Наталия Вронская

Превратности любви

…И кто в избытке ощущений,

Когда кипит и стынет кровь,

Не ведал ваших искушений —

Самоубийство и любовь!

Ф.И. Тютчев

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Но все же небрежным письмом вновь назначу

Свиданье…

Н. Львова

Санкт-Петербург, январь 1818 года

— Вы слышали новость?

— Нет, а что?

— Младшая дочь Любови Матвеевны Загорской выходит замуж.

— Как? Прежде старшей?

— Представьте себе! Но какой скандал! Ведь молодой человек считался женихом Софьи Николаевны.

— А женится на Юлии Николаевне.

— Каково! Но их мать?..

— Их мать всегда благоволила к младшей и предпочитала ее старшей дочери.

— Бедная Софи…

— Отнюдь! Избавиться от такого ничтожества, как Павел Петрович… Я доподлинно знаю, что он просил руки Софьи Николаевны, но ее мать…

Тут одна из говорящих дам склонилась к другой и прямо в самое ухо ей шепнула:

— Ее мать отказала наотрез, заявив, что, хотя Павел Петрович ей и нравится, но ежели он хочет быть ее зятем, то пусть женится на младшей в обход Софьи…

— А что же Юлия?

— Ну! Той замуж да лишь бы за кого! Впрочем, Павел Петрович хорош собой, богат, со связями, делает карьеру…

— Но обойти сестру… Да еще в таком деле… А как же Софи?

— Софи! Она горда! И слова не скажет, но я знаю, что…

И дамы продолжили сплетничать, благо момент для этого был самый подходящий…

Что же это было за событие, которое две приятельницы так оживленно и с сочувствием обсуждали? О! Об этом странном событии вот уже целую неделю сплетничали во всех петербургских гостиных.

Любовь Матвеевна Загорская, богатая вдова, известная в свете, имела двух дочерей на выданье. Старшую — Софью Николаевну, и младшую — Юлию Николаевну.

Софье уж было двадцать два года и ее, по всем понятиям, давно следовало выдать замуж. И уж ежели посватался к ней жених, то как можно было ему отказывать? Если бы Софья была нехороша собой или имела какой-нибудь существенный недостаток во внешности, эти слова могли показаться справедливыми, но это было не так…

Девушка была красива, хотя и не так, чтобы быть записной красавицей. Лицо ее не было идеально. Нос, пожалуй, вовсе не греческий, а изгиб губ и прочие черты совсем не классические. Но большие выразительные глаза, вьющиеся русые кудри, живая речь и простая манера держать себя, без вычурности и затей, все это невольно располагало к ней всякого, будь то мужчина или женщина.

К тому же была она и мила, и грациозна, блестяще танцевала, умела поддержать любую беседу. О ней говорили, что она ко всем своим достоинствам еще и умна, и это было правдой! Но женихов у нее не было. Конечно, поклонники увивались вокруг Софьи. Но ни один еще не приглянулся ей настолько, чтобы она со всем своим чистым сердцем и открытой душой могла сказать, «люблю» и отдать ему и руку, и сердце. Оттого и не была Софья до сих пор просватана, потому что умела сразу дать понять свое нерасположение к тому или иному молодому человеку. Ну а претенденты были настолько нерешительны, что после Софьиной холодной отповеди к маменьке ее за поддержкой и за участием не шли.

Младшая сестра ее — Юлия — была девушкой совсем в другом роде. Ей только исполнилось восемнадцать лет. Лицо ее было бело и отличалось той картинной красотой, что так любят изображать художники в книгах, рисуя идеальных дев. Волосы ее были черны, щеки бледны, а губы алы. Весь вид ее был приторно-сладок, но как мухи летят на мед, так и мужчины слетались на ее красоту. Если Софья брала обаянием, то Юлия отличалась прекрасным, невозмутимым и несколько пустоватым лицом. Один поэт живописал красоту Юлии, сравнив ее с идеальной статуей. В том же стихотворении он, однако, рискнул заметить, что холоду мрамора и «равнодушию богини» он, пожалуй, предпочтет живость ума и свет души ее сестрицы, которую в том же стихотворении он сравнил с «цветком не ярким», но все же «с природой данным обаяньем и солнцем даренным теплом». Стих сей, разумеется, не понравился ни Юлии, ни Любови Матвеевне, и дерзкий поэт был отлучен от дома Загорских. Но это меткое сравнение все же попало в гостиные и прославило поэта как меткого наблюдателя.

Но мать, бесспорно, больше любила младшую. Юлия олицетворяла для нее собственную молодость. Юлии пророчила она счастливое будущее. Для нее искала блестящую и выгодную партию.

Когда на одном из вечеров им был представлен князь Павел Петрович Пронский, единственный сын и богатый наследник тысячного состояния, то Любови Матвеевне он показался самым подходящим женихом для дочери. Когда же Загорская заметила, что предпочтение он отдает старшей из дочерей, очарованный ее манерой и прелестью, то она постаралась во что бы то ни стало привлечь его внимание к Юлии. Вскоре стало известно, что и Софья влюблена. Ей было жаль Софью, но ее материнский расчет строился в пользу Юлии.

Однако все вышло не совсем так, как сплетничали в светских гостиных. Князь Пронский не объяснялся с Софьей и не просил ее руки. Девушка, увлеченная молодым человеком, ответила бы ему согласием, признавшись в своих чувствах, но князь медлил с решительным словом.

В то же самое время Юлия, так же как и сестра, поддавшись обаянию лучистой улыбки, приятной наружности и светскому обхождению молодого князя, тоже увлеклась им. И когда, открывшись матери, она поняла, что желания их совпадают, заветной мечтой Юлии стало услышать признание в любви от Павла Петровича.

Сам же князь, желая вступить в брак, имел свои соображения и только выбирал, с какой из сестер союз его будет более выгоден. Тем временем кружил он головы обеим девушкам, забавляясь тем, что и глупенькая и равнодушная Юлия, и живая умница-Софья равно увлечены им.

Каковы же были расчеты молодого человека? Да весьма просты. Однако тут надобно сказать несколько слов о материальном положении молодого князя. Да, был он и знатен, и богат, но… Но это богатство еще только должно было принадлежать ему. Теперь же это зависело от множества обстоятельств. И, главное, зависело от будущей его женитьбы.

Вот то, чего не знали ни Софья, ни ее досточтимая матушка: Павел Петрович принужден был жениться по обстоятельствам. И на невесту ему указали!

Старый князь Пронский, недовольный сыном, вызвал Павла к себе для особого разговора, не далее как месяц назад. Он объявил, что расточительность и кутежи — есть занятия недостойные молодого человека. Что наследство он оставит сыну лишь тогда, когда увидит, что тот остепенился, то есть обзавелся семьей. Старый князь имел вокруг себя небольшое общество. Среди молодых девиц, из тех домов, что он знал, самыми достойными казались ему сестры Загорские. Хорошие девушки с порядочным приданым. Вот на них-то и указал старый князь своему сыну, велев жениться на какой-нибудь из сестер, все равно на какой.

Павел, решив исполнить приказание отца хотя бы внешне, то есть жениться, но прежних своих привязанностей не бросать, решил, что старшая из девиц, пожалуй, милее во всех отношениях. И решил уж было присвататься к ней, но тут вмешалась сама судьба, в облике Любови Матвеевны.

Госпожа Загорская, приметив интерес Павла Петровича к своим дочерям, как дама с опытом, сразу смекнула, куда дует ветер. Для решения дела в пользу своей любимицы Юлии Любовь Матвеевна решила рискнуть и вызвать князя на откровенный разговор. В один из визитов Пронского в их дом, она пригласила Павла Петровича в свой кабинет, который совсем недавно обустроила для пущей солидности, и начала вести такую речь:

— Вижу, милостивый государь мой, Павел Петрович, что вы нынче частый гость в нашем доме. В чем же причина? Признаться, я теряюсь в догадках…

Пронский, который также был не промах в том, что касалось его выгод, отвечал так:

— Любовь Матвеевна! Я не могу поверить, чтоб вы, с вашей проницательностью, и сами не догадывались о моих намерениях!

— О чем же речь, князь? Будьте смелы и подтвердите мои догадки… — Загорская лукаво посмотрела на Павла Петровича, давая ему понять, что ей-то все, конечно, уже давно ясно, но она хочет услышать истину из его уст.

— Мой батюшка, князь Петр Михайлович, не далее как с месяц назад сказал мне, что желал бы видеть меня в женатом положении. Я имею твердое намерение, согласно батюшкиной воле, теперь жениться.

— Жениться? Превосходное намерение! — воскликнула Любовь Матвеевна. — Сколько я знаю, женитьба всегда идет на пользу молодым людям.

— Вы рассуждаете точь-в-точь как мой папенька!

— Мне лестно такое сравнение. Неужели вы признаете за мной такую же мудрость, как и за своим батюшкой?

— Любезная Любовь Матвеевна! Признаю, и ни минуты не имел намерения усомниться! Теперь, стало быть, вы одобряете это мое намерение?

— Да для чего же вам мое одобрение? — притворно удивилась Загорская. — Ужели только… Но я боюсь предположить…

— Да, вы верно предположили, — князь потупил очи. — Я влюблен в некую девицу… — Тут он помолчал для создания пущего эффекта. — И батюшка мой, — сказал он, как бы в сильном волнении, — признал мой выбор преотличным и благословил на поиск руки сей достойной особы!

— Но кто же она?

— Как, Любовь Матвеевна, может ли быть такое, что вы до сей поры не догадались? Девица, руки которой я ищу, одна из ваших дочерей!

— Ах, помилуй Бог! — всплеснула руками Любовь Матвеевна. — Князюшка! Да может ли быть такое счастье?

Павел Петрович смущенно улыбнулся, давая понять, что сие расположение ему очень приятно, но он нимало его не заслуживает.

— Но кто же она? — Загорская нахмурилась, делая вид, что размышляет.

В голове ее имелось только одно имя — Юлия! Только она станет достойной носить имя княгини Пронской! Павел же Петрович только того и ждал, чтобы его будущая теща сама назвала это имя. Он вовсе не желал попасть впросак и догадывался, что матери самой приятнее будет выбрать ему жену среди своих дочерей. Ему бы хотелось услышать имя Софьи, но… Но привередлив он не был.

