спросить более не с кого… Не странно ль столь совпадений?

— Не могу поверить… — растерянно проговорил Санька.

— И слишком сльожно, — Фриц тоже казался сбитым с толку, но, по своему обыкновению, сразу принялся раскладывать полученную информацию «по полочкам». — Конетшно, Лаврентий знает отшень много. Сльишком много про всех. Конетшно, этот знаний ему нитшего не давай: боярин, окольнитший, воевода ему не быть никогда. Обида. Только зачем ему предавать воевода? Кто еще сталь бы давать ему такой власть?!

— Сигизмунд — король, а не воевода. И власти много больше Лаврушке бы дал, и злата — чай, не бедный гасконец какой-нибудь, — фыркнул Григорий. — Уж наскреб бы.

— Да… Но нельзя тратиль деньги в блокаде?[112] Тогда надо было полючать их и бежать, а не остаться! Если это Лаврентий, то у него дольжен бить еще причин. Важный. Или зачем иметь такой риск?

— А я знаю, какая может быть еще причина! — прошептал за спинами друзей Санька. — Про тот разговор-то, что я со стога подслушал, мы ж и позабыли!

— Ты о чем? — живо обернулся Григорий.

— Да о том, что здесь, в подземельях, клад лежит преогромный. Если его найти, богаче всех станешь. Может, в нем и дело?

Григорий вновь остановился и на миг задумался. А потом хлопнул себя ладонью по лбу:

— А ведь и вправду, это же все объясняет! Если там — великие богатства, то ими можно объяснить не только предательство Лаврентия. Может, и король Сигизмунд рвется Смоленском овладеть не из одного лишь упрямства… Но каков же должен быть клад, чтоб ради него едва ли не целую армию положить?

Товарищи Григория молчали, обдумывая вновь открывшееся.

Санька, более всего потрясенный мыслью о возможной измене одного из первых людей города тем не менее в глубине души ощущал волнующее желание: а взять бы да и отыскать тот клад! Ведь сколько добра можно бы с ним сделать… Может, пол-Руси досыта накормить? Или дома всем построить? Чтоб крестьянам — каждому по избе, да не соломой, а тесом крытой, с амбарами! Мельницу для каждого села соорудить, даже самого маленького. И уж конечно, чтоб в самой дальней деревне храм был, а в каждом храме — батюшка, такой, как отец Савватий. Или как отец Лукиан, которого ляхи убили. Хорошо б найти то богатство!.. Но как уберечь сокровище от поляков?..

У Фрица же в голове крутились иные мысли. Ему, напротив, пришло на ум: если предположение Григория, допустим, верно, и польского короля удерживает под Смоленском жажда громадной наживы, так отыскать бы, в самом деле, это золото, да пообещать Сигизмунду. Мол, уводи свое войско прочь, а мы тебе все это отдадим. Не уведешь утопим в Днепре, а где, ты уж никогда не узнаешь… Или еще лучше: подкупить его войско, чтоб бросило осаду… Перевербовать часть наемной армии наверняка бы удалось — немцы, скажем, с удовольствием послали б Сигизмунда куда подальше.

Но тотчас Фриц мысленно посмеялся над собой. Размечтался, как использовать клад, который еще неизвестно, существует ли. Равно, как и измена Лаврентия Логачева… Что-то больно сомнительны Гришкины домыслы. Накрутил себя Григорий. Смутно ныне у него на душе. Так хочет найти предателя, найти убийцу Катерины, что готов любого заподозрить.

— Ну пошли, — сказал Григорий. — Там разберемся.

— Погоди-ка… — остановив друга прикосновением руки, Майер наклонился к его уху. — Если у тебя подозрения на то, что Лаврентий нарочно послал нас в веселые шатры, что там нас ждет ловушка, то стоит ли вообще туда лезть? Может, лучше изловить кого из караульных да узнать, где живет наш инженер?

Колдырев молчал.

— Послушай, Гриша, — снова зашипел Фриц. — А может, мы самого Сигизмунда изловим да к воеводе доставим, а? Я его в лицо хорошо знаю. Чего размениваться-то?

Колдырев видел лицо друга таким же белым пятном среди тьмы и в первый момент уставился на Фрица в полном изумлении. Потом до него дошло, и случилось то, чего так долго добивался Фриц: Григорий вполголоса хохотнул, прикрыв рот рукой.

— Да пошел ты! Я же едва не поверил…

— Вы об чем там по-германски шепчетесь? — вклинился между ними Санька.

Он заметил, что Гриша едва не расхохотался, и готов был запеть от радости. Ай да Фриц Францевич, в крещении Фирс Федорович!

— Нет, Гриша, не мог Лаврентий быть крыса, — сказал между тем Фриц. — И засада в плохой шатер сделать не мог.

— Это почему это?

— Когда был последний штурм и пушки разрушивать стена, Сигизмунд не зналь про земляной укреплений за стена, валь. Внутри крепости который. Правда?

— Ну.

— Вот! Значит, самый вашный военный тайна ему никто не сообщаль. После Климки измена в крепость больше нет. Нету!

Григорию стало неловко, что он не заметил такого очевидного, лежащего на поверхности обстоятельства. И просто чтобы как-то прикрыть свою ошибку, он без всякого воодушевления сказал:

— Ну, может, у предателя был свой подземный ход, а потом при взрывах его завалило…

И добавил:

— Тогда мы идем к девкам!

Как и рассчитывал Григорий, внутри веселого шатра держался полумрак. Свет давали жаровни с углями и люстра, половина свечек на которой в этот поздний час прогорела. Внутри шатра, как оказалось, располагался обычный сруб, на бревнах которого висели зеркала и картины. Эти портреты, несмотря на освещение, он сразу узнал. Вон та красавица и полтора года назад была одета только в коралловое ожерелье…

Белую накидку он оставил у друзей, которые залегли напротив. Одежда не должна была его выдать — он с первых дней в осаде носил то, что ему казалось удобнее: камзол немецкий, штаны польские, рубаху русскую. А шапку он даже не стал совать за пазуху: давно заметил, что по зиме иноземцы обзавелись местными треухами. Проскользнув внутрь, Григорий сел рядом со входом — прямо на пол, по-походному, как и многие здесь. Было жарко.

В общем пьяном гомоне выделялся страстный монолог, звучавший совсем рядом.

— Ведь ты меня только послушай, Кшиштоф! Ведь я как думал, как? Наша Вера, наша общая Вера — это Вера добра! И нужно только, чтобы русские услышали наше искреннее слово, приняли протянутую руку! Разве непонятно было, что ортодоксальная церковь неспособна остановить этот перманентный русский рокош? Эту смуту, всех этих бесконечных самозванцев, псевдо-Дмитриев, квази-Федоров, лже-Ивашек и царевичей Лаврентиев? Разве было непонятно?!

— Понятно, святой отец, — согласился собеседник вещавшего и увесисто рыгнул. Григорий не мог удержаться и глянул на оратора. Это был польский священник. Щеки его заросли щетиной, тонзуру тоже покрывал пушок. Он полулежал, привалившись к бревнам стены.

— Что мы имеем, Кшпштоф, сегодня, что имеем, что? Каковы наши результаты, наши успехи? За все эти мрачные месяцы я привел к свету истинной веры одну деревенскую дурочку, которую к тому же почти сразу изнасиловали венгерские солдаты. От русских ядер и пуль погибли тысячи лучших молодых католиков Европы. А там, за Стеной, умерли от голода и холода, наверное, еще тысячи христиан. Пусть, как мы считаем, неправильных. Неправильных женщин и детей. Что же теперь делать, скажи мне, Кшиштоф, что?

— Выпить, отец Януарий! Давай-ка лучше выпьем!

Тут Григорий вдруг почувствовал, что его обхватили сзади за шею.

— Здравствуй, русский!

Заслушался попа, а? Как попался!!! Как кур в ощип…

Прикосновение, впрочем, было мягким, а голос — женским. И тихим.

— Русский, руку-то со шпаги убери. Еще последний глаз мне выколешь. Я не сделаю тебе зла.

Григорий осторожно, не делая резких движений, задвинул клинок в ножны. Впрочем, лица он еще не видел.

— Не оборачивайся! — вскрикнула женщина, и он почел за благо повиноваться.

— Крыштина? Крыся? — спросил Григорий.

— Надо же, он меня помнит! А я, бесстрашный русский, тоже много раз вспоминала тебя. Ну, если была с каким-нибудь особенно гадким жирдяем — представляла, что это ты… Ты совсем исхудал, бедный. Голодно там у вас за Стеной. Твоя Крыся тоже изменилась. Не оборачивайся! Я хочу, чтобы ты помнил меня такой, как я была. Теперь даже самый грязный жолнер на меня вряд ли западет… хотя именно один такой и лишил меня красоты. Теперь мое дело — прибрать, перестелить постель, поднести, унести… На этой войне уже не разбогатею, русский.

— Грешно богатеть на войне.

— Да-да, ты такой правильный, как наш отец Януарий… Видишь, уже дрыхнет, пьяная скотина. Потом наблюет. Мне ли не знать?.. И в прошлый раз ты, такой правильный, приходил не ради женских прелестей, я потом поняла…

Григорий сделал попытку освободиться, но Крыся только крепче прижала его к себе.

— Лежи тихо, заметят — убьют. А так, уродка с доходягой нашли свое счастье — всем понятно. Чего теперь-то пришел?

— Где Рене Луазо?

— Лучшего нашего клиента забрать хочешь? А ведь пан Птак и на тебя, Крыся, обращал иногда внимание. Говорил, что уродство его возбуждает, — приговаривая так, женщина гладила Григория по груди, неспешно опуская руку. — Птак[113] — это по-нашему Луазо. Он себя тут так называет.

— Я знаю.

— Ты его убьешь, русский?

— Нет. Ой! Что ты делаешь? Перестань!

— Да у тебя там ничего и нет. — Крыся хихикнув убрала руку. — Ты, наверное, ангел. Нет здесь сегодня пана инженера. Каждый день есть, а сегодня нет. Он всю ночь будет ездить зачем-то вокруг крепости. Просил извинить.

Григорий сделал движение, чтобы освободиться.

— Погоди, мой сладенький. Посиди еще несколько минут. А я тебе кое-что расскажу — не пожалеешь… Только я одна здесь знаю — у вас в крепости есть предатель. Еще летом он передал королю какие-то важные планы укреплений. А король у нас… ха-ха… Сигизмунд Третий Ваза, король Польши и великий герцог Литовский, — самый горький пьяница. И по пьянке те планы на свечке сжег. Сжег — а сам забыл, где вы насыпали вал. Потом проспался, но перепутал и назвал другое место. А пан Птак… болтливый петух — мне проговорился… Ты уже уходишь? Не уходи… Посиди просто со мной еще, прижмись ко мне… вот так…

Колдырев подавил в себе желание обернуться и все-таки взглянуть на нее.

Это было бы нечестно.

— Пан Лаховский, не прикажете ли вы остановиться? Прошу прощения, но у меня возникла необходимость… ну, вы понимаете! А в стороне как раз подходящие кустики.

Говоривший натянул поводья, конь встал.

— Ей-богу, пан инженер! — засмеялся поляк, тоже останавливаясь. — Для чего вам кустики-то? Здесь в двадцати шагах уже ничего не видно. Спешивайтесь да и делайте все свои дела, а мы просто отъедем подальше.

— Боже мой! Но вы же не оставите меня посреди этой ужасной пустыни одного, пан Лаховский?! А если здесь где-то спрятались партизаны? Пожалуйста, побудьте рядом, я быстро!

Он принялся неловко, цепляясь за седло, слезать на землю, в то время как десятник с явной неохотой дал команду остановиться и остальным.

— Долго вы вообще будете нас таскать по этим сугробам, пан умник? — раздраженно спросил офицер. — Вы говорили, что сразу определите место.

— Еще минуту! — Луазо отчаянно возился со своими штанами, боясь слишком сильно их приспустить, чтобы не обморозить немаловажные части тела. — Мы подъедем еще совсем ненамного, совсем ненамного, пан десятник! Я ж вам говорил, что почти определил нужное место, там очень кстати имеется весьма симпатичный бугорок соответствующей высоты, на него-то мы и… А, черт, проклятый шнурок… Соответствующей высоты, чтобы достаточно прицельно и сильно… э-э… Послушайте, пан Лаховский! Вы не могли бы отвернуться и приказать, чтобы отвернулись ваши люди? Все же мне очень неловко…

— Тьфу! — не выдержал десятник. — То не бросай его одного, то отвернись! Эй, папове, повернитесь спиной к пану инженеру. И коней поверните, он и их стесняется… С вами голову потерять можно, пан инженер! Делайте уж скорее, и поедем.

— Сейчас-сейчас! Сию минуту. Боже мой, но как же здесь холодно… Сию…

На этом слове Луазо вдруг умолк. Десятнику, остановившемуся ближе всех к тому месту, где спешился инженер, показалось, будто тот икнул то ли кашлянул. Стало тихо.

В конце концов, терпение десятника лопнуло.

— Ну, и долго еще нам ждать?! — рявкнул он. — Как можно на таком морозе столько времени торчать посреди поля с голым задом? Если у вас…

Он хотел сказать: «Если у вас запор…», но осекся на полуслове. Француз исчез! Конь инженера стоял на прежнем месте, но — один-одинешенек. Больше никого. Перед десятником расстилалось бескрайнее поле, поблизости торчали из снега жидкие кустики, с редкими не облетевшими листочками на тонких ветвях, среди которых уж никак не мог спрятаться человек. И все!

— Эй, куда он делся?! — пан Лаховский невольно о шутил, как по его спине холодными каплями сползает внезапно выступивший пот. Что, черт побери, это может означать?! Не дьявол же утащил под землю пана инженера! — Эй, ребята, кто видел француза? Только что был вон там!

Поляки растерянно переглядывались. Пропасть пану Луазо было решительно некуда.

Лаховский в полной растерянности проехал несколько шагов, поближе к коню инженера: что, если тот, как литовский татарин, вздумал показывать фокусы — повис за седлом, вытянув ноги вдоль лошадиного крупа, и подсмеивается про себя над испугом своих спутников? Да нет, вздор, ничего эдакого француз не умеет, он и в седле-то мешок мешком! Конечно, нет его ни в седле, ни за седлом. Совершенно ни к месту вспомнились пану рассказы бабушки Янины о волколаках, об упырях и о терзаемых жаждой человеческого мяса мертвецах, по ночам встающих из могил. Очень неуютно стало пану Лихосскому. Очень страшно — посреди бесконечного ночного пространства…

— Пан инженер! — срывающимся голосом крикнул десятник. — Вы где?!

Ответил ему только легкой порыв ветра, погладивший его по щеке невидимой холодной рукой. А потом в двух шагах от него, прямо на земле вдруг вспыхнул огонек. Конь прянул под паном офицером.

— Это еще что? — ахнул десятник.

«Тс-с!»

С этим странным звуком с земли привстала обыкновенная заснеженная кочка, и в тот же миг хлопнул выстрел. Понять, что огонек был зажженным фитилем, пан Лаховский так и не успел…

Минутами ранее Санька шепнул «Скачут!», и вся троица разом, по отработанной привычке, повалилась ничком в снег, совершенно слившись с белым полем. Место для засады указал Фриц. Если Луазо выбирает позицию для оставшейся у поляков осадной пушки, то его внимание неизбежно привлечет холмик на приличном удалении от крепости.

Сперва им показалось, что Санька ошибся — было тихо, только слышалось, как перекликаются часовые в таборах. По ночам между польскими лагерями вообще не было никакого движения. Ну, а видная отсюда черная громада Стены, казалось, поглощает и свет, и звук. Но вот все явственнее заскрипел снег, взрываемый подковами, и вскоре вблизи показались неясные контуры всадников. Три, четыре, пять… Один двигался впереди, постоянно озираясь вокруг.

Лазутчики замерли: верховые почти поравнялись с ними. Вот фыркнула одна из лошадей, вот вторая. Конечно же, они почуяли людей, но запах человека не вызвал у них тревоги — в лагере все так пахнут.

Григорий с Фрицем обменялись знаками на пальцах — они? они! ты берешь этих двух, а я этих, — как раздалась громкая польская речь, со страшным акцентом: «Пан Лаховский, не прикажете ли вы остановиться? Прошу прощения, но у меня возникла необходимость…»

Свалив Лаховского и мгновенно сунув за пояс разряженный пистолет, Григорий вскочил и ринулся со шпагой на оставшихся поляков. Те, завопив поначалу больше от изумления, нежели от страха, схватились за сабли. Однако с двух сторон грянули еще два выстрела, и двое, в свою очередь, рухнули с седел на землю. Кони заржали, вскинулись на дыбы.

Фриц метнул кинжал, но не попал, и последний, видя, как три ожившие снежные кочки расправляются с его спутниками, дал коню шпоры и помчался назад, к королевскому лагерю.

— Оставь! — Майер, видя, что Григорий окоченевшими руками пытается перезарядить пистолет, схватил его за руку. — Пускай удирает, не до него. Выстрелы все равно уже слышали: в мороз звук разносится далеко. Скорей хватай коня! Быстро в седла! Алекс! — тут он перешел на русский, — слишаль? На коня! Шнейль! Гриша, принимай добычу!

Фриц с необычайной ловкостью подхватил с земли бесчувственного Луазо, которого до того прикрывал на земле своим белым плащом, и вскинул поперек польского седла, в которое уже взлетел Колдырев.

— Ну и смердит, — перекосился Григорий.

Они уже миновали первый табор, уже неслись на всем скаку вдоль Днепра, когда со стороны королевского лагеря устремились на перехват лихие венгерские кавалеристы. Но и в этот раз они безнадежно опоздали.

Отдѣлъ 10

Иди и смотри

(1611. Январь — апрель)

Знаете, что делается в Смоленске: там горсть верных стоит неуклонно под щитом Богоматери и разит сонмы иноплеменников!

Грамота смолян к москвичам

Тайна

(1611. Январь)

— Клянусь вам, пан воевода! Клянусь, я рассказал все, что мне известно! Я только выполнял приказы короля!.. Но я совершенно уверен, что его величество и не собирался больше вести подземную войну. Это слишком дорого, слишком долго и слишком опасно. Король потерял в этих тоннелях множество своих солдат! Мощные пушки тоже не дают полной гарантии, но они хотя бы позволяют сохранить людей, армию… Я как раз и должен был рассчитать позицию для уцелевшей пушки, когда меня захватили ваши люди.

— Это нам известно и так. И мы помним, скольких наших потеряли из-за твоих инженерных расчетов.

— Но я же просто наемный инженер!.. Я действовал по приказу! Да переведите же это пану воеводе!

— Переведу, когда будет, что переводить, — Григорий хмуро смотрел на вжавшегося в угол пленника, лицо которого белизною сливалось с покрывавшей кирпичи известкой и было залито потом, хотя все остальные ежились от холода. Длинные волосы на концах слиплись, образовав отвратительные крысиные хвостики.

Допрос захваченного в плен инженера происходил уже утром, в просторном подвале воеводской избы. Прежде здесь хранили запасные доспехи и оружие — пики-сулицы, бердыши, сабли, саадаки… Луками, обзаведясь оружием огненного боя, стали пользоваться редко, но теперь в дело пошло все, и подвал почти опустел.

Сюда воевода и поместил господина Луазо. Лаврентий, само собой, хотел забрать его в свои собственные подвалы — они находились под теремом в стрелецкой слободе, в котором жили его «соколы». Но Шеин впервые, достаточно твердо возразил своему товарищу:

— Мне инженер этот целеньким нужен, Лаврушка! Он еще пригодиться может. А твои костоломы перестараются, и останется мне мешок на дыбе. Да и спокойнее так. Всякое у нас тут уже случалось. Сам помнишь, как Климка Сошников ни с того ни с сего со стены сверзился. А кто знал, что его брать будут? Ты, я да те, кого ты за ним послал… То-то!

Лаврентий обиды не показал, сделав вид, что согласен, однако присутствовать при допросе пленника отказался, сославшись на дела. Никто не настаивал, и, таким образом, в подвале теперь были только воевода, Григорий да, на всякий случай, Фриц. И, разумеется, сам инженер, с которым обращались вполне пристойно. Стража даже в виде особого одолжения ему выдала чистые штаны.

Шеину случалось допрашивать пленных, он в этом разбирался и по перекошенному лицу инженера, по его дрожащим коленям живо понял: этот и так все расскажет.

— Переведите пану воеводе: я не мог не выполнять королевские приказы! — вновь залепетал пленник. — Со своей стороны я даже пытался… говорил, что затяжная война бессмысленна. Но его величество не желал ничего слушать. Переведите, пан… мсье!

— Скажи уж «сэр», — усмехнулся Колдырев. — Так, может, действительно поговорим откровенно?

Последние слова Григорий произнес по-английски.

— О! — то ли испуганно, то ли радостно воскликнул инженер. — Вы и английский язык знаете, сэр?

— Представь себе. А теперь лорд воевода хочет услышать, кто ты такой на самом деле, как тебя по-настоящему зовут и с какой целью ты сюда приехал. Только не ври, что ради одного лишь золота…

Пленник вздрогнул.

— Золота короля Сигизмунда! Поскольку ты изрядно труслив, то давно сбежал бы, если б у тебя не было тут особого интереса. Так вот и поведай нам: какой такой интерес.

Несколько мгновений пан инженер мучительно размышлял. Краем глаза он глянул на стоявший рядом сундук, в котором хранились старые кольчуги. На таком же сундуке сидел против него воевода, тогда как толмач и охранник стояли по сторонам. За охранника пленник принял Фрица с его грозной алебардой, не узнав его из-за бороды. Да и вообще Фриц сильно изменился с того дня, как они с ним пили вино из бочонка на смоленском пожарище.

— С… сэр! — трудно было сказать, обращается ли он к Шеину, или к Григорию. — Сэр, можно мне сесть? Ноги совершенно подкашиваются…

Колдырев перевел просьбу воеводе. Тот кивнул:

— Да пускай его хоть ложится, лишь бы говорил толком.

Сам он при этом встал и начал, по своей привычке, расхаживать по помещению.

Инженер плюхнулся на сундук, попытался рукавом шубы промокнуть лоб и проговорил, заискивающе переводя взгляд с воеводы на Григория и с Григория на Майера, вернее, на лезвие секиры:

— А если… если я открою одну очень важную тайну, тайну, которая может всем вам оказаться необычайно полезна, я могу рассчитывать на… особое отношение?

Колдырев перевел вопрос, и воевода рассмеялся:

— Сперва надобно узнать, что у него за тайна такая. И обещания мои сейчас недорого стоят: сами можем в любой день перед Богом предстать. Так что пускай говорит, басурманин, а там уж как выйдет. Только скажи, что если он хочет сообщить, что у нас тут какой-то клад зарыт, то сие мне ведомо. Неплохо было б, если бы он место точное назвал.

Выслушав перевод, инженер не удивился. Напротив: казалось, его даже обрадовало, что воеводе известно о спрятанном в Смоленской крепости сокровище. Раз Шеин об этом заговорил, значит ему это интересно!

— Я и не сомневался, сэр… милорд, в том, что вы знаете об этой тайне. У вас должна быть часть карты, которая может привести к сокровищу. Но лишь одна часть! Вторая давно уже находилась у короля Сигизмунда, и он тоже был посвящен в тайну. Третья часть хранилась с некоторого времени у меня.

— Вот оно что! — воскликнул Григорий.

Он уже наловчился переводить за пленником так быстро, что тот едва успевал завершить фразу, а опытный толмач уже ждал продолжения. Однако последние слова заставили его насторожиться. Насторожился и Шеин и, вслед за Колдыревым, задумчиво повторил:

— Вот оно что…

— О, милорд! Я берег этот кусочек пергамена, как собственную мою жизнь! — от волнения инженер едва не свалился с сундука. — Правда, однажды у меня вырвались неосторожные слова, и… и… Словом, польский король узнал мою тайну, и мне под угрозой пыток пришлось отдать свой кусочек карты.

— И у Сигизмунда их теперь два? — нахмурился воевода.

— Да, милорд… Но и у меня два!

Григорий и Михаил переглянулись.

— Это как же? — спросил Колдырев.

Тут в глазах лже-Луазо померк страх и неожиданно появилось торжество.

— Сэр! — обратился он к Григорию и тотчас обернулся в сторону воеводы и вставшего рядом с ним Фрица. — Милорд! Может быть, я кому-то покажусь наивным, но это не так! Когда я сразу же рассказал королю Сигизмунду о моем кусочке карты и безропотно его отдал, их величеству сие весьма понравилось! Он тут же пообещал, что, найдя сокровище, не забудет и меня. А поскольку я постоянно бывал ему нужен — ведь мои расчеты требовались тем, кто рыл эти ужасные тоннели… Так вот, король приблизил меня к себе, я часто бывал в его домике. А их величество в последнее время пил, постоянно пил! Я подсмотрел, куда он прячет ключик от шкатулки, и однажды, когда мы пили вместе, а офицер охраны ушел, открыл ее, достал оба фрагмента карты и скопировал их!

— Ловок! — презрительно фыркнул Шеин, едва Гриша перевел сказанное. — Так ведь это быстро надо было делать.

— Он же инженер, — вместо пленника объяснил Колдырев. — Ему срисовать план — что тебе, Михаил Борисович, два раза саблей махнуть. И что? — вновь обратился он к лже-Луазо. — Где эти копии?

— Я скажу! — воскликнул англичанин. — Клянусь, я скажу, если только пан… лорд воевода пообещает, что сохранит мне жизнь, свободу и даст, осмелюсь повторить… свое особое расположение.

Григорий перевел и заметил, как улыбнулся в светлые усы Фриц. Что до воеводы, то у того были на этот счет особые соображения. Он шумно выдохнул и сказал, чеканя каждое слово, глядя в глаза пленнику:

— Растолкуй, Гриша, этому ловкачу, что если у него план при себе, так найти труда не составит. А если у поляков остался, то я из-за какого-то там золота, которое, может, вот-вот этим полякам и достанется, людей вновь на смерть посылать не стану. Словом, пускай отдает, что у него там срисовано, и дальше свою историю сказывает. Кое-что мне поинтереснее клада будет.

— План у меня не при себе… — признался инженер, — но я готов отдать его! Вы правы, милорд, его не так уж и сложно найти… Вы позволите, милорд, мне на минутку встать?

Шеин кивнул; англичанин неуклюже поднялся с сундука и подошел к одному из подвальных окошек. Оно располагалось так, что широкий пыльный подоконник оказался на уровне лица лже-Луазо. Инженер сдул известковую пыль и вытащил из открывшейся между кирпичами щели туго скатанную бумажную трубку, завернутую в платок.

— Вот…

Григорий передал бумажки Шеину, виновато опустив глаза. Как же так они не обыскали французского англичанина? Вернулись с дела, сдали в подвал — и не провели обыск. А он, хитрец, как припрятал, присыпал обвалившейся от стрельбы известкой, заровнял…

Но Шеин, вроде, и не отметил их прокола, развернул бумаги и, подойдя к укрепленному на стене факелу, сложил вместе. Потом вытащил из кожаной сумки пенал со своим кусочком старого пергамена. И удовлетворенно кивнул:

— Да, чертежик знакомый. И надписи, кажется, едино читаться будут. Только не пойму, какой стороной их вместе сложить. Потом переведешь, Григорий, разберемся. А теперь спроси еще раз: кто таков наш инженер? Зачем он сюда пожаловал, кажется, ясно: ради вот этих самых бумажек. Но неужто Сигизмунд тоже взбесился и торчит под Смоленском из-за какого-то старинного клада?!

— Можно я буду сказать, воевода? — заговорил дотоле молчавший Фриц Майер. — У Сигизмунд это есть и то, и другой. Если он зналь про какой-то большой богатство, то оно держать его здесь одним рука, а злёсть и упрямий голёва держать другим рука. Вот и все.

Англичанин ничего не понял, заморгал глазами: стражник вот так запросто обращается к главнокомандующему… О, эти странные русские!

— Думаю, Фриц прав, — поддержал друга Колдырев. — Тем более, мы не знаем, каков клад. Может, он так велик, что ради него не зазорно взбеситься и польскому королю. Итак, — вновь заговорил он по-английски, — я спросил в самом начале, но ты так и не ответил — торговаться с нами вздумал! Говори же: как тебя зовут по-настоящему, откуда ты, зачем вздумал выдавать себя за француза, если ты — англичанин, где взял часть плана. Словом, лорд воевода хочет знать, какой дурной ветер занес тебя сюда. Говори. И не вздумай врать — язык отрежу.

— Что вы, сэр, что вы! — вновь перепугался инженер. — Я расскажу, я все расскажу… Да, моя родина — Англия, там я родился, там учился на инженера. Английское образование, знаете ли, сэр, ныне лучшее в мире. Меня зовут Рональд Лесли. Несколько лет назад меня наняли члены некоей тайной организации. Они хотели, чтобы я помог им найти и расшифровать вот эти самые чертежи. Нужен был именно хороший инженер, который сумел бы по одному фрагменту карты понять, какое сооружение изображено и каких лет постройки. Словом, где искать сокровища, ради которых они готовы были пойти на все. Я пытался разобраться в чертеже, но понял лишь, что это часть плана крепости, причем весьма новой. Мне предложили поискать подобную в городах Европы, но trace italienne[114] везде похожи… Уже потом я узнал, что поисками занимается еще один англичанин, архивариус и специалист по старинным рисункам. Ему было поручено выяснить, куда именно вывезли огромные богатства, некогда принадлежавшие очень могущественному рыцарскому ордену. Этот архивариус объехал едва ли не все портовые европейские города. По каким-то книгам он определил, что сокровище могли увезти в Россию. Чтобы его поиски ни у кого не вызвали подозрений, человек этот, весьма предприимчивый и хитрый, выдавал себя за купца, но его убили…

— Артур Роквель, — без всякого удивления произнес Григорий. — Его звали Артур Роквель? Я так и думал.

— Да, именно так его и звали! — ошарашено подтвердил англичанин. — Вы и это знаете?! И он, как я понял, был влиятельным членом этой самой тайной организации…

— Спроси, что за сообщество такое? — прервал стремительный перевод воевода (Григорий так перевел «организация»). — Кто они? С кем заодно?

— Они ни с кем не заодно! — помотал головой Лесли. — Это… это очень замкнутое братство, что-то вроде тайного рыцарского ордена, какие бывали в старину. Они мало что рассказывали о себе, но я слыхал, будто они называют себя братством Розы и Креста.

— Розенкрейцеры! — воскликнул Фриц и почему-то судорожно перекрестился.

Воевода заметил это движение и быстро повернулся к немцу:

— Чернокнижники, что ли? Кто такие? Я о них ничего не слыхал.

— А я слыхал, — задумчиво проговорил Колдырев. — Возможно, действительно чернокнижники. По крайней мере, некоторые в Европе считают их наследниками ордена тамплиеров, а те точно были на «ты» с сатаной. Их пытались некогда истребить и отнять немыслимые богатства, которые орден взял невесть откуда и хранил черт знает где. После страшных пыток и многих лет в темнице были казнены все его предводители, но орден продолжал существовать под другим названием, а сказочная казна тамплиеров, говорят, большей частью бесследно исчезла… Стоп! — Григорий вдруг ударил себя полбу. — Господи Иисусе! Рисунок… Артур показывал мне рисунок с рыцарем и красным крестом! И на нем — старинный корабль!

— А красный крест — есть символь орден тамплиери! — подхватил Фриц. И от волнения перешел на немецкий: — Гриша, помнишь, ты говорил, что убитый англичанин упоминал некоего Франциска Бэйкона? Так вот: в университете мне рассказывали, что этот Бэйкон считается основателем Ордена розенкрейцеров, преемника Ордена тамплиеров!