— Я думаю, — сказал князь, отринув все размышления, — что вы уж догадались, чей образ влечет меня. Вы, с вашим материнским сердцем, уж почувствовали к кому устремлены мои мечты и желанья…

— Ах, это не может быть никто, кроме моей дорогой Юлии, — прошептала госпожа Загорская.

Князь вздохнул про себя, мысленно посетовав, что в мире совершенства не найдешь, и кивнул головой:

— Истинно так, милая моя Любовь Матвеевна. Конечно, Юлия Николаевна предмет моих грез и самых радужных надежд. Позволите ли вы мне искать ее руки?

— Милый мой! Дорогой мой Павел Петрович. — Загорская прижала руки к груди и устремила влажный взор на Пронского. — Нет для меня более счастья, как знать, что судьба моей любимой дочери будет связана с вами!

«Вот как, матушка, стало быть, я теперь жених любимой вашей дочери. Хорош бы я был, ежели б полез вперед со своими расчетами…» — подумал князь.

Да, в двадцать пять лет иметь такую расчетливость… Не в этом ли залог светских успехов и самое большое обеспечение грядущих капиталов?

Будущие родственники, обменявшись самыми лестными, друг для друга уверениями и каждый про себя решив, что только благодаря его находчивости дело сладилось как нельзя лучше, расстались весьма и весьма дружелюбно. Князь и Любовь Матвеевна уговорились, что Пронский не будет тянуть и объяснится с Юлией немедленно. А тем временем…

Тем временем Юлия рыдала на плече у сестры, признаваясь ей в своих пылких чувствах к князю Пронскому и уверяя, что ежели он не осчастливит ее супружеством, то она, пожалуй, наложит на себя руки.

Софья, которая любила сестру, несмотря на те раздоры, что вольно или невольно сеяла меж ними маменька, искренне сочувствовала бедняжке. В себе она, однако же, не находила признаков такого смертельного увлечения князем. Да, молодой человек нравился ей, но и без него она вполне могла бы прожить, не особенно печалясь.

— Ах, сестрица, — бормотала сквозь слезы Юлия. — Ах, сестрица! Мне не жить без него…

— Что же, Юлюшка, ты совсем не можешь? Не дело это… — отвечала ей Софья. — Ну-ка, утри слезы и…

Тут в комнату ворвалась маменька и, вцепившись руками в плечи Юлии, страшным шепотом произнесла:

— Что за глупые слезы, дурочка? Тотчас же приведи себя в порядок! Князь явился тебя сватать!

— Князь? — протянула заплаканная девушка. — Какой князь?

— Да Пронский же! А ты что расселась? — прикрикнула Загорская на старшую дочь. — А ну зови сюда горничных!

Тут же поднялась суета, толкотня, в полчаса заплаканную Юлию обрядили и привели в должный вид. Затем внизу последовало объяснение ее с Пронским, после которого она, счастливая и мечтательная, заперлась одна в своей комнате и отворила только маменьке, которая явилась для обсуждения приготовлений к будущей свадьбе.

Софья же, сидя у себя в опочивальне, только диву давалась. Ей казалось, что князь Павел отдавал предпочтение ей. И некоторые его слова, и поступки более чем убеждали ее в том, что он увлечен ею, а не сестрой. Но, видно, она ошибалась в своих предположениях…

— Как же я могу быть самонадеянна, — произнесла она вслух, укоряя себя. — Не увидеть того, что во мне он видит лишь сестру своей возлюбленной. Впрочем, он так очарователен и мил со всеми, что не трудно было впасть в заблуждение.

Соня была рада, что все обернулось так, как обернулось. Ее увлечение, как оказалось, было легким и должно скоро пройти. Конечно, она полюбит князя Павла, как брата, и будет ему верной и преданной сестрой. Вот Юлия, та, при своих пылких, как оказалось, чувствах, не смогла бы пережить, если бы ей предпочли другую. Стало быть, Юлия влюблена и достойна этого брака. На сем и довольно размышлять! Сказано — сделано. И Соня, ввиду позднего времени и того, что даже сестра с матерью уже расстались, легла спать.

Москва, март 1818 года

— Ах, ну что за человек Александр Андреич! Ну объясните мне, отчего ваш племянник таков, будто все ему не мило? Как взглянет, как взглянет!..

— И-и, Анастасия Даниловна! Будто я знаю. Сама дивлюсь… А в детстве такой милый был мальчик! Мы с матерью его все умилялись и говорили, что из него предобрый и преприятнейший человек получится. Душа общества, семьянин, дом будет держать открытый… Как из Геттингена он вернулся, помните?

— Да-да! Такой студентик, и с длинными волосами…

— И не напоминайте! Ну что за мода — эти длинные волосы!

— А после женитьбы его как подменили. Может, не стоило Андрею Платоновичу так на сем настаивать?

— Уж девять лет живут вместе. Что теперь? — госпожа Тургенева, тетушка упомянутого Александра Андреевича, пожала плечами.

— Но, впрочем, брак у них вполне приличный…

— Только жаль, что детишек Бог не дал…

— Да! Может, это бы и остепенило Лидию Ивановну…

— Ну уж про нее мне не говори теперь! — Госпожа Тургенева возмущенно запыхтела. — Где же это видано? Такие-то страсти про нее говорят! Такие сплетни сводят!

— Да и про племянничка вашего заодно…

— Вот это уж неправда! Александр мой не таковский человек, чтобы позволять себе такое неприличие!

— Однако говорят, что он сам до такого допустил. Что за вид у него всегда? Гордец, не подступиться к нему! Может, и она, бедняжка, боится…

— Да чего она боится?! — возмутилась госпожа Тургенева. — Чего? Да вот я вам расскажу…

И далее последовал рассказ о ее племяннике во всех подробностях. Собеседница ее только ахала и охала, предвкушая, как завтра разнесет весть о дурной жене, преукрасив ее своими собственными сентенциями.

Мы же не будем гнаться за сплетнями, а выслушаем правдивую историю от начала до конца.

Об Александре Андреевиче Тургеневе говаривали разное. По большей части его, конечно, недолюбливали. И было отчего. Человек он был замкнутый, или, по крайней мере, держал себя так с людьми малознакомыми, и неприступным оставался в московском свете. О нем говорили, что он «гордец» и «джентльмен», вкладывая в эти слова ту насмешку над «англоманией», которую всегда московские жители выказывали при разговорах о том, как в Петербурге увлечены всем английским. Сказывалось тут соперничество двух столиц. И оттого Александр Андреевич, хотя и был барин старой московской фамилии, вызывал в свете самые разнообразные толки и пересуды.

Действительно, как можно было понять такого человека соседям? Псовой охоты он не держал, крепостные забавы да наливка в обед не привлекали его. Был он весьма сдержан в проявлении чувств и желаний своих, оттого, жена говорила частенько, что он холоден и сух. И даже считала его простоватым, не находя в нем никаких особых черт. Да, при всем своем «джентльменстве» — денди он не был. Но была в нем особая простота в повадке и в костюме, которая иных щеголей от него отваживала, но людей со вкусом, напротив, привлекала. Были и дамы, которые находили его милым, привлекательным и достойным человеком.

Но правды о характере Александра Андреевича и чувствах его, пожалуй, не знал никто. Даже жена его, прожившая с ним под одной крышей девять лет, мало знала своего мужа, да и не старалась узнать, ибо неприступный и гордый вид его был только маской, скрывавшей человека несчастливого и поставившего уже крест на собственной судьбе.

В ту пору ему было тридцать лет, и он ничего не ждал от будущего, хотя ему далеко еще было до старости. Тургенев с некоторым сожалением, но, не подавая вида, вспоминал о тех временах, когда был он молод и учился в университете. Вспоминал о проказах, надеждах и чаяниях молодости, с которыми столь быстро суждено ему было распроститься. Едва вернулся он домой, а было это лет десять тому назад, как батюшка велел ему жениться. Александр Андреевич ослушаться приказания не посмел. К тому же, когда познакомили его с будущей невестой, не нашел он в ней ничего неприятного, а, напротив, увлекся и почти влюбился. Лидии Ивановне Кашиной, невесте его, было в ту пору шестнадцать лет. Ему — двадцать один. Молодые люди вскоре обвенчались и зажили своим домом. Жена его была сиротой. Андрей же Платонович скончался, не прожив и года после свадьбы сына. Александр Андреевич принялся за хозяйствование со всем рвением молодого барина, на которое был способен, и с желанием принести пользу своему поместью. Он не любил балов и светских развлечений еще с ранней молодости и оттого предоставил своей жене, чуть не в одиночестве, развлекаться и блистать в обществе. Поначалу он вывозил ее сам, затем как-то эта обязанность сделалась и вовсе ненужной. Быть может, он не оставил бы жену своим вниманием, если бы любил ее, но к тому времени (а уж прошло года три со дня их свадьбы) обоим супругам стало ясно, что нет у них ни взаимной любви, ни понимания, ни желания быть вместе. И только долг один держит их друг подле друга. Детей у них не было, и супруги постепенно сделались чужими.

Меж тем пришла гроза двенадцатого года. Александр Андреевич вывез жену свою в Петербург, а сам вступил в ополчение. Участвовал он и в отступлении русских войск к Москве, и в сражении при деревне Бородино, где тяжко раненный, чудом спасся. Имел награду — Георгия III степени. Затем участвовал и в заграничном походе и вернулся домой в 1815 году, увенчанный славой, крестами да орденскими лентами, в чине ротмистра и приветствуемый восхищенной родней.

Тем временем супруга его, нимало не беспокоясь, провела в Петербурге все то время, пока он сражался с французами. Воротясь домой, Александр Андреевич не застал жены там, где ожидал увидеть. Пришлось ему ехать в Петербург, чтобы свидеться с ней.

Но встретить ему пришлось не только супругу, но и многочисленных ее поклонников, многие из которых были весьма удачливы в ее обществе.

Александр Андреевич не устраивал сцен, не делал ненужных требований, он лишь приказал жене собираться и увез ее обратно в Москву. Лидия Ивановна весьма оскорбилась таким решением и с тех пор считала отношения с супругом навеки разорванными.

Жили они, как и прежде, в одном доме, но виделись редко. Лидия выезжала, имела собственные знакомства и в свои двадцать пять лет слыла чуть не первой красавицей московских гостиных. Однако присутствие супруга несколько сдерживало ее пыл, и она старалась не нарушать приличий особенно первое время. Теперь же, когда уже третий год она проводила в Москве, а в столицу муж ее везти отказывался, она решила по мере сил отомстить «зловредному» супругу.

Со своей стороны, видя полный крах своих семейных надежд и сознавая, быть может, собственные ошибки, Александр Андреевич полностью погрузился в дела, сожалея лишь о том, что ему пришлось выйти в отставку и нет на нем никакой государственной службы, к которой он имел рвение и способности. Все его силы, таким образом, были направлены на преобразование собственного имения и на умножение состояния.

Но все же, та покойная семейная жизнь, к которой он имел склонность, была ему недоступна. Простые семейные радости, любимая и любящая жена, дети, словом, все, что заложено было в нем природой, вся доброта и любовь его — всему этому не находилось места в его нынешнем положении.

В последнее время в доме Тургеневых дело обстояло следующим образом: муж и жена теперь занимали разные половины дома. Она — на втором этаже, он — на первом. У каждого был свой круг знакомств, дома, которые посещались. Встречались они редко, как правило, только за обедом, да и то не каждый день. Хотя стол Тургеневы держали недурной, как и многие в Москве, но барыня предпочитала обедать в гостях, с радостью посещая знакомых, избегая даже мимолетного затворничества. Александр Андреевич дому своему никогда почти не изменял, предпочитая родные стены любым самым роскошным гостиным.

Так во многом не сходились эти люди, но удивительно было, что со стороны мало кто замечал эти поразительные разногласия. Им, порою, даже и говорить было не о чем. Между тем Лидия почитала себя несчастнейшей из женщин оттого, что муж ее был человеком не светским и не мог окружить ее тем блеском, который она желала бы иметь.

Одним словом, интересы мужа и жены были так несхожи, оттого оба они были так несчастны.

— Ах, друг мой, ну можно ли быть таким букой? — Лидия надула губы.

Это был тот редкий вечер, когда они вдруг оказались вместе.

— И как дурно приготовил повар! Вы разбаловали его. Вовсе не следите за прислугой.

— Повар — дело хозяйки дома. Ежели вам не нравится его манера, так и займитесь этим. Меня же все вполне устраивает.

— Вы всегда отличались непривередливым вкусом, — заметила Лидия. — Вероятно, сия черта полезна в каком-нибудь военном походе, но в жизни мирной…

— Да, это так. Впрочем, разве ваши вкусы более изысканны?

— Что вы имеете в виду? — насторожилась она.

— Ваше новое увлечение… Как его зовут? — Александр приподнял брови, но на жену не посмотрел.

— Что за глупости! — возмутилась она. — Кто вам насплетничал? И как недостойно повторять подобные глупости!

— Джузеппе Мараскино да Понте, как он себя называет, приезжий авантюрист… — с видом равнодушия сказал Тургенев.

— Князь да Понте!

— Авантюрист… Вся Москва знает о вашем увлечении. Стыдно и неловко выслушивать подобные намеки от знакомых.

— Выбирайте же себе знакомых среди людей светских, которые не позволяют себе чернить имя беззащитной и невинной женщины!

— Оставьте! Слышать о вашей невинности мне даже не смешно. — Александр посмотрел на жену.

Лидия вскочила:

— Как вы смеете!

Александр не отвечал.

— Я ухожу! — воскликнула она.

Муж ничем не выказал своего удивления. В бешенстве Лидия швырнула салфетку и выбежала из-за стола.

— Я не прощу вам этого! — в голосе Лидии звучали нотки негодования.

— Как угодно, — ответил он на ее бурный выпад.

— Ах! — с этим восклицанием Лидия захлопнула дверь.

Александр поднялся и подошел к окну. Эта ссора, хотя он и не подавал вида, задела его. Жену он не любил, но ее поведение, которое, бесспорно, выходило за рамки приличий, тревожило его. Мало ли в какую неприятность она могла попасть, идя на поводу собственных желаний? Ему было и жаль, и досадно, но теперь он вел себя и сам не лучшим образом. Однако, прояви он теперь интерес и заботу, не вообразила бы Лидия тотчас, что он желает завоевать ее расположение? А реши она, что имеет над ним власть, с ее характером она бы выдумала невесть что… Вздохнув после своих нерадостных мыслей, Тургенев вернулся к прерванным делам.

Санкт-Петербург, май — июль 1818 года

Венчание князя Пронского и Юлии Николаевны Загорской прошло по веками установившейся традиции. С шаферами, блестящими гостями, приданым, новыми экипажами, визитами и прочим, что и полагалось в этом случае. Затем молодые отправились в деревню, в поместье, принадлежавшее князю, находившееся верстах в тридцати пяти от Петербурга. Собирались по обычаю долго. И в самом начале мая упряжка «на долгих» [1] отправилась в имение. Возглавляла процессию карета, запряженная четвернею цугом, в которой поместились Юлия Николаевна, теперь уже молодая княгиня Пронская, и ее сестра Софья Николаевна. Сам князь, молодой супруг, ехал в легком фаэтоне. Затем тянулась линейка с приближенной прислугой, камердинерами и камеристками, которую тащили шесть лошадей. Далее следовали брички и фуры, нагруженные всем, что может понадобиться в дороге. Везли припасы (жареную телятину и индейку, гусей и кур, пироги сладкие и с фаршем, разные напитки) и кухню, в бричке ехали дворовые и сенные девушки. Везли ковры, стулья, столы и кресла и даже кровать и войлочную «калмыцкую» палатку для удобства ночевки или обеда в пути, чтоб дамы и князь могли спокойно почивать и вкушать пищу, не опасаясь нежеланных знакомств, насекомых и прочих разных неудобств, что так часты на постоялых дворах. Через каждые восемь-десять верст делали остановку. Иногда прогуливались по лесу или по берегу реки. Ехали не торопясь, словом, жили в дороге так, как хотелось. Павел Петрович любезничал с обеими своими спутницами, отдавая предпочтение, конечно, своей молодой супруге. Юлия Николаевна млела от удовольствия, наслаждаясь своей первой поездкой в положении барыни и хозяйки. Она предвкушала, как войдет госпожой в княжеский дом, как займется приведением хозяйства по своему вкусу. Сестра, которую она попросту умолила ехать с собой, должна была стать свидетельницей этих ее побед. Юлии в тайне льстила мысль, что она — младшая — уже замужем и опередила свою старшую сестрицу. Она, замужняя дама, будет первенствовать теперь и за столом, и в гостях, и на празднествах перед сестрой, не то что раньше, когда она должна была уступать Софье. Теперь — Софья уступит ей. Но, впрочем, Юлия думала об этом так, про себя, не желая обижать сестру вслух. Да и мысли эти были скорее неосознанные, чем намеренные. Таким вот образом господа провели в пути около четырех дней и наконец прибыли в поместье.

Усадьба князя Пронского имела давнюю историю. Еще императрица Екатерина пожаловала деду Павла Петровича эти земли. Тогда же, удалясь от дел, князь Иван занялся обустройством имения. Господский дом стоял на пригорке, окруженный с одной стороны цветущим садом, с другой — садом плодовым и оранжереей, с третьей — просторным парком с рядом аллей, с фасада выходил на высокий берег реки. Поэтому колонны усадьбы видны были издалека и составляли красоту поместья. Дома крестьян находились в отдалении от усадьбы, так же как и хозяйственные постройки, чтобы не смущать господ своим видом.

Дом был поделен на парадные, жилые и служебные помещения. Парадные покои, с большими окнами и паркетными полами, с обитыми шпалерами стенами и потолком, предназначенные для танцев и развлечений, располагались анфиладою, и в них гуляли страшные сквозняки, никакой тонкой печью невозможно было их согреть. Да и печей-то подходящих там устроено, по такому случаю, не было. Но зимой в имении никто не жил, а летом сквознякам были только рады. В жилых помещениях располагались спальни господ, гостиные, столовая зала. Тут же была и девичья, выходившая на заднее крыльцо, поближе к службам и кухне. Впрочем, кухня, устроенная в отдельном помещении во дворе усадебного дома, была сделана так, чтобы ничто не могло оскорбить привередливого взора.

Молодая чета поселилась в покоях, состоящих из спальни, кабинета князя и небольшой гостиной. Софью поместили в довольно просторную комнату во втором этаже. Кровать расположена была за ширмами, вполне в обычае того времени, а остальное пространство можно было использовать как гостиную.

Жизнь пошла своим чередом. Вставали рано утром и кушали чай. Затем Павел Петрович занимался хозяйством, принимая управляющего и довольно часто уезжая с ним в поле. Иногда Павел пропадал и на целый день, когда надобно было объехать все имение, и тогда сестры обедали в одиночестве. Объезжая все имение надобно было сделать 25 верст без малого и оттого, чтобы инспектировать его целиком, хоть время от времени, требовался целый день. Юлия занялась домом, но вскоре ей это показалось не так интересно, как поначалу. Ей хотелось праздников да гуляний, а приходилось надзирать в девичьей за плетением кружев да вязанием, бывать на кухне, следя за приготовлением блюд, принимать первые ягоды и приказывать варить варенье и многое другое, чем обычно наполнена деревенская жизнь.

Более того, весь столичный блеск из их жизни был удален. Павел расхаживал совсем по-домашнему, нося серый фрак, узкие панталоны и сапоги с английскими раструбами, дополняя этот костюм курткой из серого сукна и круглой шляпой для верховой езды. Спасибо, что не любил он халата и бумажного[2] ночного колпака. Но со временем перейдет он и к этим нарядам, как и всякий помещик, оседший в деревне. Теперь, пока он не собирался поселяться тут на веки, он все еще франтил, но, правда, очень по-простому.

Юлия же поначалу ни в какую не желала уступать светской привычке и наряжалась совсем по-городскому. Софья, которой простота пришлась по вкусу, легко перешла к капотам[3] из ситца или камлота, смотря по погоде, и к шалям с кружевами и вышивкой. Особенно полюбился ей индейский платок[4], найденный в одном из сундуков Юлией и переданный Софье, который был цвета «чижикова хвоста»[5], как уверял сестер Павел. Софья бы век жила в деревне, наслаждаясь простором, простыми домашними заботами, в которых вскоре заменила она в доме сестру, разбирая всякие споры, с которыми являлись к ней люди, признавшие, как ни странно, старшинство именно за ней, уговариваясь с поваром в кухне, с ключницей в людской, и прочее… Ах, это была несбыточная мечта. Вскоре ей предстояло вернуться в Петербург, к маменьке, и продолжать ту тягостную и бесцельную жизнь, которую она так не любила.