— Вот-вот! — воскликнул Колдырев. — То-то Роквель во всю расспрашивал меня про старинный галеон, что с незапамятных времен торчит у нас, на Днепре, неподалеку от Сущева! Он решил, что на этом корабле могли привезти сюда это самое исчезнувшее тамплиерское золото! Если братство розенкрейцеров его искало, то… Послушайте-ка, мистер Лесли, или как вас там: а за что же убили Артура? Ведь убили наверняка ваши с ним «братья»?

— Полагаю, что они, — печально кивнул инженер. — Боюсь, он задумал обмануть орден: сообщить, что следов сокровища не нашел, а самому завладеть ими. Он предлагал мне действовать сообща.

— Вы были знакомы?

— Да… Но у него были еще один или два помощника. Одному он даже послал сообщение в Москву, где зашифровал слово «Смоленск». И для верности, кажется, направил не одно письмо, а два или даже три.

Колдырев живо вспомнил все свои связанные со злополучными посланиями приключения.

— Артур Роквель собирался всех перехитрить, но грозные братья-розенкрейцеры перехитрили его самого… А что же ты? — повернулся Григорий к инженеру. — Когда узнал о смерти Артура?

— Мне об этом сообщили, поскольку я ждал его в условленном месте, в Германии. Однако так и не дождался — вместо него явился посланец братства и рассказал, что бывает с предателями… Если бы эти ужасные люди поняли, что Роквель делился со мной своими планами, они бы тут же убили и меня! И вот тогда я подумал: «Если догадка Артура верна и сокровища тамплиеров были когда-то увезены в Россию, а после кем-то из умных русских лордов спрятаны в новой крепости, то почему бы мне не попробовать самому и не отыскать их?» Как раз начинался поход короля Сигизмунда, ему нужны были специалисты по петардам, укреплениям, подземным ходам, — значит, я мог пригодиться!

— Чтобы розенкрейцеры меня не нашли, я решил выдать себя за француза, — продолжал Лесли. — Англичан в войске нет, есть правда, шотландцы, но они нас ненавидят… А французы — они же везде, повсеместно! Язык я знаю свободно, вот и нанялся к полякам, назвавшись Рене Луазо… Но я никак не думал, что это будет такая долгая и такая ужасная война.

— Думал прогуляться, нагрести побольше золота, да и сбежать с ним подальше, — покивал Колдырев. — Неужто рассчитывал, что все унесешь? Если мне верно говорили о сокровищах тамплиеров, то их и на одном-то корабле никак не могли увезти.

— Я бы не стал брать все! — англичанин жалобно поглядел на Колдырева и горестно шмыгнул носом. — Ну, хотя бы пару мешочков. Хотя бы один… Если я помогу вам найти это богатство, вы же позволите мне взять хотя бы горсточку?

Михаил до той поры слушал перевод молча, с бесстрастным лицом, но теперь поморщился. В погибающем городе, среди обезлюдевших руин, в холодном подвале, этот безумец продолжает грезить о вожделенных богатствах, о которых лишь слышал предания. И ради них он проектировал все эти тоннели, которые потом наполнялись трупами, в которых царили смрад и пламя, ужас, ярость и смерть. Воистину, человек может сойти с ума и даже не заметить этого! И ведь этот Лесли-Луазо не был чудовищем. Обычный маленький человечек и даже хороший специалист, в котором и злобы-то на вид никакой…

Воевода ощутил в себе тошнотворное желание вырвать из ножен саблю с кровавым рубином и одним движением перерубить тощую, блестящую от пота шею инженера.

— А теперь спроси-ка его, Гриша, — вместо этого негромко сказал Шеин, — да как следует спроси: что он знает о союзнике поляков, о том, который с самого начала был у Сигизмунда в Смоленске? Ведь если сей хитрец аглицкий оказался к королю столь приближен, так должен был видеть нашу крысу, и не раз!

Григорий перевел. Как видно, Лесли ожидал этого вопроса. Но лишь беспомощно всплеснул руками:

— О, как бы я был рад помочь вам, сэр, и вам, лорд воевода! Но, понимаете, я… Я, конечно же, видел, — по-моему, целых два раза видел, — человека, который приходил к королю из Смоленска. Однако этот человек всегда бывал очень и очень осторожен. Ни разу мне не удалось увидеть его лицо, ни разу, Богом клянусь! И говорил он с его величеством лишь с глазу на глаз.

— Спроси, когда он появлялся в последний раз? — резко прервал переводчика Шеин.

Григорий перевел, и англичанин нахмурил брови, мучительно припоминая.

— Этого, простите, я точно не знаю. Кажется, давно… Много позже, как из-за взрывов сместились водяные пласты, и плывун уничтожил мое лучшее инженерное творение — тоннель ведущий под крепость. Простите! Простите! Да, да, точно, это было ровно после летних штурмов. Я этого человека тогда не видел, но мы пили на пару с королем, и он показал мне план ваших новых земляных укреплений внутри крепости. То есть не показал, а помахал перед носом и сжег на свечке. Если бы я имел возможность хотя бы бросить взгляд, я бы сразу все запомнил! Ой, снова простите… А эта пьяная скотина, Сигизмунд, хвастался мне, что все у него тут… — Лесли постучал себя по лбу. — И учил правилам обращения с секретными документами. «Вы — инженеришка, человек штатский, и не знаете, что такое военная тайна! Донесения разведчиков следует немедленно по прочтении сжигать!» А потом сам все напутал. И много немцев ни за что погибло.

— Значит, это никак не мог быть Климка Сошников, — задумчиво проговорил Григорий.

— Значит, это мог быть… — пробормотал Фриц по-немецки.

— То есть после лета — осенью, зимой — этот человек к королю больше не приходил? — уточнил Григорий по-английски.

— Мне об этом неизвестно, — ответил Лесли.

— Найн, не в этом есть дельо! — вновь неожиданно и вновь очень кстати вмешался Фриц. Он волновался, поэтому говорил по-русски хуже обычного. — Мне только сейчас пришлё в голову! Инженер — подземний ход — предатель… Григорий, ты же сам сказаль, когда мы лежаль у табор! Надо думать, у него быль свой ход к поляки. Свой крысиний нора. И от взрыв подземний тоннели и пушетшный выстрель этот ход быль разрушен. Другой объяснений не придумать.

Григорий изумленно уставился на друга. Так просто! И ведь действительно, он сам это брякнул, когда ему стало неудобно за Логачева. Тогда еще они решили, что невиновность главного заплечника доказана…

— А ведь похоже на то! — вскрикнул Михайло Борисович. — Но… но тогда отчего крыса раньше не привела врагов в крепость по этому подземному ходу? А, Фрицушка?

— Это тоже есть понятно, — Майер казался невозмутим, логика была его сильной стороной. — Ход, наверное, есть отшень узкий, щтоб проходиль только один чельовек. Большой армия по нему не провести, а если вести дольго, то могут увидеть: везде есть стража. Но этого быльо бы малё: все равно он мог што-то придумывать. Выход дольжно быть не у самий польский лагеря, но где-то близко от этот Стени. Мошет быть, где-то около берега реки, да? Если бы враги подошли много чельовек к этот место, их бы увидели с башени. Теперь, когда у нас оставальось малё стража, такой ход все равно билль бы опасений… но я надеяться, што ход разрушивалься.

— Если существовала такая нора, — переводя дыхание, произнес Колдырев, — то вход в нее прямо под чьим-то домом. Не то бы обнаружили. Значит, наша крыса живет не тесно.

Воевода вновь повернулся к англичанину.

— Говори, аспид: как выглядел предатель, что из Смоленска к Сигизмунду наведывался?!

— Но, милорд! — взмолился Лесли. — Я же говорю вам: я видел его только со спины!

— А со спины каков он? Высок, низок, стар, молод? Ну!

Пленник на миг задумался.

— Не знаю. Лицо всегда закрывал воротником. Даже волосы не было видно из-под шапки. Шуба хорошая. О, получается, я всегда его видел только зимой! А фигуру рассмотреть было трудно, милорд: шуба широкая. Увы, я ничего не могу сказать об этом человеке.

Между тем, воевода вновь нахмурился, размышляя.

— Ну что? — обернулся он к Колдыреву и Майеру. — Что скорее найдем? Злато это самое тамплиерское али нашу крысу?

— А что нам нужнее? — вопросом на вопрос ответил Григорий. — Крыса-то поважнее будет, Михайло Борисович… Но с ней сложнее. Золото, считай, мы уже нашли. Сложить три бумажки, прочитать, что там прописано, ну и вот оно. Только куда нам ныне-то золото девать? Чай ляхи ярмарку у Стены открыть не позволят.

— Подумаем, — мрачно усмехнулся Шеин. — Одно скажу: если мы золото найдем, то и крысу скорее изловим. Если сокровище в наших руках будет, крыса переполошится и засуетится. Может статься, выдаст себя. Да и Сигизмунд, если ему сообщить, что клад у нас, испугается… Я ведь, ежели что, и в Днепре все это золотишко утоплю, не пожалею! Раз уж посад смоленский огнем пожег… Нет, надо найти тамплиеровы богатства.

— Ну так поглядим!

Колдырев взял у Михаила два бумажных листка, полученных от Лесли, и кусочек пергамена, сложил их вместе на сундуке, пытаясь прочитать надпись. И воскликнул:

— А ведь не цельный это чертеж! Надписи прерываются, линии не сходятся. И как хитро-то сделано — будто все шиворот-навыворот.

Англичанин, внимательно наблюдавший за Григорием, понял по выражению лица толмача смысл сказанного.

— Сэр… — вкрадчиво произнес он. — Сэр, я не говорил этого королю, но вам скажу. Лично вам, и уж вы решите, как нам с вами — вдвоем! — поступить. Ведь никто, кроме вас по-английски не понимает… Здесь не весь документ. В нем не три части, а четыре. И я, возможно, помогу вам, лично вам, найти четвертую часть.

— Что ж ты, петушиное яйцо, бифштекс недорезанный, подкупить меня хочешь? — прошипел Григорий. — Ты ж главный военный преступник, на тебе висят тысячи христианских жизней — ты это понимаешь, скотина? А твоя жизнь не стоит пуговицы на твоем же камзоле!

— Понял. Простите. Я очень хочу жить.

— О чем вы там разболтались? — недовольно спросил Шеин.

— Говорит, есть четвертая часть, — коротко ответил Григорий.

Шеин резко обернулся к пленнику:

— Ну и где же, по-твоему, она?

Лесли не успел ответить. Дверь подвала распахнулась на всю ширину, и на пороге явился Лаврентий Логачев. Едва взглянув на него, воевода вскочил с сундука и спросил отрывисто:

— Поляки? Штурм? Что?!

Логачев привалился к дверному косяку и медленно перекрестился:

— Клим Сошников… — выдохнул он.

— Убитый-то? — Григорий вновь переглянулся с Фрицем и шагнул к сокольничему. — И что он?

— Видели его мои ребята, — Лаврентий глупо хихикнул, тыльной стороной ладони вытер лоб и зачем-то посмотрел на ладонь. — Час тому как видели… Так что одно из двух: или у нас тут призрак шатается, или… или я в чем-то ошибся…

Он не успел договорить.

Страшный удар потряс воеводскую избу. Со свода подвала повалились крошки кирпича и куски известки, тучей взметнулась пыль.

— Это что?! — взревел Шеин, стремительно разворачиваясь и за воротник рывком стаскивая англичанина с сундука. — Что вы там еще нарыли?!

— Это пушка! — взвизгнул барахтающийся пленник. — Боже мой! Без меня они ее неправильно установили, и теперь она бьет не по стене — ядра падают в город! Боже! Боже! Они же поубивают нас всех!

— На стены! — рев Михаила перекрыл даже грохот второго удара. — Гриша, к пушкам! Она близко, ее можно накрыть ядрами! Фриц, всех на Стену! Это приступ!

Без недомолвок

(1611. Январь)

И быстъ в тот день бой велик, враги толпою ринулись, едва их большая пушка принялась бить по городу. С нашей стороны были дворяне городовые и окрестные, кто еще остался, все, кто остался из стрельцов, отряд, который теперь подготовил германец Фрис, да прежние ополченцы из числа крестьян и посадских. Сеча была страшная, рассказывали мне о ней те, кто сами там рубились. На одного нашего приходилось по двадцать врагов, однако же вновь не отступили смоляне и не дрогнули.

Я же, многогрешный, стал на колени перед образами, начав молитвы читать, прося Господа и Пресвятую Богородицу помочь граду Смоленску, дать его защитникам и на этот раз сил отразить рати вражии.

И как ни ярились поляки, не вышло у них многими силами сокрушить нашу, ныне такую малую силу! Смело их со Стены, будто мечом огненным. И вправду, сказывал кто-то из осадных, будто видывали в небесах Воина, а в руках его огнем пылающий меч, и за его спиною — рать велику.

Говорили, что самого Архистратига Небесных Сил Михаила видали они, и его сила пришла на помощь нашей.

В тот час, как послал Господь людям то видение, ядрами наших пушек разбит был сруб, на котором враги установили свою стенобитную пушку, и она перестала стрелять. До того разрушены были ее ядрами несколько домов, вал земляной поврежден, убиты два десятка людей и многие ранены.

Однако теперь ляхам пришлось оттащить орудие, а на то потратили они великие силы и потеряли убитыми много более чем мы, и при приступе, и при обстреле. Воевода сказал: не осмелятся они в ближайшее время бить по городу из того орудия, чтоб не потерять его. Им, как видно, не рассчитать, куда его правильно ставить, а от того, что не в том месте установили, сами же и проиграли.

Кто ведает, что будет далее? Ныне Силы Небесные пришли нам на помощь и на нашей стороне сражались… Сколько отпущено Господом, продержится град Смоленск на горе врагам нашим и для всей Руси Православной в подмогу духовную.

Зреет гнев народный в русских городах и селениях, и повсюду, из конца в конец, от человека к человеку, передаются грамоты святейшего Патриарха Гермогена. В грамотах своих зовет он русских людей восстать противу супостатов, собирать силы для того, чтоб пойти на них войной всенародной и выгнать вражью силу со Святой Руси. Те грамоты передают из рук в руки, читают на Днепре и на Волге, во всех концах Русской земли.

А в пример всем ставит владыко непокорный Смоленск, коий, кровью истекая, от глада и хлада погибая, помощи не получая и более на нее не надеясь, все равно главу не склоняет и силе чужой не покоряется. И царя уж нет боле на Руси, и бояре предали Отечество свое, Кремль и престол в руки врагу передали, а крепость наша стоит! Ибо защищает сия твердыня само Государство Русское. Сменятся государи, пройдут великие войны, будет еще и печаль, и радость на нашей земле, а сама Россия останется в веках и вовеки, и никому никогда раздавить и изничтожить ее не удастся!

Ныне же болью полны наши души и немощны наши тела: город держится из последних сил. Уж и те, кто крепки были и до сих пор хвори не ведали, стали слабеть, от ветра шататься. Скорбью великой полон град. Днем и ночами улицы пусты — кто еще на ногах, сторожит на Стене, прочие же умирают.

Как бы то ни было, с молитвою и верою несем мы свой крест. Разве не Господь завещал нам его? Молим Его, чтоб достойными быти и с честию за Имя Его смерть прияти! Но как бы хотелось мне, чтоб хоть молодые-то спаслись! Хотя бы кто-то из них…

Владыка Сергий опустил перо. Показалось ему, что оно сделалось тяжелым, точно выточенное из камня. Архиепископ перекрестился. Неужто и его, привычного к постам и воздержанию, начинает одолевать голод?

Владыко перечитал написанное и снова вернулся мыслью в тот день. После боя он читал проповедь в Мономаховом соборе. В молчании перед ним стояли люди, пришедшие прямо оттуда, из самого пекла, прямо в доспехах, с которых пытались, но так и не смогли оттереть свою и вражью кровь — ее следы виднелись у кого на полотне кольчуги, у кого на прикрывающих раны повязках. Кто решился бы выгнать их за это из храма?[115]

Владыко заговорил, и его вновь слушали, внимая каждому слову, взирая единым взглядом, исполненным веры. Каждый в соборе знал, что, скорее всего, скоро погибнет. И во взглядах воинов не было ни страха, ни возражения… Отяжелевшее перо архиепископа не смогло бы этого передать, да он и не пытался.

В том бою на Стене в первый раз был поранен сам воевода. Когда Сергий на другой день пришел его проведать, то застал в воеводской избе костоправку. Девушка уже закончила обработку раны — укол, нанесенный пикой в бедро выше колена — и теперь перевязывала ее корпией.[116]

— Ведь едва ли не сутки прошли, боярин-воевода! — тихо укоряла Наташа. — Что же ты, родимый, творишь-то! Бросить нас хочешь, одних против ляхов оставить, так и молви: устал от вас всех!

— Помолчала бы ты, право… — утомленно проговорил Шеин. — Сама-то хороша. Тебе цена не меньше, чем мне. А ты что? К каждому раненому без осторожности кидалась, едва ли не из-под сабель вражьих вытаскивала. А убили б тебя, что тогда?

— Так не убили ведь…

Голубые, ясные, как родничок, глаза девушки, совсем уж огромные на исхудавшем личике, задорно блеснули. Владыко знал, чего пришлось им насмотреться в установленных подальше от жилья шатрах, куда после боя сносили раненых. Подальше — чтобы они криками и стонами не подрывали дух смолян. Но крики оттуда все равно долетали. Каково же приходилось Наталье, которая в тех шатрах дневала и ночевала? К тому ж запас снадобий и лекарств уменьшался куда быстрее запасов пороха… Уже не осталось ни офияна,[117] чтобы уменьшить невыносимую боль, ни сонного зелья, чтоб одурманить, ни многих других необходимейших для лечения вещей… И сердце отца Сергия вдруг наполнилось неизъяснимой тоской.

— Не убили ведь, воевода! — весело ответила Наташа.

Только тут воевода обратил внимание на неслышно вошедшего Сергия.

— О Господи, владыко! Что ж я, умом повредился, что ли? И не заметил ведь, как ты вошел. А вы все чего молчали!

— Тоже не увидели, — испуганно вскочила с лавки Евдокия. — Прости, владыко!

И поспешно накинула на плечи мужа шубу.

Прихрамывая, Михаил подошел под благословение, и Сергий, осенив его склоненную голову крестом, указал на кресло:

— Садись, воевода, садись. Нельзя тебе себя не беречь, лекарка верно сказала. К тебе пришел увериться, что рана твоя не опасна.

Женщины с поклоном вышли.

— Молюсь об одном, — продолжал Шеин, — чтоб, пока крепость еще стоит, еще может стоять, у меня были силы сражаться.

Архиепископ улыбнулся:

— Я это знаю, Михаил. И еще вот что тебе скажу… Только недавно записи свои делал, упомянул про это. Отовсюду доходят до нас вести: поднимается гнев в народе русском! Готов он встать супротив захватчиков, готов. И в пример люди тебя ставят. Тебя, Михайло Борисович. О том и плененный в Москве Патриарх Гермоген пишет в грамотах, что из рук в руки по всей Руси передаются.

— Думаешь, могут еще нам на помощь прийти?

Владыко не отвел взгляда.

— Бог ведает. Мало у нас сил. Если продержимся до лета, то и слава Богу! Но к этому времени помощь не поспеет.

— Ты полагаешь, в Москве не будет восстания? Мне доносили, что там…

— И мне доносили. Но слишком сильна боярская измена. Всего скорее, поднимется рать где-нибудь подале от Москвы. На Волге, может?

— Ну, оттуда точно сюда не поспеть, — вздохнул Михаил. — Не на крылатых конях летаем, на простых ездим. Но не думай, владыко, не разочаровал ты меня. Я ведь понимаю, что мы не помощи ждем, сами другим подаем помощь.

— Вот это я и хотел сказать тебе, чадушко! Решил я, воевода, что настало время. Ныне свои закрома открыть собираюсь. Хранил на самую крайность, берег, сам зерна лишнего не взял. А теперь пора.

— Думал тебя об том просить, да не посмел, — кратко сказал Шеин и, приподнявшись с кресла, крепко обнял отца Сергия.

Колдырев и Майер застали Шеина уже одетым, более того, вновь облаченным в доспехи — все последнее время Михаил в них только что не спал. При нем находились молодой стрелец с перевязанной рукой да неизменный Логачев.

— Что прикажешь, Михайло Борисович? — вместо друга спросил Фриц, когда четверо сели вокруг стола, а стрелец остался возле дверей. Он столько раз слышал эту фразу, что научился произносить ее уже без всякого акцента.

— Разговор у нас не закончен остался, — ответил Михаил. — Кажется, будто давно был… Но договорить надо. Давай, Гриша, — что хотел сказать…

Колдырев мрачно кивнул, да так и остался сидеть с опущенной головой, глядя в стол.

— Англичанин еще хотел признание сделать, но это нашего дела не касается… А дело наше такое. Как могло случиться, что полтора года крысу изловить не удается? Полтора года! Ну, догадались, в конце концов, что подьячий мог разговоры подслушивать. Мог. И план крепости он сумел бы, пожалуй, из твоего кабинета выкрасть да срисовать, а после на место положить… И по подземному ходу, что ведет, может, где-то из-под терема за крепость, королю отнести мог. Возможно, если б мы Клима взяли, он бы нам много рассказал. Но едва его раскрыли, едва Лаврентий за ним людей послал, как он — р-раз, и неведомо отчего упал да разбился! Разыграли перед нами, дураками, Климкину погибель. Что ж это? Случайность?

— Ты к чему это ведешь, дружок? — очень ласково, так ласково, что у Фрица по спине мурашки побежали, спросил Лаврентий. — Подозреваешь кого-то из моих людей?

— А ты сам, Лаврентий Павлиныч, кого подозреваешь? — с таким же дружелюбием переспросил Григорий. Теперь он поднял голову и смотрел Лаврентию прямо в очки. — Положим, Клим был стрелком, который убил дурачка Ерошку, который на тебя показал… и… потом — Катерину убил. Только он это не для себя все это творил — у него хозяин имелся. Вернее сказать, имеется — ведь вроде как вчера этого Климку живым видали? И едва тебе про то донесли, Лаврентий Павлиныч, как ты кинулся сообщить это воеводе: вот, мол, первый рассказываю!

— Что… Ты что же, щенок… — с грохотом отбросив стул, Лаврентий вскочил на ноги. Поднялся и Григорий, а за ним и Фриц. — Ты что — меня подозреваешь?!

Лицо Лаврентия залилось, будто пожаром, яркой краской.

— Ты… Да ты! Ты в уме ли, Гришка?! Сопляк!

У стрельца возле двери рот открылся.

— Я тебе не Гришка! — прошипел Колдырев. — Гад!

Шеин тоже сделал попытку вскочить, но не смог: нога. Тогда он с размаху шарахнул кулаком по столу и рявкнул:

— Прекратить!

И Колдырев, наверное, впервые ослушался воеводу — сейчас он просто не слышал окрика. В ушах стоял колокольный перезвон, заглушая все звуки мира… даже в глазах плавали кровавые червячки — совсем как тогда, в Орше, где багровая ярость застила ему разум. Рука метнулась к рукояти шпаги. Но Фриц успел схватить друга поперек груди.

— Стой! — крикнул он по-немецки. — Хальт! Надо доказать!

— Остынь, Григорий! — уже спокойнее выдохнул Шеин. — И сядьте уже все! Бунтовать мне тут вздумали?! Воеводу своего не слушать? Сидеть, я сказал!

Майер разжал хватку. Продолжая буравить друг друга ненавидящими взглядами, Григорий и Лаврентий подчинились. Сели. Фриц же на всякий — остался стоять по левую руку от Колдырева.

— Складно молвишь, Григорий, — напряженно продолжал Шеин. — Но поверить тебе не могу. Я Лаврентию Павлинычу как себе доверял, он со мной через такое прошел, после чего хоть в ад! И он может крысой оказаться?!

— Доверял? — тихо, но вроде даже и с угрозой в голосе спросил Логачев. — То есть, уже не доверяешь?

— А кто еще, если не он? — Колдырев весь трясся, но Лаврентия теперь как бы старательно не замечал, обращаясь непосредственно к воеводе. — На ком еще все концы сходятся? И Клим этот, выходит, не погиб вовсе. Значит, что? Значит, сам Лаврентий приказал своим людям донести, будто тот убит.

— Нет, Гриша, это било не так, — возразил Фриц. — Я вчера поговориль со стражниками. Как упаль Клим, никто не видел, его уже мертвий находили. И у него биль разбит вся голёва. Узнавали только потому, что узнали его кафтан… А ведь кафтан может надевать и другой чельовек, так?

— Вот оно что, — голос Михаила сделался вовсе уж равнодушным. — Значит, наша крыса стрелка не уничтожила, приберегла. В пустом-то городе, где люди, будто мухи, мрут, кто кого вспомнит, узнает? Все, будто тени, ходят… Значит, затаился Сошников, своего часа ждет. Так что ли, Лаврентий?

Логачев побелел и уставился на Михаила, словно не мог его узнать.

— Ты… — то ли вскрикнул, то ли взвизгнул сокольничий. — Ты что же, в этот бред веришь?! Только сейчас говорил, что… И поверил?! Кому? Зятюшке твоему, с горя умом тронувшемуся, да иноземцу, врагу недавнему? Сам-то, воевода, не помешался, а?

— Я всегда верил тебе, Лаврушка! — сказал Шеин сквозь сжатые зубы. — И не мнил, что наступит день, когда сомневаться начну. Однако ж как иначе объяснить? Есть такое, чего и впрямь никто, кроме тебя, не знал и знать не мог…

— Так уж и никто? — вдруг рассмеялся Логачев. — Есть и еще человек, который все обо всем знал. И мог не менее моего… Это ты, воевода!

Нервный смех Лаврентия вдруг оборвался так же неожиданно. За столом на минуту повисла тишина. Шеин проговорил тихо и неожиданно ровным голосом:

— Коли меня винишь, Лаврентий, так и скажи. Получается, что я родную свою племянницу застрелить велел? Или самого себя? Не сходится. И еще одна мелочь-то: будь я предателем, так на что б мне сдалось столько хлопот? Я бы просто сдал крепость Сигизмунду.

— Думайте, что хотите! — взорвался Лаврентий. — Вы все тут не в себе! Да я уж почти нашел крысу эту! Если б вчера польская пушка по стенам не саданула, если б удалось Климку Сошникова поймать, коли он и впрямь жив, так я б уже все знал! А теперь, когда Григорий сказал, что у кого-то, оказывается, в подвале тайный ход имелся, я и подавно легко загадку разгадаю.

Ни говоря боле ни слова, Лаврентий встал, развернулся и с прямой спиной двинулся к дверям.

Все это время раненый стрелец остолбенело слушал невероятный разговор с сокольничим. Логачева все без исключения считали в Смоленске вторым человеком, хотя в открытую никто этого и не говорил. Возможно, кто-то думал даже, что всемогущий Лаврентий здесь первый человек… И вот сейчас двое лучших воинов воеводы обвиняют этого самого Лаврентия в измене! И Шеин, кажется, им верит! Да как же такое возможно?

Однако молодой стрелец, перехватив бердыш за середину, решительно наклонил его, закрывая выход.

— Стой.

— Вот уже как, — Лаврентий повернулся к воеводе. — Что же, в темницу меня отправишь? На дыбу вздернешь? А, Михайло? Ну, давай! Михаил, я сам проверить должен. Если вновь не то окажется, то тогда поступай со мной, как хочешь.

— Иди, иди, Лаврентий, — Михаил мрачно отвернулся. — Докажи, умоляю тебя, что не ты аспид ночной. Иначе — своей рукой зарублю. Ступай! Да, и соколиков своих от меня прибери, не надобна мне боле охрана. Пускай на Стену идут.

Раненый стрелец отступил от двери, Лаврентий на пороге обернулся.

— Эх, Михайло, Михайло! — проговорил он почти с отчаянием. — Эх…

— Зря мы его отпустили! — мрачно сказал Колдырев.

Фриц пожал плечами:

— Уйти ему некуда: если подземний ход быль, то сейчас его нет. А спрячется, точно покажет, что это он есть крыса.

— Беги, скажи Довотчикову… — обратился Шеин к стрельцу. — Ах, да… Бедный Ваня. Но беги скажи, чтоб за ворота не вздумали его выпускать… Ровно душу вынули, — добавил он, растирая левую сторону груди.

Русский бунт

(1611. Январь)

То на одной, то на другой стороне улицы зияли пустые провалы. От иных сараев, бань, теремов оставались лишь ямы. Опустевшие постройки, поселенцы которых умерли или погибли, воевода разрешил разобрать на дрова. Разбирали и самовольно, селясь по две семьи в одном сарае, чтобы другой пустить на топливо. А все заборы и ворота сгорели в очагах уже давно.

— Все это очень и очень странно… — раздумчиво сказал наконец Майер.

— Ты про Логачева? — понуро спросил Григорий. — Да, я тоже многого не понимаю…

— Нет, я о другом… Вот ты говорил — помнишь? — случай надежнее правила… Но не слишком ли много случайностей вокруг, Гриша?

— А?

— Вот смотри. Этот твой Артур Роквель разыскивал корабль тамплиеров. И ему случайно достался в сопровождающие ты, который случайно знает про этот корабль…

— Не случайно, — перебил Григорий. — Я ведь родом из этих мест.

— Да, — моментально ответил Фриц, — но почему именно ты попал к человеку, который объездил всю Европу в поисках этих мест? Почему не кто-то другой?

Тут Григорий вынужден был промолчать.

— Вот, — согласно покивал Фриц, как будто Колдырев все же ответил. — Но это еще не все. У твоего отца в имении был пистоль. Таких пистолей — четыре, похожих нет, и все они рассеяны по всей Европе… И этот пистоль случайно оказывается в Смоленской крепости. А потом в эту крепость случайно попадает один пленный немец. Который случайно оказался сыном мастера, его, пистоль, изготовившего.

Григорий замедлил шаг, нахмурился.

— И к чему ты это ведешь? — спросил он. — Пистоль-то вообще при чем тут?

Фриц и вовсе остановился, посмотрел на светлеющее небо:

— Веду вот к чему, мой друг… Я думаю, что нет никаких случайностей в этом мире. Все случайности нам только кажутся. А на самом деле — все очень закономерно и продумано.

— Что продумано? — вырвалось у Григория. — Кем?

Фриц пожал плечами. И ничего не сказал.

Они вновь зашагали в сторону площади.

— Ну, хорошо, — спустя несколько минут вздохнул Григорий. — Пистоли, тамплиеры, корабли, сокровища… Пусть. Пути Господни — сам знаешь. Меня сейчас другое волнует. Ты вот предложил отпустить Лаврентия, потому, что мне не веришь? Думаешь, Логачев не может быть предателем?

Майер покачал головой.

— Не знаю… Твердое доказательство пока только одно: кажется, что больше некому… А вдруг это не так?

Колдырев вновь остановился и пристально поглядел на друга:

— Но тогда кто же? Во Имя Божие, кто?! Не Михаил же, в самом деле! Кто еще? Кто?

Фриц улыбнулся. Как бы то ни было, Гриша ожил, и видеть это было для его друга отрадно.

— Слушай-ка, — в голосе немца прозвучало смущение. — Это, в конце концов, может быть, лично мое… Понимаешь? Ну, помнишь, я рассказал, из-за чего бежал из Кельна, из-за чего оказался в армии Сигизмунда, из-за чего перевернулась вся моя жизнь?

Григорий мотнул головой. Он действительно в этот момент забыл.

— Да, кажется, что прошло лет пятьдесят, — воскликнул Майер. — Так напоминаю: меня тогда обвинили в убийстве. В убийстве, которого я, клянусь Богом, не совершал.

Григорий вспомнил и остолбенел. Да-да! Это то самое убийство студента, и совершил его действительно не Фриц. Его совершил он, Колдырев, случайно оказавшийся в Кельне, случайно пришедший тогда на помощь молодому немцу, своему нынешнему другу.

Тогда, полтора года назад, когда Фриц рассказал обо всем своему другу, у Григория явилась мысль признаться ему, но все было как-то не время и не место: то они спасались от погони, то еще куда-то неслись… Потом началась война, и уже не имело значения, что было раньше…

— Возможно, я неправ, — продолжал, между тем, Майер. — Но мне трудно обвинить человека только из-за того, что невозможно представить себе иного виновника. А если здесь тот же случай, что и со мной? Понимаешь?

— Понимаю… — проговорил Григорий и вдруг решительно взял друга за плечо. — А теперь ты меня послушай, Фриц. И, если сможешь, прости.

— За что?

— Да за то, что это я сломал тебе жизнь. И даже об этом позабыл! А ведь, возможно, и все мои беды Господь послал из-за той вины. Из-за того, что не только согрешил, но и не покаялся…

И он кратко изложил Фрицу подлинную историю гибели кельнского студента.

Майер сперва слушал, только что не раскрыв рот, а потом, когда Григорий умолк, перевел дыхание и… с облегчением рассмеялся.

— Тебе смешно? — искренне удивился Колдырев. — Твой лучший друг тебя подставил, а ты смеешься?

— Я радуюсь, что, наконец-то разобрался в той истории! — воскликнул Фриц. — Все, теперь никогда не буду скрывать, что учился в университете. Сразу на тебя стану показывать: вот он, охотник на содомитов, добровольный помощник инквизиторов! У нас Фрицев Майеров — как у вас Иванов Михайловых, а вот студент философского факультета Кельнского университета Фриц Майер… Тут меня сразу бы и припахали за убийство с отягчающими. Потому и решил я сокрыть, что год там отучился. А то, что ты тот давний случай из головы выкинул, то и понятно. Полтора года в осаде — что угодно отодвинут, затмят, сотрут… И вообще — брось ты эти немецкие штучки!

И сам тон Фрица, и его совершенно искренний смех, и эта неожиданная веселая фраза, — все убеждало в том, что рассказ друга не вызвал у Майера возмущения.

— Что значит «немецкие штучки»?

— Ну, если угодно, то русские. И мы, и вы, русские, одинаково обожаем копаться в себе, причем обычно тогда, когда это уже ничего не может изменить. Ты считаешь, что виноват передо мной?

— А что, нет?

— Нет, — Майер сверкнул своей белозубой улыбкой. — Да, ты невольно изменил мою судьбу, но изменил ее к лучшему.

— Что?

— Именно так. Мне не было в радость наниматься к полякам на службу, а оказавшись в их армии, я готов был послать все ко всем чертям! Но потом все произошло так, как задумал Бог. И я Ему благодарен за то, что оказался здесь, за то, что полтора года сражаюсь за благое дело. Не говоря уж о том, что у меня впервые в жизни появились настоящие друзья, появилась любимая девушка. Я стал счастливым человеком.

— Фриц…

— Я уже двадцать семь лет Фриц! Точнее, был Фрицем… И хотя я теперь Фирс Федорович, но от старого имени отвыкнуть не могу, да и вы все меня зовете, как раньше звали… Ты мне не веришь, что я счастлив? Разве по мне не заметно?

— Заметно, пожалуй, — задумчиво проговорил Григорий. — Только надолго ли такое счастье? А, Фрицушка?

— Навсегда, — не раздумывая, ответил Майер. — Здесь, на земле, оно может оказаться коротким. Очень возможно, что и окажется. Но там-то, после смерти? Когда мы уходим отсюда, то все оставляем здесь. Всё, кроме счастья.

Григорий посмотрел в лицо друга, в его смеющиеся, светлые глаза, и ему вновь отчего-то сделалось стыдно.

— Хотел бы я верить так же, как ты, — пробормотал он.

— Какая разница, кто как верит? Сейчас Бог, наверное, смотрит, кто как — а главное, за что — сражается. Мне кажется, это для него важнее. Он же не обидчивый и не станет придираться: не так, мол, молишься, не так поклоны кладешь! И если мы с тобой…

Он не договорил. Схватил Гришу за руку и напряженно вслушался.

— Слышишь?

— Слышу…

Со стороны торга несся нарастающий гул. Слышались всплески отдельных выкриков, чья-то брань, женский плач. И басовитая речь, перекрывавшая общий шум — кто-то явно старался завладеть вниманием толпы… судя по звукам, достаточно большой. Ныне, в конце второй осадной зимы, это казалось невероятным.

— Что это? — Колдырев привычно опустил руку на рукоять шпаги. — Что там происходит?

— Посмотрим! — и Майер широким спешным шагом двинулся на шум.

Уже возле самой площади их обогнал воевода — один, верхом. Друзьям, пропуская всадника, пришлось отступить в снег. Вспыхнул вправленный в рукоять сабли рубин — в него попал луч заходящего, низко зависшего над Стеной солнца.

Лошадей в крепости оставалось совсем мало, их берегли для редких конных вылазок. Овса им больше не давали, овса не хватало и людям, но крепкие кони, хоть и опавшие боками, пока сохраняли стать и резвость. Стрелецкую конюшню, в которой держали последних, приходилось охранять пуще глазу: оголодавшие люди могли посягнуть на этот живой запас мяса.

Пролетая мимо, Шеин махнул рукой — давайте скорее. Когда друзья выбежали на площадь с ее унылыми, заметенными снегом лавками, толпа уже бурлила.

— Что, смоляне? Дивитесь тому, сколь еще много вас здесь собралось?! — кричал, взобравшись на прилавок, бывший посадский голова Никита Зобов. Он обнажил голову, стиснув в кулаке свою бобровую шапку. — Знайте — лгут вам, лгут! Нет больше хлеба в закромах, ничего не осталось, доели последний овес… Кто-то получил еще сегодня на лепешку-другую, у кого-то по нескольку горстей запасено. Но это — последнее! Всех ждет смерть голодная!

Толпа взвыла. Здесь собрались, пожалуй, чуть не все выжившие в крепости, кроме тех осадных, что были на Стене. Женщины, закутанные платками, старики в надвинутых до глаз треухах, обмотавшие ноги поверх валенок кусками старой овчины — у многих ступни пухли из-за цинги, онучи не грели, и, спасаясь от стужи, каждый придумывал, что мог. Дети жались к матерям, но некоторым было не устоять на ногах, и они садились прямо в снег.

— Вот до чего довела нас гордыня воеводы, смоляне! — взывал Зобов. — Мы погибаем. И погибнем все! А чего ради?!

— Замолчи, Никита Прокопыч! Ради Бога, замолчи, или доведешь меня ныне до греха!

Могучий голос воеводы заставил обернуться всех. Толпа смятенно отпрянула назад под грозным взглядом Михаила.

«Те люди, и не те, — думал Колдырев. — То стоят в храме, все измученные, израненные, но не покоренные. И все мы — будто одно целое. А тут в минуту изменились: готовы смуту устроить… В бою, в храме, каждый из нас — человек. А здесь все превращаются в толпу, в зверей неприрученных. В чем дело-то?»

— До какого еще греха я могу тебя довести, Михайло Борисович? — вскричал Зобов, оборачиваясь к воеводе, но не спускаясь со своего возвышения и не выказывая страха. — Какого греха ты еще не совершил? Али тебе не ведомо, до чего ты город довел? Город, который процветал, который жил богато, в котором и простые люди всегда сыты бывали? Смотри же на них, смотри! Ты, поди, уж и не зришь ничего, кроме битв своих! Видишь: здесь все — смертники. Все обречены. И это ты обрек их на смерть! Но еще раз вопрошаю: во имя чего? Нет более на Руси государя, никто не спросит с тебя за то, что присягу нарушил. Поляки давно в Москве. Почему ты до сих пор упорствуешь? Каждый день в городе по полсотни человек хоронят, точно у нас язва моровая! И ты этого не видишь?!

Рев толпы, нарастая, почти заглушил последние выкрики купца. Со всех сторон к Шеину протянулись десятки рук. Нет, никто еще не пытался схватить за поводья его коня. Но это пока…

— Ближе! Ближе к Михаилу! — шепнул Фриц и сильным движением плеча раздвинул стоявших перед ним людей.

Они пробились к скакуну воеводы, фыркавшему, прядавшему ушами. Конь чуял окружающую опасность и испуганно переступал на месте.

— Замолчи! — крикнул воевода. — Замолчите все! Слушайте!

Гул кругом не смолк, но стал тише, разрозненные выкрики и плач перешли в нестройный ропот.

— Ты спрашиваешь, купец, во имя чего мы здесь осаду держим и гибнем? — спросил Михаил, крепче сжимая рукоять царской сабли. — Что ж ты сам-то слеп, глух? Или глуп? Непохоже. Сейчас решается, может, самое главное. И самое страшное: будет вообще Россия или нет?

— Куда ж она денется? — визгливо подал голос один из купцов. — Что она, исчезнет, если Речи Посполитой покорится?

— Только сильней вместе с Польшей станет! — уверенно гаркнул Зобов.

— Не скажи, Никита Прокопич! — голос Шеина креп; воевода, в отличие от купцов, не кричал, но его слышала вся площадь. — Не вместе, а под Польшей будет тогда! Какая тебе Русь тогда? Речь Посполитая будет, а Руси — не станет совсем… Царя мы утратили, говоришь? Помнится, прежде ты уверял всех, будто плох царь Василий Иванович, лучше б другой был. А по мне так не одним государем славно государство. И не одним самодержцем оно держится. Вон, у нас и Гришка-самозванец год в царях проходил… Но землю свою и Отечество никому отдавать нельзя! Нельзя, слышите ли меня, смоляне?! Власть меняется, может статься, и вовсе бесовской сделается, если ее воры и христопродавцы захватят. Но ведь это пройдет! А Русь-матушка останется! Потому как ее нам Господь даровал. Ее и Веру нашу православную!

Толпа ответила единым вздохом. Чего было в нем больше: согласия со словами воеводы или гнева и отчаяния? Нельзя было понять.

— Что ты нам, Михайло Борисович, слова говоришь? — вновь взвился Никита Зобов. — Какое кому дело, будет московский царь али польский, или не будет, если дети с голоду мрут? Царям на нас все равно! Самим о себе думать надо!

— А если дети наши рабами станут, лучше будет?! — Михаил чуть тронул поводья, конь шагнул вперед, и всадник навис над купцом, так что новая искра, брошенная рубином его сабли, высветила алую точку прямо на лбу посадского головы. — А если веру забудут, станут молиться по-басурмански и спасение души потеряют? Что страшнее-то, кто думал? Мы сейчас гибнем, чтобы Царствия Небесного не лишиться!

— Красиво говоришь, воевода! Ох, как красиво! — вскрикнул Зобов. — Только откуда ты знаешь, за что оно дается, Царство-то Небесное? Никто ж оттуда не приходил, да не докладывал… Думаешь, за смертоубийство дается? Убийца по преступлению своему одну душу погубит — и в геенне огненной горит вечно! Так? А ты, воевода, из-за дури своей и тщеславности — тысячи душ своих, русских — губишь! Да ладно бы в сече — люди мрут от цинги, в домах замерзают, мертвых детей оплакивают, а тебе все неймется героем заделаться?

Вновь взметнулся ропот, и вдруг какой-то дребезжащий, вероятно, старческий голос воззвал:

— Православные! Чего мы слушаем-то, как богатеи промеж собой собачатся? Оне ж всяко с голоду не кончаются! Вон, лошадка топчется. Забить ее щас да поделить на всех — хоть по ломотку мяса б и досталось. Все не сегодня помрем!

Толпа всколыхнулась, загудела. Послышались и другие крики, чьи-то руки, уже не умоляюще, но жадно потянулись к воеводе и его стрельцам.

— Сыдь с седла, Михайло Борисович! Сыдь! — завопил один из стоявших вблизи мужиков, по виду — крестьянин. — Ни к чему тут уже лошадки-то! Съесть ее надобно! Себе лучший кусок возьми, а остальное людям отдай!

Шеин с шелестом обнажил саблю. Ее лезвие лазурно блеснуло на фоне заалевшего ранним закатом неба.

— Тронешь коня, руку отрублю, — предупредил он. — Любому отрублю, кто хоть за повод возьмется!

Григорий и Фриц тоже вскинули обнаженные клинки. Толпа угрюмо обступила воеводу со товарищи и мерно, страшно сделала шаг, потом еще шаг вперед — неотвратимо сжимая удавку.

Майер вдруг перебросил саблю в левую руку и поднес к губам висевший на шее свисток. Пронзительную трель услышала вся площадь.

— Отряд, шнейль, ко мне! — закричал Фриц. — Айн, цвай, драй!

«Айнцвайки» возникли в разных концах площади точно из-под земли. Некоторых немец приметил чуть раньше и был уверен, что те, кто не несет караула на Стене, обязательно будут здесь. И обязательно ответят на его призыв.

Не прошло и полуминуты как с десяток человек плотным кольцом окружили верхового воеводу, своего командира и его друга.

— Оружие на изготовь! — прозвучала новая команда.

Ополченцы дружно вскинули — кто пищаль, кто бердыш, став каждый вполоборота к толпе, чтобы наилучшим образом закрыть себя оружием. Мятежники малость опешили.

— Хватит, мужики, — обратился к толпе один из ополченцев. — Что ж вы не разумеете: пустим сюда ляхов, никому пощады не будет. Сигизмунд на наш град зол, аки лютый пес цепной!

— Это вы все — псы! — закричал в бешенстве Зобов. — Лижете зад воеводе, кормитесь с его руки, а он вас всех на смерть предает! Безумцы были, безумцами и остаетесь!

Толпа выдохнула и сделала последний, третий шаг вперед, навстречу неотвратимому смертоубийству.

— Кто скажет брату своему «безумный», подлежит геенне огненной![118]

Сильный и твердый голос, прозвучавший над площадью, заставил всех смолкнуть. Смоляне не могли не узнать его: это говорил владыко Сергий.

Протиснувшись, архиепископ взялся за поводья коня, на котором сидел воевода:

— Уступи-ка седло, Михал Борисыч!

Григорий не сдержал вздоха облегчения. Соберись эта толпа возле Мономахова собора, владыка узнал бы об этом тотчас и сразу пришел бы поддержать Шеина. Но у Зобова и его сподвижников хватило хитрости прийти на торг. И не случайно: в этот день овса выдали и впрямь по горсти. Время и место были выбраны точно. Наверное, помощники посадского головы заранее оповестили всех, может статься, даже обманули, пообещав, что будут раздавать еду, вот народ и собрался… Дальше все было уже просто.

Но теперь на площади появился Сергий.

Воевода, молча соскочив с седла, сам помог забраться в него владыке, и того увидела вся площадь. Владыко поднял руку, осенив благословением всех собравшихся.

— Господь да благословит вас, чада!

Раздались бессвязные возгласы, и вновь взметнулся целый лес исхудавших рук, но на этот раз — для крестного знамения.

«Вот опять! — посетила Григория та же мысль. — Как же они происходят, эти непостижимые перемены? Почему каждый человек не может всегда оставаться собою?»

— Рад, что могу в сей трудный час быть с вами, братья и сестры! — произнес Сергий. — Ведаю, что сделалось особенно трудно: в городских кладовых закончились последние запасы.

Толпа подавленно молчала. И все неотрывно смотрели на архимандрита.

— А раз так, — продолжал тот, — значит пришло ныне время, когда каждый должен отдать все, что имеет, братьям своим. Сегодня я открываю церковные кладовые и собственные мои закрома, к коим все это время не прикасался, чтоб сберечь их на самый черный день. Вижу, день этот настал. Сейчас сюда принесут часть хлеба из моих подвалов, и хорошо, что на площади есть охрана — надобно, чтоб никто ни у кого лишней горсти не взял. С завтрашнего дня раздача будет, как и была, под управлением воеводских людей.

Последние слова владыки потонули в дружном радостном вопле.

А владыко меж тем продолжал:

— Еще же прошу вас, братья и сестры, притом прошу всех до единого: у кого остались свои запасы, не жалейте их! Все мы терпим общую нужду. Я знаю, что воевода Михаил Борисович раскрыл свои житницы много раньше — ими все это время бывали хоть немного, но сыты осадные люди, дополнительное питание получали раненые. Да и по самому воеводе видно, что кушает он не более своих стрельцов и пушкарей на стенах. Были и другие щедрые души, подававшие помощь бедным и нуждающимся. Но у кого-то лишние крохи еще есть. Ты ведь, скажи, многое еще сохранил из своих запасов, Никита Прокопьевич?

Архиепископ так неожиданно повернулся к Зобову, что тот невольно прянул назад, позабыв, что стоит на узком прилавке, и едва оттуда не свалился. Лицо купца, и без того перекошенное от злости, так и налилось краской.

— Али ты в мои погреба заглядывал, владыко? — воскликнул посадский голова. — Откуда тебе ведомо, сколь у меня чего?

— Так ты на людей-то кругом погляди! — с кроткой улыбкой произнес архиепископ. — Все уж на тени походить стали. Я, грешный, может, получше кажусь, потому как всегда в строгом посте жил, и для меня голодать не так трудно. А на себя глянь в зерцало! Не спал ты с лица вовсе, каков пришел в крепость Смоленск, таким и остался.

И в третий раз мгновенно переменилось настроение толпы. Теперь люди смеялись! Отовсюду послышались шутки, довольно злые:

— Да это ж купец с голоду попух, владыко!

— Никита Прокопич у нас за всех радеет и за всех толстеет!

— Чего ж мы, дурни, коней есть вздумали? Купца съесть надо! Какой нынче день-то, владыко? Не постный ли?

Сергий снова поднял руку, призывая толпу к молчанию.

— Устыдитесь, дети! Не надо в гнев впадать, и так уж едва не согрешили все вместе. Я не считаю, что дурно было иметь кому-то лишние запасы — теперь вот и пригодятся. Призываю тебя, раб Божий Никита, вас, честные купцы, его товарищи, и всех, кто что-то у себя приберег: открывайте закрома, отдайте, что имеете, ближним! Господь всех вознаградит за щедрость! И всем воздаст за великое ваше терпение. Все мы ныне на молитвенном стоянии за нашу землю Русскую! То, что столько времени держим под стенами самую большую рать вражескую, отводит угрозу от многих русских земель и всем на Руси надежду дает. Еще раз — мое благословение вам, дети мои!

И опять поднялась рука владыки со сложенными двумя перстами.

Люди снова вразнобой зашумели, толпа задвигалась.

— Спасибо тебе, владыко! — тихо произнес Михаил. — Без тебя и не знаю, что б стало…

— Бога благодари, — столь же тихо ответил архиепископ. — И вон отрока Александра. Это он со Стены толпу увидал да живо сообразил, что к чему и куда бежать надобно.

Только теперь и Шеин и Григорий с Фрицем заметили пробившегося сквозь толпу Саньку. Мальчик запыхался, но его глаза так и сияли.

— Верно схимник Савватий про тебя говорит, Саня: особое у тебя назначение! — Шеин потрепал паренька по плечу. — Еще б чуть-чуть, и свою же кровь пролить могли…

— Когда хлеб-то принесут, владыко? — раздался крик из толпы.

— Да вон, несут уже! Вон, вон, мешки тащат! — завопили на другом конце торга.

— Отряд, ахтунг! — живо оценил обстановку Фриц. — Встречай продовольствий, охраняй, поверяй, как идет видача.

— Есть, Фрис Франсович! — радостно отчеканили «айнцвайки».

И в тот же миг исчезли в толпе, ринувшись исполнять приказ.

Зобов понял, что далее стоять на прилавке под прицелом насмешливых взглядов и градом язвительных шуток не имеет никакого смысла. Опершись на плечо одного из купцов помоложе (своего злобного приказчика Кержака он, видать, куда отослал), спустился с прилавка вниз, плотно запахнул полы шубы, нахлобучил шапку и принялся протискиваться к другому концу площади, чтобы поскорее ее покинуть.

Внимание толпы теперь полностью сосредоточилось на появившихся в конце торговой площади монахах и нескольких айнцвайках с мешками ржи.

Воевода предложил архиепископу не спешиваться:

— Ты сиди, сиди, владыко. Мы тебя до дома проводим, отче.

Но уехать с площади они не успели.

Невесть откуда взявшись, к Шеину вдруг подскочил Лаврентий. В распахнутой шубе, шапке, сбившейся набок, он так запыхался и был так возбужден, что не сразу смог заговорить. Лишь ухватился за конскую узду, пошатнувшись, едва не поскользнувшись на гладко утоптанном толпою снегу. Воевода так и стоял, застыв, в трех шагах, не сделав и движения в сторону своего первого помощника.

— Михаил! Я… Я знаю! Я все теперь знаю…

— Что?! Что узнал? Про крысу?

— Крысы в норе не было! — с торжеством выдохнул сокольничий. — Потому-то я в ту нору и проник… И знаю теперь… про ход подземный… Оттуда… выбраться можно…

— Кто?

В голосе воеводы ярость смешалась с невероятным облегчением: его преданный соратник не обманывал, не лгал ему!

— Говори, Лаврушка: кто?

Сокольничий, наконец, смог перевести дыхание и открыл уже рот для ответа, как вдруг чуть ли не над головами воеводы и его товарищей громыхнул выстрел. Лаврентий странно качнулся и на миг застыл с раскрытым ртом. Потом еще крепче вцепился в уздечку, так, что шея коня стала клониться книзу.

— Лаврентий!!!

— Там! — Фриц выстрелил из своего пистоля, казалось, лишь всего мгновением позже того, кто насмерть свалил Логачева.

Пистоль немца еще дымился, а он уже, перехватя его за ствол как дубинку, сломя голову, бежал к одному из обрамлявших торговую площадь купеческих теремов. Но окно, в котором Майер успел заметить вспышку и мелькнувшую фигуру стрелявшего, было уже пустым и темным.

— Лаврентий!

Логачев оседал на снег, все еще пытаясь удержаться на ногах, или просто уже не в силах разомкнуть сведенные судорогой пальцы, стиснувшие поводья.

— Михаил… Это… Это… Они… Оба…

Пуля попала в легкое, и воздух со свистом и кровью выходил наружу. Широко раскрытые глаза, стекленея, смотрели в лицо воеводе. Тот бросился, наконец, к нему, вскрикнув от боли в раненой ноге, согнулся над своим помощником, пытаясь его поддержать, и словно проваливаясь в прошлое: все так, как уже было…

Люди кругом шумели, кто-то что-то кричал, кто-то размахивал руками.

Владыка Сергий спешился, опустился на колени подле умирающего, поднес к его холодеющим губам наперсный крест. Затем взглянул в его лицо и, увидав, как вдруг замер, застыл стеклянный взор, сложил руки сокольничего на груди, шепотом читая молитву.

Переводя дыхание после быстрого бега, возвратился Фриц.

— Дом пуст! — по-немецки скороговоркой выпалил он Григорию. — В нижнем этаже кто-то живет, но все были на площади. Наверху крыша разбита ядром, там никого. И стрелок успел удрать. Кругом снег так истоптан, что следа не найти. Может, я его ранил. На полу, у окна, — капли свежей крови. Я искал следы крови и на улице, на снегу, но — ничего.

Михаил, сняв с носа Лаврентия очочки, закрыл ему глаза. Не зная куда деть очки, он положил их покойному на грудь. Шеин перекрестился и медленно, с трудом выпрямился.

— Ну вот… — его голос, еще недавно так ясно звучавший на площади, теперь был тусклым и сиплым. — Теперь мы знаем, что ошибались. Прости нас, Лаврентий Павлиныч. Лаврушка.

Шеин — впервые — сделал ударение на первом слоге.

Проклятый порох. С его изобретением убийство себе подобных стало делом необыкновенно легким. Оно теперь занимало одно мгновение. Его исполнение не требовало приближаться к жертве. Убивать теперь можно было при сохранении собственной безопасности. Убивать стало легко. И в людях пробудилось особое зверство.

Человек с ружьем смотрел на человека с мечом как на комара. Люди безоружные так и вовсе почитались за дорожную пыль. Солдаты убивали крестьян и пленных просто для развлечения. Когда Россия преодолеет Смуту, в Европе начнется религиозная Тридцатилетняя война. В ней погибнет больше трети населения Германии — восемь миллионов человек.

Проклятый порох. Свинцовые пули, входя в живую плоть, сплющивались. Ударная волна поражала большие участки ткани вокруг самой раны. Эскулапы семнадцатого столетия объясняли это ядовитым нагаром, который несет на себе пуля, и считали это отравлением. Лучшим средством от этого мифического яда было прижигание кипящим маслом… Пули дробили кости на осколки, разрывали внутренние органы. Ранение в руку или ногу — с учетом занесенных в рану клочков одежды и грязи — почти наверняка вело к ампутации.

Полевые врачи спорили о том, когда лучше резать — до начала гангрены или прямо по ней? В первом случае у раненого больше шансов выжить. Во втором — не такая чудовищная, сводящая с ума боль.

Одно сдерживало взаимное истребление — дороговизна пороха. Один выстрел из пушки стоил пять талеров — месячное жалование пехотинца. В Англии солдаты должны были покупать порох за свои деньги и, получив его на пороховых складах, «по армейской цене», тут же потихоньку приторговывали на черном рынке.

Другое спасение от проклятия пороха — несовершенство огнестрельного оружия. Словно враг рода человеческого был настолько доволен результатом, что почил на лаврах. Оружие на удивление мало изменялось с того дня, как в тысяча пятисотом году чернокнижник Леонардо изобрел для ружей устройство вроде зажигалки, пускавшее искры. Для того чтобы из фузей и карабинов с такими колесцовыми замками попасть издалека в чистом поле во вражеского солдата, требовалось бы выпустить чуть не столько же пуль, сколько весил этот самый солдат. Выстрел с двухсот ярдов в перестрелке — все равно что выстрел в луну.

Но у смоленского стрелка были верный взгляд и твердая рука. Раз за разом он накладывал проклятие пороха с той же легкостью, как будто ставил печать. Склонившиеся над телом Лаврентия понимали, что им по-прежнему ничего не известно: кто же все-таки был и остается крысой? Эту тайну сокольничий унес с собой. А другому, менее хитроумному, этого отныне и не узнать никогда. Наложена печать.

Сон короля

(1611. Апрель)

Его величество Сигизмунд Третий Ваза вот уже не первый месяц получал отовсюду тревожные известия. Его русская интрига все сильнее буксовала. Он чувствовал: в России что-то назревало.

То из Рязани к Москве спешил с войском Ляпунов.

То против поляков выступили бывшие «тушинцы» Заруцкий и Трубецкой.

Разгоревшееся по весне восстание москвичей удалось подавить, но раненый его предводитель Пожарский бесследно исчез из Москвы. Из этой чертовой азиатской Москвы! Докладывали, что столица варваров была до недавнего дня больше, чем Лондон с предместьями, больше, чем Рим и Флоренция вместе взятые.

Пожарский долго держался там в какой-то то ли «острошке», то ли «изпушке» на какой-то Лубянке. Даже пушки где-то, подлец, раздобыл… А когда пришлось Москву поджечь, чтобы из «острошков» мятежников выкурить, просто растворился… Пожар нежданно разошелся повсюду, тушить было некому… да, к дьяволу, и незачем… В огне погибли, писали в донесениях, десятки тысяч москвичей — половина населения варварской столицы, — но среди погибших предводителя восставших не было.

Патриарху Гермогену, узнику Чудова монастыря в Кремле, выдавали вместо хлеба метелки овса, из которых стража выковыривала зерна, не было у него ни бумаги, ни чернил, но все равно патриарх каким-то чудом рассылал по стране послания. Как — непонятно.

Темно.

Его величество временами испытывал настоящий страх, противный и жуткий, как прикосновение невидимой ледяной руки в темноте. В детстве он боялся рассказов о привидениях и мертвецах. Бывало, переступая порог темной комнаты, всей плотью ощущал, что пол сию секунду уйдет у него из-под ног, и он рухнет в неведомое темное нечто. Очень страшно было сделать шаг вперед. Очень страшно было потом сделать шаг назад.

В России было темно, и теперь эта темная, холодная и бескрайняя страна, которую он всю жизнь ненавидел, напоминала о детских страхах. Последнее время королю из ночи в ночь снился странный, необъяснимый сон, чем-то странно похожий на его детские видения.

Он в необычно длинной зале с очень низким потолком. Внутри светло, свежо и прохладно, и как-то странно красиво. Вся зала отчего-то заставлена большими удобными кожаными креслами, стоящими по бокам вдоль узкого прохода, почти как в лютеранской кирхе. В креслах сидят и мирно беседуют какие-то люди в очень скромных, простых платьях, а в воздухе разлит усыпляющий звук, как будто за стенами непрерывно гудит гигантский пчелиный рой. Сигизмунд с интересом выглядывает в одно из расположенных вдоль стен небольших овальных оконец… и холодеет от ужаса: оказывается, эта странная зала парит высоко-высоко над землей! Земля — леса, холмы, равнины — все это где-то далеко внизу, будто он смотрит с вершины исполинской горы. И зала эта плывет над миром, постепенно снижаясь…

Отчего-то король вдруг понимал во сне, что эта земля — Россия. И новая волна страха накатывала на него. Ему что-то говорили, он что-то отвечал, отдавал какие-то приказания. А внизу вырисовывалась, будто контур на карте, Смоленская крепость, новая, отстроенная, целая и невредимая, а они все снижались и снижались… прямо к ней. И отчего-то очень не хотелось Сигизмунду приближаться к крепости. Лучше не надо, милостивый Боже, пожалуйста, не надо, я не хочу…

Внезапно в окне возникала светлая тень — белая птица с блистающим на солнце оперением являлась перед королем. Заглядывала в окно, раскрыв, точно в улыбке, хищный клюв, и исчезала… А зала почему-то уже совсем низко, вот-вот она погрузится в беспроглядную молочную мглу утреннего тумана, из которого, как из болота, торчат верхушки деревьев, подернутые весенней зеленью, — там, высоко в небе, светит солнце, а здесь, на земле, только-только рассвело — вот-вот летящая зала коснется земли…

И тут люди вокруг него начинают кричать, поначалу Сигизмунд думает, что они отчего-то тоже, как и он, — испугались этой птицы, но — нет. Парящая зала вдруг на мгновение останавливается, замирает — и словно проваливается в бездну пропасти. Пол резко накреняется, потом уходит из-под ног, ветви деревьев чиркают по стеклу окна… мир разрывается пополам… И хлынувшая в этот проем тьма, еще более холодная и жуткая, чем в его детских снах, поглощает все сущее, гасит все звуки и утягивает его вниз.

Он просыпался в липком поту. И долго лежал, выравнивая дыхание, успокаивая бешено колотящееся сердце.

Что это за зала в поднебесье, кто все эти люди — он не имел ни малейшего представления. Неужели вот так и сходят с ума?..

Рядом, на столике, горела свеча. Последнее время он снова приказывал оставлять на ночь свет. Не помогало.

Смоленск пережил вторую зиму. Было ясно, что пережил с великим трудом. Осажденные походили на тени — худые, с посеревшими лицами, ввалившимися глазами, в странных нарядах из лохмотьев, овчин и брони. Однако эти тени сражались свирепее, чем прежние воины, сметая штурмовые отряды со Стены… Королю то и дело приходила на ум мысль, что город на самом-то деле давно мертв, мертвы все его жители. И это не люди — а призраки встают с оружием в руках навстречу его воинам… а ведь с призраками совладать невозможно… Их убиваешь вновь и вновь, вновь и вновь, но до конца никак не убить…

Попытки разрушить стены с помощью осадного орудия продолжались, однако успеха не имели. Без инженера, исчезнувшего зимой в чистом поле, невозможно было правильно и точно рассчитать место для установки необычной и сложной пушки, и ядра то летели выше, внутрь крепости, то, ударяя в стену, не могли пробить достаточной глубины и ширины брешь. Русские пушки молча поджидали первого выстрела кулеврины, а потом отвечали залпами, их ядра падали в опасной близости и польские пушкари нервно спешили оттащить орудие на безопасное расстояние, а оттаскивать громадное чудовище, да еще под обстрелом, было делом непростым, приходилось подводить и впрягать лошадей. К тому же было не совсем понятно, на каком участке бесконечной Стены сосредоточить огонь: земляной вал позади нее, насыпанный смолянами за непостижимо короткий срок, мог обнаружиться и в любом другом месте.