Но скоро этакая простая жизнь, наполненная заботам, и мужу, и жене прискучила.

Павел начал приглядываться к обеим дамам, неожиданно оказавшимся с ним под одной крышей. Он замечал и лень, и постоянное недовольство жены, которая только и требовала развлечений, но ничего не делала, чтобы хотя бы выдумать себе занятие. Вскоре она даже перестала одеваться и по целым дням расхаживала в халате по дому. Софья составляла резкий контраст с сестрой. Ее живая натура стремилась к какой-либо полезной деятельности и, если она не занималась домом, заботу о котором полностью передоверила ей Юлия, то непременно шла гулять или выезжала. В деревне она взялась учиться верховой езде и упросила зятя позволить ей это. Тот, правду сказать, боялся какого-нибудь несчастья, но после согласился, выделив самую смирную лошадь со своей конюшни, и поначалу сам отслеживал первые Софьины успехи, а потом приставил к ней опытного человека из своих людей.

Софья же проявила интерес и к его псовой охоте, которую держал он, как и многие помещики в округе. На псарне у князя содержалось, как и следовало для обычной охоты, две стаи гончих и четыре своры борзых. Итого, стало быть, по дюжине тех и других.

Вскоре Софья стала часто выезжать с ним верхом, уговаривая Юлию составить им компанию. Сестра всегда соглашалась и ехала рядом в коляске, которой быстро научилась управлять сама. Но затем и эти развлечения прискучили ей.

К тому же Юлия и Павел заметно охладели друг к другу. Он и вначале не питал к жене особых чувств, теперь же, приглядевшись к ее вялому характеру и привыкнув к ее красоте, он потерял и последний интерес к супруге. Юлия, поначалу страстно влюбленная в мужа, не то чтобы охладела к нему, но в ней стало зреть недовольство тем, как мало он проявляет к ней внимания. Она стала немного ревновать его к сестре, примечая его восхищенные взгляды, обращенные к Софье, лихо ездившей верхом. Супруги начали ссориться, и, поскольку Павел не привык уступать, да и не желал этого делать, ссоры их делались долгими. Они по нескольку дней не разговаривали, а после и вовсе стали жить по разным комнатам.

Затем Софья заметила, что хорошенькие сенные девушки, обитавшие в девичьей, не лишены были пристального внимания молодого хозяина. Поначалу она не обращала на это внимания, не понимая, по своей неопытности, значения его взглядов и жестов, направленных в сторону девичьей. Но, когда однажды Юлия с рыданиями прибежала к ней в комнату и выложила напрямую свои подозрения, которые уж давно перешли у нее в полную уверенность, и раскрыла глаза Софье на происходящее, то девушка была возмущена и шокирована безмерно. Она тут же хотела покинуть дом сестры, но та уговаривала ее остаться. Юлии теперь так нужна была поддержка! Так необходимо было присутствие сестры, ибо только ее присутствие в доме сдерживало страсть Павла.

— Пойми, дорогая, что одна только жена не в состоянии удержать его от безумств! Но, глядя на тебя, — говорила Юлия, — он постарается держать себя в руках, признавая, что общество незамужней девушки должно сдерживать его порывы!

— Но это же бесчестно! — воскликнула Софья. — И низко! Я не желаю… Не хочу быть этому свидетельницей… Кто бы мог подумать, что ваша семейная жизнь повернется таким образом…

— Соня, ну я умоляю тебя, — зарыдала сестрица, — ну прошу! Останься! Представь себе, что мне придется провести здесь несколько месяцев в полном одиночестве рядом с человеком, который на моих глазах будет открыто изменять мне!

— Но почему бы и тебе не уехать? — пылко спросила Соня. — Почему? Что тебя держит? Маменька, безусловно, примет тебя!

— Нет, это совершенно исключено, — при этих словах даже внешность сестры переменилась, стала строгой и неприступной. — Только подумай. Что скажут в свете! Да и я вовсе не собираюсь терять свое положение и состояние из-за распутного поведения мужа, собственно, это происходит со всеми или почти со всеми. Все мужья таковы!

— Какой ужас ты говоришь, Юля! — возмутилась Соня. — И ежели так ты рассуждаешь, то зачем мне оставаться рядом с тобой? Я вижу, что ты тверда и вовсе не страдаешь, как уверяла меня…

— Нет, я страдаю! — воскликнула Юлия. — Ты просто не понимаешь…

— Я понимаю, что ради положения в свете ты готова терпеть все это бесстыдство. Только я одного не могу понять, зачем князь женился на тебе? Для чего желал он этого брака, ежели теперь ищет развлечений с другими?

— Ах, я не знаю…

— Я сомневаюсь даже, любил ли он тебя?

— Не смей так говорить… — прошептала Юлия. — Не смей! Он любил, и любит, просто, все мужчины таковы!

— Нет, невозможно. Через два месяца после свадьбы… Это уже чересчур!

Сестры замолчали на некоторое время и просто сидели рядом, думая каждая о своем.

— Ну так ты останешься? — спросила Юлия.

— Да, — твердо ответила Соня. — Но только до осени. Потом я вернусь в Петербург.

— О, потом мы все вернемся в Петербург! — вскричала обрадованная Юлия.

Хотя она и не питала сильной привязанности к сестре, но понимала, что с отъездом Софьи ее жизнь могла бы обернуться самым плачевным образом. Ей бы грозило полное одиночество и совершеннейшее затворничество, ибо Павел никаких особых знакомств с соседями не свел и все, с кем он общался, были только его друзья-охотники, с которыми он рассчитывал в сентябре заняться своим любимым занятием — охотой. Соня была единственная, которая каким-то чудом свела дружбу с соседским семейством и познакомила с ними Юлию.

Соседи, простые, без затей помещики Максимовы, пожилая супружеская чета, да их взрослая дочь на выданье, с удовольствием общались с Соней и ее сестрой, понимая их более высокое положение в столичном обществе. Они рассчитывали по приезде осенью в Петербург благодаря этому знакомству войти в дом матери Сони и там, быть может, им посчастливится встретить жениха для своей Веры.

Таким вот образом присутствие сестры было для молодой княгини единственным залогом более или менее сносной жизни в поместье.

Тем временем Павел, хотя и в самом деле на правах хозяина увивался за дворовыми девками, но еще и присматривался к невестке. Чем дальше, тем больше понимал он, что совершил ошибку, женившись на Юлии. Или, по крайней мере, ему казалось, что он ошибся. Смог бы он быть верным супругом, если бы женился на Соне, вопрос оставался открытым. Вероятнее всего, он так же повел бы себя с ней, как и с Юлией, быть может, чуть позже, но и Соня наскучила бы ему. Но теперь он думал, что судьба сыграла с ним злую шутку. Что Софья, как жена, была бы ему во сто крат милее и приятнее Юлии и что ей он бы не стал изменять никогда. Теперь Юлия и Любовь Матвеевна сделались виновницами его несчастья и отношения его с женой совсем разладились.

Соня же с удивлением стала примечать особое внимание и любезность, которые проявлял к ней Павел. Ей это было неприятно, и она вовсе прекратила с ним выезжать на прогулки и даже реже стала с ним разговаривать. Только по крайней необходимости. Несколько раз он заставал ее в одиночестве, когда Соня гуляла в парке одна. Заприметив эти случайные совпадения, девушка перестала бывать в парке, всегда ходила туда с сестрой или с прислугой. Но все же Павлу случалось оказать ей свое расположение, целуя руку с особым выражением лица или говоря какие-либо двусмысленности, которые прислуга понять не могла, но которые Соня прекрасно и с ужасом осознавала. Она решила, что отъезд ее совершенно необходим и сообщила об этом сестре. Но Юлия была категорически против, и поскольку Соня не объясняла ей всех причин, то она сочла желание сестры уехать странной и обидной причудой.

Все же однажды Павлу удалось остаться с невесткой наедине. Застав Соню на прогулке с горничной, он отослал девушку прочь с каким-то поручением. Соня не посмела задержать горничную при себе, опасаясь, что это вызовет у нее удивление. Так, Павел остался с Соней наедине и предложил ей руку, желая, чтобы девушка продолжила прогулку вместе с ним. Однако Соня отказалась.

— Павел Петрович, я устала и хотела бы вернуться домой, — заявила она прямо.

— Странно, но мне казалось, что вы более выносливы, милая Софья Николаевна.

Эти слова показались Соне вовсе уж неприятными, и она прибавила шагу.

— Погодите же! — Павел остановил ее, взявши за руку. — Мне надобно вам кое-что сказать… Нечто очень важное!

Соня обернулась к Павлу:

— Поговорим в доме. Мне холодно.

— Нет, поговорим теперь. В доме будет неудобно…

— Отчего же? Что вы можете сказать мне такого, о чем в доме неудобно будет говорить? — Соня любой ценой пыталась избежать этого уединения и прекратить странный и ненужный разговор.

Однако Павел был настроен решительно. Он остановил ее и, решив более не юлить, истолковав ее нежелание разговаривать с ним, как непонимание важности его сообщения для них обоих, он сразу сказал:

— Я люблю вас.

— Что? — пораженная Софья замерла на месте.

Такая непристойность поразила ее. Говорить ей, сестре его жены, такие вещи! Она все же надеялась, что у него не хватит смелости на подобное признание. Павлу же казалось, что она тут же ответит на его чувства. Он влюблен. Она не может его отвергнуть. Более того, Павел считал, что она уже любит его, только не отдает себе в этом отчета. У них так много общего, гораздо более, чем у него с Юлией!

— Да, я люблю вас. Разве вы не видите этого? Чувство мое сильно и крепко. Я хочу быть с вами, я хочу, чтоб вы стали моей!

— Прекратите сейчас же! — воскликнула Соня. — Вы говорите такие вещи… Это непристойно!

— Будет вам. Не говорите так… Любовь не может быть непристойной, — улыбнулся Павел.

Ему искренне казалось, что ничего особенного он не совершает. Он любит, он говорит об этом открыто… Ему нечего стыдиться! Отчего же Соня так покраснела, так разгневалась? Что так возмутило ее? Павел подумал, что ему стоит тотчас же поцеловать ее и, верно, этот поцелуй изменит настроение Сони. Она, видимо, просто не верит ему. Он попытался ее обнять, но Соня отшатнулась и выставила вперед руки:

— Не смейте этого делать! — Тон ее голоса и поведение были решительны и недвусмысленны.

Павел остановился.

— Нет, вы просто не верите мне, — сказал он. — Мое чувство сильно и искренне. Я безумно люблю вас! Вы видели, вы не могли не видеть (я подмечал ваши оскорбленные и ревнивые взгляды), когда я оказывал внимание всем этим горничным и служанкам. Да, я изменял Юлии… Но вы, верно, думали, что я изменяю вам! Вы с такой страстью смотрели на меня! Я видел это, и не мог не радоваться. Вы ревновали меня ко всем, значит, любили. Любили и любите, как я сейчас люблю вас. Ваша страсть вызвала мою ответную любовь!

Это Павел сочинял на ходу, но теперь ему действительно казалось, что все именно так и было. Что Софья любила его и продолжает любить. Что она ревновала его за то, что он не женился на ней, а женился на Юлии и все это время переживала тайные страсти.

— Да что вы такое говорите? — Соня была удивлена безмерно. — Никогда я не любила и не ревновала вас!

— Любили! — с жаром сказал Павел. — Любили! Но я имел глупость жениться на вашей сестре, поддавшись… Впрочем, неважно… но теперь…

— Теперь мне это неинтересно слушать! Я не любила и не люблю вас! Не ревновала и не ревную. Мое желание, чтоб вы были счастливы с Юлией, и более ничего. Да, я видела ваши… ваши непристойности с прислугой. Они шокировали меня! Но это была обида за сестру, не более того!

— Вы все видели, все понимали, но все же оставались в моем доме, — спокойно произнес Павел, и глаза его заблестели. — Отчего? Не было ли тому тайной причины, о которой я догадываюсь?

— Причина была одна: уговоры Юлии, не желавшей оставаться тут в полном одиночестве — и терпеть ваши измены!

— Вы, пожалуй, чересчур осведомлены для девицы… — пробормотал Павел. — Но не бойтесь! Ответьте мне на мои чувства, на мою любовь и, будьте уверены — вам я буду верен всю жизнь! Я не изменю вам!

— Вздор! Перестаньте. Я никогда не полюблю вас, это исключено. Это бесчестно! Но кроме этого, вы — неприятны мне. И вы лжете! Вы изменяли бы мне, как и ей, — сказала Соня.

— Так вот в чем причина? Милая, не бойтесь! Я никогда не изменил бы вам! — сказал он пылко. — Вы должны понять это! Что такое ваша сестра? Слабое, болезненное, вечно всем недовольное создание. Разве с такой женой мужчина может быть счастлив? Нет. Решительно нет! Это обуза, тяжелая ноша, от которой только и ищешь избавления! Вы же совсем иное дело, дорогая моя, Моя Соня… — шепнул он.

— Прекратите! Перестаньте немедленно! — Софья была шокирована до глубины души. — Как вы смеете?

— Да смею, смею! Это право дает мне любовь, которую я испытываю к вам! Глубочайшее и подлинное чувство… — Тут он наконец обнял ее, к чему стремился во время всей этой бурной сцены.

— Не смейте! — Соня, оскорбленная, униженная подобным домогательством, отталкивала его от себя изо всех сил. — Не смейте! Вы не имеете права! Я сейчас же уеду!

— Нет, нет… Или вы думаете, что я так просто отпущу вас? — Он приблизил свое лицо к ней.

Это лицо, прежде казавшееся ей красивым, вдруг, сделалось так отвратительно! Она бы закричала, но ей было стыдно перед прислугой, которая невольно окажется свидетелем этой гадости, и перед сестрой.

Павел попытался поцеловать ее, но она отвернулась, и его поцелуй пришелся на щеку вместо губ.

— Да пустите же меня! — Она так толкнула его, что он, не ожидавший такой силы, внезапно отпустил Соню.

— Не думаете же вы, — тихо сказал он, — что я вот так просто отпущу вас? Уехать сами вы не сможете, а я… Я, пока не добьюсь вашей благосклонности, не уеду отсюда сам и не выпущу вас.

— Какая мерзость… Как вы можете… Вы противны мне…

Все это было отвратительно, мерзко, непристойно! Это было откровенное домогательство. Противное, низкое… Ей казалось, что она от стыда больше никогда никому не сможет взглянуть в лицо. Мерзкие желания, замаравшие ее, и человек, задевший ее душу своею странною гилью[6] — все это вот тут, рядом! Никогда ей не избавиться от него… Никогда? О нет! Не так-то просто было ему воспользоваться се наивностью и неопытностью! Она сумеет вывернуться из этой гадости, не замаравшись.

Видя отвращение на ее лице, Павел подумал, что это пройдет. Причиной всему девичья неопытность и его неожиданное пылкое нападение. Конечно, девице трудно сразу принять такой натиск и согласиться на то, чего он хотел добиться. Но пройдет время, а он действительно не собирался так легко отпускать ее в Петербург, она попривыкнет, и он возьмет «крепость» измором. Тем слаще будет победа! Он сейчас действительно думал, что влюблен. Более того, он сделал бы все, чтобы законным путем обладать Соней, но это было невозможно. Ни смерть Юлии, ни развод не сделали бы их брак возможным, ибо став мужем ее родной сестры, он считался Соне родным братом. Поэтому иного выхода не было…

Он искренне считал, что любит. Считал, что сможет быть верным. Хотя так странно было думать и говорить о верности тогда, когда он собирался изменять собственной жене. Видя теперь отвращение и неприязнь на лице Сони, но его это вовсе не смутило. Ему казалось, что существует только один способ победить эти чувства в ней. Сделав резкое движение, воспользовавшись ее замешательством и слабостью, он вновь схватил Соню в свои объятия, прижал к себе и стал жадно целовать.

Ужас, ужас! Отвращение и страх овладели бедной Соней. Вывернувшись ужом из рук Павла, она вырвалась и бросилась бежать к дому. Он не погнался за ней. Еще чего не хватало! Это действительно могло привести к совершеннейшей огласке, а Павел этого все же боялся. Он некоторое время оставался в одиночестве, предаваясь своим размышлениям и тяжело дыша, переживал предвкушение возможной добычи. Ему, как заправскому охотнику, это чувство погони было милее всего. Потом он вытер губы и тоже направился к дому.

Москва, август 1818 года

— Поразительно! Поразительно! Вот чепуха! И совершенно это неправда! — Госпожа Тургенева стояла в гостиной своего племянника. — Каково? Нет, каково? И этот вздор я вынуждена слышать от каждого, кто считает своим долгом обрадовать меня новостями! Александр, да что же ты молчишь?! — воскликнула она в сердцах.

А что тут можно было ответить? Александр рад бы успокоить тетушку, но не знал как.

— И вот я встречаю сегодня Дарью Михайловну, — продолжала госпожа Тургенева, — ты знаешь ее, она живет тут неподалеку… И вдруг, она мне объявляет: «А слышали ли вы, что Лидия Ивановна, племянница ваша, сбежала из дома?» — «Как? — воскликнула я, — Что за вздор?» И тут она мне сообщает чудовищную, просто чудовищную сплетню! Что будто бы Лидия на медни сбежала с этим итальянцем, что…

— Это именно так, тетушка, — прервал бурную тираду племянник.

— Да как же такое может быть? — Госпожа Тургенева беспомощно упала в кресла.

— Очень просто. Впрочем, я сам виноват… Мы даже не разговаривали почти последнее время…

— Не разговаривали? Что за жизнь была у вас? Вот они, новомодные веяния. То ли дело раньше? И подумать невозможно было, чтобы раньше в семье такое приключилось! Ах, жена не хочет разговаривать! Да на то и муж, чтоб жену проучить. Словом, примером, в конце концов, не обращал бы внимания на ее надутое лицо да гнул бы свою линию! Вот, помню я историю…

И тут тетка поведала племяннику давнишнее приключение, которое случилось с одной ее родственницей. И то сказать, что происшествию этому было уж с лишком как пятьдесят лет, но было оно весьма поучительно для супругов, и хотя с некоторым опозданием, но госпожа Тургенева рассказала ее племяннику. Одна из ее теток вышла по своей воле замуж за предприимчивого, хотя и бедного, дворянина. Тетке этой было тогда четырнадцать лет, а мужу ее уже за тридцать. Он более женился на ней для того, чтобы умножить свое состояние и обеспечить свою многочисленную родню. Она же была единственной наследницей своих родителей. Поначалу, конечно, жилось ей нелегко. Такая разница в возрасте создавала множество недоразумений. К тому же и сестры, и тетки мужа много старше, не желали мириться с ее положением хозяйки в доме. Молодая жена даже грозилась, что убежит в монастырь. Просила мужа отпустить ее своей волей и обещала оставить ему все свое состояние. Но муж, человек взрослый и неглупый, был благодарен жене, да и любил ее, возможно, только и отвечал на это, что «куда же ты от меня денешься!», смеялся и держал все богатство в своих руках, не потакая жене, но и не обижая ее, и не отпуская от себя. Потом тетки да сестры вышли замуж и разъехались кто куда, и жена его сделалась полною хозяйкой в доме. Отношения их стали прекрасными, да и сама молодая женщина вошла в возраст, сделалась матерью. И так и прожили они вместе дружно, до самой смерти.

— Вот! Хотя она и в монастырь просилась, а не к любовнику, но он не пустил ее, оберегая ее от собственной глупости! А нынче ты виноват! — продолжала госпожа Тургенева. — Как ты допустил до такого? Разве не долг мужа оберегать свою жену от разных опрометчивых поступков? Когда ты видел ее смятение, ее увлечение — неужели ты не мог насторожиться? Не мог упредить ее неразумия?

— Да как упредить?

— Хоть в подвал запереть! Но до такого — не допускать! — решительно заявила тетка.

— В подвал? — изумился племянник.

— В прежние времена и не такое бывало, когда муж охранял честь своего семейства! Женщины слабы, глупы… Нас надо остерегать!