Связи с городом в последнее время у Сигизмунда не было: его человек, тот, что уже несколько раз с огромным риском пробирался из крепости в стан поляков, исчез. Что с ним сталось — об этом король думать не желал. Что с того толку?

Обиднее всего, что этот русский так и не открыл королю, где находится его подземный лаз! Сигизмунд сразу предложил, что лазом можно было бы воспользоваться, дабы его солдаты проникли в город. Однако русский решительно возразил: нет, нельзя. Причем, стервец, объяснял все достаточно логично — проход невероятно узкий, пролезет лишь один человек. Так что провести в Смоленск большой отряд поляков невозможно. Более того — выход из лаза из-под земли наружу — хорошо виден из дозорных башен, караульные успеют заметить отряд пришельцев еще на подходе и поднимут тревогу. Словом, берег свой секрет, хитрец. А как иначе? Когда играешь на обе стороны, всегда нужно иметь козырь в рукаве…

И еще одна неприятная мысль одолевала Сигизмунда. Он все чаще задавал себе вопрос: а не стала ли главной причиной его упрямого «сидения» под Смоленском тайная алчность, в которой потомок шведских рыцарей и польских королей никак не желает себе признаться? Договариваясь с собой, он пенял на проклятое безденежье. Ну, нет у него денег, чтобы расплатиться с армией! И не будет, пока не возьмет Смоленск и не обретет сокровище тамплиеров. Потому и не может уйти… Ясно? Но порой свербел под темечком некий тоненький голосок: «Это просто жадность, жадность, жадность! Жадность и алчность… А Бог жадных не любит».

Во многих книгах он читал, что тамплиеры были чернокнижниками. Нажить непостижимое богатство за столь короткое время было невозможно, ни честным путем, ни обманом, ни грабежом — ведь тамплиеры покупали целые острова, города, порты, крепости, владели огромным флотом, а их золотые горы, по свидетельствам очевидцев, не таяли… Так если они могли наколдовать себе груды золота, то почему бы им и не зачаровать его, повелев исчезнуть, растаять, как только сокровищем попытается завладеть чужой?

Вот доберется он до сундуков, зарытых под крепостью, с них собьют крышки, а там — труха! И что тогда скажет его армия? Чем он им заплатит?

Сигизмунд давно уже пытался с помощью своих разведчиков обнаружить загадочный корабль, который, как ему рассказал Луазо, гнил где-то здесь, на берегу Днепра, и свидетельствовал о том, что некогда сюда действительно прибыли европейцы и, по всей вероятности, привезли некий ценный груз. Но попадавшиеся польским разъездам крестьяне только разводили руками: ни о каком корабле не ведомо!

И вот, в конце апреля тысяча шестьсот одиннадцатого года от Рождества Христова, когда по всем природным законам Смоленску полагалось уже вымереть, к королю привели старика, здешнего крестьянина. Тот пришел в лагерь сам, сказал, будто бы знает, где находится тот самый «корапь», про который, мол, их милость король давно уж окрест выведывает.

Сигизмунд велел позвать переводчика и кавалера Новодворского. Сам уселся на походный трон, небрежно оперся о подлокотник и подпер кулаком подбородок.

Двое стражников ввели кряжистого пожилого мужичка в лаптях. С высоты трона король некоторое время молча разглядывал его без всякого интереса, потом обратился к переводчику:

— Спроси его, отчего же он сейчас только пришел, когда посланные его величества расспрашивали народ о старинном корабле более полугода назад?

Крестьянин сипло вздохнул и размеренно ответил:

— А ты, мил человек, скажи ихнему величеству, что эти его посланные-то про корапь и не спрашивали. Оне говорили… как же это? А! «Гавелон»! А что такое гавелон энтот, никто у нас ни в одной деревне не ведает. Но тут один мужичок у нас объявился — откуда-то из спаленной деревни пришел. Ктой-то ему сказывал, будто, мол, ляхи гавелон по округе ищут, а никто не ведает, на что он хоть похож. Ну, мужик и скажи: у меня, мол, боярин, коего я, значит, дворовым человеком был, любил книжки всякие читать. И в одной книжке как раз про гавелон было прописано. И сказано, что это, мол, не диво какое-то, а обыкновенная корапь, на которой по морю плавают… Тот мужик и сейчас у нас живет, в Сущеве.

— В Сущеве? — переспросил, выслушав перевод, Сигизмунд. — Это что за место?

— Так деревня это, ваша королевская милость! — не смутился мужичок. — Отсюдова, може, в десяти-двенадцати верстах. Не шибко далеко. Вы ее, ваша, милость, когда проезжали, сжечь изволили, но четыре домишка-то на отшибе остались. Там, значить, моя семья живет, ну, и еще. К одной вдовушке, стало быть, тот пришлый и прибился. Как он сказал, что гавелон это корапь, навроде струга большого, так я и сообразил, что как раз невдалеке от Сущева-то, ну, не прям чтоб на самом берегу, но недалече, в лесочке, с незапамятных времен валяется огромная такая хреновина, с виду корапь… Только он прогнил уж весь, деревья скрозь него проросли уже… сгодится ль вашей милости, кто ж знает?

— А в самом деле, ваше величество, — негромко проговорил поляк-переводчик. — Русским действительно задавали вопрос именно о старинном галеоне. Понять бы сразу: дикари не знают, что это такое!

— Недоумки, — бессильно откинулся на спинку трона Сигизмунд и прикрыл глаза. — Кто же знал, что вы так по-дурацки спрашивали! Переводи, живо: пусть он нас к нему проводит.

От нетерпения у его величества даже руки вспотели: неужели он наконец-то получит какое-то реальное доказательство существования вожделенного сокровища помимо трех несчастных кусочков пергамена!

— Чего ж не проводить, — все с той же степенностью ответил мужичок. — Провожу, коли хотите… Только вот мне сказывали, будто ваша милость королевская за рассказ об энтом гавелоне ажио пять золотых монет обещали.

Король поморщился:

— Обещал, это правда. Только пускай сначала покажет место.

Крестьянин закивал густой бородой, безусловно соглашаясь, и сказал:

— Так от ож! Как будет угодно вашему величеству! Но деньги перво-наперво, а корапь потом. У нас, кто остались, крестьяне, в великой нужде живут. Урожаю за то лето еле-еле собрали, почти все повыгорело, а что запасли, так, почитай, дочиста ваши солдатики растащили. Не в обиде будьте, ваша королевская милость. Чуток репы припрятали, так его только жили да грибами, что собрать удалось. А так траву едим. Потому и прошу: деньги вперед дайте.

— Да как ты смеешь! — вознегодовал переводчик. — Ты не веришь слову короля?

— Слову верю, как можно не верить его величеству! — искренне оскорбился мужичок. — Но свое получить хочу сразу. Ежели ихнее величество в гнев впадет, да меня казнить прикажет… что ж, так, значит, тому и быть. На роду написано. А у меня невестка вдовой осталась. Ейных детишков трое. Кормить-то их надо? Во. Дадите денег, так тотчас туда и провожу.

— Дайте, дайте ему пять злотых! — сердито бросил король. — Еще не хватало торговаться с мужиком! Спросите, умеет ли он ездить верхом. Впрочем, не спрашивайте: не умеет — привяжем к седлу.

— Ваше величество хочет сам поехать к кораблю? — вкрадчиво спросил Мальтийский кавалер Новодворский.

— Да, я хочу сам осмотреть галеон. Если это действительно галеон и если этот мужик и впрямь знает к нему дорогу.

— Я очень не советую вам самому туда ехать, — решительно возразил Новодворский.

— Это почему?

— Это потому, что от русских всего можно ожидать, ваше величество. Целую армию вы ведь с собой не возьмете, так? А лесные люди не раз нападали на наши отряды. Леса кругом густые, спрятаться ничего не стоит. То место, о котором говорит старик, судя по всему, довольно глухое… Нет-нет, не покидайте лагеря, мой король! Мало ли, что может произойти по дороге.

Сигизмунда всегда бесило, когда его пытались напугать. Однако на этот раз он всерьез задумался. Если б в эту ночь — опять не этот проклятущий сон с падающей длинной залой и зловещим белым соколом, вероятно, он поборол бы свои сомнения — злосчастный галеон слишком волновал его воображение… И все же мысль о возможной ловушке Сигизмунда отрезвила.

— Хорошо, — проговорил он, минуту подумав. — Тогда приказываю. Отправьте отряд в… пятнадцать человек. Пускай им командует ротмистр Хрулевский… Да и сами с ним поезжайте, кавалер. Вы, как я понимаю, разбираетесь в старинных судах? Зарисуете галеон, если, конечно, он там, и рисунок привезете мне.

— Слушаюсь, ваше величество.

Ответив так, Новодворский показал тоном, что сожалеет о своей настойчивости. Это искусство говорить все, что надо, не словами, а одной только интонацией, было развито при дворах всех европейских государей. В формальном ответе кавалера слышался мягкий укор: изволь теперь рисковать вместо короля. Неужели его величество так и не забыл те неудачные для него шахматные партии? Но на самом деле Мальтийского кавалера страшно интересовала загадка развалившегося судна, неведомыми путями оказавшегося на днепровском берегу. Он испытывал возбуждение породистой легавой.

Крестьянин тщательно замотал в онуч пять золотых монет, и разведка вышла на задание.

Полтора часа спустя по Днепру пронесся отдаленный гром — словно бы грохнула осадная пушка. А вскоре в лагерь вихрем ворвались трое верховых — все, что осталось от отряда. Одним из всадников был пан Новодворский. Но, Боже правый, что сталось с его блестящим видом! Доспехи кавалера были измяты, как если бы по нему проехала груженая телега. Шлем, прежде украшенный великолепными перьями, висел на затылке, и вместо перьев трепыхались обгорелые клочья. В такие же клочья превратились рукава золоченого камзола и шелковые штаны рыцаря ордена Мальты. Лицо покрывала копоть, и самое ужасное — один из щегольских усов сделался вдвое короче другого.

— Я был прав, ваше величество! — хрипло крикнул Новодворский. — Нам устроили ловушку… А вероятнее всего, ее хотели устроить вам! Простите, я не успел зарисовать судно. Это действительно галеон, по виду очень старый, но теперь уж от него почти ничего не осталось. Мерзавцы заложили туда петарды! Двенадцать гусаров, о Боже! Ротмистр Хрулевский! Цвет польской кавалерии…

У Сигизмунда вырвался вопль ярости.

— Как?! — кричал он, бегая по площадке перед своим домиком взад-вперед и бессмысленно потрясая кулаками. — Как они сумели это сделать?! Как?!

— Весьма умело, ваше величество! — ответил, почти сваливаясь с седла, Мальтийский кавалер. — Я и эти двое молодцов уцелели чудом. Будь там вы… Боже, храни Польшу!

— А где это быдло? Крестьянин, что вас туда привел?

— Исчез! — Новодворский потрогал наполовину сгоревший ус. — Всю дорогу едва держался в седле, будто и впрямь ни на что, кроме хромой клячи не садился, а едва подъехали к кораблю и все стали его разглядывать, вдруг превратился в отменного кавалериста и припустил прочь галопом. Я, глупец, подумал, будто он боится, что мы отберем у него деньги. Но и сообрази я сразу, нам было бы уже не выбраться из ловушки — ее рассчитали отлично…

— Скоты! — вне себя заорал король. — Проклятые выродки! Им пора сдохнуть! Давно всем пора сдохнуть в этой крепости… Господи, почему ты помогаешь этим мерзавцам, а не мне?

Потом он ушел в свой домик и, чтоб успокоиться, выпил водки. А выпив, сразу развеселился: что ж, доказательство тамплиерского сокровища было получено, хотя и взлетело на воздух. Ха-ха. Гусар, конечно, жалко. И еще мучительно жалко пять злотых.

Петардщики покинули убежище — небольшую, вырытую волнами пещерку под береговым скатом. Фриц и Санька собирали оружие, а Григорий укладывал сумки.

— До лошадей дотащим, а там уж легче будет, — деловито приговаривал Колдырев. — Возьмите-ка еще сабель и пистолей…

— Да их у нас и так полно! — возразил Майер. — Не жадничай. Лучше мяса взять: хотя бы у двух-трех лошадок окорока отрубить.

— Ты прав, — с сожалением признал Григорий. — Ну, тогда уж мяса побольше нарубим. Вон, на инженера навьючим. Он еще не так отощал. А угощение-то какое своим друзьям-полякам устроил!

— Это была одна из моих лучших подрывных работ, — со скромностью сказал мистер Лесли, помогавший Саньке и Фрицу собирать берендейки. — Заметьте, это не моя вина, что командир задержался и вздумал полюбоваться общим видом этой странной руины именно тогда, когда я уже зажег запал. Тушить было поздно.

— Да и Бог с ним! — махнул рукой Григорий. — Это был не Сигизмунд, так что пускай еще поживет. Прав был Савватий. Верно сказал, что струсит король, не поедет самолично галеон разглядывать.

Нагруженные добычей, они добрались до спрятанных в прибрежной рощице лошадей. Ехать пришлось мимо родной и для Григория, и для Саньки деревни, но искушение свернуть в Сущево они одолели. И хорошо, что не свернули. Боярский терем превратился в обугленные руины, сожжены были и крестьянские дома, и церковь… Все, что крестьянин рассказал королю Сигизмунду, было правдой. Кроме одного: в нескольких чудом уцелевших в стороне лачужках давно никто не жил.

Никто никому не рассказывал про «гавелон». Эту историю сочинил Григорий. А простоватый мужичок, проявивший перед польским королем отменную жадность, был на самом деле не кем иным, как самолично иноком Савватием. Ловушка была расставлена мастерски, хоть главная дичь и не попалась.

Григорий приказал англичанину ехать впереди, и тот повиновался, хотя так и трясся от страха, понимая, что в случае чего первые пули достанутся именно ему.

— Зря вы мне не верите, господа, — скулил он всю дорогу, изо всей силы припадая к шее своего коня. — Я не убегу.

— В это мы верим, — усмехался в ответ Колдырев. — Теперь тебе уж никак не появиться в польском лагере: вряд ли там не догадаются, кто устроил им столь громкую встречу возле старинного галеона.

Но эта вылазка была для них последней.

Отдѣлъ 11

Живые и мертвые

(1611. Июнь)

…и не Польша, но Россия могла торжествовать сей день, великий в ее летописях.

Н. М. Карамзин

Четыре пистоля

(1611. Июнь)

Утром Андрей Дедюшин обнаружил, что его изрядный запас меда каким-то образом подошел к концу. Осталось на один жбанчик.

Это открытие не слишком расстроило молодого дворянина: он понимал, что к концу подходит и осада. Город, в котором люди умирали от истощения и от цинги прямо на улицах, а караульные на стенах втыкали копье в щель между кирпичами, чтобы легче держаться на ногах, не мог сопротивляться долго. И так уже длительность осады перешла все разумные пределы. Андрею, как и польскому королю, иногда казалось, что его окружают утратившие плоть призраки, которые почему-то еще способны сражаться. Но все-таки они погибали. Вопрос был только в том, насколько еще растянется эта медленная и мучительная гибель.

В последнее время Дедюшин редко бывал у Варвары. Возможно, и он слабел — одним медом крепок не будешь, а хлеб, припасенный в подвале, кончился два месяца назад — приходилось довольствоваться скудными порциями овса, которые получали все. Андрей пожаловался было воеводе, но тот без раздражения, спокойно напомнил, что и сам ест не больше других военных.

— А ты, Андрюха, и не военный даже, тебе и того бы не положено, — заметил Михаил. — Получаешь, потому как, считай, при нашей семье вырос. Все жду, что меня стрельцы тем попрекать начнут.

Дедюшин счел за лучшее больше об этом не заговаривать. В конце концов, зима кончилась, а весной и летом с огорода жить можно. Новой голодной зимы не будет!

Так или иначе, близости с Варварой ему сейчас не хотелось.

Но в этот день, обнаружив, что мед на исходе, а значит, баловаться им вволю, как прежде, уже не стоит, Андрей решил, что одно удовольствие все же неплохо заменить другим, и отправился к знакомой баньке.

Варвара встретила его, не проявив особой радости, но и без явного отчуждения. Напоила отваром, посочувствовала, что у него закончился мед — он сказал, что совсем кончился, потому и не принес — и поделилась овсяной лепешкой.

Варя, как и все в Смоленске, сильно исхудала, но даже худоба не смогла погасить ее колдовскую красоту. Впавшие щеки не выцвели и не посерели, хотя яркий румянец с них и сошел, но теперь их молочная белизна делала лицо стрельчихи тоньше, выразительнее, подчеркивала притягательные полные губки сочно-вишневого цвета и удивительную выразительность черных глаз. Варя стала словно бы нежнее, в ней появилось то, чего никогда прежде не было, — женская хрупкость. Такой она нравилась Андрею еще сильнее, чем прежде.

Видя охватившее любовника волнение, Варвара не стала противиться напору, отдала должное его ласкам, однако в ней не нашлось прежнего ответного огня. Она не была холодна, безучастна, как в тот памятный день, когда в нем вдруг родилось желание ее задушить, но и не сводила с ума.

«Ничего! — утешился Дедюшин. — Отойдет, попривыкнет снова. Куда она от меня денется?»

— Никуда я от тебя не денусь! — вдруг ответила она его мыслям. — Так нам и на роду написано — до конца.

— До какого еще конца?

В нем снова вспыхнула, прорвалась злость; злость появлялась всегда, стоило только Варваре показать свою загадочную власть.

— Что за конец-то? Думаешь, я помирать собираюсь?! Ничего подобного!

— Сбежишь?

Она улыбнулась, показывая жемчужные зубы. Цинга ее не брала.

— Уйду, — мрачно кивнул Дедюшин, целуя ее в шею, на которой темнела пара выбившихся из косы локонов. — Просто возьму — и уйду. И тебя могу с собой взять.

— Спасибо! — она вдруг рассмеялась. — Ой, спасибо, Андреюшко!.. А ну как не пойду?

Угасший было порыв злости вновь темной волной накрыл Андрея. Вновь, на этот раз уже без причины, ему захотелось ударить Варвару. Но он сдержался.

— Не пойдешь, не иди, — как он ни старался, изобразить равнодушие не удалось. — Возьмут поляки город, надо думать, тобой не побрезгуют. Может, и накормят за ласки твои!

Варька и не подумала оскорбиться. Еще шире заулыбалась и воскликнула:

— Что же, погляжу, каковы они в любви-то… Если таковы же, как в битвах, то на кой мне такие любовники? Я и здесь найду, кого приласкать.

— Здесь всех убьют.

— Ой, не всех, Андрей Савельич! Не всех! Найдутся, кто и при ляхах хорошо жить будет, как и нонче — не бедствует.

Дедюшин пристально поглядел на любовницу.

— Думаешь, про кого это я? — дразнила его Варя блеском своих зубов. — Да вот тут ко мне Зобов заявился.

— Никита Прокопич? Посадский голова? Сам-то? — Андрей даже рассмеялся, мысленно представив себе красавицу Варвару в объятиях дородного купца с широкой потной лысиной. — Ему что же, молодость вернуть захотелось?

— А кто его знает?.. Да нет, Андрюша, проще: жена у него померла. И не старая была, вторая ведь уже, а взяла да и преставилась. С чего — не ведаю. Уж точно, не с голодухи.

— И купчина решил у тебя утешения поискать?

Стрельчиха поправила на плечах платок и подлила отвара себе и Андрею.

— Да вот, не похоже, чтоб он шибко горевал. Просто сам знаешь: бес в ребро! Предлагал и одеть, как царицу, и кормить до отвала… Ведь это у всех здесь закрома пусты, а у Зобова запасы не оскудели. И архиерей, помнишь, просил, чтоб все поделились тем, что у них осталось, многие отдали припасенное, не посмели просьбу владыки не исполнить. А этот только для виду пять мешков-то пшеницы отдал — и все. Бога не боясь, клялся: ничего, мол, не осталось! А мне, вон, погляди-ка: аж расписал, что у него еще в закромах!

Вскочив, она достала из-за божницы свиток, поднесла к раскрытому окошку, развернула.

— Вот. Это с его книги амбарной листок один лишь вырванный. И сало, и мука ржаная, и мед, и рыба сушеная. «Погляди, — говорит, да листком этим перед мной помахивает, — подумай, может, поймешь, чего я собой представляю. Да не в том дело, что ныне-то в голодном городе только это чего-то и стоит. Ты смотри — я ж не для себя все держу, а для своих! Все для семьи, да для людишек своих верных и близких. Ибо рачительный хозяин — он о не всякой швали осадной, которая все сожрет и не вспомнит, заботится должен — а о своих людях: и родных, и близких. И ты — стань моею близкой — буду тебя я холить, и лелеять, и защищать — как никто в этом городе никогда не защитит». Обещал даж, что и от поляков оборонит, когда они город займут. У него, мол, и для них — заветное словцо имеется! Только стар Никита совсем стал да забывчив. Распалился тут у меня краснословием, потом потискать решил, — так я ему и дала, старому хрену! Вот, как сгоряча в опашень[119] вдевался — грамотку-то и обронил. А я подобрала, и вот — зачитываюсь теперь — заместо еды-то.

— Постой-ка! — вдруг сообразил Андрей. — Да ты ж читать не умеешь? Я ж тебе грамоту стрельца тогда отдавал, ну, того, что в посаде… ты сказала еще, что неграмотная, что ни единой буковки не разумеешь?

Варька вдруг смутилась.

Со стрельцом получилась такая история… Убила его Варька. Нечаянно вышло, а все — страшно… Заскочил он к ней среди ночи, видно, от кого-то убегал, а она, не разобрав, так и угостила его коромыслом. И убила. Тогда, прям перед сожжением посада, появились в Смоленске лихие люди, охочие до чужого добра. Сколько тех татей было — неведомо, а говорили о них на посаде много. И боялись в последние ночи, когда добро все собирали, сильно.

Хотела уж Варвара бежать к страже, каяться в своей тяжелой руке, но тут как раз вернулся Дедюшин, припомнил, как она разом срывает сарафан вместе с рубахой — вот и вернулся. А у любовницы в сенях такой для него подарочек припасен. Мертвый человек. Дедюшин убитого осмотрел, посидел, подумал. Долго думал… Потом они вместе его, когда луна спряталась, вытащили на середину улицы, и Андрей потыкал его в грудь своим ножиком. Вот, мол, жертва ночных татей.

Грамоту, найденную при нем, Дедюшин велел Варьке, не читая, сжечь. Сказал, что ему с собой брать это письмо опасно.

— Неужто обманула тогда?

— Тогда и была я неграмотная. А нынче хотя и по складам, но читаю.

— Кто ж научил? — не без злости спросил Дедюшин.

— Саша научил. Дружок мой маленький. Он, хоть и из крестьян, но барином обласкан был, у него воспитывался. Вот грамоте и разумеет. А теперь его Григорий еще много чему учит. Фриц, вон, тож по-германскому говорить обучает… — И, неожиданно вздохнув, улыбнулась и с деланным сокрушением, она добавила: — Ох, неровнюшка он мне будет!

Дедюшин и на этот раз подавил раздражение, даже засмеялся.

— Что ж ты все таких любовников выбираешь? Я — дворянин, Санька твой, видать, и тот в большие люди метит, если только под саблями польскими не сгинет. А Зобов хоть и богат, да стар, как навоз прошлогодний… Ишь ты, хрыч надутый! Еще и расписал, что у него там в подвалах запрятано! Люди прямо на улицах мрут, а он… Соблазнитель! «Девять четвертей толокна, — начал читать он вслух, — три четверти гороха, три меры крупы грешневой, девять мер муки белой ржаной». Да тут еще на год осады! А вот совсем интересно: «Семга вислая — пять рыбин, судачина соленая — две бочки, пласти стерляжьи — мешок». Каково это читать голодной женщине? Да уж, от учености той — горе одно. Хуже чумы ученость. Хорошо, ты хоть письмо, что тот несчастный стрелец, врагам нес, не читала — лишний грех на душу не взяла.

— А я как раз — читала. Времени у меня много нынче.

— Что? Ой, дура баба… Это ж столько месяцев хранить такую улику! Да тебя б не за убийство казнью казнили. Тебя б в подвалы к Лаврушке покойному свели! Да ты б меня, понимаешь, меня — выдала!..

— А чего ж ты сам к воеводе ту грамоту не отнес? Тогда еще не поздно было… Похвастался б, наградили!

— Да тебя, дуру, пожалел.

— Нет, Андреюшка, не меня ты пожалел, а себя. Вся б наша с тобой любовь вскрылась, и Катерине про меня стало б известно. Тут ты уж сам решил, что для тебя важнее: судьба Смоленска или любовь твоя… другая.

— Думай что хочешь. Полагаю, та грамота тож за божницу подоткнута? Давай сюда, сам теперь сожгу.

Варвара, действительно, достала из-за икон тонкую бумажную трубочку. Андрей развернул ее, чтобы лучше горела.

— Погоди-ка! Что это?

Взяв со стола список Зобова, Андрей пристально всмотрелся, глазами пробегая столбец строчек.

— Надо же! — его голос зазвенел от возбуждения.

— Что? — удивилась Варвара. — Что такое ты там увидал?

— То, что надо б было увидать много раньше! Вернее, о чем догадаться! Ну, Варя, кажется, не зря ты нас опасности все это время подвергала. Могу я ба-альшую рыбу выловить! Ох, большую! Только еще не знаю, к чьему столу подам!

Уже через четверть часа, может, чуть больше, Андрей Дедюшин стоял в широкой горнице купеческого терема. Никита Зобов вел купеческие дела и в посаде, и в крепости, поэтому считал, что дома ему нужны и там, и здесь.

Свой достаток, особенно поразительный посреди вымирающего от голода Смоленска, Никита Прокопьевич, конечно же, скрывал. Но теперь принял нежданного гостя, не приказав убрать со стола, и там, на столе, красовался не только чугунок со взваром, но и плошка с солениями, остатки вяленой рыбы на деревянном блюде, надкусанный пирог. Кажется, с вязигой. Дедюшин судорожно сглотнул. Что ж, понятно, почему купчина с лица и не спал и румянца не утратил.

Однако сейчас Зобов был не просто румян. Его лицо полыхало огнем и все сильнее краснело, наливаясь кровью. Перед ним стояла здоровенная бутыль — на четверть ведра, не менее — с содержимым которой Никита Прокопьич усердно сражался. Но не только водка была виной купчининой пунцовости.

На столе, между блюдом с рыбой и чугунком лежали два кусочка бумаги — один новенький, со столбиком вкусных и питательных слов, которыми он соблазнял красавицу-стрельчиху, другой — тертый да пожелтевший.

— Узнаешь, Никита Прокопич, письмецо-то? — проникновенно спросил Дедюшин, на всякий случай кладя руку на второй листок. Предложения присесть не было, он так и остался стоять, между тем как Зобов развалился за столом. — Его без малого два года назад посланец твой хотел тайно из города вынести. Тогда случай вышел — погиб стрелец, но бумагу сию я при нем нашел. Да только вот не ведал я тогда, как ты, Никита Прокопич, пишешь, руки твоей знать не смог. А тут — на тебе: решил мою полюбовницу соблазнить, расписал ей свои богатства! Я глянул: ба! Рука-то одна. И в сем письме, и в этом перечне. А — письмецо-то не простое, верно? В нем короля польского упреждают, что на другой день по приказу воеводы смоленского посад сожжен будет. Если б дошло то письмо до Сигизмунда, Шеину спалить посада не удалось бы, так?

Зобов, до того слушавший Дедюшина молча, поднял голову и мрачно усмехнулся:

— А мы, купцы и Смоленска благодетели, и не скрывали никогда, что сожжение города подлостью считаем! — произнес он. — Никому от того добра не сделалось! Одно зло. Я знаю: нам тут не геройство бы проявлять, а ум показать надо было. Не войну затевать да тысячи людей губить, но с поляками по-нашенски, по-купечески договориться. Город у нас богат был, даст Бог, и будет. Торговать да дела вести мы сумеем. И с поляками нам даже лучше будет, чем с помешанным воеводой и его подельниками…

— Толково говоришь! — прервал купца Андрей. — Только одно дело говорить, свое несогласие на людях высказывать, как ты всегда и делал, и совсем, совсем другое — тайно полякам служить, планы воеводины им выдавать.

Зобов стал было подниматься, как-то странно заводя за спину правую руку, но в руках Андрея уже показался пистоль.

— Сиди, купец! Нет тут Климки Сошникова, а сам ты не вояка. Лаврентий тебя вычислил. А больше никто не сообразил: ты ж у нас единственный, у кого дома были и в городе, и в посаде. Это у тебя подземный-то ход был, да засыпало его, вот ты ныне и не можешь к королю ночами шастать! Крыса!

— Чего тебе надо? — снова садясь, и запахивая кафтан, устало спросил Зобов. — Если б ты собирался меня воеводе сдать, то к нему бы с этими бумажками и побежал. Ты ж ко мне пришел. А, да ты и не первый! — припомнил тут Зобов. — Был уж один такой, тоже гонца маво ограбил, тож чего-то хотел. Нет его теперь, давно нет. А ты, Савельич, здесь для чего? Откуп за свою Варьку получить хочешь, что ли?

— Да при чем здесь Варька? — злобно выдохнул Дедюшин. — Она тебе и так не достанется!.. Я знаю, что под городом, под крепостью, клад спрятан. Слыхал от стрельца, что пленного инженера караулил, будто инженер про тот клад воеводе рассказывал. И говорил, что крыса наша тоже владеет частью тайного плана.

— А-а! — теперь голос купца прозвучал почти что весело. — Стало быть, тебе всего-то и надобно, что золото. Ну, так бы и говорил. Это мне понятно. Это всем надобно. Только запугать меня у тебя, Андрей Савельич, не получится.

— Это почему?

— А потому, свет ты мой, что я про тебя не менее знаю, чем ты про меня. Стрелок-то у нас с тобой один!

Нельзя сказать, чтобы Дедюшина потрясли эти слова. Внутренне он был к этому готов. Едва ли Клим Сошников, безгранично преданный Зобову, не рассказал купцу про то, как за тридцать серебряных талеров согласился сделать тот роковой выстрел. Весной, в прошлогоднюю Пасху. Андрей ненавидел себя за то и корил. Ненавидел и Сошникова. И за то, что так дешево дал согласие, и за то, что проклятый не промахнулся.

— Думаю, ты и сам понимаешь, — рассудительно продолжал Зобов. — Клим служит мне много лет. Давным-давно, когда его на охоте хозяин заломал, я ему вылечиться помог. Потом в воеводскую избу на выгодные хлеба пристроил. Еще при прежнем воеводе. Так что про дела Климкины мне все известно… А что Шеину? Могу и этому — Гришке Колдыреву сказать… Хотя и неизвестно, что будет тому интереснее: по чьему приказу погреба взорвать хотели, да воеводиного подручного пса, Лаврушку порешили… али кто тому же стрелку за супружницу его, Катерину, заплатил! Ты, Савельич, сам как считаешь?

Андрей побледнел, но и только.