— Вот, оказывается, как… — пробормотал Александр. — А Лидия считала себя очень умной…

— Считать-то она считала, она о себе могла что угодно думать. Но ты-то разве не видел ее глупости? По слабости она увлеклась каким-то иностранцем, каким-то проходимцем… Как все произошло? Я решительно требую объяснений! — Тетка уселась поудобнее, сняла чепец и посмотрела на Александра.

Видя такую настойчивость, Александр понял, что ему придется все же давать объяснения.

В тот последний вечер, когда Лидия еще была дома, Александр и подумать не мог, что дело обернется именно таким образом. Конечно, она была нервна, но такой она бывала часто. Она, как всегда, была чем-то недовольна, придиралась к прислуге, разругала в пух и прах повара и обед им приготовленный, даже отхлестала свою горничную по щекам, чего никогда себе раньше не позволяла. Когда рыдающая девушка убежала, напутствуемая оскорблениями хозяйки, Александр не сдержался и довольно резко упрекнул ее в дерзости.

— Как ты смеешь! — возмутилась Лидия и ударилась в слезы. — Как ты смеешь! Делать мне замечания! Ты, негодный человек… Ты погубил меня и продолжаешь губить меня теперь…

— Вот интересно. Я погубил тебя. Чем же, позволь спросить? — Он разозлился на нее и чуть ли не впервые пожелал устроить сцену.

— Ах, чем? Да тем, что я живу здесь, в этом захолустье!

— Москва — вовсе не захолустье…

— Нет! Захолустье совершенное… А я хочу — в столицу! В Петербург! Ах, если бы вы только знали… — Лидия заломила руки и замерла, запрокинув заплаканное лицо.

— Что же? — спросил Александр. — Просветите меня. Будьте откровенны…

Лидия уставилась на него, гипнотизируя его взглядом, и наконец высказала то, что уже много лет таилось у нее на душе:

— Если бы вы три года назад не увезли меня из Петербурга! Вы вернулись тогда из похода такой… Я даже не узнала вас… Конечно, мы не ладили и раньше, но вы, увидев меня в Петербурге, вовсе не оценили того, что этим я избежала всех ужасов двенадцатого года, когда француз вошел в Москву…

— Нет, это не так! Я полностью оценил это, и был рад и благодарен Богу, что вы живы и что вы убереглись от тех неприятностей, что творились тогда в Москве…

— О нет! Вы ревновали! Вы ревновали меня к моему успеху в свете, ко всем моим знакомым! В то время, когда вы терпели нужду и лишения, я была весела и покойна…

— Как же низко вы думаете обо мне… — прошептал Александр. — Поверьте, ничего этого не было в моих мыслях.

— Это была ревность! Ревность к моим успехам! Вы знали, что если сами заживете в столице, то с вашим характером, с вашей манерой не найдете там успеха! Какие у вас были блестящие знакомства среди сослуживцев! Весь свет мог бы открыться перед вами! Блестящая фамилия Тургеневых открыла бы вам все двери! Каков был ваш кузен Александр, какой блестящий человек! Как жаль, что он так рано скончался! Вот кто бы придал много блеску имени! Но вы! Вы не таковы… Вы предпочли сделаться букою! Вы прятали меня ото всех и прятались сами, и в конце концов… В конце концов вы силою вывезли меня из столицы! — почти уже кричала Лидия.

— Прекратите! — Такая картина, нарисованная пред ним его женой, возмутила и оскорбила Тургенева.

Так вот каким он всегда был в ее глазах. Немудрено, что она почти ненавидела его. Тиран, деспот, человек не способный быть светским, угрюмый московский помещик! Что ж, быть может, это было именно так. Но нежелание его жить в Петербурге диктовалось не тем, что он опасался неудач… Он просто не любил этой столичной жизни! Всегда он стремился только к одному — к разумной деятельности. И, коль скоро искать себе службу в столице он не мог, он желал жить в своем доме и управлять своим имением как должно. Быть хозяином на своей земле и главенствовать над вверенными ему душами по совести и чести!

Лидия же тем временем продолжала:

— А эти ужасные времена в деревне! Вы вынуждали меня постоянно сопровождать вас, делали меня затворницей вашего имения! Лишали меня тех знакомств, что я имела здесь! И если бы вы хоть умели дружить с соседями, но разве вы способны на это? Ваш суконный сюртук, ваш деревенский вид!..

— В деревне все так живут! — ответил он.

Так, значит, он — тиран и мучитель, запиравший жену в деревне! А тетка только что говорила, что жену надобно было «хоть в подвал запереть»! Каков бы он был тогда, если бы выполнил этот ветхий завет старины!

— А я так не желаю! — говорила тем временем жена. — Признайтесь, вы все это делали из-за ненависти ко мне! А теперь, видя мое удовлетворение от жизни, задумываете вновь какую-нибудь гадость, мстя мне за мое счастье!

— Покой? Довольство? Да в последнее время у вас нет ни того, ни другого! Вы нервны и раздражительны, вы несчастны! — воскликнул Александр.

— Вы же хотите сделать меня еще более несчастной!

— Я желал бы сделать вас счастливой, и что бы только ни отдал, чтобы мы с вами жили спокойно и радостно!

— Только ваша ревность! — крикнула Лидия. — Ревность к моему блеску…

— Ревность? Да, ревность! — Тургенев тоже уже не сдерживался. — Вы держите меня за совершенного болвана, не так ли? Ревность к вашим успехам в свете! Каково! Ревность… Да, когда-то я ревновал, потому что хотя мы и не были никогда слишком близки, но вы были моей женой, мы прожили вместе немало лет, и поначалу все у нас было хорошо. Ревность! Да, когда три года назад, вернувшись, я узнал о ваших приключениях, о вашем любовнике…

— Что? — Лидия, казалось, была безмерно удивлена.

Она покраснела и уставилась на мужа во все глаза.

— Неужели вы полагали, что я ничего не знал? — спросил Тургенев. — Мне первому все сразу стало ясно. И я старался сберечь остатки вашего и своего доброго имени. Каково было мне слышать все эти сплетни? Ну что ж, насмешки над собой я мог терпеть, но смеялись же и над вами. Если бы вы были разумны и поняли бы, что лучше для нашего счастья — это жизнь в деревне. Я не мог уверять вас в разумности отъезда из города. Я полагал, что вы все понимаете… И просто не можете совладать с одиночеством в деревне, оттого и не хотите жить там. Но позднее мне стало ясно, что вы держите меня за дурака. Вы желали жить хотя бы в Москве, я бы решительно не пустил вас в Петербург. Но и в Москве у вас были увлечения, романы, измены…

— Но для чего вы закрывали на все это глаза? Для чего все это терпели? — спросила Лидия.

Краска уже сошла с ее лица, и она стояла совершенно бледная, глядя на Александра.

— Я знал, что ни вы не любили меня, ни я не любил вас. И не ревновал. Впрочем, вы были достаточно осторожны, и сплетни, хотя и доходили до меня, но о ком их нет? Любая светская женщина может стать жертвой сплетен. Теперь же, я чувствую, что-то происходит с вами…

— Нет! Ничего! Я рада, что вы были откровенны. И я могу ответить вам, — сказала она. — Я не люблю вас и не любила никогда. Мне было забавно наблюдать в первые годы после нашей женитьбы, как вы нежны ко мне, как ищете моего расположения и угождаете мне. Я бы всегда могла получать ваше расположение, если бы пожелала…

— Если бы я был достаточно глуп, как бы вам этого хотелось… Не думаете же вы, что могли дурачить меня вечно?

По правде говоря, Лидия именно так и думала. Она вновь покраснела и опустила глаза.

— Довольно долго, конечно, — усмехнулся он, заметив ее смущение. — Но ничего нет вечного.

— Вы всегда были смешны и мне противны. Ваша эта манера, такая невозмутимо-спокойная… Вы, когда были молоды, то и тогда не имели блеска! Если бы вы только знали, как ценят женщины это качество…

Он в упор смотрел на жену и удивлялся. Удивлялся, как несправедливо были они соединены судьбой. Блестящая бабочка Лидия и он. Ей бы другого мужа, она, быть может, была бы счастлива и довольна… Был бы ее муж блестящим или жестким человеком, способным держать ее в повиновении, как знать… И ему, Павлу, — жену бы спокойную, милую, не такую яркую… стремящуюся к светской жизни.

— Знайте же, что я ненавижу вас. И всегда ненавидела, — сказав это, Лидия умолкла, тяжело дыша.

Александр встал и молча вышел, не зная, что тут можно было еще сделать. Они никогда не жили дружно, но он и не подозревал, какую бурю страшных чувств вызывал в ней. Тургенев решил, что непременно уедет, как можно скорее уедет в свое имение. Пусть живет, как знает. Может быть, время примирит их, а может быть, и нет…

А наутро он нашел письмо от жены, которое лежало в его кабинете на столе. Лидия писала:

«После вчерашнего разговора вы не удивитесь и не огорчитесь, не найдя меня более в своем доме. Я покидаю Москву, покидаю Россию. Я рада, что вчера наконец объяснилась с вами откровенно. Теперь у вас нет ни вопросов, ни злости, ни недоумения. Теперь главное: я полюбила. Я назову вам имя человека, с которым уезжаю, и не смейте нас преследовать! К вам я не вернусь, да разве вы захотите этого после нашего объяснения? Если вы станете меня искать, я буду презирать вас и сочту, что вы вовсе не уважаете себя. Итак, мой избранник — князь да Понте. Мы едем к нему на Родину. Там, я надеюсь, все устроится как надобно. Я буду искать развода с вами, и, надеюсь, вы согласитесь с этим решением. Прощайте.

Л.».

Дурочка! Бежала с проходимцем. И она надеется, что он женится на ней… Ну что тут поделаешь? Надо, верно, искать ее, догнать, вернуть. Пусть она презирает, пусть ненавидит, но пока еще все можно исправить. По крайней мере, можно еще спасти жизнь Лидии, ее положение.

Но теперь, когда тетка прибежала к нему со своими известиями, и Тургенев, не торопясь, все рассказывал ей, уже было поздно. Всем стало известно, что глупая Лидия сделала свой адюльтер достоянием московской публики и главных сплетников из своего окружения. Она доверилась какой-то светской приятельнице, и та, недолго думая, рассказала обо всем своим знакомым, а те рассказали другим, и, таким образом, всем все стало известно.