— Прекрасно! — он заправил за пояс пистоль. — Значит, у нас равные друг перед другом возможности, Никита Прокопич. Ни тебе, ни мне разоблачения глупые ни к чему. Посему предлагаю договор.

— Какой же?

Теперь Дедюшин без приглашения позволил себе вольготно расположиться за столом напротив Зобова.

— Ты поделишься со мной сокровищами, а я помогу тебе до них дожить.

— То есть? — Зобов набулькал себе очередную стопку водки и махнул, не поморщившись.

— Помогу выйти из города, — сказал Дедюшин. — Меня знают, как друга воеводы, можно сказать — несостоявшегося родственника. Значит, и выпустят без вопросов за ворота. Любой стражник. А там уж — только не зевать.

Зобов и в самом деле побаивался, что из-за рухнувшего подземного хода не успеет вовремя выбраться из западни и погибнет, когда так близок желанный приход поляков. Получалось, этот сопляк ему, выходит, нужон. Зобов так и подумал: «Нужон».

— Сколько же ты хочешь за свою помощь? — спросил он. — Много не проси. Сам знаешь, почему. У тебя с воеводой не меньшие счеты, чем у меня. Тебя предали, опозорили, невесту из-под носа увели. Убивцем сделали. За это и без всяких сокровищ ты мстить будешь.

— Не буду! — вскинулся Дедюшин. — Не буду, купец! Я не такой, как ты. Я только той отомстил, которую никому отдать не мог. И даже не отомстил. Просто сделал так, чтоб не досталась она никому. И давно уж в том раскаиваюсь. А до воеводы, до Гришки этого мне дела нет.

— Ой, врешь! До Гришки-то есть!

— А хотя бы и так. Но торговаться с тобой я не намерен.

Никита Прокопьевич сухо рассмеялся. Его глаза под блестящим от пота лысым лбом сделались узкими, как щелки. И в них сверкала злоба.

— Нечем торговаться-то, Андрейко! Ей же ей, особо нечем. Неужто не понимаешь, что поляки все золотишко себе заберут? Из-за него Сигизмунд и торчит тут столько времени. Если это и впрямь тамплиеров клад, то ему никакой цены нет и быть не может. А мне выгода другая будет: я у поляков за свои услуги власть над городом получу. Всем здесь один заправлять буду! Все заново отстрою, все, как надо, управлю. Торговать буду, почитай, со всей Европой… А тебя, коли мне поможешь, тоже большим человеком сделаю, вторым после себя. Так что соглашайся. Уйдем из города вместе, а там увидишь: я свое слово купецкое всегда держал — на том богатство и построил. И сейчас — сдержу.

— А клад, значит, весь Сигизмунду достанется? — усмехнулся Дедюшин. — Но если он так велик, то можно от него часть отделить, и поляки того не приметят. Если только найти раньше их.

Зобов пристально посмотрел ему в лицо, потом вздохнул.

— Жаден ты, однако. И верно, не за любушку мстишь, а больше нажиться хочешь. Но, видишь ли, клад-то еще отыскать надо.

— Но ведь есть же план! — вновь вспыхнул Андрей. — Одна часть у воеводы…

— Дурак ты, Андрейка, — презрительно сказал Зобов. Налил себе еще. Выпил. Кашлянул в кулак. Посмотрел на Дедюшина малость осоловевшим взглядом. И сказал очень устало:

— Хочешь, чтоб я тебе про клад рассказал? Да запросто расскажу, надоело мне все это… И Шеин твой надоел. И война эта неправильная… Или думаешь, малец, что я твоих угроз испугался? Дурак — ты и есть дурак, если думаешь, что сможешь сам этот клад заграбастать. Да вот они, эти части! Целых три!

Никита Прокопьевич поднялся из-за стола, нетвердым шагом подошел к стоявшему у стены кабинету, раскрыл один из ящичков и извлек оттуда шкатулку. Щелкнул замочек. Шкатулка была пуста.

— Вот, — продолжал, тем не менее, купец, вновь садясь за стол и ставя шкатулку перед собой. — Вот я донце с секретом поднимаю. Видишь? Под ним — три бумаги. Одну Климка тайно у воеводы из ларца достал и перерисовал в точности. Он стрелок, глаз у него верный.

Но оказалось, что у Шеина та же часть, что у меня. Вот обида! Только у меня на бумажке, а у него — на пергамене. Я тогда же Климкин рисунок Сигизмунду отволок. Пускай королек радуется…

Но тут дружки твои — Колдырев, — Дедюшина передернуло, — и этот, немчура безгубая, королевского инженера в крепость притащили. А при нем — бумаги. Те самые!

Вторая часть карты, оказывается, у инженера была, но он тоже не такой дурак оказался: сделал себе с самого начала копию, поэтому, когда у него пергамен выпытали, копия-то осталась.

Третья — у Сигизмунда хранилась изначала, как он еще на Смоленск шел. Ее тот инженер исхитрился перерисовать…

Теперь все три части есть у воеводы. А если есть у воеводы, значит, есть и у меня. Подземный-то ход вел не только за стену, но и под воеводскую избу: за год Клим этот отнорок прокопал, не убоялся… Теперь вот из города уйти нельзя, а к воеводе наведаться можно!

— Но это значит, — все больше волнуясь, воскликнул Дедюшин, — что у нас… что у тебя есть все три части плана!

— Есть все три, — спокойно подтвердил купец. Налил себя водки, посмотрел на стопку, но пить не стал. — Только вот, Андрюшенька, чтоб клад отыскать, их не три, а четыре надобно. Там и четвертая часть есть. Сам погляди. Я по-латинскому не разумею, но вижу: строки-то не дописаны. А уж что план не дорисован, всякий, кто в чертежах толк ведает, тот увидит… — Тут он все-таки выпил и бессильно откинулся на спинку кресла.

— Видишь ли, я ведь когда-то, давным-давно, еще при Борисе царе познакомился в Москве с одним из этих, из вразекарцеров. Был по торговым делам. Много шушеры тогда по Москве шлялось, почти сколько и сейчас там трется… Любил Бориска иностранцев ничуть не меньше, чем Митька мнимый, а что вразекарцеры понаедут того, дурак, не опасался и не предугадал. Можно сказать, меня самого в ихнее тайное братство звали вступить — солидные люди всем нужны, а главное, что, почитай, хозяин Смоленского посаду.

— Смущали, уговаривали, грозили мне даже, понимаешь, — продолжал Зобов. — Так вот я и проведал, что братья открыли важную тайну: злато тамплиерское, которое они уж сотни лет ищут, оно — в России! И скорее всего, в Смоленске лежит, в новой крепости! Как к нам попало, спросишь? А куда им было еще его везти? Сейчас бы в Америку переправили, а тогда энтой Америки, прости Господи, люди еще не знали. А на тамплиеров ополчился не только король французский, но и Римский папа, в католических землях места для них не было. Это все мне вразекарцеры разъяснили, у них мозги вправлять дело хорошо поставлено. Ну, а как сокровище в Смоленск могло попасть, я и сам догадался. Зачем нам столько пороху? Для войны. И золото оно тоже — для войны. Для нее, проклятущей, золото — что второй порох. Вроде должен ты помнить, как обозы, что из Москвы и Тулы шли, охраняли. Ну что твой царский поезд! А в тех бочках что было — порох или еще что, никому пононе не ведомо!

Зобов еще махнул, взял кусочек вяленой рыбки, понюхал, положил назад. Дедюшин снова сглотнул.

— Раздобыли братья и план этот, с рыцарем и красным крестом, — продолжал «хозяин Смоленска». — Кто его рисовал, не знаю. Вроде у Федора Савельича, городостройца, в подручных итальянцы какие-то ходили. Может, кто из них. А может, и в Москве кто с чертежа крепости срисовал. Не знаю. В общем, решили вразе… ну, эти, что постараются тот клад отыскать. Но не верили друг другу бусурмане. Измыслили план на четыре части поделить, чтоб каждый из четверых собиравшихся на поиски только одну у себя имел. Встретятся, мол, и вместе все части соберут. А чтоб не возить открыто эти пергаменты, придумали хитрость: заказали одному германскому оружейных дел мастеру сделать четыре пистоля одинаковых, да в их рукоятках — тайники. Туда и спрятали карты свои.

— А дальше? — жадно спросил Дедюшин.

— А дальше у них все криво-косо пошло! — пьяно хохотнул Зобов. Язык у него явно развязался — хотелось с пьяных глаз поделиться тем, что давно скрывал ото всех. — Один оказался во Франции, там его на поединке закололи. Умирать он не хотел, потому пообещал дорого заплатить лекарю за исцеление. Тот выведал у него, чем платить собирается, пообещал вылечить, да так вылечил, что розекра… тьфу, язык сломаешь… вразекарцер разом Богу душу отдал. Ну, этого лекаря братья разыскали, правда, далеко не сразу, а как разыскали и за товарища расплатились, пистоль отдали инженеру аглицкому, тому самому, что ныне у воеводы в подвале сидит.

Другой разе… ну, ты понял… в Швецию попал, на службу к тамошнему королю. При его дворе умер и королю свой пистоль на прощание подарил, поведав, что в нем таится. Король был нашим Сигизмундом — ране, сам знаешь, ему и Швеция и Польша с Литвой принадлежали, это теперь он обеднял. Вот так Сигизмунд тем куском карты и завладел.

Третий пистоль тот мой знакомый, что все это рассказал, отдал мне — сам тоже Богу душу отдал…

— С твоей помощью? — вновь перебил купца Дедюшин.

— Твое какое дело? — фыркнул, брызнув слюной, Зобов. — Хотя бы и с моей… Устал я, Андрюшка. Ой как устал! От всего устал. Ну их всех к лешему — и клад этот, и Шеина проклятого, и поляков с их Сигизмундом. Покоя хочу… А свою часть карты я тогда же в приказ кремлевский снес — что ж я, не православный что ли? Еще просить, чтоб взяли, пришлось.

— Но для себя-то срисовал?

В ответ этот вопрос Зобов зыркнул мрачно.

— Вы, слуги государевы, все же нас, людей торгового дела, много дурее. Сказал уж, что она у меня — была!

— Прости, Никита Прокопьич… Подзапутался. А где ж четвертая часть? — Дедюшин все сильнее волновался, но еще владел собой.

Зобов хохотнул, явно наслаждаясь его нетерпением.

— Ты водочки-то выпей, выпей, Андрейка. А то ишь какой дерганый весь!

— У тебя ж рюмка одна.

— А ты из моей. Али брезгуешь? Пей, сопляк. Или боле ни слова не скажу. И можешь тут хоть измахаться своим пистоликом.

Дедюшин помедлил… но все же налил себе в Зобовскую стопку чуть-чуть и опрокинул в рот. И жадно заел рыбкой. Стерлядь!

— Вот так, — похвально кивнул Зобов. — Тогда расскажу, так и быть. А с четвертой-то частью, Андрейко, загвоздка вышла, вишь ты. Тот брат, ну, то есть, орденский посланец, у коего четвертая часть была, в Германии так и помер. И имущество его продали. И куда тот пистоль делся, неведомо. Как-то на нашем базаре увидал я ножик с таким же, как на тех пистолях клеймом, купил, а потом еще выведал, откуда он у нас в Смоленске взялся.

— А что за клеймо?

Андрей спросил это как мог равнодушнее, но голос его слегка дрогнул. Память подсказывала что-то недавно виденное. Что-то, чему он не придал тогда значения…

Однако Зобов был уже основательно пьян и ничего не заметил.

— Клеймо мастера оружейного, — с удовольствием выложил он. — Буквицы две. Одна-то понятная: «М». А вторая чудная: на «Р» походит, да будто петелька верхняя не дорисована. «Ф» по-немецки. Но тебе-то что до этого клейма? Это вон Лаврушка-покойник оченно из-за буковок этих переживал, как мы ножик мной на базаре купленый в теле гонца московского ему подсунули. Пусть, мол, малость голову поломает. А он, вишь, псина гончий, все рыскал, вынюхивал, всех на подозрении держал… Дурень… И обидчика твоего подозревал, и друга его германского… А как еще? Улика!

MF. Все сошлось.

Дедюшин аж содрогнулся внутренне, представив, как близок он был к обладанию сокровищем, но даже не подозревал об этом.

— Значит, вторым после себя меня сделаешь? Знатным воеводой при поляках буду? — улыбнувшись, спросил Андрей.

— Как Бог свят! — воскликнул купец, отирая рукавом кафтана пот с лица и с лысины. — Выведешь к Сигизмунду, я тебя первым моим другом выставлю. Помощником объявлю. Ведомо мне, ты и слабые места в стенах городских лучше других знаешь. Строительство ты видел. Сам, можно сказать, поучаствовал и, может, на нем чего отпилил… Было? А? Знаю… Чую… Что глазенки-то отвел? Это воеводу-дурака обманешь, а купца не обманешь… Верно — отпилил! Ну ничего, скоро все кончится, Андрейка!

Сказав это, Зобов допустил вполне объяснимую, но непростительную ошибку. Встал, кряхтя, направился к своему кабинету, держа в руках шкатулку. И сразу не понял, что так сильно и так больно ударило его в спину. Сердце у него и прежде покалывало, и одна-единственная мысль успела промелькнуть в сознании: «Надо же… Как колет-то… Не помереть бы от этого сердца, теперь, когда я почти что царь Смоленский…»

Упал он лицом вниз, так, что рукоять кинжала осталась вертикально торчать над ним. Из рукава кафтана у купца вывалился с глухим ударом об пол кистень.

— Фу-у! — выдохнул Андрей. — А ведь едва было не выпалил. Выстрел-то слуги бы услыхали. Ну, Никита Прокопич, всех мудрее ты себя мнил… А хмель-щеголек поводит без сапог.

Но, сказав так, он не стал пятиться к двери. И не бросился прочь с места преступления.

Он подошел к столу и набросился на остатки вяленой рыбы.

Крыса

(1611. Июнь)

О разноцветные стеклышки наглухо запертого, несмотря на жару, окна с жужжанием билась муха. Красные, зеленые, желтые пятна солнечного цвета лежали на опрокинувшемся на спину трупе. Рядом валялся выпавший из рукава кистень. Михаил Шеин стоял над телом купца и разглядывал две, словно нарочно оставленные на столе бумаги: перечень съестных припасов, что еще хранились в закромах Зобова, и письмо польскому королю, где сообщалось о его, воеводы, намерении сжечь наутро смоленский посад.

— То и другое одной рукой писано, — сказал он, усмехнувшись. — Знать, Никиты Прокопьевича рукой… А ведь никто на него и подумать не мог, ни я, ни даже Лаврентий — какой же он предатель, если супротив меня всегда открыто выступал, никаких тайных замыслов вроде не имел? Даже, вон, о запасах своих говорил не стыдясь, что едой с голодными не делится! Весь открыт, весь будто на ладони… Злился я на него, но в тайной измене никак заподозрить не мог…

— Михайло Борисович!

На пороге горницы толпились стрельцы.

— Проверили мы подвал. Ход здесь был, похоже, вел за Стену. Но обвалился. А под воеводскую избу пролезть можно.

Шеин беззвучно выругался.

— Шастала крыса под самым носом… А мы на кого только ни думали! Надо ж было мне умом тронуться — помыслить, что Лаврентий меня предает!

— Ну, в этом, положим, я виноват, — мрачно проговорил Григорий.

— А ты с меня на себя не перекладывай! — в сердцах воскликнул Михаил. — Ты Лаврушку не знал почти. Но я-то, я!

— И ведь Лаврентий, умирая, пытался имя назвать! Нам показалось, что он сказал «оба». Мы гадали, значит ли это, что крысы у нас две, либо что еще? А сказал-то он не «оба», а «Зобов»!

— Эх, нет Лаврентия! Тот, кто убил Зобова, бумаги на столе оставил, словно бы подсказал нам: вот он, предатель. Сейчас бы Лаврушка мой лысину потер, да что-нибудь и высказал… Неужто Климка осерчал за что и своего покровителя порешил? Больше ему прятаться было и негде. Домашних Зобова допрашивали?

Григорий махнул рукой.

— С этого и начали. Но жена его умерла с неделю назад… говорят, странно как-то умерла. Сыновей он давно, еще до осады, в Нижний отправил по своим торговым делам. Еще у него дочь есть замужняя, в Москве живет. Здесь осталась младшая, но ей и пяти не сравнялось, она-то точно ничего не знает. Но про то, что у Зобова жил какой-то стрелец и что он сюда раненный притащился, двое из слуг рассказали. Где он теперь, не знают.

— А откуда взялось письмо про посад — ведь почитай два года где-то пролежало? — вопрошал сам себя Шеин.

Григорий пожал плечами:

— Нет, без Лаврентия мы что котята слепые. Даже непонятно, с какого конца браться.

В дверях появился Фриц. Он тоже осматривал дом, но снаружи, пытаясь обнаружить какие следы. Однако вернулся немец с пустыми руками.

— Стой-ка! — Михаил, стремительно шагнул к раскрытому кабинету, на верхней крышке которого стояла плоская резная шкатулка. — А ну-ка, что там?

Он взял ларчик, из замка которого торчала головка ключа. Поворачивать ключ не понадобилось — шкатулка оказалась открыта. И пуста.

— Для чего бы купцу понадобилось держать на запоре, да еще в этом мудреном ларе, пустую шкатулку? Значит, из нее что-то взяли. Что?

Подойдя к кабинету, Шеин оказался около окна. Он смахнул капли пота со лба и, шумно выдохнув, распахнул створки окон, словно красиво сотканные из разноцветных стеклышек.

— Глядь как распогодилось-то… Ни звука, ни ветерка… — Шеин стоял у окна, потирая рукой ослепленные ярким солнцем глаза. Выстрел грянул в абсолютной тишине словно удар кнутом. Михаил удивленно ахнул и, взмахнув правой рукой, рухнул навзничь.

Фриц одним прыжком подскочил к окну, вскинул пистоль и, как показалось Грише, просто пальнул куда-то в небо — не целясь. На самом деле он отлично прицелился. Человеческая фигура, темневшая на кромке крыши соседнего терема, саженях всего в пятнадцати, качнулась, нелепо замахала руками и полетела вниз.

— Ты что наделал? — вскрикнул Григорий. — Он нам живой был нужен!

— Он и есть еще живой! — отозвался Фриц и ринулся к двери. — Стрельцы, ви смотреть, что с воевода!

— Я целил в живот или ниже и попал, — объяснил Фриц на бегу. — Там, внизу — земля, невысоко. Если Климка умудрился свернуть себе шею, у него просто неудачный день.

Они действительно нашли стрелка живым. Пуля Фрица пробила ему левую ногу на уровне паха. Бежать он не мог, но все пытался уползти. Соседние дома большей частью опустели, жившие здесь посадские умерли, многие из домишек уже стали разбирать на дрова, и убийца надеялся укрыться среди развалин.

Разряженная пищаль валялась невдалеке, но в руках у Клима Сошникова (оба не сомневались — это он) был пистоль. Фриц толкнул друга на землю, зная, как любит Гриша соваться под любую пулю. Пуля свистнула возле головы Майера.

— Что, руки дрожьят? — Фриц налетел на стрелка, вырвал оружие и пинком швырнул того лицом вниз. — На этот раз ти стрелять плёхо!

— Ничё! — стрелок поднял измазанное землей лицо и осклабился, хотя даже сквозь густую бороду было видно, что губы у него дрожат. — В воеводу я попал. Некому больше тут командовать. Это ему за Никиту Прокопьевича!

— Ты есть дурак, — спокойно возразил Майер. — Твой хозяин убиваль совсем не воевода.

И тотчас Фрицу пришлось перехватить руку Григория со шпагой. То, что перед ним — убийца Катерины, затмило разум.

— Ты сам говорил, что он нужен нам живым! — пальцы немца, точно каменные, стиснули запястье Колдырева. — А раз так — терпи.

Узнав об убийстве Зобова, Санька отпросился со Стены. Начальнику стражи ж самому хотелось узнать, что же такое приключилось в тереме городского толстосума.

Но едва Санька слетел по веревке на землю, его окликнули.

— Слышь-ко, ты Санька, что ль? — Запыхавшийся мужик был вроде ему знаком. — Тебя Варька-стрельчиха везде ищет. Аж взволновалась вся — видать, крепко ты ей нужен. А мое дело — передать.

Он сразу же подумал, что смерть зловредного купчины не так уж важна для него, и припустился в другую сторону крепости. И был почти уж у заветной баньки, когда из-за угла терема вдруг показалась Варя.

Такой Санька еще никогда ее не видел: вся встрепанная, с пунцовыми пятнами на щеках, с дико сверкающими глазами, она бежала, подхватив полы сарафана и рубахи, так, что босые ноги были видны чуть не до колен. Платок свалился с головы женщины, пряди полураспустившейся косы падали ей на грудь и на спину.

— Не ходи сюда, Саша! — отчаянно закричала Варвара. — Не ходи! Прочь ступай!

Остолбенев, Санька на миг и впрямь застыл на месте, но тотчас сорвался и побежал к ней еще скорее, всем существом ощущая, что ей грозит опасность.

И сразу увидал — какая. Следом за женщиной показался Андрей Дедюшин. Его лицо, всегда спокойное и красивое, теперь было искажено яростью.

— Стой, Варька! — ревел он. — Стой! Клянусь, я выстрелю!

В руке Андрея был зажат пистоль. Саньке показалось, что целит он не в Варю, а в него, но это паренька не остановило.

— Уходи! — задыхаясь, выкрикнула Варя. — Я не звала тебя, не верь! Это… это он мужику меда дал и велел тебе сказать, будто ко мне идти надо… Он убьет тебя, Сашенька! Беги!

И силы оставили Варвару. Она оступилась, пошатнулась, с трудом устояв на ногах. Поняв, что не успеет, не добежит, вдруг развернулась навстречу своему преследователю.

— Не стреляй, Андрей. Он сам тебе все отдаст, если я попрошу. Не бери грех на душу.

Дедюшин с разгона едва не налетел на нее, левой рукой сгреб в охапку, ухватил за косу.

— Стой, малой! — хрипло, с трудом, выдохнул он, обращаясь к Саньке. — Ты мне не нужен, не трону. Мне пистолик твой нужен. Только он.

— Отпусти Варю! — с мужской твердостью сказал Санька.

Андрей усмехнулся:

— Отпущу. Она мне тоже не нужна. Я её, дуру, желал богатой сделать, в золоте и шелках купать, а она, вишь, не хочет. Ну так подыхайте вместе, коли вам охота… Давай меняться: ты мне свой пистоль, а я тебе — Варьку.

— Ты умом повредился, боярин? На что тебе мой пистоль?

— Нужен. Не отдашь, я ее пристрелю.

Санька перевел дыхание.

— Отдам. Но сперва отпусти.

— Сначала брось пистоль. И забирай эту… с потрохами!

Темное дуло было возле Вариной головы. Санька кинул свое заветное оружие в пыль почти под ноги Дедюшину.

Андрей, хохотнув, швырнул женщину вперед и бросился к пистолю. Варя от толчка упала на колени, оперлась, поднимаясь на руку, другой рукой отчаянно махнув мальчику:

— Да уходи же ты, Саша Уходи! Скорее!

Но он, напротив, сделал к ней шаг. Потом другой.

Дедюшин, завладев пистолем, жадно глянул на рукоять — вот оно, заветное клеймо, которое он приметил в прошлый раз! И снова нацелил свой пистоль на Саньку:

— Ну, спасибо, парень. Теперь я, наконец, свободен… Только мне вовсе не нужно, чтобы ты щас сбежал к воеводе и донес на меня. Бегаешь ты проворно, я знаю!

И он нажал на спусковой крючок.

Взведенное мощной пружиной колесико под полкой с пороховой мякотью начало бешено вращаться, а сверху по полке ударил курок. Зубцы колесика врезались в кусочек пирита, зажатого в рычаге, вылетели искры, порох на полке вспыхнул, и через запальное отверстие пламя подожгло заряд внутри. Выстрел из оружия с колесцовым замком занимал лишь долю мгновение, а от Дедюшина до Саньки было не более восьми шагов. Промахнуться трудно… Но в этот миг Варвара, неизвестно как успев вскочить, с криком кинулась между ними.

— Ва-а-а-ря!

Санька успел подхватить ее, но не смог удержать. Тяжелея, она обвисла в кольце его рук и стала сползать на землю.

— Варя…

Санька больше не видел Дедюшина, не смотрел на него, не ощущал опасности. Ему было все равно.

Меж тем Андрей быстро вскинул и второй — добытый пистоль. Но тут перед его лицом метнулось что-то белое. Хищно растопыренные лапы с острыми когтями были направлены прямо ему в глаза. И вторая пуля ушла в небо.

Охваченный непонятным, отчаянным ужасом, Дедюшин кинулся со всех ног к ближайшим городским воротам.

— Варя! Варя! — повторял Санька, опускаясь на колени, чтобы легче было держать Варвару. — Варюшка, свет мой ясный, держись! Сейчас… сейчас я тебя к Наташке дотащу… Слышь, Варь, она тебя враз вылечит! Варечка!

Женщина приоткрыла веки. Глаза ее были по-прежнему совершенно черны, но при этом и незнакомо ясны, словно непрошенное чаровство навсегда ушло из ее души.

— Сашенька… — она попыталась и не смогла поднять руку, чтобы провести по его волосам. — Спасибо тебе… Ты… воеводе скажи: это Андрей нанял стрелка, чтоб Катю убить. Я давно догадывалась, а нынче он сам признался. А в пистоле том, в ручке — бумага какая-то… чтоб клад найти. Он теперь к полякам побежал. Передай Михайле Борисовичу.

— Варя, не надо говорить, молчи! Мы… мы с тобой знаешь, как жить будем! Я все для тебя сделаю. Я тебя люблю. Как есть люблю!

— Знаю. До тебя меня никто не любил и уж не будет любить. А ты… ты долго проживешь.

— Вместе долго проживем. Варя, я тебе помирать запрещаю! Гляди на меня! В глаза гляди!

Она смотрела ему в глаза, не отрываясь, но ее взгляд словно прошел сквозь лицо мальчика, устремляясь куда-то в беспредельную высоту. Тело стало тяжелее, руки упали на землю. Санька, не веря, смотрел, как бежит из уголка ее рта узкая багровая полоска. Как тогда у Катерины…

Сильная рука легла Санька за плечо, встряхнула. Сквозь непонятную пелену он различил лицо Григория.

— Где он, Сашка?! Дедюшин где?

— К воротам побежал! Гриша, это он убил Катю! И… Варю.

— Я знаю!

Больше не тратя времени на слова, Колдырев ринулся по улице.

Створка ворот была приоткрыта. Караульный, почти мальчик, лет шестнадцати, по виду — из дворян, лежал, привалившись спиной к стене. У него было перерезано горло.

— Крыса!!!

Григорий подхватил выроненную караульным пищаль и выскочил из ворот. Фигура бегущего была не так далеко, примерно в трех десятках саженей. Григорий еще мог его догнать. Он бросился следом, но тут из-за польских укреплений вылетел конный разъезд. Было слышно, как трещат перья на крыльях у них за кирасами.

Колдырев заставил себя остановиться на уровне последней линии срубов с землей. Опустился на одно колено, чтобы лучше прицелиться, положил пищаль на край сруба, выровнял дыхание, прищурился… Ах, почему с ним нет Фрица?

Грянул выстрел, но разъезд уже окружал беглеца. Зашатался в седле один из поляков. Верховые развернулись, принялись стрелять в ответ. Пули выбивали щепу из бревен.

Колдырев брел к Стене, волоча пищаль за собой…

— Упустил я его, воевода, моя вина… — Гриша, потупясь, растирал по лицу пот, перемешанный с пороховой гарью, и, казалось, сосредоточенно рассматривал сапоги воеводы.

Но, казалось, ни Шеин, ни стоящий в шаге за ним у окна терема Фриц совсем не были удручены.

— Не скажи. Не уйдет он от Смоленска, Гриша. Знаю: не уйдет. Либо Сигизмунд с ним золотом поделится, либо он сам у Сигизмунда часть того золота украдет. А только крыса снова сюда пожалует.

Сказав это, воевода побледнел еще сильнее и, как ни старался, вынужден был опереться на вовремя подставленную руку Майера.

— Прости, Фрицушка. Пошатнуло. Как сильно бьет пуля-то!

— Хорошо, что он целиль в грудь, — заметил Фриц. — Быль бы я на его место, я бы стреляль в голёву… Но ты обещаль мне показывать твой кираса, воевода.

Шеин, усмехнувшись, распахнул кафтан. Под ним блеснул юшман — из крупных пластин стали, скреплённых кольцами, поверх кожаной основы. Пластины, будто чешуя, внахлест находили краем одна на другую, надежно прикрывая грудь. Одна пластина на уровне сердца напоминала теперь чашу цветка, выгибаясь краями наружу.

— Этот панцирь в четыре раза прочнее кольчуги и во много раз надежнее обычного зерцала, — сказал Михаил, заметив уважительный взгляд Фрица. — Московские мастера по особому моему заказу делали. Нравится?

— О, да! — воскликнул Майер. — Я думаю, когда люди изобретут еще более сильный оружие, такой защита будут носить многие.

Михаил, хмурясь, застегивал кафтан, порванный на груди.

— Думаешь, люди никогда не перестанут друг друга убивать? Так, что ли? — спросил он Майера.

— А разве можно думать, что они будут останавливаться? — сказал немец.

— Где Сошников? — хрипло спросил Григорий. Следом за воеводой из купеческого терема стрельцы вышли одни, без зобовского стрелка. — Идти не может, что ли?

— И уже не сможет, — Шеин положил руку на рукоять сабли. — Жаль было марать государев подарок, да пришлось. Не хотелось, чтоб и минуту лишнюю дышал, гад. Сказать он все сказал, так что тащить его в подвалы нужды не было. Серчаешь, что не дал тебе самому?

Колдырев покачал головой:

— Здесь у нас с тобой равные права, Миша… Идти-то помочь?

Ответом был гневный взгляд воеводы.

— Я не младенец, сам ходить умею. Ступай лучше посты проверь. Надо думать, недолго ждать осталось. Дедюшин знает, в каких местах стены всего слабее. А отбить штурм, если им удастся прошибить стену… Слишком нас мало. Надо готовиться. Фриц, слышишь?

— Мы готовы, — спокойно ответил немец. — Мои люди, все, кто остались, и я.

— Я тоже готов! — Колдырев казался таким же невозмутимым, как его друг. — Идем, Фриц. Там, на улице, Сашка остался. Дедюшин его Варвару застрелил.

— Сука! — впервые в жизни Майер выругался сочным русским словцом. — Надо помогать хоронить.

И добавил, почему-то глянув на вечернее небо, подернутое пеленой облаков:

— Пока у нас еще есть время.

Пан Анджей

(1611. Июнь)

Андрея Дедюшина привели к королю сразу же. В немногих словах перебежчик сообщил его величеству, что верный сторонник поляков Никита Зобов был разоблачен воеводой и погиб, но ему, Дедюшину, не только удалось сохранить три части карты, но и, рискуя собой, добыть четвертую. Вот здесь, в рукояти пистолета германской работы, — загадочная четвертая часть, которую считали потерянной даже братья-розенкрейцеры.

— Сокровища по праву принадлежат вам, ваше величество, — поклонился, закончив свой рассказ Дедюшин, и добавил: — Хотя я все же надеюсь получить свою малую толику за то, что ради доставки этой карты вашему величеству множество раз рисковал жизнью.

— Не сомневайся, получишь, — Сигизмунд не верил в свою удачу: заветное сокровище само приплыло в руки. — Ты получишь щедрую награду. Как тебя зовут? Дедюшко?

— Пускай так, — польское имя вдруг развеселило Андрея. Он улыбнулся. — Я давно ушел бы к вам, ваше величество, но надо было заполучить для вас карту целиком. И еще: я знаю, в каком месте Стена стала очень непрочной. На востоке начали оползать края оврага, кладка фундамента обнажилась. Об этом знает и воевода — он прикажет всеми оставшимися силами оборонять именно это место… Но! Есть и еще один слабый участок с западной стороны. Там, во-первых, при обстреле выломался изнутри большой кусок кладки. А во-вторых, когда был взорван подземный ход, снизу пошли трещины. Если бить ядрами, появится брешь. Шеин наверняка прикажет перекинуть из резерва и со стен всех оставшихся людей туда. Вот тогда и следует неожиданно подорвать Стену еще с одной — с третьей стороны. Я покажу это место на карте, это на севере, возле Крылошевских ворот. Дело в том, что когда еще только шло строительство… Впрочем, неважно. Только я один знаю, в каком месте после взрыва стена не выдержит — и сразу образуется широкий проход. Только не жалейте пороха, мой король.

— Недурственно, с трех сторон атака — с двойным обманом — это новое слово в военной тактике… эй, писарь, ты записал? И пометь время — когда мне пришла в голову эта блестящая осадная задумка! — его величество едва удерживался, чтобы не вскочить с кресла. — А гарнизон Шеина? Что там с гарнизоном?

Улыбка предателя сделалась еще шире:

— Его больше нет, мой король! На всю Стену — человек двести. В крепости голод. Многие больны. Войдя в город, вы не встретите сопротивления, ваше величество!

— Мы! — Сигизмунд наклонился с кресла к Андрею, так и стоявшему перед ним на коленях (Дедюшин преклонил их, едва войдя в домик короля), и весело потрепал того по плечу. — Мы, мой верный Дедюшко! Я назначаю тебя командовать в день штурма одним из лучших моих отрядов.

Дедюшин опешил.

— Но… Я не военный, ваше величество!

Короля позабавил испуг в глазах предателя. Что ж, если останется в живых, можно подумать, что с ним делать. Еще, кстати, надо узнать, кто выдал воеводе Зобова. Не этот ли самый Дедюшко? С другой стороны, ну выдал и выдал — одним претендентом на королевскую милость меньше. А то эти русские уже воображают себя на высоких должностях — бургомистрами, гетманами, комендантами… Думают, будто в новой России король доверит важные места кому-то, кроме шляхты! К тому же, раз предали своих, чужих предадут и подавно. Хм, это мы тоже запишем. Попозже, — про себя подумал король.

— Ну и что из того, что ты не военный? — покровительственно улыбнулся Сигизмунд. — Ты доказал, что в тебе течет кровь рыцаря — ты отважен, умен, предприимчив. Значит, можешь проявить себя и в бою. Тебе дадут лучшие доспехи, прекрасное оружие. И я уверен, что еще буду гордиться тобой, еще присвою тебе офицерское звание… А если ты погибнешь в бою, тебя предадут земле со всеми воинскими почестями. Подумай, как это прекрасно! Твой гроб несут, укрытый бело-красным флагом…[120] звучит печальная музыка рожка… солдаты дают залп… И вот уже застучали комья земли о крышку гроба, но ты этого не слышишь, потому что отдал свою маленькую жизнь в бою за своего короля! — Сигизмунд с трудом сдерживал смех, глядя на перекосившееся лицо Андрея.

— Карту сюда! — крикнул король адъютанту. — Я с нетерпением жду, когда ты, мой верный Дедюшко, покажешь, где именно ты поведешь войска на штурм.

— Но разве польские воины станут подчиняться мне?

— Как же не станут, если я им прикажу? Эй, да неужто ты трусишь? Ты — трус?

Дедюшин, вспыхнув, вскочил с колен.

— Трус? Ваше величество, вы сами видите, я всего за день сделал для вас больше, чем ваш человек за два года!.. Вернее говоря — ваши люди, Зобов ведь был не один, так? И что же? Когда у него не вышло с пороховыми погребами, он тут же и отступился. Поручи вы это мне, я бы справился!

— Возможно, — Сигизмунд едва сумел скрыть брезгливую гримасу. — Но я сам приказал больше не трогать погреба: мы израсходовали здесь столько пороха, что нам его уже не хватает. Однако о чем мы спорим… да и как вообще ты смеешь спорить со своим королем, Дедюшко? Если я сказал, что ты будешь во главе отряда, то и будешь! Это великая честь, так, пан Новодворский? — король насмешливо обернулся. — Кстати, вы, кавалер, тоже пойдете на штурм в передовом отряде… вместе с паном Дедюшко. Рядом с нашим русским героем всегда должен быть надежный польский офицер, согласны?

Андрей поклонился.

Новодворский вздохнул: будь прокляты эти арабские шахматы во веки веков! Сигизмунд довольно улыбнулся.

— Отлично. Значит, завтра все решится. И даю слово короля: когда я возьму этот проклятый город, никого в нем не пощажу! Проклятые еретики будут вырезаны все, до последнего человека! Тебе, Дедюшко, ведь никого там не жаль? Если хочешь для кого-то испросить пощады, то говори сейчас: ради тебя я готов проявить милосердие.

— Нет, — тихо ответил Андрей. — Теперь мне там жалеть некого.

Победа. (1611. Июнь)

— Отчего, отче, он это сделал? Отчего? Золото там какое-то… Из-за него душу свою губить?!

Санька присел на ступенях рядом с отшельником Савватием. Лестница вела на Соборную горку. Они ждали, когда начнется служба, чтобы в числе первых быть возле алтаря и в числе первых подойти к причастию. Оба понимали, что могут не успеть: если поляки пойдут на приступ, придется отправиться на Стену, не приняв Святых Даров.[121]

Раннюю литургию владыка в этот день перенес на час раньше, именно потому, что причастники иначе могли не успеть к Чаше. Ну что же — в конце концов, они пойдут сражаться, просто получив благословение. Прихожане, что заполнят храм, расступятся и пропустят воинов.

Как обычно, перед рассветом умолкли птицы. В городе птиц совсем не осталось: поймали силками и съели. Но за Стеной в кустах у Днепра ночами разливались соловьи.

— Отчего, спрашиваешь, Андрей крысой стал? — отец Савватий положил руку на плечо Саньке и, наклонясь, заглянул ему в глаза.

— Ну, те двое, что самыми первыми перебежали? У которых отец потом со стены кинулся? Они — ясно, что просто со страху. Голову потеряли. А он-то! Нешто душа не дороже золота?

Старик покачал головой.

— Так ведь он, Александр, думает, что в Бога не верит! И в душу не верит. На самом-то деле душа всегда знает, Кто ее нам дал. Вот она и мешает ему. Вот он и продал ее лукавому. Думал, что тогда мешать перестанет.

— Как же можно в Бога не верить?

— Да так вот, — грустно улыбнулся Савватий. — Это тогда случается, когда человек начинает думать, будто он всех умнее, будто все уже знает и все понимает. Книжек начитается — а их много нынче развелось, как станки печатные придумали. Всякие есть книжки — знаю, как иные из них искушают. Внушают нам, сирым и убогим, что мы, люди, творенья самые мудрые и великие. А ведь кто мы есть? Дети малые. Когда человек запрет Бога преступил да раньше положенного вкусил от Древа познания, он же еще и самой крошечки знаний не обрел! А куда ж великое познавать, коли малого не ведаешь? Утратил человек Рай, в мир попав сущим младенцем. А младенец, если его отец либо мать за ручонку не держат да по дорожке не ведут, много ли пройдет? Господь — наш Отец. Церковь — наша мать. Вот они нас и оберегают, и ведут среди буйного мира, помогая свою дорожку найти. Ну, а как бес искусит? А бес-то знает, кто на что попадется. Чаще всего на гордыню ловит: ты, мол, самый умный, самый лучший. На вот, книжку почитай, еще умнее станешь. Хватит Церкви слушаться: попы — толоконные лбы, они всего только люди, сами не умней нашего. И среди них тоже грешников много! Разве не так? Так! Человек-то, дитя малое, судит по себе: раз в Церкви нестроения есть, раз попы — такие же грешники, так, стало быть, чего нам ее слушаться? Ума ведь нет, чтоб понять: если у матери от работы руки загрубели, одежонка поизносилась, на лице морщины появились, так она все равно тебе, дураку, мать, никто ее не заменит. И того, что она тебе дать может, ни в каких книжках не вычитаешь. А Отец как же? А Отца, учат те книжки, вообще, может статься, нету! Кто Его видал? Ты видал? А сосед твой? Ну так и к чему в Него верить?.. Еще рассказывают, что в иных землях по-иному верят, и там тоже свои чудеса творятся, тоже великие мудрецы есть, хоть и не христианские. А может, лучше верить, как там? Как выгоднее?

— Но нет же истины, кроме как во Христе! — едва ли не с гневом воскликнул Санька.

— То-то. Это ты знаешь, потому что душа у тебя не замутнена, не замарана. Ты не себя превыше ставишь, а Бога. Господь сказал: «Будьте как дети».

— Значит, если я вырасту?..

Санька спросил с таким испугом, что инок улыбнулся.

— Да нет. Он же не сказал: «Будьте детьми», Он сказал: «как дети». То есть, и взрослый может душу сохранить, чистой оставить.

— А книжек, стало быть, читать нельзя?

— Что ты! Наоборот, нужно. И не только святые, а многие другие. Если помнить, что писали все это люди, такие же младенцы беспомощные, как и мы. Читать, узнавать, что тебе интересно… но учиться главной истине — не у них, а у своих Отца и Матери. А то, вишь ты, решает человек сам, во что ему верить, как молиться. Думает, вот я выше всех буду, в небо взлечу! Нет, чтоб глядеть: как лоб-то не разбить, как в бездну не рухнуть.

Санька не понял и половины того, о чем потом рассказывал Савватий, — он понятия не имел ни о ереси жидовствующих, ни о лютеровой европской ереси. Отец Савватий повествовал о жестокой духовной брани, которую, оказывается, давно уже приходилось вести Святой Руси с тайными врагами. И война эта была столь же страшна, как и та, которую они вели сейчас с врагами явными.

— Бредут дети малые, неразумные, ищут то, что давно найдено, спотыкаются и падают. И каждый твердит: «Я всех мудрее! Я сам решу, во что верить, и как молиться. А не захочу, так и вовсе молиться не стану!» Вот и Андрей этот: ведь все у него было! Одного не удержал: любушку свою. Не по нему оказалась. Так на весь свет осерчал, а пуще всех — на Господа, в которого думает, что не верит! А бес — хвать! И взял его, будто лисица куренка. И пошло…

Вставал ранний июньский рассвет. Гулко запел колокол Мономахова Успенского собора, возвещая раннюю литургию. С разных концов потянулись, подходили люди — стрельцы и ополченцы. Все шли с оружием, но аккуратно складывали его у подножия Соборной горки и, крестясь, поднимались к храму.

— Пойдем-ка, Александр, и мы, — старец Савватий поднялся, как обычно, со странной для его лет легкостью, появившейся, едва распрямилась его много лет согбенная спина. — Надобно причаститься, если Господь нас, грешников, допустит до Святых Своих Таинств.

Служба в тринадцатый день июня подходила к концу, когда снаружи донесся громовой удар.

— На западе! У Копытенских ворот! — закричал стрелецкий сотник и ринулся из храма, не отдавая никаких приказов, зная, что стрельцы и ополченцы и без того тут же устремятся за ним.

— Пушка! Это пушка бьет! — вскрикнул Санька.

— Ну, так и пойдем же с Богом, — почти весело воскликнул Савватий. — Слава Господу, причастились, так что бояться боле нечего!

Пушку поляки успели подтащить ночью, не без труда смогли нацелить на то самое место, что накануне указал королю Дедюшин, и, едва рассвело, начали обстрел. К кулеврине присоединились мортиры. Из Стены стали вываливаться большие куски кладки. Трещины, что шли снизу, расширились. Вот уже часть Стены стала проседать, рушиться, и в облаках порохового дыма, кирпичной пыли, разметанной ядрами земли, обозначился пролом. Он не был широк: больше, чем четверо в ряд в него пройти не могли.

Полковник Вейер, как обычно, брошенный королем на самый трудный участок и помнивший прошлый урок, теперь не спешил со штурмом. Ландскнехты организованно перестроились, встав в колонну по четыре, и молча и слаженно двинулись к пролому. Совсем рассвело, но уже в десятке шагов было ничего не разобрать — густые облака пыли и порохового дыма не оседали.

Возле пролома по другую сторону уже готовили встречу. Оборону этого участка возглавлял сам Шеин.

Не было с ним больше ни умного Горчакова, ни добродушного Безобразова, ни бесстрашного Довотчикова… Все погибли на Стене или умерли от ран.

Не было рядом никого из старого дворянского ополчения. Вроде никакими особыми подвигами дворяне себя в обороне не прославили, и приказы, случалось, выполняли не охотно, и на стену в караул заместо себя зимой слуг посылали… а вот, поди ж ты, все честно погибли, все.

Не было и логачевских соколят. И они все на Стене пали.

— Двадцать человек с пищалями — на земляной вал! Десять стреляют, десять перезаряжают! — скомандовал воевода остаткам той великолепной полусотни, что крошила вражескую конницу в первые дни смоленской обороны. — Остальные со мной. Стрелкам бить наверняка, мы будем вплотную к полякам.

— К немцам, — уточнил Фриц. — Это идут ландскнехты Вейера. Сигизмунд снова соваль их туда, где будет больше всего крофь. Майн готт…

— Жалко своих? — обернулся к нему Михаил.

— Это надо быльо меня спрашивать раньше, — почему-то резко ответил Майер.

Когда до пролома оставалось не более двух десятков шагов, протрубил горн, и ландскнехты бросились вперед. Огрызавшиеся с соседних башен пушечки не принесли им особого урона: выстрелы были слишком редки и неточны. Ряд за рядом пехота скрывалась в проломе Стены.

Стрелки с земляного вала старались бить наверняка, однако среди дыма и гари целиться было нелегко. Немцев, которые успевали взбежать на вал, встречали бердышами и саблями.

Шеин и его отряд дрались с тем сосредоточенным спокойствием, которое давно смущало противников. Крики, брань, проклятия были на войне обычным делом, к ним привыкли, их не замечали. А вот эта молчаливая невозмутимость пугала, казались проявлением некой особенной силы.

Пространство между валом и проломом было достаточно узким, и вот уже оно заполнилось телами мертвых и раненых, и тем, кто продолжал драться, приходилось ступать по этим телам, вскакивать на них, спотыкаться о вытянутые в кровавой грязи руки и ноги.

Но даже посреди отчаянной рубки, Михаил Шеин вдруг заметил: что-то не так… Похоже было, что с каждой новой атакой немцев их напор слабеет, хотя должно быть наоборот. Что ж, враг дрогнул? Да нет, на этих непохоже. Или?..

— Григорий, ко мне! — крикнул воевода.

— Здесь! — отозвался голос Колдырева где-то рядом.

— Они ведь не наступают! Они наступали только первые минуты, чтобы мы втянулись в схватку. Это хитрость! Они готовят наступление с другой стороны!

— Где? — коротко спросил Григорий.

— На востоке! Останови стрельцов из резерва, Григорий, что сейчас к нам идут — мы здесь и сами продержимся. Бери всех, кого сможешь, — и к Авраамиевским воротам!

— Слушаюсь!

— Стой! Фрица с его айнцвайками тоже возьми, он там будет нужнее. И еще: если поляки войдут в город им нельзя отдавать порох!

— Не бойся, Михаил Борисович, не отдадим!

Михаил посмотрел в лицо Колдырева и понял, что произошло невероятное: Григорий улыбался. По-настоящему, широко, как всегда бывало до гибели Катерины.

Григорий с Фрицем перехватили отряд в полсотни человек, последних защитников Смоленска, когда над восточным участком стены уже поднялись первые фигуры гусар, незаметно взобравшихся по лестницам. Оборона крепости строилась в этот день так же, как все эти два года. Основные силы располагались в центре и выдвигались на угрожаемые участки. Два года это себя оправдывало.

И тут земля задрожала. Новый, страшной силы взрыв громыхнул, как им показалось, прямо под ногами. Толчок многих швырнул на землю.

— На севере! — закричал Колдырев. — За мной! Быстро!

Участок Стены между круглой Крылошевской башней и Крылошевскими воротами, в том самом месте, которое указал польскому королю предатель, осел, открыв широкое пространство сразу в полсотни шагов.

Совсем юный, безбородый еще Андрюша Дедюшин прислан был сюда надзирать за строительством как раз этого участка. А потом прикупил себе деревеньку под Вязьмой и отстроил там ладный терем. Камин в тереме — да-да, камин в тереме — ему клали мастера, выписанные из самой Колывани. Было это десять лет назад. Целую вечность назад.

И все равно устояла бы в этом несчастном месте Стена, если бы кавалер Новодворский не посвоевольничал и не забрал бы на ее подрыв все запасы пороха, что оставались в польских таборах. Всю ночь подвозили бочонки по Днепру на лодках и на подводах по суше. А с началом обстрела у западных Копытенских ворот польские и литовские солдаты бросились закладывать порох под Стену. И потом так же резво помчались от Стены прочь. Последним из трубы, по которой утекали в Днепр воды городских ручьев, выскочил сам Новодворский, на бегу затыкая уши…

Взметнулась туча красной кирпичной пыли, смешавшаяся с черным дымом. Все происходило у Григория прямо на глазах, прямо под ним, внизу, у реки. Он старался не думать, что сейчас творится на западной и восточной стороне стены. И думать было некогда. Из кровавого тумана со стороны Днепра возникли ряды польской пехоты. То были свежие, отборные части, приведенные под Смоленск литовским маршалом Дорогостайским, и опытные, уже не раз побывавшие в боях пехотинцы Мальтийского кавалера Новодворского.

Шеин, продолжавший битву на западе — у Копытенских ворот, слышал грохот, видел тучи пыли. Но ему некогда было оценивать положение: немцы вдруг удвоили натиск и полезли в пролом как бешеные.

А на севере, у Крылошевских ворот, со стороны Днепра, наступали густыми рядами не менее трех тысяч поляков. На их пути был только ничтожный отряд Григория. Враги, ошеломленные малочисленностью защитников поначалу даже притормозили. Их ряды в смятении словно отшатнулись от горстки безумцев, ринувшихся им навстречу с таким напором, словно были бессмертны… И теперь уже не у одного поляка мелькнула мысль: это, может, уже не люди? А призраки убитых смолян сражаются с ними?

Над гибнущим городом который час гудел большой колокол Мономахова собора.

Оглядевшись, Колдырев увидел, что рядом с ним остались полтора десятка стрельцов. Враги были со всех сторон.

— Саша! — закричал он, еще не видя мальчика, но зная, что тот, если жив, находится где-то поблизости. — Сашка, к воеводе! Скажи, отступать надо, к собору отступать! У Соборной горки и мы будем, кто уцелеет!

Подросток бросился выполнять приказание. Каким-то непостижимым образом он проскользнул мимо ворвавшихся в пролом польских верховых, шедших следом за пехотой. Один из пеших литовцев пытался преградить ему дорогу, но тут же отпрянул: белая птица, невесть откуда взявшись, смазала его крылом по лицу и закружилась над головой.

— Кыш! Кыш! — кричал литовец, отмахиваясь саблей.

Звуки боя еще слышались у Коломенской башни, но когда Санька к ней подобрался, здесь тоже стихло. Он стоял на земле под мощной стеной, впервые за долгое время не зная, что делать.

А башня была полна людей. Санька не знал, что в последний момент Шеин успел забрать сюда жену и детей и пока держался на верхней площадке. Сначала, чтобы мальчишкам было не страшно, показал им фокус: взял у Евдокии газовый платок, пустил его по воздуху, свистнул саблей — и платок опустился на кирпичи уже из двух половинок. Вот какая острая у папы сабля! Потом спустился и подменил стрельца на лестнице.

Самого воеводу смерть не страшила. В это утро он снова задавал себе вопрос, правильный ли выбор тогда, почти два года назад, он сделал? Поначалу он ждал подмоги, но уже давно, со времени гибели Миши Скопина, знал, что в конце концов крепость неминуемо падет. Смоляне подчинились и не изменили своему командиру. Но получалось, что за всех выбрал он. Имел ли он на это право? И если имел, то сам теперь не имеет права остаться в живых…

Пусть так. Но как быть с Евдокией, с мальчиками? Потребовать, чтобы те спустились к полякам и сдались? Да нет, вздор! Ляхи просто зарубят их, если он сам не сдастся вместе с ними… Почто они им? А если сдастся, он знал, его ждут самые жестокие пытки, на которые способны лучшие палачи Европы.

И вот он, на последнем рубеже, на самом верху башни. Положить царскую саблю к ногам поляка? Не скажи! Врагу он ее не отдаст…

…Санька, по-прежнему не зная что делать, прижался к внешней стороны стены около Коломенской башни. Бой наверху стих. Отрывочно звучали какие-то нерусские голоса, видно, кто-то уже давал команды раненым и пленным, но ни выстрелов, ни лязга металла… Внезапно наступившая в городе тишина казалась Саньке словно гробовой.

Сражение заканчивалось. Город пал.

Комок, вставший в горле, не давал дышать, но Санька знал, что слезы не прольются. Все, может, уже погибли, а он? Зачем только его отмолил Савватий?

— Александр!

Раздавшийся голос был ему странно знаком. Санька поднял голову. Ему почудилось, что на какой-то миг увидал он высокую фигуру Белого воина, которого видел до того во сне. Но видение растаяло, и лишь знакомый сокол метнувшись перед самым лицом, взвился к вершине башни.

Возле самых ног Саньки по выбитым из стены кирпичам лязгнул металл. Опустив глаза, он заметил, видно, упавшую откуда-то сверху, с верхней площадки Коломенской башни саблю. В серебряной рукояти кроваво пламенел рубин. Сабля вся была в крови.

Санька ошарашено подхватил царскую саблю, помотал головой вокруг, словно пытаясь понять, откуда еще она могла свалиться, прижал к себе, обтирая полой кафтана, запахнул за пазуху. Нет! Ее он боле не отдаст!

…Последние смоляне отступали к Соборной горке.

Колокол, ненадолго умолкший, вновь ударил, но это был уже не сполошный набат. Григорий понял: колокол возвещал о том, что заканчивается поздняя литургия, в алтаре совершилось таинство Евхаристии и сейчас причастники пойдут к Чаше Святых Даров. Что бы ни случилось, покуда храм стоит, покуда в нем есть кому служить, литургия будет продолжаться.

Когда-то очень давно отец сказал Григорию, что все храмы, даже разрушенные, даже сожженные врагами, все равно незримо пребывают на своих местах, и в день Страшного Суда восстанут из пепла. Ему тогда захотелось поспорить с отцом: а если на одном и том же месте было несколько храмов: скажем, один разрушался, строили другой? Какой именно восстанет в Царствии Небесном? Хорошо, что не спросил. Вот дурак-то был, Господи помилуй…

Мелькнула и еще одна мысль: зайти, причаститься. Утром-то не поспели. Саня вот поспел…

Но он шел не в храм, и отвлекаться было нельзя: надо исполнить еще одно дело.

Поляки рассеялись по городу и уже за оставшимися в живых смолянами не гонялись — ну их, никуда не денутся… а вот в уцелевших домах еще можно найти кое-кто ценное. И как можно быстрей.

— Фриц! — Григорий схватил друга за руку. — Фитиль есть?

— А то как же! — по-русски почти без акцента ответил Майер.

— Длинный?

— Ну да.

— Беги к восточному пороховому погребу. Там, верно, ляхов еще нет. Заложи фитиль, зажги и — вон оттуда! Я себе главный погреб оставляю — тот, что под Соборной горкой.

— Там никакого фитиля не хватит, чтоб тебе успеть выйти.

Голос немца чуть дрогнул.

— Поспеши, Фриц. Не до того сейчас.

В ответ раздалось самое виртуозное немецкое ругательство, какое Григорий слыхал в своей жизни. Он даже не сумел его полностью понять.

Замок на двери порохового погреба был еще цел, несколько человек стояли с бердышами наготове — в ожидании поляков, которые уже подступали к Соборной горке.

— Приказываю уходить! — скомандовал Григорий.

— Как же мы уйдем? Здесь же порох! — возмутился молоденький, не старше шестнадцати, паренек в висящем на тощих плечах стрелецком кафтане.

— Сейчас его не будет, — пообещал Колдырев. — Уходите, я сказал! И молитесь, чтоб собор стоял крепко…

Григорий сбил прикладом замок, проверил пищаль, осмотрел оставшийся кусок фитиля, щелкнув огнивом, поджег.

Ага, вот и поляки. Вовремя поспели, молодцы. Несколько вооруженных фигур выступило из дымки. У них за спиной угадывалась целая толпа врагов.

— Эй! — весело крикнул Григорий по-польски. — Сюда, сюда! Здесь — самый большой пороховой склад. Прикатим эти бочки королю, получим награду!

Выпачканные кровью и грязью доспехи — поди пойми, какие, чистая польская речь, — все это ввело в заблуждение разгоряченных битвой солдат. Они ринулись к складу.

Колдырев гостеприимно распахнул дверь подвала и, мысленно оценив число бегущих к нему ляхов, поднял голову к небу.

Вверху пороховые тучи почти рассеялись, первый раз за день показалось настоящее, яркое солнце.

И снова лицо Григория озарилось ясной, ликующей улыбкой.

— Ну вот! — радостно проговорил он. — А ты думала, это надолго?

Колдырев осенил себя крестным знамением и скрылся в подземелье.

Крест Мономахова Собора

(1611. Июнь)

Завоеватели хозяйничали в городе, потроша сундуки в мало-мальски богатых теремах, набивали мешки, ссорились, порой даже дрались из-за добычи. Тут и там возникали пожары — кто-то нарочно поджигал ограбленные дома, кто-то по неосторожности.

Однако командиру одного из передовых отрядов пехоты Анджею Дедюшко было приказано не отпускать ни одного солдата, покуда они, вместе с двумя литовскими полками маршала Дорогостайского, не захватят Соборную горку и не завладеют расположенным под нею главным пороховым складом. Поляки были недовольны. Вон сколько осталось не перебитых русскими немцев, пускай бы они работу и доделывали! Пришлось напомнить, что как раз их-то и ждет самая богатая добыча. Мономахов собор богат, там и золото, и серебро.

С криками и бранью поляки ворвались в храм и принялись рубить направо и налево, не глядя…

Никто не сопротивлялся, люди принимали смерть молча. Бежать было некуда. Стоны даже не заглушали пения, с которым по-прежнему шли к алтарю те, кто еще не причастились.

— Тело Христово примите! Источника блаженного вкусите! — пели люди и шли, и шли, скрестив на груди руки, не оборачиваясь.

Архиепископ Сергий, в праздничной белой ризе, стоял перед алтарем, держа в левой руке Чашу, в правой — золотую лжицу.[122]

— Причащается раба Божия Анна, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа! Причащается раб Божий Онисим, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа!

Голос архиепископа ни разу не дрогнул, когда он произносил имена. Люди целовали Чашу и отходили, все так же, скрестив руки на груди, со счастливыми лицами. Они шли навстречу своей смерти, но никто не выказывал страха.

Резня приближалась к алтарю. Убийцы рвались к архиепископу, но что-то мешало им быстро преодолеть последние сажени. То ли так густа была людская толпа возле самого алтаря? То ли пол под ногами стал скользким от крови, и это заставляло оступаться и спотыкаться?

Вот и последняя причастница, девочка лет десяти, в белом платке и светлом широком сарафане, приняла причастие, встав на цыпочки поцеловала Чашу, повернулась. И…

Взрыв страшной, невиданной силы потряс до основания весь мир. Стены зашатались, своды собора в центральной его части пошли трещинами, над головами что-то затрещало, заскрежетало, застонало — и потолок провалился внутрь…

Снизу, сквозь открывшиеся в кровле громадные дыры, стало видно, что треснул свод под барабаном[123] центрального купола, и купол стал медленно, как во сне, наклоняться, крениться, рушиться, раскалываясь пополам.

Однако алтарь и небольшое пространство перед ним остались невредимыми. Высокий иконостас так же сиял позолотой посреди смерти и разрушения, и лики святых с той же скорбной нежностью смотрели с икон.

Владыка невольно повернулся в ту сторону, где стояла в своем киоте Чудотворная. Он понимал, что не увидит ее: как раз на то место обрушилась основная часть свода. Но икона была цела! Просто каким-то непостижимым образом она словно сама переместилась ближе к алтарю. Архиепископ всмотрелся — ему показалось, что темный, старинного письма лик просветлел, и золотой фон засиял, будто его только что нанесла кисть иконописца.

Девочка, что причащалась последней, прижалась к владыке, в страхе уткнувшись личиком в ризу. Вблизи стояло еще несколько человек, тоже причастников, не успевших отойти. Одна из них, женщина лет тридцати, прижимавшая к себе двухлетнего малыша, шагнула вперед.

— Серафима! — голос женщины звучал хрипло. — Серафима, ты что же это? Отпусти владыку.

Только теперь Сергий с изумлением осознал то, что, казалось, должно было потрясти его с самого начала: взрыв, который разрушил половину храма, даже не сбил с ног ни самого архиепископа, ни последних его причастников…

Происходившего в соборе командир польских пехотинцев Анджей Дедюшко не видел. Он просто дал команду и, обратив внимание на то, с какой яростью его люди кинулись в храм, почему-то остался снаружи. Нет, страшно ему не было. Просто что-то удержало его на месте.

С самого рассвета Андрея не покидало странное ощущение. Тревога занозой сидела в груди, тревога, которая кричала ему: «Уходи, беги отсюда!»

— Совсем я распустился! — прошептал он. — Что за напасть…

Он немного отошел от собора и только тогда понял, что особенно смущает его. Пение, которое доносилось из храма. Смоляне не кричали от ужаса, не молили о пощаде. Они пели «Тело Христово примите»…

— Безумцы проклятые! Юродивые! Скоты! — шептал сквозь сжатые зубы Андрей, и ему делалось все хуже.

Взрыв застал его шагах в пятидесяти от алтарной абсиды.[124] Страшной силы толчок оторвал Дедюшина от земли, подбросил, швырнул ничком.

Еще не осознав, что произошло, он перевернулся на спину, увидел полуразрушенный свод, а над сводом…

Купол с высоким золоченым крестом падал, падал, падал, и Андрею казалось, что падение это происходит невозможно медленно, бесконечно медленно. Однако он не мог почему-то ни вскочить, ни даже отползти в сторону, хотя и почудилось ему, будто крест целит прямо в него.

— Не хочу… — вырвалось у Андрея. — Нет, я не знал! Я думал, Тебя нет! Не надо!!!

Полукруглый край одного из концов креста ударил лежащего в грудь. Хрустнули ребра, и золоченый металл глубоко вошел в податливую, словно тесто, плоть, пробил насквозь, погрузился в землю.

Но еще несколько минут торчавшие из-под креста ноги в красивых польских ботфортах с золочеными пряжками дергались, чертя каблуками зигзаги в осевшей после взрыва пыли.

Летающий немец

(1611. Июнь)

Фриц услыхал грохот взрыва, уже добравшись до входа в восточный пороховой погреб. Он не стал себя обманывать, утешаться мыслью: «А вдруг?» Григорий погиб, это было очевидно, как и то, что он сам, Колдырев, желал этой гибели. Майер понимал, что не смог бы остановить друга… так, видно, было и предначертано.