— Ты должен! Ты решительно должен ехать за ней! — Госпожа Тургенева неожиданно ворвалась в его мысли. — Употреби все свои усилия, чтобы отыскать жену и вернуть ее. Она не понимает, в какую бездну ввергла себя своим безрассудством! Даже вернувшись сюда она не сможет занять прежнего положения в обществе. В деревне ее, пожалуй, будут принимать, но здесь?..

Тетка не на шутку расстроилась. Она достала носовой платок и стала вытирать глаза, из которых капали слезы.

Смешно! Догонять жену, вырывать ее из рук проходимца и возвращать домой! И все же… Все же, хотя она и писала, что будет презирать его, если он поедет за ней… Лидию было жаль. Ее следовало найти хотя бы для того, чтобы вразумить. Подумав, Тургенев тяжело вздохнул и произнес:

— Ее еще можно спасти… Хотя бы отчасти… Я, конечно, поеду…

— Вот и ладно! Вот и славно! Несмотря на то, что она опозорила нашу семью и все такое прочее, но… Но мы не можем бросить несчастную молодую женщину в такой момент! Если девять лет брака не добавили ей ума и не вразумили ее, то наш долг, как виновной стороны, искупить свой проступок. И спасти, если возможно, ее жизнь и честь, — сказала тетка племяннику.

Петербург, сентябрь 1818 года

Дома! Наконец-то! Господи, если только вспомнить все пережитое, все ужасы и унижения, что пришлось ей вытерпеть за те несколько недель, пока она была почти пленницей в деревне…

Соня держала оборону, сколько могла. Уехать из имения у нее не было никакой возможности. Павел, принимая невинный вид, говорил, что вскоре они покинут деревню все вместе. Юлия, ничего не замечавшая, умоляла сестру даже и не упоминать об отъезде. Одна Соня не могла ничего предпринять.

Софья старалась никогда не оставаться наедине с князем, все время держалась подле сестры. Стоило только ей заметить внимание со стороны Павла, она тут же искала повода уйти и запереться в своей комнате. Однажды она даже притворилась больной и целую неделю просидела взаперти в своей комнате. Ей вызывали лекаря, и она хотя и не очень удачно, но все же смогла обмануть его. Павел даже разволновался. Верно, он искал в себе причину ее болезни. Но это не охладило его пыл. Едва только она вышла из заточения, как он снова принялся ее преследовать. Его взгляды, намеки, прикосновения украдкой, пожатие рук, когда он был уверен, что не будет замечен! Он оставил свои увлечения: занятие хозяйством, охоту, а все силы и свое свободное время употребил на то, чтобы быть как можно ближе к Софье! И в один прекрасный день все это разрешилось настоящим скандалом.

Как ни старалась Соня, но все же Павлу удалось застать ее в одиночестве. Ну невозможно ей было постоянно находиться на людях! Только Юлия, сославшись на головную боль, вышла из комнаты, как тут же появился Павел. Софья поднялась и направилась к двери.

— Софья Николаевна, Соня! — Павел подбежал к ней и схватил ее за руку.

— Пустите! — это было единственное слово, которое она могла и хотела сказать ему.

Она отвернулась от него, но он схватил ее за плечи и повернул к себе:

— Соня, Сонечка, дорогая… — Его губы сорвали поцелуй с ее губ, скользнули по щеке, по кудрям, по плечу, спрятанному под легким кисейным платком.

— Да что же вы… — шепнула она. — Оставьте меня… Оставьте! — воскликнула она.

— Нет. — Павел крепко держал ее в объятиях, прижимая к себе обеими руками. — Не пущу. Или ты не поняла еще, как я люблю тебя? Не поняла, что ты — единственная?

— Все ложь, все вздор, все неправда! Вы хотите обесчестить меня, и только! Я не понимаю, какую славу вам это принесет? — Соня едва не плакала. — Вы противны мне, я ненавижу вас!

— Но я люблю вас!

— Нет! Вы просто мучаете меня, и это доставляет вам удовольствие. Вы хотите сделать меня жертвой вашей похоти…

— Какие слова! — улыбнулся Павел. — О чем вы? Разве подобает невинной девушке употреблять столь сильные выражения? Да вы и знать-то их не должны! Мое чувство прекрасно и вполне невинно…

— Так отпустите же меня! Почему вы держите меня, если ваши чувства невинны? — спросила она.

— Потому, что я люблю…

— Что вы твердите одно и то же? Любите! Дайте мне уехать отсюда! Пожалейте свою жену! Вы должны ее любить, а не меня!

— Как вы пылки… — прошептал он. — Как страстно вы отвергаете меня… Тем слаще будет наше соединение, когда вы поймете, что моя любовь к вам истинна, и тогда вы сами полюбите меня. Да вы уже любите меня! Я чувствую это! Милая моя…

Павел наклонился и вдохнул аромат ее волос.

— Соня, Соня…

Девушка замерла в предчувствии нового нападения.

Ах, как она была хороша! И этот аромат, что источали ее плечи и волосы… Ее хотелось целовать и целовать не отрываясь!

— Дорогая…

Он поцеловал Соню, прижавшись губами к ее плечу, со всей страстью, на которую только был способен, Павел прильнул к ней, но почувствовал, как она всем своим существом воспротивилась его натиску. Как ее руки впились в его грудь, отталкивая его изо всех сил. Она отталкивала Павла локтями и даже умудрилась оцарапать его. Павел как обезумел! Протест только сильнее распалял его чувства. И как знать, чем бы все закончилось, если бы не страшный, визгливый оклик, что донесся с порога.

— Что это?! Что такое? Какая мерзость! — Это Юлия случайно вышла из своей комнаты, желая позвать сестру, и увидела всю непозволительную сцену собственными глазами. — Да как вы посмели!

Она бросилась в слезы, начала заламывать руки и кричать. У нее началась самая настоящая истерика. Павел тут же отпустил Софью, и вмиг помрачнев, бросился к жене.

— Ненавижу! Ненавижу! — кричала Юлия.

Соня не знала, что и делать. Как объясниться с сестрой?

— Но я не виновата… — только и пробормотала она.

— Как ты смеешь? Лгунья! — захлебываясь от злости, твердила Юлия. — Ты, как змея, втерлась в мою семью… Это зависть! Зависть, что не ты, а я вышла замуж! Ах! И Юлия кинулась к сестре, желая расцарапать ей лицо! Куда только делись ее воспитание, достоинство, томность, которыми она так гордилась?

Соня и не думала отбиваться. Любое наказание казалось ей справедливым, ибо она чувствовала себя виноватой. Допустить такую вольность в доме собственной сестры! Конечно, она не хотела скандала, но разве ее поведение, не стало причиной того, что Павел проявил к ней пылкие чувства? Одно ее присутствие в этом доме было преступной небрежностью! Как только она могла согласиться приехать сюда? Как маменька позволила ей? Она виновата перед сестрой, и ей необходимо бежать отсюда!

Но Павел перехватил Юлию, ухватив разъяренную супругу за талию.

— Стойте же, Юлия! — Он приподнял жену над полом и увлек из комнаты прочь.

Долго еще до Софьи доносились крики оскорбленной сестры. В ужасе Соня, едва понимая, что делает, побежала к себе в комнату. Там ее ждала испуганная горничная, которая, слыша крики и рыдания Юлии, теперь мелко крестилась перед образом.

— Срочно… Срочно… — шепнула перепуганная Соня. — Переодеваться…

Она сорвала с себя порванный платок, сдернула свое просторное и удобное платье и вытащила на свет Божий другое — камлотовое, подходящее для прогулок и дальней дороги. Быстро переодевшись и собрав с помощью горничной кое-какие вещи, Софья готова была бежать из дома, где случилось с ней столько неприятностей. До сих пор она, ошарашенная и испуганная произошедшим, не могла прийти в себя. Павел напугал ее. Никак не могла она себе даже вообразить, что мужчина, испытывавший страсть или «любовь», как уверял он ее, может быть таким грубым, лишенным напрочь всякого рассудка. Она была поражена. Любовь! Да зачем она нужна, такая страшная, безжалостная и жестокая, не щадящая ее женскую слабость. Никогда в жизни не посмотрит она ни на одного мужчину с любовью. Раньше ей грезилось и мечталось, что рано или поздно то чувство, о котором так часто и с упоением говорят, посетит ее. Но теперь… теперь ей хотелось бы, чтобы ни один человек не смел объясниться ей в любви. Объятия, поцелуи… Какой кошмар, какое потрясение… Как все это не похоже на поэтические строки новомодных романов, как далеко от идеалов! И если в жизни все так… Никогда!

— Никогда! — воскликнула Софья. — Скорее!..

Она велела горничной взять то немногое, что они собрали, и обе девушки кинулись к черному ходу.

Соня задумала отправиться к Максимовым, которые, как она знала, собирались уезжать в Петербург на этих днях, и хотела придумать любой предлог, только чтобы они взяли ее с собой! В их путешествии она со своей горничной не могли стать обузой. Максимовы хорошо к ней относились, Вера считала ее чуть ли не своей подругой, и Соня готова была на что угодно, только бы вырваться из этой клетки, в которую она невольно оказалась заключена!

Все вышло более чем удачно. Ни Максимовы, ни Вера не удивились ее просьбе. Более того, они почли за честь сопроводить ее в Петербург, не желая даже слушать никаких объяснений. А поскольку все у них уже было готово и они собирались ехать в тот же день, то вскоре карета тронулась, и Соня, счастливая тем, что все так легко разрешилось с ее отъездом, уже через час почувствовала себя в относительной безопасности.

Действительно, никто, ни Павел, ни Юлия и помыслить не могли, что Соня уедет одна. И никак они не могли догадаться, кто ей в этом поможет. Из прислуги никто не знал о бегстве девушки, а ее горничная была с ней.

В Петербург дорога казалась короче. Максимовы без нужды нигде подолгу не останавливались и ввечеру третьего дня Соню доставили к родному дому. Мать, увидев дочь, была изумлена и шокирована. На скорый приезд Сони она никак не рассчитывала и ожидала теперь, что дочь смешает все ее планы.

— Итак, смею ли я спросить, как вы оказались здесь? — начала Любовь Матвеевна. — И как, помилуй Бог, вы одна приехали в такую даль из имения сестры? Где князь? Где княгиня?

— Князь и княгиня остались в деревне, — сухо ответила Соня, желая скорейшего отдыха после дороги.

— Как же они отпустили вас? Кто эти люди, с которыми я вас видела?