В восточном погребе уже хозяйничали враги. Замок с двери был сбит, и внизу возились литовцы маршала Дорогостайского. Одни укладывали поверх лестничных ступеней доски, чтобы по ним удобнее было выкатывать пороховые бочки, другие, пыхтя, снимали верхний ряд этих самых бочек, поставленных одна на другую, третьи собирали сложенные возле стен подвала факелы и бухты смолистой пеньки, из которой делали фитили. В конце погреба виднелась арка, а за нею — еще один подвал. В нем тоже было полно солдат: когда-то здесь хранилось вино. Разумеется, его не осталось и капли, но солдаты не могли в это поверить — густой, пряный запах все еще витал под кирпичными сводами. И жолнеры тупо протыкали пиками бочку за бочкой, надеясь все же обнаружить вино хотя бы в одной.

— Куда? — остановил Фрица здоровенный парень с алебардой наперевес. — Кто такой? Какого полка?

— Ты как разговариваешь с офицером, чурбан?! — взревел Майер, перехватив оружие литовца и отпихнув его с такой силой, что тот едва не упал. — Часть этого пороха наша, король обещал ее полковнику Вейеру. Это мы, немцы, первыми вошли в крепость!

Немецкая речь, грозный тон и выпачканная в крови и в грязи кираса убеждали: лучше не связываться. Однако другой литовец, десятник, судя по дарде с флажком, решил показать характер.

— Без приказа мы никому ничего не отдадим! — рявкнул он, преграждая Фрицу дорогу. — Пан, вы должны показать письменное распоряжение. Или кавалера Новодворского или моего командира, маршала Дорогостайского.

— Распоряжение? — Майер зло улыбнулся. — Как же это я про него забыл? Разумеется, покажу.

Он сунул руку за пояс и в одно мгновение выхватил заряженный пистоль.

— Прочь с дороги!

— Дева Мария! — завопил десятник. — Что вы делаете, пан офицер?! Здесь же порох!

— Я знаю, — не убирая улыбки с лица, ответил Фриц, с обычной своей быстротой нажав на спусковой крючок.

Глаза он закрывать не стал: для чего, если они уже не понадобятся? Чудовищная вспышка болью пронзила мозг, и он не услышал грохота. Его подхватило, подняло, понесло, будто сорванный ветром лист, потом вроде вновь была вспышка и после — глубочайшая, непроницаемая чернота.

Фриц не знал, сколько времени прошло, прежде чем к нему вернулось сознание. Он долго пытался открыть глаза, потом понял: они залиты какой-то густой и липкой грязью. Осторожно поднял руку, чтобы стереть эту грязь, но рука тоже была вся в вязкой жиже. Кругом невыносимо смердило.

«О, нет, Господи! — подумал он, боясь произнести хоть слово вслух, чтобы это не попало еще и в рот. — Нет, так уже нечестно! Есть ведь грешники и похуже меня. Все было бы нормально, окажись я в смоле или в кипятке, скажем… но это уже слишком!»

Кое-как он проморгался.

И увидел над собой небо. Самое настоящее небо, безоблачно голубое, бесконечно высокое. Правда, ветер портил эту голубизну, принося откуда-то лохмы серого дыма. Но это был настоящий ветер.

Собравшись с духом, Фриц огляделся. И сразу понял, где оказался. Свалка у северо-восточной стены немилосердно разрослась за время осады. Здесь же золотари сливали нечистоты в несколько глубоких выгребных ям. Когда яма наполнялась, ее забрасывали землей, чтобы не воняло, а рядом рыли новую. Но под конец у людей уже не хватало на рытье сил…

Фриц угодил, вероятно, в одну из последних ям. Сообразив это, Майер даже позабыл, что боялся открывать рот, и воскликнул:

— Ничего себе!

Мысленно прикинув расстояние от свалки до взорванного им порохового погреба, Майер понял, что пролетел по воздуху примерно с полсотни саженей!

— Вздор какой-то, — сказал он вслух самому себе. — Человек не может лететь, как пушечное ядро, и остаться в живых… Если кому-то об этом рассказать, все решат, что я фантазер и обманщик. Но ведь я жив? Жив, это совершенно очевидно. Я не умер!

— Простите, пан, но вы ошибаетесь!

Голос прозвучал совсем рядом и так неожиданно, что Майер вздрогнул и, дернувшись, едва не погрузился в жижу с головой, но, заработав руками и ногами (слава Боту, кажется, целы!), сумел остаться «на плаву». Неожиданный сосед Фрица говорил по-польски, хотя и с сильным акцентом.

— Какого дьявола! — рявкнул Майер. — Кто это здесь еще плавает, и с чего ты, любезный, считаешь, что я умер?

— Помилуйте, что вы! Я имел в виду совершенно другое. А ошибаетесь вы, пан, в том, что человек не может пролететь на расстояние пушечного ядра и не разбиться. Все зависит от начальной скорости, траектории полета, и от того, какова степень плотности и упругости среды, в какую попадает тело, закончив полет.

Фриц сумел развернуться, балансируя в жидком месиве, и увидел, что неподалеку над поверхностью… этого… торчит голова. Эта-то голова и разглагольствовала столь пространно, словно незнакомец читал лекцию в каком-нибудь из европейских университетов. И тут вдруг Майер узнал его.

— Чтоб мне пролететь еще дальше! Да ведь это же… это же вы, пан инженер, мсье Луазо, или мистер Лесли, или как тебя там?!

— Да, пан офицер, это я! — воскликнул англичанин, не скрывая радости. — Я видел, как вы сюда прилетели и упали, но помочь вам никак не мог. Во-первых, я не был уверен, что вы живы, а во-вторых, все равно не сумел бы вас вытащить — мне и самому нелегко выбраться… Возможно, вдвоем нам это удастся.

— А ты-то как сюда попал? — Майер опомнился от изумления. — Тоже летел по воздуху? Помнится, вы как раз мастер летать и не разбиваться. Ведь так?

— О, пан! Вам смешно, а я с ужасом вспоминаю… Нет-нет, я ниоткуда не прилетал. Я сам сюда забрался.

— Забрался в… это? Но для чего?

Инженер глубоко вздохнул.

— Видите ли… Своды подвала, в котором я был заперт, рухнули при взрыве. Со мной ничего не случилось, я выбрался из-под обломков и оказался среди поляков, которые сновали по городу, обирали и поджигали дома. Мне показалось, что кто-то из них меня узнал, по крайней мере, указал другим в мою сторону. После того, как я устроил взрыв возле того старинного корабля, король, конечно, приказал бы меня повесить… Я со всех ног кинулся бежать, набрел на это место и рассудил, что здесь панам полякам искать нечего. Хотел зарыться в груду мусора, но оступился и оказался там, где мы с вами сейчас и находимся.

У Фрица едва не вырвалось: «Здесь тебе и место!», но так как он сам пребывал в том же самом, то сказал другое:

— Что же, местечко, хоть и теплое, но оставаться тут у меня желания нет. Я лично постараюсь вылезти, пан инженер!

Природная ловкость помогла Фрицу — он довольно быстро выкарабкался из зловонного болота и, подобрав валявшуюся среди мусора тряпку, кинул ее конец мистеру Лесли:

— Хватайся!

Спустя несколько минут оба благополучно выкарабкались на груды относительно сухого мусора. Лесли, бултыхавшийся в выгребной яме несколько дольше, тут же улегся плашмя, а Майер сперва попытался сколь можно отряхнуться. Но поняв, что эти потуги тщетны, немец вытащил кинжал, разрезал завязки своей кирасы и с наслаждением из нее выбрался. Странно, что доспехи сразу не утянули его на дно ямы.

— Ну, ты там как? — спросил он англичанина. — Вставай, пошли отсюда.

— Зачем, пан? — вновь испугался Лесли. — Пока светло, безопаснее будет оставаться здесь: вдруг нас заметят поляки?

— Пока светло?! — обозлился Фриц. — Да ведь это значит, мы будем торчать среди этой вони целые часы!.. Впрочем, если тебе угодно, оставайся, а я пошел.

— О нет, нет, пан, я с вами! А куда вы…

— К Днепру. Господа поляки проделали для нас в Стене широчайший проход. Посмотрим, есть ли кто у реки, и если нет, спустимся и, прежде всего, отмоемся. А уж там станем решать, что дальше.

— Ох, герр командир, во всей этой вашей авантюре с мытьем меня радует только то, что не придется перебираться через Стену.

Немец рассмеялся:

— А нам-то что? Мы с тобой, оказывается, очень неплохо летаем. Причем, я умею летать дальше тебя.

Сейчас он и сам уже понимал, что с ним произошло. Стреляя в ближайшую пороховую бочку, он стоял на лестнице, ведущей в неглубокий погреб, можно сказать, стоял еще в дверях. Взрывная волна, подхватив, швырнула его в дверной проем, и он, вероятно, упал бы на землю или разбился бы в лепешку о стену ближайшего терема, но тут взорвались все остальные бочки. Новая, в десятки раз более сильная волна, подхватила летящего, подкинула высоко над землей. Будь он еще возле самого подвала, его, скорее всего, разорвало бы в клочья, а так — просто понесло и закинуло в то, пожалуй, единственное место, где оставался шанс упасть и не разбиться.

Покидая крепость, он невольно обернулся и бросил взгляд назад, на павший город. Смоленск был затянут дымом пожаров. Что-то заставило Фрица рискнуть и взбежать вверх на уцелевшую Стену по пологому скосу пролома. Напрасно ныл и причитал оставшийся внизу его спутник.

Со Стены открылась страшная картина. Взрывы пороховых погребов разрушили все постройки в центральной части. Над Соборной горкой возвышались остатки некогда величавых стен Мономахова собора… Рухнувший набок купол уткнулся в землю, но крест, должно быть, не сломался, в лучах солнца он горел золотым огнем.

Впервые в жизни Фриц, повидавший и не такие разрушения, вдруг почувствовал, как сжало горло. Словно увидал захваченным и оскверненным свой родной город…

За пределами крепости поляки им встретились только мертвые. Фриц с помощью Лесли снял наиболее уцелевшую и наименее перепачканную одежду с двоих, подобрал их оружие, и они спустились к самой к реке. Берег был пуст.

Товарищи по несчастью разом с наслаждением окунулись. Лесли умел летать, но не умел плавать, поэтому зашел по пояс и многократно окунался, прямо в воде стаскивая с себя одежду. То же самое сделал и Фриц, но затем он заплыл подальше и плескался на середине реки, ныряя и отфыркиваясь.

«Как мало человеку надо, — мелькнула у него мысль. — У меня погибли все мои близкие, пал город, который стал мне дорог, а я чувствую себя едва ли не счастливым от того, что всего-навсего смыл с себя дерьмо!»

Отплыв немного вниз по течению, он вдруг услыхал плач. В кустах кто-то горько, неудержимо рыдал. Фрица неудержимо повлекло туда, на берег.

Хрупкая фигурка, поднявшаяся ему навстречу, никак не могла внушить опасений, несмотря на нож, зажатый в тонкой девичьей руке. Девушка занесла его над головой и вдруг ахнула:

— Фриц?!

— Наташа!

Уже обняв ее, смеющуюся и плачущую, он вдруг понял, что вылез из воды совершенно голым…

«Но не лучше же было бы, если б я был в том, в чем пришел к реке!» — нашел он резонное утешение.

А Наталье, кажется, было все равно. Она засматривалась снизу вверх в его лицо, гладила солеными от слез ладошками его щеки и губы и снова рыдала, плакала и смеялась.

— Я думала, ты убит! Думала… все погибли. А я на Стене была. Когда ее по другую сторону взорвали, с востока немцы так и полезли, так и полезли. Я раненым помогала, но потом всех убили, и ляхи с другой стороны тоже в город вошли. А я под трупами схоронилась — на меня упали двое — ихний один и наш… Потом спустилась сюда и… сижу вот… А ты… ты… Как ты жив-то?

— Не потому, что струсиль. Я тоже билься до самый конец.

Деликатно покашливая, к ним подошел Лесли, успевший одеться, и протянул Фрицу одежду жолнера.

— Сэр! То есть, пан. То есть герр. Вы немного странно выглядите в обществе дамы. Может быть, оденетесь?

Наташа поняла польскую речь и, обернув к англичанину мокрое от слез и сияющее от счастья личико, отрезала:

— Ишь, застеснялся, бусурман! Я голых мужиков знаешь, сколь навидалась! Раны, они у людей в разных местах бывают…

И снова, еще сильнее прижалась к Фрицу.

Они сидели втроем возле сложенного на берегу костра, жарили на прутьях ломтики конины, и Наташа, не смея дышать, слушала рассказ своего любимого об его сказочном спасении. Правда, Фриц, замявшись, рассказал девушке, как упал в кучу тряпья и гнилой соломы, вот и понадобилось срочно отмываться.

Несколько жолнеров, проходя мимо, поприветствовали сидящую у огня троицу. Узнать их они вряд ли могли: Лесли для безопасности обвязал голову тряпкой, будто был ранен. Фриц кинжалом как мог — сбрил бороду. Да и не помнил его никто — за прошедшие месяцы в армии Сигизмунда почти не осталось тех, кто пришел сюда в сентябре тысяча шестьсот девятого года.

— Эй, солдат! Где раздобыл такую красотку? — спросил один из жолнеров. — Мы вот так и не нашли. Почти все бабы перебиты, а кто уцелел, все достались офицерам. Не поделишься?

— Надо было идти на приступ в первых рядах! — отрезал Фриц. — Как мы — пехота Вейера. А на мою московитку не пялься — уши отрежу.

— Ладно-ладно, немец, не пугай. Развлекайся на здоровье!

И они ушли.

— Куда же мы теперь? — спросила Наташа, опуская голову на плечо Фрица.

— Подумаем, — ответил Майер. — В любой случай, надо кое-што узнай. После того, как Господь спасаль меня таким… О, я забываль, как будет «Wunder»?

— Чудо. Да?

— Да, да! После этого спасения я не могу верить, что все погибаль. Гриша… Гриша, думаю, не мог спасаться… но вдруг? А Алекс? Я хочу знать, что с воеводой. Словом, когда станет темно, чтоб уж точно никто не узнал, пойду в город. А ты с господином инженером подождешь меня тут, на берегу. Не бойся его, он не опасен.

— Никого я не боюсь! Но в город пойду вместе с тобой. Я с тобой больше не расстанусь, Фрицушка!

Он хотел было возразить, однако поглядел ей в лицо и передумал.

— Ладно. Похоже, льяхов там будет уже не много — уходят они. До утра не вернутся. Город горит… А вы, пан инженер? — он перешел на польский. — С нами пойдете или распрощаемся?

— О, пан, нет! — воскликнул Лесли. — Умоляю, позвольте, пока мы не покинем эти ужасные места, остаться при вас. С вами я чувствую себя в относительной безопасности.

Темнело. Небо над затянутой густыми дымами, израненной крепостью сделалось багровым. Запах гари проникал повсюду.

Польские таборы огласились громкими выкриками, пьяной пальбой в воздух, смехом и бранью. Поляки праздновали победу.

Дороже золота

(1611. Июнь)

Король Сигизмунд, который, казалось бы, должен был более всех упиваться победой, в общем веселье не участвовал. Будто оглушенный, сидел он в своем тесном зимнем домике, так и не переселившись в летний шатер. Да, он взял ненавистный город, уничтожил его гарнизон и жителей, как и мечтал. Был взят в плен раненый воевода. Шеин сдался в последние минуты — чтобы сохранить жизнь жены и детей. Шпагу не отдал, выкинул в бойницу, мерзавец. Потом ее искали, но, конечно, не нашли. Ничего, теперь-то Сигизмунд отплатит ему за эти без малого два года. Уж придумает, как отплатить!

Удалось захватить еще одного важного пленника — местного епископа, что за все это время так и не удосужился вразумить смолян сдаться, как должен был бы велеть ему долг благочестивого пастыря. Ересиарх-ортодокс[125] сам вышел из полуразрушенного храма навстречу полякам, ведя за собою горстку чудом уцелевших после взрыва людей. Осенил их крестом, и они куда-то ушли. Что сталось с отважными воинами короля? Почему они не разделались с русскими? Отпустили даже женщин… Ищи их теперь, свищи… Но проклятого еретического епископа все же привели к королю.

Однако его величество не чувствовал радости победы. Его величество был мрачен. И тем мрачнее становился, чем меньше жидкости оставалось в бутыли толстого зеленого стекла, стоявшей перед ним вместе с любимым венгерским фужером.

Когда проклятые русские взорвали пороховые погреба и подземелья обрушились, король утешался тем, что золото не могло сгореть и не могло разлететься. План был в его руках, весь. Три сотни обозных в нужном месте разбирали завалы. И что же? Наконец из-под битого кирпича показались обломки каких-то сундуков. Вот оно!

Сигизмунд в окружении свиты стремительно прибыл на место, чтобы лично принять драгоценную находку. Увиденное не вдохновляло.

Его воины молча и уныло ковырялись в грудах битого кирпича, раздраженно пиная ногами то, что под ними нашли. Среди руин и разбитых ларей валялись десятка два обгорелых старинных книг, три-четыре несгоревшие фолианта, да еще обрывки каких-то свитков.

— Что это такое? — внезапно поперхнувшись, хрипло спросил Сигизмунд.

Никто не мог ему этого объяснить.

Лишь явившийся по приказу его величества Мальтийский кавалер Новодворский, осмотрев книги и еще раз взглянув на злосчастный рисунок с рыцарем и красным крестом, пояснил:

— Ваше величество, меня, как видно и вас, ввела в заблуждение легенда о золоте тамплиеров. Признаюсь, мой орден тоже много лет ищет его. Мы тоже полагали, что золото может быть здесь. Ошибку я понял, когда внимательно осматривал снаружи то, что осталось от корабля, который спустя несколько минут взорвали вместе с нашими воинами. Тот галеон никогда не плавал. Это просто макет, вероятно, сделанный по прихоти кого-то из здешних князей давным-давно. Увидал где-то рисунок европейского судна, вот и захотел такое, хотя бы и ненастоящее. А крест… На рисунке видно плохо, но вот, посмотрите, тот же рисунок, только крупнее, здесь — на крышке сундука… Это не крест тамплиеров. Такой формы кресты рисовали госпитальеры,[126] этим знаком нередко помечали на титуле или обложке старинные труды, посвященные медицине. В этих сундуках, видимо, и были собраны такие книги. Возможно, они хранились в библиотеке русского царя Васильевича, которого московиты прозвали Грозным, а в Смоленск попали вместе с прежним воеводой — он, говорят, когда-то был сподвижником царя… Так или иначе, ваше величество, но, я полагаю, никакого золота тамплиеров здесь нет — и никогда не было. Сказки это все.

«Нет денег — нет швейцарских войск», — припомнилась тут королю постыдная для конфедерации кантонов поговорка. Нет денег — нет немецких войск. Нет венгерских войск. А также нет польских и литовских войск. Завтра его армия узнает, что ей не заплатят. Что жалкая рухлядь, награбленная в полусожженных теремах, — это все, что солдаты получат за два года мучительного стояния под Стеной. Наволочки. Почему-то Сигизмунду вспомнилось это русское слово — они получат по паре наволочек-поволочек… и пододеяльников-подплинок из смоленских сундуков. И все.

Но, по крайней мере, этот наглый немецкий полковник не придет опять скандалить. Уже после падения крепости, когда Вейер в окружении своих пехотинцев шел вниз по главной улице Смоленска, ведущей точно с юга на север, ловко пущенная кем-то, как доложили Сигизмунду, «из последних московитов» арбалетная стрела угодила ему прямо в глаз. Как называется такая стрела? Ах, да — болт!

Сигизмунд одиноко сидел у открытого окна в своем маленьком зимнем домике, пил водку и запрещал себе думать. Думать о том, что сегодня русские одержали над ним победу.

В залитом луной небе за окном по-прежнему четко рисовался подсвеченный багровым заревом силуэт черного двуглавого орла над Фроловской башней.

Последнее венчание

(1611. Июнь)

В это самое время старец Савватий и Александр, точно так же, как это было утром, сидели рядом на ступенях Соборной горки. Город опустел, и обоим уже нечего было бояться. Да они и не боялись.

Белый сокол впервые за все время спустился, сел неподалеку, посмотрел, а потом взял вдруг — и одним взмахом крыла опустился на Санькино плечо. Мальчик замерев, все же решился коснуться рукой его перьев. Но погладить не осмелился. Сокол тронул клювом щеку мальчика, расправил крылья, шумно хлопнул ими — и улетел.

— Слышь-ка, отче, а что я видел, — рассказывал Санька, не зная, поверит ли ему старец. — Я почти досюда добежал, когда громыхнуло. Потом уже понял, что это Гриша сделал, я слышал, как воевода ему говорил — нельзя, мол, чтоб порох захватили. А тогда меня ка-ак стукнет, я и сомлел. После чувствую, меня кто-то тащит — из-под кирпичей вытаскивает. А мне гудит все в голове — и глаз-то не открыть. Ну, этот кто-то голову мне приподнял, водой поит. Я открыл глаза. Вижу, а надо мной Гриша стоит и улыбается! Он ведь год не улыбался, слышь, отче! Думаю, это он уж ангелом стал… Так ведь?

Схимник слушал, качая головой.

— Может, оно и так. Только вряд ли ангел стал бы тебя водой поить. Не похоже. Может, ты видел кого-то другого?

— Нет! Это Гриша был. А потом он как будто пропал, а я стал смотреть кругом — одни мертвые лежали. И вдруг сверху стали спускаться… огромные такие, светлые и все светились. Крылья широкие-преширокие. Спускаются, людей лежащих за руки берут, и те за ними взлетают. Уж не в крови, не в копоти, такие же светлые… Не веришь?

— Верю, — схимник посмотрел на небо. — На небеса ушли рабы Божии, града Смоленска страдальцы и хранители! А я вот, — он положил руку на лежавший рядом узел, в котором угадывались очертания книг, — вишь ты, успел из-под завалов часть здешнего сокровища спасти. Пришел, поглядел — не золото там, книги. И какие, Саша! Гиппократ, Диоскорид, Катон, Парацельс, Авиценна, лучшие лекари, кои на земле Божьей жили. Из современных есть — вот, глянь, полезный нынче труд — Парэ «Методы врачевания ружейных ранений», еще — вот из какого-то восточных стран врачевателя выписки — называются «Основы фармакологии». А вот и наши, травнички мои разлюбезные. Вот еще на русском — «Измарагд», «Златая цепь» «Прохладный вертоград»… Какое богатство! Ты и не слыхал про таких. Но наступит время, и эти их труды научат людей, как самые страшные хвори лечить. Врачи по ним учиться будут. И когда-нибудь, уж поверь старику, они будут стоить много крат дороже золота, кабы оно и столько же весило! Жаль, мало что уцелело…

— А самого золота, значит, и не было? — разочаровано спросил Санька.

— Ведь для чего крепость была построена, — продолжал Савватий, словно не слыша Саньку, а продолжая рассказывать кому-то другому, — такая могучая, что два года ее покорить не могли? Царь собирался расширять Россию на запад, возвращать Белую и Малую России, двигаться дальше… К большой войне с Европой готовились, ожерелье русское собирать. А из Европы чума и мор всегда к нам приходили… Там, на западе, — «черная смерть», «красная смерть» до сих пор свирепствуют. Ох, как понадобились бы эти книги нам!

— А про нас… про нас тоже книгу кто-нибудь напишет?

— Про нас с тобой? Так мы люди незаметные, — усмехнулся старец.

— Нет! Про Смоленск, смолян-героев, про осаду и про оборону, про все, что было… и что стало.

— Да уж написано то было — владыкой Сергием. Только, боюсь, сгорели записи его, как и смоленское сокровище.

— Значит, нас забудут?

— Не забудут. Рать русская уже поднимается, а мы ей — пример. И книгу напишут. Нескоро только, лет через сто али двести, а то, мыслю, и позже — пообещал Савватий.

Юноша подумал — какое же это огромное расстояние во времени, если вся Смоленская оборона со всеми своими невиданными подвигами и невероятными событиями уложилась в два года… Но тут в темноте затрепетал свет, и Санька положил руку на рукоять своего заветного пистоля. Его вернул мальчику старец Савватий, но где нашел, говорить не стал. Отделался ухмылочкой: «Каков пан, таков и жупан».

— Не надо, Александр, — возразил инок. — Свои это.

В небе проблеснула луна, и их сразу узнали.

— Санька! — первой кинулась к ним Наталья. — Санечка наш живо-ой!

— Поори-ка еще, услышит кто — вот и мертвый буду, — попытался сохранить суровость Санька, но разглядев второго из подошедших, так и взвился, едва не кувырнувшись со ступеней:

— Фрицушка!

Майер на ходу подхватил его в охапку, прижал к себе, закружил. И вновь, почти без акцента, даже почти не смягчив упрямое «л», воскликнул:

— Слава Тебе, Господи!

— How many surprising meetings![127] — не напоказ прошептал Лесли по-английски, держа факел и с удивлением смотря на обнявшихся друзей.

Фриц снял с плеча одну из трех берендеек, и вместо пуль или пороха достал оттуда несколько ломтиков жареной конины.

— Можно вас угощаль?

— Благодарствуй, — Савватий перекрестился. И притворно вздохнул: — Опять устав нарушу… Конечно, келья устава не имат, но нельзя монахам мяса.

— Убивать монахам тоже нельзя, — сочувственно проговорил Фриц.

— Убивать нельзя никому! — старец надкусил кусочек. — За всю жизнь столько не нагрешил, сколь за эти два года, а на душе полегчало: будто все прежние грехи отмолил… Ну, расскажите же нам, как спаслись-то?

Когда рассказ был закончен, и Савватий с Санькой, в свою очередь, подивились невиданному небесному чуду, сохранившему жизнь Майера, тот спросил:

— А теперь, отец Савватий, посоветуй, куда нам идти? Не в норы же лезть, от поляков прятаться.

Старик ласково посмотрел на немца.

— У нас остаться хочешь? Домой не вернешься?

— Дом у меня теперь здесь, — ответил Майер. — И невеста здесь.

Сказав это, он взял за руку Наташу, и она, зарумянившись так, что это было заметно даже при лунном свете, уткнула свой вздернутый носик в его плечо.

— Ну, коли так, раб Божий Фирс, то дорога тебе, думаю, на Восток. К Волге-реке иди, а там — сам решишь.

— Почему туда? — удивился Майер.

Схимник ответил не сразу. Какое-то время он задумчиво молчал, глядя, как темные тени, может, клубы дыма, а может и облака, то набегают на полную луну, то открывают ее.

— Точно сказать не могу, — наконец заговорил он. — Ну, считай, что сон мне был. Или видение. Привиделось, что войско там русское собирается… А ежели здраво поразмыслить, то, где ж как ни на Волге-матушке, должны еще сбираться русские люди? Сбираться, чтоб сил набрать да врага проклятого изгнать?

Куда уж дальше нам от иноземцев отступать? В Сибирь, что ли, в леса таежные? Нет, чада мои, за Волгой для нас земли нет. Оттудова обратно пойдем — врагов крушить, землю русскую освобождать. Так что туда тебе дорога — на Волгу.

— Тогда и мне! — твердо проговорил Санька. — Фриц, я с тобой.

— И я! — решительно заявила Наталья.

Майер удивленно глянул на нее.

— Ты? Женщина? Как можно?

— А как мне два года можно было раненых лечить, раны зашивать, ноги-руки отрезать? Нужна ведь была? Так и в новом войске нужна буду.

Она боялась, что Фриц вновь с нею заспорит, но он ответил совершенно неожиданно:

— Но тогда мы с тобой должны обвенчаться. Я не могу прийти в незнакомый город, вступить в войско и с собой приводить невесту. Жену — наверное, можно.

Отец Савватий засмеялся.

— Да! У нас, у людей военных, все скоро делается, так ведь, Фриц? За чем же дело? Алтарь в храме уцелел, иконостас стоит. Даже аналой[128] сохранился. И свидетели есть — сразу двое. Идемте! Я обвенчаю вас.

— Ой! — еще больше заалела лицом Наташа. — А я трепанная такая… И сарафан весь в крови! Я же с ранеными была, там, на Стене…

— Я сейчас! — сорвался с места Санька.

На улицах пустого разграбленного города оставались еще кое-какие вещи. Санька принес и с торжеством протянул Наталье два плата — большой, широкий, с истрепанными кистями, и поменьше, белый с голубыми горошками, почти новый.

— Этот на плечи накинешь, сарафан прикроешь, этот — на голову. Красота будет!

И вот они встали рука об руку, среди руин некогда великолепного храма, перед сверкающим позолотой иконостасом, перед чудотворной иконой, чей лик продолжал светиться и сиять. Вместо сводов над ними возносилось небо, посеребренное луной.

— Венчается раб Божий Фирс рабе Божией Наталье, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа!

— Венчается раба Божия Наталья рабу Божиему Фирсу, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа!

Стоявшему позади жениха и невесты Саньке послышалось, будто в разрушенном храме поет хор. Да как поет! Никогда в жизни Санька не слышал такого прекрасного церковного пения. Он оглянулся. Хора не увидел, но увидал другое. Чуть поодаль толпою стояли люди. Много людей, одетых празднично и нарядно. Почти всех он знал.

Вот пушкарь Фрол, убитый в самом начале осады, осеняет лоб крестным знамением. Когда-то он учил Саньку, как держать фитиль, как закладывать ядро, а больше заставлял после выстрелов промывать пушку. Вот Митрий, отважный стрелец, которого Григорий четырежды брал на их вылазки. На четвертой его и убили. Вот улыбается счастливой улыбкой Захар Данилович, лекарь, Натальин отец. Санька и видел-то его всего два раза, но сразу узнал. А вон Лаврушка стоит поодаль, и смотри — подмигнул ему! Стоит, очочками своими блестит и улыбается. Господи! Санька опешил. Никогда и помыслить-то не мог, что у Логачева такая озорная детская улыбка. Катерина стоит в сарафане, затканном золотой парчой, держит зажженную свечу. А вот и Варвара в своем любимом красном платке ласково смотрит и на молодых, и прямо — на него, на Саньку.

Слезы затмили ему глаза; когда же пелена рассеялась, никого уже не было позади. Но Александр знал — они все здесь. И незримый хор продолжал петь.

— Перед Богом и людьми объявляю вас, Фирс и Наталья, мужем и женой!

Так состоялась последнее венчание в Мономаховом Успенском соборе.

Той же ночью, незаметно покинув захваченный город, все пятеро отправились в путь.

Незадачливый розенкрейцер мистер Лесли, вскоре раздобыв себе лошадку, свернул к дороге на Витебск, намереваясь как можно скорее покинуть Россию.

Схимник вновь пустился в свои странствия по селам и деревням, чтобы не разбрелись, не бросили своих подвигов его отважные лесные люди, чтоб были готовы поддержать новое войско, когда оно пойдет на Москву.

А Санька, Фриц и Наталья взяли путь на восток, на Волгу. В Нижний Новгород.

Отдѣлъ 12

Слово и дело

(1613. Февраль)

1613

Февраль

— Слыхал ты, Савелий Гурьянович, решили, наконец, князья да бояре, когда главный сбор объявят.

— Ну? И когда же?

— Двадцать первого дни февраля.

— Как? Ведь уж Великий Пост наступит! Гоже ли?..

— Гоже, гоже. Именно так и решили. Чтоб, значит, сам Господь верный выбор указал. Чистую седмицу отговеем, а после сразу собираемся в кремлевском Успенском соборе, ну и примем Волю Божию.

Такой разговор вели меж собой, шагая внутри стен Московского Кремля двое солидных хлыновских дворян, призванные среди многих других русских людей зимой тысяча шестисот тринадцатого года в Москву, на Земский собор.

— А и то правильно! — поразмыслив немного, согласился с говорившим второй дворянин. — Постом-то оно вернее… Бояре московские не глупее нас с тобой, Лукьян Никодимович. Правильно порешали. Добро, что сняли с выборов воренка — мнишековского сынка, сняли королевича польского Владислава, королевича шведского, которого и не выговорить… Пусть наш, русский, царь будет. Но, все едино, кто родовитее, тот им и станет. Да у кого мошна потолще — голоса казаков покупать. А другой такой силы, как казаки, дорогой ты мой Никодимыч, на Москве ноне и нету! Мстиславский будет али Трубецкой. Мне тут шепнули, что Трубецкой.

— Помяни мое слово: князя Дмитрия Михайловича изберут! — твердо заявил Лукьян. — Кого ж, как не его? Кто Нижегородское ополчение собрал? Кто из него войско великое сделал? К Москве привел да ляхов из Кремля да Новодевичьего монастыря вон изгнал? Он! Ему и быть на престоле русском!

— Да нет, — покачал высокой собольей шапкой его товарищ Савелий. — Пожарский, он роду не столь высокого, чтоб государем быть. Коли царем станет, быть раздору и возмущению промеж бояр, а значит, снова смута… Да и ранен был сильно Дмитрий Михайлович, «черной немочью»[129] страдает, а ну как выберем, а он Богу душу отдаст? Трубецкой же, сказывают, целое состояние потратил на казацкие голоса. Ежели что и решит ныне дело, так казацкая сабля.

— Ой, врешь ты, Савелий Гурьяныч! Пожарского изберет народ едиными усты!

— Я вру?! Да меня никто лжецом отродясь не называл!

Так и началась та ссора, коя в летописи избрания царя удостоена была одной строки: «А Лукьяшке Огрызкову при том бесчестие было нанесено: выбил ему его товарищ Савелий, из Хлынова тож, два зуба».

Уже не один месяц съезжались сюда посланцы со всех концов Руси, получив грамоты, подписанные князьями Пожарским и Трубецким. Звали доверенных от всех сословий в столицу, освобожденную от захватчиков: дворян, купцов, крестьян, казаков, городских людей. Земскому собору предстояло решить самый важный ныне для России вопрос: избрать на царство нового государя. Без него в возрождающейся стране не могло быть ни мира, ни лада.

С самого начала московские бояре предложили, что изберут государя промеж собой, а собор лишь утвердит его на царстве. Так бы, верно, и случилось, но этому воспротивились посланцы от казачьих войск, которых на соборе было, пожалуй, более других. Казаки составили в армии, созданной в Нижнем Новгороде князем Пожарским и новгородским купцом Козьмою Мининым-Сухоруком, самые мощные отряды. Их было не менее семи тысяч сабель, а если добавить щуров — молодых добровольцев, приписанных в «товарищи» бывалым бойцам, — то оказывалось и все десять тысяч. С такой силой не поспоришь, и бояре вроде бы унялись, согласились положиться на волю Собора.

Но кто знает, как бы оно еще сложилось, кабы не другие грамоты. Те, что невероятными путями добирались из польского плена и до Москвы, и до Нижнего, и до других городов русских аккурат накануне… Отправлял их боярам, церковным иерархам, а главное — казачьим предводителям узник зловещего замка Мальброк[130] — митрополит Филарет. А вторая подпись на сих посланиях принадлежала другому пленнику замка — архиепископу Смоленскому Сергию…

И вот наступил день двадцать первого февраля. Успенский собор Кремля до отказа заполнился людьми. Тысяча посланцев всех чинов и званий пришли сюда. Они и были — Собор.

Но как собрались, так ясно стало, что единства ныне не будет… Дошло до объявления имен, и крики послышались со всех сторон. Громче всего кричали сперва сторонники князя Дмитрия Пожарского. Невзирая на его недавний твердый отказ, они хотели поставить на Москве своего царя:

— Пожарского!

— Пожарского на царство!

Но из другого конца собора кто-то тоже завопил во весь голос:

— Мстиславского!

И понеслось:

— Трубецого!

— Голицина! Василия! — закричали пять или шесть голосов.

— Черкасского! — сразу подхватил кто-то.

— Воротынского!!

— Трубецкого!!!..

Шум продолжался долго. Вдруг из толпы вышел, молча раздвигая возбужденные ряды, высокий пожилой казак в справе донца. Поправил на голове седой чуб, подошел к членам боярской думы и положил перед ними на стол густо исписанный лист.

Князь Пожарский улыбнулся. Он знал этого человека. Казак был героем, одним из самых отважных его ополченцев. Да и многие знали его, уважали.

— Здрав будь, атаман! Рад, что ты здесь. Какое писание принес Собору?

— О природном царе. О Михаиле Федоровиче Романове.

В душном пространстве храма стоял тяжелый гул многих голосов. Казак возвысил голос:

— О Михаиле!.. Федоровиче!.. Романове!.. О царе государе на Россию, кому нам поклониться и служить, и у кого нам жалование просить, чтоб голодной смертью не измереть!

— А пошто его? — недовольно закричал кто-то из бояр. — Есть и знатнее!

— Ему шестнадцать годов всего сравнялось! Не справится!

И снова понеслося:

— Трубецкого! Трубецкого на царство!

— Мстиславского!..

Кто-то из казаков в толпе растолковывал товарищам:

— Покойный государь Федор Иоаннович говорил, что после него, раз наследника не останется, следует звать на престол прямого его родственника — Федора Романова. Да Годунов его в монахи постриг! Но перед тем Господь даровал Федору сына Михаила. А раз так, то Михаилу государем и быть…

— С Божией Помощью справится! — закричал казак уже во всю глотку. — Ничё, что молод!

Вновь поднялся невообразимый шум и гвалт… Кто-то уже кого хватал за грудки. Бледный Пожарский хрипло пытался призвать к порядку, да его никто не слышал. Бояре с высокими — горлатными — шапками в руках, видимо, из тех, кто не так давно радовался королевичу Владиславу, в углу загудели, зашевелились — и демонстративно, распихивая всех — направились к выходу… И вдруг резкий порыв ветра распахнул окно. Вместе с морозным дыханием зимы в собор хлынул поток света. Ярче озарились лики икон, засияло золото иконостаса. Огоньки свечей задрожали, но не поникли — свечи вспыхнули только ярче…

В открывшемся голубом прямоугольнике окна возникла ослепительно белая птица. Села, громко и широко раскрыв крылья, взмахнула и, повернув голову с хищным клювом, внимательно, словно по-человечьи обвела взглядом собравшихся…

— Знак Божий! Знак Божий! — пронесся по храму ошеломленный шепот.

— Ну, тише, тише! — Пожарский сам замолк, устало потирая виски, вопросительно посмотрел на казачьего атамана.

Тот, снова поклонившись, сделал шаг назад, но все никак не отходил. Все словно чего-то ждали.

Дивная белая птица, взмахнула крыльями и будто бы растворилась, и лишь холодный февральский ветер еще сильнее задул из распахнутого оконца. Стремившиеся к выходу бояре, наконец, пробились сквозь толпу и, выходя, настежь распахнули створки дверей собора. Сквозняк из оконца заколебал и приподнял лист бумаги с казачьими подписями.

Тут из толпы протиснулся стройный юноша, тоже одетый по-казачьи и скоро подошел к атаману. Это был его щур, уже повоевавший и показавший доблесть в освобождении Москвы. Непочтительно кивнув Боярской думе, юноша распахнул белую свитку, и вынул из-за пояса запрятанный пистоль. Думские шарахнулись назад, на собор обрушилась зловещая тишина: вход в храм с оружием был строжайше запрещен.

Юноша развернул необычный заморский пистоль с авантюриновой рукояткой и клеймом MF дулом к себе и, громко стукнув, положил его поверх казацкого листа с прошением за Романова.

— Это — чтоб не улетело, — весомо проговорил он в повисшей всеобщей тишине.

— А я вот — саблю государеву прибавлю, — вновь сделал шаг вперед казачий атаман и, развернув отрез шитого золотом черного бархата, водрузил поверх обнаженную саблю. — Тогда уж точно не сдунет.

В рукояти ее, ловя солнечные лучи, пламенел огромный багровый рубин.

Пистоль и сабля легли крестом.

— Избрать Михаила едины усты![131] — во весь голос гаркнул, обернувшись к собравшимся, атаман.

И показалось, что теперь уже все, весь собор ощутив столь давно утерянное русскими людьми единение — как один человек — разом шумно выдохнул:

— Михаила! Федоровича! Романова — на царство!!!

Когда молодой щур вышел из храма и остановился на улице, чтобы подождать атамана, кто-то положил ему руку на плечо. Парень обернулся:

— Фриц! Ты здесь? Вот радость-то!

— А как же, — в светлой короткой бородке сверкнула знакомая улыбка. Фриц говорил по-русски словно на родном. — Вот и встретились в Москве, где же еще. Выбрали Михаила-то?

— Выбрали. А ты пошто один? А где?..

Санька хотел спросить про Наташу, но осекся, испугавшись: вдруг ее нет?

— Да я ее в Троице оставил! — вновь разулыбался Фриц. — Куда ей было дальше ехать — в седле родить могла… Зато ныне у меня три парня растут!

— Как три? В смысле?

— Что значит твой «в смысле»? Трое — это значит трое, Алекс ты мой родной, тройня зараз родилась! Да ты не падай, бывает такое вундер-чудо, бывает. Догадайся, как назвал.

Санька стоял, не веря своим ушам. Вот чудо-то! Как они все в этой тоненькой девочке Наташке поместились?..

— Теперь у русского царя будут три — драй — новых зольдата — Григорий Фирсовьич, Лавр Фирсовьич и Михаил Фирсовьич Майоровы. А ты, вижу, — казаком сделался?

— Да уж, долго рассказывать… А ты, Фриц, ныне куда?

— Да туда кто больше заплатит, я же немец… Ладно, шучу. В Кремле предлагают остаться. Нам, смоленским, теперь везде почет и уважение.

— А на Волгу с нами, казаками, не хочешь?

Майер расхохотался:

— В казаки? На Волгу? Вот там, в Поволжье, только еще немцев не хватало! Ничего, брат, не грусти. Свидимся. Ауфидерзейн.

И он крепко, со всей своей германской силищи хлопнул Саньку по плечу.

Москва, 2009–2011

Автор благодарит Комиссию Президента по противодействию фальсификации истории за помощь в организации сбора материалов и научного рецензирования специалистами Института российской истории РАН

Карты

Примечания

1

Вестфалия — историческая область на северо-западе Германии.

2

Священная Римская империя (германской нации) (962–1806) — государственное образование со сложной иерархией, в котором доминировала Германия. В лучшие свои годы простиралась от Балтики до Средиземного моря, однако императорская власть была в этом конгломерате независимых государств, по сути, символической.

3

Работы на южной башне собора были прекращены в XV веке, и на высоте 50 метров застыла огромная лебедка — ручной подъемный кран. В таком виде немецкий долгострой простоял 400 лет.

4

Объединение французских земель вокруг Парижа в XV–XVI веках шло не менее трудно, чем «сбирание русских земель» московскими князьями. В этом плане отношения королей и Великого Герцогства Бургундского весьма напоминают перипетии истории Москвы и Господина Великого Новгорода, правда в гораздо более жестком и циничном варианте. Порой лишь хитрость и беспринципность монархов удерживали Францию от распада и новых витков религиозных войн. «Париж стоит обедни», — говаривал самый популярный монарх Франции и положительный герой бесчисленного множества исторических романов, пьес и фильмов Генрих IV Наварский: ему пришлось трижды сменять вероисповедание в угоду политической конъюнктуре. На это и намекает кузнец.

5

В середине XVI века в Ватикане осознали опасность протестантства и запустили механизм, который получил название контрреформации. Деятельными усилиями римских пап Пия V и Сикста V протестанты были полностью изгнаны из Италии и Испании. С Францией, а особенно — Германией было сложнее. Приходилось использовать и привычные «дедовские» методы инквизиции, и новые приемы, на которые большими мастерами оказались иезуиты. Шпионские сети были раскинуты по всем протестантским землям Германии. Прямо как в песенке из мюзикла «Три мушкетера»: «Войдешь в трактир — сидит шпион, войдешь в сортир — сидит шпион, а не войдешь — известно кардиналу». А между тем Германия медленно, но верно катилась к катастрофе Тридцатилетней войны (1618–1648).

6

Посольский приказ (1549–1720) — первое дипломатическое ведомство России.

7

К чести Европы, в те времена она боролась с безнравственностью активно и успешно. Большинство реляций вовсю действовавшей и в XVII в. Инквизиции касалось не ведьм, а именно случаев «содомского греха».

8

Ивангород — крепость на реке Нарва, заложенная Иваном III в 1492 году. Ныне г. Ивангород находится в Петербургской области на границе с Эстонией.

9

Сигизмунд Герберштейн «Записки о Московии», Матвей Меховский (Матвей из Мехова) «Трактат о двух Сарматиях», Антонио Поссевино «Московия», Дж. Флетчер «О государстве Русском».

10

Колывань — русское название Таллина.

11

Галеон — многопалубное парусное судно с мачтами и пушечным вооружением. Галеоны были малые, средние и большие, сильно отличаясь по размеру (малые — с водоизмещением от 100 тонн, большие — до 1200 тонн).

12

В XVI в. служба делилась на дворцовую и правительственную. При дворе служила только знать, в приказах — образованные люди.

13

Даже царскому родственнику, знаменитому в будущем полководцу Михаилу Скопину-Шуйскому предстояло получить боярство лишь после ряда военных побед.

14

Позднее, при Алексее Михайловиче Романове в состав Думы входило 29 бояр (пять из них — произведенные, т. е. не наследные), 24 окольничих, 6 думных дворян и 4 думных дьяка. Таков был состав высшего законодательно-совещательного органа.

15

Юрьев день — праздник в честь Святого Георгия 26 ноября ст. ст., когда разрешался крестьянский выход, т. е. переход крестьян-арендаторов от одного помещика к другому. Отмена этого обычая осуществлялась постепенно в конце XVI в. Что же касается роли Годунова, то указами 1601–1602 гг. он, напротив, временно восстановил переход для некоторых категорий крестьян.

16

Слова «барин» в начале XVII века еще не было. Крестьяне называли дворянина, у которого арендовали землю, например, «государь-батюшка», или уважительно «боярин» (от чего потом и образовалось «барин»). Но в нашем сегодняшнем языке это именно то слово, которое обозначает хозяина имения.

17

В 1600 г. в Москве проживало более 100 тыс. жителей. Городов-стотысячников тогда в Европе было всего 14: Париж, Константинополь, Милан, Венеция, Лондон, Неаполь, Лиссабон, Севилья, Палермо, Амстердам, Рим, Генуя, Антверпен.

18

Умному достаточно (лат.).

19

Слово «поп» в православной России не носило никакого уничижительного оттенка, происходя от греческого pappas — «отец», «священник».

20

Петарда — взрывной пороховой заряд, мина, бомба.

21

Делия — кафтан с широкими рукавами, без ворота, надевался в качестве верхней одежды. В описанный период использовался как часть обмундирования польского пехотинца.

22

Рокош — мятеж против короля, на который польская шляхта имела право.

23

Дарда — короткое копье с декорированным насечкой наконечником и отличительным знаком (флажком) хоругви (сотни), в которой служил десятник — младший командный чин польской армии.

24

Магерка (искаженное «мадьярка») — круглая шапочка с плоским днищем и отгибающимися краями. Венгерский головной убор, позаимствованный польскими военными.

25

Де-юре Варшава стала столицей спустя почти столетие, но король Сигизмунд перенес в нее свою резиденцию в 1596 г., так что де-факто в то время Варшава уже являлась столицей Польши.

26

В описываемое время чернила сохли медленно да еще и расползались на бумаге, поэтому написанное обычно присыпали мелким песком из специальных песочниц. Когда песок высыхал, его стряхивали — вместе с впитавшимися в него лишними чернилами.

27

Сукин сын (польск.).

28

«Бесконечность! Бесконечность!» (фр.). Лежачая восьмерка — действительно знак бесконечности.

29

Считается, что немецкая солдатская песенка «Лили-Марлен» появилась уже при кайзере Вильгельме. Но кто, на самом деле, знает?

30

Тут Григорий ошибается. Продольное углубление на клинке неправильно называть кровостоком, ибо предназначено вовсе не для этой цели. Называется оно «дол» и служит для облегчения и увеличения прочностных характеристик клинка.

31

Григорианский календарь был введен, всего за три десятилетия до описываемых событий — в 1582 г., когда отсчет времени был передвинут на 10 суток вперед. Соответственно разница в датах с нашим юлианским календарем тогда составляла всего десять дней. Она постепенно будет накапливаться, и к моменту, когда на григорианский календарь перейдет Советская Россия, станет составлять уже 13 дней. В 2100 г. разрыв увеличится до 14 дней.

32

Простые монахи не носят на груди наперсного креста. В ту пору крест на груди носили только высокопоставленные или отличившиеся чем-либо священники.

33

Ты — Бог, творящий чудеса (церк. — слав.).

34

Полкан — сказочный богатырь, получеловек-полупес. Позднее на русских лубках стал обычным кентавром.

35

Элеонора, или Алиенора Аквитанская (1122–1204) — королева Франции, жена Людовика VII, затем королева Англии, мать Ричарда Львиное Сердце. Одна из самых образованных и знаменитых женщин европейского Средневековья.

36

Очки появились в XIII веке в Италии. Сначала они были только от дальнозоркости, а с XVI века — и от близорукости.

37

9 августа.

38

11 сентября.

39

Поход войска под командованием Василия Шуйского на Тулу, ставшую оплотом повстанцев под предводительством Ивана Болотникова. Поход начался в мае 1607 года и после ряда успешных для царских войск сражений завершился в октябре того же года взятием Тулы.

40

Конь Федор Савельевич — выдающийся русский зодчий второй половины XVI века. Строитель крепостных сооружений — каменных стен и башен «белого города» Москвы (1585–1893) и Смоленской крепости (1586–1602).

41

Сажень — старинная русская мера длины, равнялась 2,13 м.

42

Так в русской фортификации назывались участки стен между башнями.

43

Городское население само выбирало «главу администрации». Посадским головой мог быть только кто-то из «лучших», т. е. наиболее состоятельных людей, но выборы были прямые и выбирали его именно посадские, обладавшие правом голоса.

44

Разбойный приказ ведал, в частности, расследованием уголовных дел. Губные старосты избирались населением и ехали на утверждение и, вероятно, для получения инструкций по розыску преступников в Москву. Кстати, после 1612 года Разбойным приказом руководил не кто иной, как князь Дмитрий Пожарский.

45

Осадными людьми называли собственно всех участников обороны крепости, но, в первую очередь, тех, кто входил в отряды воинов, дежуривших на стенах и принимавших на себя первый удар любого штурма.

46

Набатом называли сигнал тревоги (либо общего сбора), который подавали колокола церквей. Частые, мерные удары звучали непрерывно, оповещая всех о возможной беде (войне, пожаре и т. п.).

47

Икона Божией Матери Одигитрия, как принято считать, была написана самим апостолом и евангелистом Лукой. На Русь попала вместе с матерью Владимира Мономаха — византийской царевной. В 1111 г. Мономах поместил икону в построенный им в Смоленске соборный храм Успения Богородицы, и она получила название Смоленской. Первообраз утрачен в 1941 г.

48

То есть — за наши жизни. На древнерусском языке слово «живот» означало «жизнь». Ср.: «Не жалеть живота своего».

49

Замужние женщины на людях волосы никогда не показывали.

50

Женский головной убор, шапочка, надеваемая под платок. Шились из разного материала и разного размера. Кику обычно носили замужние женщины.

51

Во времена Шекспира в театре все было наоборот: на галерку билеты стоили дорого, а в партер — дешево.

52

У католических монахов выбритая по традиции макушка называется тонзурой. В описываемые времена православные священники так же брили верх головы — это и было «гуменцо».

53

Повседневный головной убор священнослужителей Русской Православной Церкви.

54

В те времена два языка, действительно, не так сильно отличались.

55

Символ Веры — краткое изложение основы христианского вероучения. Составлен Первым Вселенским собором (г. Никея, Малая Азия) в 325 году; в 381 году расширен и дополнен Вторым Вселенским собором (Константинополь).

56

«Через крестное знамение от врагов наших освободи нас, Господь наш». — (лат.).

57

Святая Инквизиция. — (лат.).

58

Матерь Божья, помолись о нас. — (лат.).

59

Около 5 см.

60

Не менее 1,5 кг.

61

Более 110 см.

62

Почт — отделение в польской хоругви, кавалерийском эскадроне.

63

Piekto (польск.) — ад; смола.

64

Разрази тебя гром! (польск.).

65

Продольный огонь, ведущийся вдоль фаса укрепления, в данном случае — вдоль крепостной стены.

66

Делагарди Якоб (1583–1652) — шведский полководец, маршал. Воевал на стороне царя Василия Шуйского против Лжедмитрия II. Командовал с 1609 года вспомогательным отрядом, который состоял в основном из шведских наемников. Шуйский обязался выплачивать отряду Делагарди 32000 рублей ежемесячно и уступить шведам город Корела (ныне Приозерск, Петербургская обл).

67

Маркитантами назывались торговцы, сопровождавшие армию с повозками, груженными самым необходимым для солдат товаром: хлебом, вином, простой посудой, иногда и перевязочными средствами. Женщины-маркитантки оказывали, как правило, и другого рода услуги, за которые брали отдельную плату.

68

Охабень — длинная верхняя мужская одежда, ее шили разной длины, до колен и до щиколоток. Носили охабни в основном люди низших слоев — крестьяне, торговцы, небогатые купцы.

69

Специальные земляные укрепления, предназначенные, во-первых, для защиты орудий, а во-вторых, для того, чтобы поднять их над окружающей местностью и позволить вести более дальний и прицельный огонь.

70

Воры (устар.).

71

Жолнер (польск.) — переделанное старонемецкое слово «зольденер», «солдат». Оно произошло от старофранцузского «сольде» — жалованье.

72

Намек на подчинявшихся Лаврентию пытошников, иронично звавшихся на Руси «заплечных дел мастерами».

73

В старину «антоновым огнем» именовали гангрену, частую в условиях полного отсутствия антисептики.

74

Так оно впоследствии и произошло.

75

Оборона Троице-Сергиевой лавры (1608–1610) стала одной из самых героических страниц русской истории XVII века.

76

После смерти Бориса Годунова менее полугода царем был его сын Федор, затем воцарился и пребывал на престоле около года Лжедмитрий I, который был убит, и уже тогда боярами был избран на престол Василий Шуйский.

77

Это был сокол! Невероятно! (нем.).

78

Соборной горкой называли возвышение в центре главной площади Смоленска, в центре которого стоял Мономахов собор.

79

Мех — в данном случае большая сума в виде мешка (слово «мешок» и происходит от слова «мех»).

80

Онучи — род портянок, прямоугольные куски ткани, которыми оборачивали ноги перед тем, как надеть обувь.

81

Лестовка — старинные четки, и по сей день применяемые староверами.

82

Литовка — коса с длинной прямой рукоятью.

83

Зерцало — средневековый русский военный доспех, состоявший из соединенных между собой кованых металлических пластин. Надевался обычно поверх кольчуги, для дополнительной защиты.

84

Табором в то время назывался укрепленный военный лагерь.

85

Четверик — русская мера объема сыпучих веществ, применявшаяся до введения метрической системы мер. Равнялся приблизительно 26 литрам.

86

Нет! Это не игрушка для девушки! (нем.).

87

М. В. Скопин-Шуйский (1587–1610) — выдающийся русский военачальник, воевода, сыгравший большую роль в противостоянии русских войск с войсками Лжедмитрия II и польских завоевателей. Его победы прервала неожиданная и необъяснимая смерть, наступившая 13 (23 — н. ст.) апреля 1610 года.

88

Левкасом в иконописи называется грунт, который накладывается на доску и шлифуется. По нему пишется изображение.

89

Красной горкой в народе принято было называть службы второй Пасхальной недели.

90

Любовь и кашель скрыть нельзя — (лат.).

91

Матерь Божья, молись о нас (лат.).

92

V’oiseau (Луазо) — птица (фр.).

93

Григорий переводит имя и фамилию инженера с французского на английский, памятуя, что тот в критические моменты говорил именно на английском. Bird — «птица» (англ.).

94

Панёва — свободная верхняя одежда, как мужская, так и женская. Мужская шилась обычно немного короче. У знатных людей панёвы делались из дорогого материала, имели чаще всего длинные рукава ниже колен, с прорезями для рук.

95

Венчаться юношам тогда можно было с 15 лет (девушкам — с 12).

96

Шишак — древнерусский шлем, обтекаемой формы, с острым навершием.

97

Александр Пересвет (неизв. — 1380) — русский монах-схимник, прославился своим поединком перед Куликовской битвой с непобедимым татарским богатырем-поединщиком Челубеем (настоящее имя Чоли-бей). Пересвет копьем сразил насмерть Челубея, сбросив его с коня наземь, но и сам был заколот встречным ударом. Однако Божьим промыслом он, мертвым, — удержался в седле на глазах татар и на коне возвратился к построенным русским войскам.

98

Имеется в виду благословение, данное Сергием Радонежским Дмитрию Донскому в 1380 году непосредственно перед Куликовской битвой.

99

Преждеосвященные дары — освященные хлеб и вино, оставленные для совершения причастия вне храма — больных, умирающих и т. д.

100

Принадлежность богослужебного облачения — длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь священника.

101

По старому стилю 1 октября (14 октября — н. ст. в XXI веке).

102

Имеются в виду артиллерийские таблицы дистанций итальянского математика Тартальи, широко применявшиеся канонирами в начале XVII века.

103

44 см.

104

Одна из древнейших и известнейших икон Богородицы — так прозвали Ее мозаичное изображение XI в. в Софии Киевской.

105

Тысяча чертей (польск.).

106

Имение (польск.).

107

Осторожно (нем.).

108

Цель оправдывает средства (лат.). Девиз ордена иезуитов.

109

Прозелитизм — стратегия и политика по обращению в свою веру лиц иного вероисповедания.

110

Большой Тартарией на старинных картах иногда называли Россию (или включали ее в это мифическое, никогда не существовавшее государство).

111

Джаголдай (Яголдай) — татарское владение на западном Черноземье (вероятно, территория сегодняшней Курской области) в составе Речи Посполитой.

112

Die Blokade — блокада, осада с полной изоляцией (нем.).

113

Ptak (польск.) — птица.

114

Traceitalienne (фр.) — «научная» крепость по-итальянски; принцип фортификации (и крепостные сооружения, построенные по этому принципу), который учитывает фактор огнестрельного оружия: крепость строится менее высокая, но ее укрепления более мощные.

115

По правилам, предписанным Православной Церковью, в храме нельзя появляться с «открытой кровью» — ранами, кровотечением, и т. д.

116

Корпия — в то время перевязочный материал: расщепленная на нитки хлопковая или льняная ветошь, «пух наскребный от чистого плата».

117

Т. е. морфия.

118

Матф., 5:22.

119

Летняя мужская верхняя одежда — широкий долгополый кафтан с короткими рукавами.

120

Флаг Польши при Сигизмунде III имел те же цвета, что и сейчас, но полосы у него было три: сверху и снизу — красные, а в середине — белая.

121

Хлеб и вино, которые во время литургии превращаются в кровь и тело Христово, которыми причащаются верующие (таинство Евхаристии).

122

Лжица — небольшая ложечка, которой священник берет из Чаши частицу причастия и дает каждому из причащающихся.

123

Барабан (в архитектуре) — круглое основание под куполом.

124

Абсида — полукруглый выступ в стене здания. В храмах, выстроенных в стиле русско-византийской архитектуры, абсида всегда располагалась на востоке и внутри являлась частью алтаря.

125

Вообще-то «ересиархами» называют глав еретических сект, но для Сигизмунда идеолог Смоленской обороны — самый главный еретик.

126

Орден госпитальеров был создан в эпоху Крестовых походов. Рыцари ордена поначалу, действительно, оказывали помощь больным и раненым. Позже, по мере роста Ордена, его богатства и влияния, у госпитальеров на эти «благоглупости» времени уже не хватало.

127

Сколько удивительных встреч! (англ.).

128

Подставка для священных книг во время богослужения в Православной Церкви. Переводится с греческого именно как «подставка для книг».

129

Вероятно, эпилепсией. Болезнь князя Пожарского развилась после тяжелого ранения в голову, полученного во время восстания москвичей в марте 1611 года.

130

Мальброк — замок на севере Польши, некогда служивший резиденцией магистров Тевтонского ордена.

131

Михаил Романов был на тот момент одним из ближайших родственников последнего государя из прежней царской династии. Дед Михаила приходился братом жене Ивана IV — и Михаил Федорович в дальнейшем, не усложняя, указывал, будто Грозный был его родным дедом. Большим плюсом для Михаила считалась и его молодость: конечно же, у него должны были появиться наследники, а значит, династия Романовых закрепится.

Content

Владимир Мединский
Стена

Виктор Ерофеев Граница

Отдѣлъ 1 Пером и шпагой (1609. Июль — август)

Неудачный день (1609. Август)

Зловещий корабль (1609. Июль)

Москва Кремль (1596–1608)

Зловещий корабль (Окончание)

Отдѣлъ 2 Красное и черное (1609. Сентябрь)

Сокол возвращается (1609. Сентябрь)

Веселое заведение (1609. Сентябрь)

Случай надежнее правила (1609. Сентябрь)

Таинственный отшельник (1609. Сентябрь)

Грамота десятника (1609. Сентябрь)

Отдѣлъ 3 Щит и меч (1609. Сентябрь)

Катерина (1609. Сентябрь)

Письмо Артура Роквеля

Посадский голова (1609. Сентябрь)

Слезы Богородицы (1609. Сентябрь)

Отдѣлъ 4 Огнем и мечом (1609. Сентябрь)

Варвара (1609. Сентябрь)

У них и у нас (1609. Сентябрь)

Крестное знамение (1609. Сентябрь)

Отдѣлъ 5 В круге первом (1609. Сентябрь)

Королевская милость (1609. Сентябрь)

Инженер с кораблем (1609. Сентябрь)

Последний отсчет (1609. Сентябрь)

Тьма и огонь (1609. Сентябрь)

Город и война (1609. Сентябрь)

Отдѣлъ 6 Гордость и предубеждение (1609. Сентябрь — декабрь)

Немецкий пленный (1609. Сентябрь)

Четверть карты (1609. Конец октября)

Петардные битвы (1609. Ноябрь)

Чтобы сраму не имати! (1609. Декабрь)

Чтобы сраму не имати! (Продолжение)

Королевский штандарт (1609. Декабрь)

Отдѣлъ 7 Король и шут (1610. Январь — апрель)

Вторая часть карты (1610. Январь)

Пороховой погреб (1610. Январь)

Подземные войны (1610. Март — апрель)

Смерть (1610. Апрель)

Отдѣлъ 8 Сокол и крыса (1610. Июнь — октябрь)

Жених (1610. Июнь)

Письмо мертвеца (1610. Июнь)

Воины Святого Сергия (1610. Август)

Год в осаде (1610. Сентябрь — октябрь)

Отдѣлъ 9 Ангелы и демоны (1610. Ноябрь — 1611. Январь)

Видения (1610. Ноябрь)

Огненный вал (1610. Ноябрь)

Охота на инженера (1611. Январь)

Отдѣлъ 10 Иди и смотри (1611. Январь — апрель)

Тайна (1611. Январь)

Без недомолвок (1611. Январь)

Русский бунт (1611. Январь)

Сон короля (1611. Апрель)

Отдѣлъ 11 Живые и мертвые (1611. Июнь)

Четыре пистоля (1611. Июнь)

Крыса (1611. Июнь)

Пан Анджей (1611. Июнь)

Победа. (1611. Июнь)

Крест Мономахова Собора (1611. Июнь)

Летающий немец (1611. Июнь)

Дороже золота (1611. Июнь)

Последнее венчание (1611. Июнь)

Отдѣлъ 12 Слово и дело (1613. Февраль)

1613 Февраль

Карты

Примечания