— Это господа Максимовы, помещики, соседи моей сестры и ее мужа. Они оказали мне любезность и доставили сюда.

— В их доме есть ваша ровесница? Иначе где же приличие…

— Да, у них есть дочь Вера, чуть младше меня. К тому же госпожа Максимова исключительно добрая и отзывчивая женщина…

— Я надеюсь, они представятся мне. Я хочу все знать! — строго заявила маменька.

— Конечно, они почтут это за честь, — безропотно отвечала дочь.

— Все же мне хотелось бы знать, что явилось причиной вашего столь неожиданного приезда? И как, в сущности, князь позволил вам добираться до столицы таким образом?

— Маменька! Позвольте мне пока ничего не говорить! Я так устала… — воскликнула измученная Софья.

— Ну хорошо! — Любовь Матвеевна сменила гнев на милость. — Я теперь ухожу, так что на мое общество не рассчитывай. Завтра ты мне все расскажешь!

Соня вздохнула и отправилась к себе в комнату. Там она, наконец, обрела покой. Потом, завтра, она непременно найдет возможность все объяснить. Только что сказать маменьке? И как?.. Но Соня напрасно переживала и подбирала слова для будущего разговора. Лишь только Пронские поняли, что Софья убежала, они тотчас послали нарочного в столицу. И утром следующего за приездом дочери дня Любовь Матвеевна уже читала письмо от Юлии, в котором та, сдерживаясь только оттого, что за ее плечом, когда она писала, стоял муж сообщила:

«Милая maman, я думаю, что Софи добралась нормально. Меж нами вышло некоторое недоразумение, и я не желаю более, чтобы сестра гостила у меня. Проще сказать, она влюблена в моего мужа (а именно так Павел объяснил „недоразумение“, как он выразился), и ее пребывание у нас более невозможно…» Далее следовало еще много чего в довольно странном и нервном духе.

Любовь Матвеевна была поражена полученным письмом. Две ее дочери повели себя столь недостойно, что невозможно было тут что-либо добавить. Загорская имела неприятный разговор с Софьей и даже несколько дней не разговаривала с ней вовсе и никуда ее не вывозила. Юлии же она отписала в довольно гневном духе, но что именно — никто так и не узнал. Содержания письма Любовь Матвеевна никому не передала, а Юлия, прочитав его, тут же сожгла, настолько оно было гневно и полно упреков.

Софья, находясь дома, только и делала, что вспоминала случившееся. Она считала себя виноватой, а после разговора с маменькой стала винить себя еще больше. Она даже сгоряча подумала уйти в монастырь, но потом все же решила немного подождать. Ее зять и сестра могли вообразить, что она делает это с горя, из-за разлуки «с предметом страсти». С них бы сталось так подумать, а такого унижения Соне не хотелось испытать. Размолвка с маменькой также была тяжела для девушки. Любовь Матвеевна, впрочем, всегда держалась от дочерей на расстоянии, придерживаясь старинного закона, по которому растили и воспитывали ее саму. Неоднократно она говаривала, что раньше, не в пример нынешнему поколению, более почтения было у детей к родителям. И оттого, что к маменьке и папеньке ходили лишь утром здороваться, а вечером таким же манером — прощаться, да с благоговейным трепетом выслушивали родительские наставления, отчего и детям было хорошо, и родителям покойно. Все рассуждения старших принимались с полной покорностью и пониманием. Более того, в их семействе, как поминала Любовь Матвеевна, детей было пятеро и старшим всегда оказывалось почтение меньшими детьми и даже к завтраку старшим подавали чай с белою булкою, а младшим подавали ржаной хлеб с водою. А теперь вот этакая смута в умах и в поведении, от отсутствия уважения и повиновения старшим, оттого, что все желают равняться. И все эта революция, разнесшая заразу по всей Европе! И в доме у Загорских нынче смута от этого же! Какой позор! И таким вот образом не близкие отношения матери и дочери совсем разладились. Любовь Матвеевна теперь почитала Софью совершеннейшей обузой в своем доме. Соня же не чаяла, как своей волей жить да подале от матушки и сестрицы.

Однако спустя недели две, когда уж начался сезон в Петербурге, долее держать дочь дома Загорская уже не посмела. Это могли бы счесть подозрительным, и неизвестно, какие бы слухи пустили о ней и о Софье. И вот в один из дней мать и дочь выехали на гулянье. И именно этот день сделался для Софьи поистине судьбоносным.

Коляска с дамами спокойно катила по парку, как вдруг Любовь Матвеевна вздрогнула и с живостью обернулась на проехавший мимо экипаж. Из этого экипажа так же выглянула некая особа, ехавшая в компании с довольно некрасивой и смуглой девицей, и обе дамы приветливо поздоровались, не стесняясь того расстояния, что разделяло их. Тут же Любовь Матвеевна велела остановить экипаж, другая коляска тоже остановилась. Дамы расцеловались, расспрашивая друг друга сразу обо всем, а девицы, с учтивостью раскланявшись, заняли место каждая подле своей матушки.

— Дорогая Мария! — Любовь Матвеевна расчувствовалась не на шутку. — Милая Мария!

— Любанька! — Вторая дама схватила Загорскую в объятия, и глаза ее заблестели от слез.

Девицы с удивлением поглядывали на разыгравшуюся сцену и друг на друга. Наконец, выразив свою радость, дамы обратились к ним, чтобы представить друг другу.

Баронесса Мария Петровна фон Закк, нежнейшая подруга юности Любови Матвеевны, урожденная графиня Бернуцци ди Тьеполо с удовольствием приветствовала Софью, осыпая ее различными комплиментами, и тут же отрекомендовала свою племянницу, графиню Фабиану ди Тьеполо, несколько перезревшую девицу, гостившую вот уже несколько месяцев у своей тетки в Петербурге.

Скажем же несколько слов об этих новых знакомых. Мария Петровна, как стало уже ясно, по происхождению была итальянка. В юном возрасте родители, поступившие на русскую службу, привезли ее в Петербург. Отец Марии, Пьетро Бернуцци, был большим мастером, прекрасным зодчим и так умел угодить императрице Екатерине, что та даровала ему графский титул, присоединив к его фамилии название того места, где он появился на свет. Мария, единственная дочь его, была милостью императрицы определена в Смольный институт благородных девиц, где и встретила Любу Афанасьеву, дочь мелкопоместного дворянина, сумевшего выхлопотать для дочери место в институте. Барышни познакомились и сделались ближайшими подругами. Милая и добрая по характеру Мария никогда ни с кем не вступала ни в какие ссоры. Люба, остро чувствовавшая свое низкое положение, ценила ее добрый и спокойный нрав, позволявший все время находиться с подругой в мире. К тому же Мария, хотя и графиня, но всего-навсего дочь простого архитектора, не позволяла Любе чувствовать себя ниже ее по званию. Так они дружили все семь лет, которые провели в институте, и после окончания учебы некоторое время еще сохраняли дружеские отношения и даже переписку. Но вскоре Мария вышла замуж за барона фон Закк, приближенного к императорскому двору человека, состоявшего на дипломатической службе, и уехала в Европу. Люба стала женой господина Загорского, человека обеспеченного, в чине тайного советника и бывшего уже в летах, но не вхожего в аристократический круг. Так пути смолянок разошлись, и, казалось, никогда им не быть более подругами. Мария с супругом не вернулась из Европы даже тогда, когда Наполеон пошел войной на Россию. И только год назад, когда супруг ее испросил отставки, прибыли они в Петербург. У баронской четы было два сына, которых следовало поддержать при начале карьеры. К тому же, живя в Италии, на родине, Мария встретила семью брата своего отца, то есть своего дяди. Родители Марии к тому моменту скончались и ей особенно отрадно было повстречать близких.

У Марии Петровны было немного родственников: дядя и племянница Фабиана, дядина внучка. Странно, но судьба выкинула с Луиджи Бернуцци ту же самую шутку, что и с его братом Пьетро. Разбогатев на поставках армии, Луиджи сумел приобрести расположение самого Бонапарта. От него же, в 1811 году, младший Бернуцци получил и графский титул, велев также титуловаться по месту рождения, ди Тьеполо, как его брату Пьетро велено было в России. Таким вот образом Мария повстречала молодую Фабиану также графиней, да еще с большим состоянием. Дядя Луиджи с радостью доверил судьбу молодой девушки баронессе, а сам довольно скоро умер.

Фабиана, которой при знакомстве с теткой было уже 27 лет, была особой довольно самостоятельной. Она не выходила замуж, ибо почитала, что при ее внешности (а она была действительно совсем некрасива) женихи польстятся лишь на ее деньги. А она была по-настоящему богата, владела землями и домами.

Впрочем, внешность Фабианы была не так ужасна, как той представлялось. Баронесса отмечала это и пыталась убедить племянницу оставить свои сомнения, но та была тверда.

Сочетание смуглого цвета лица с неправильными чертами и черными как смоль волосами производили малопривлекательное впечатление, но глаза ее, полные души и огня, живая разумная речь — все это не могло не привлекать к себе благосклонного внимания.

Баронессе удалось вывести Фабиану в Россию, и, благодаря связям барона, собственным знакомствам, живому и легкому характеру Фабианы, сделать племянницу фрейлиной при одной из Великих княгинь.

Затем с молодой девушкой произошла история, достойная отдельного рассказа, и тут мы не можем не упомянуть о ней, ибо без этого нельзя будет объяснить последующих событий. В новую фрейлину влюбились. Да-да, несмотря на ее лицо, чуждое канонам классической красоты! И влюбился в нее сорокалетний князь Голицын. И готов был сделать предложение Фабиане, не раздумывая, но, увы, князь был женат. Жену свою он не любил, те же чувства к мужу испытывала и княгиня, но развода супругу она давать не желала, памятуя случай, когда лет десять тому назад муж отказал ей в подобной просьбе. Такая месть ранила князя Голицына в самое сердце. Что только он ни предпринимал, чтобы добиться развода, но… Единственное, в чем несчастный князь был уверен, так это в том, что молодая итальянка скорее всего не выйдет замуж в ближайшее время. Он откровенно объяснился с изумленной Фабианой, вырвал у нее обещание, что она будет ждать благополучного разрешения вопроса и… И Фабиана обещала, удивляясь и недоумевая, думая между тем, что в таком случае замужество ей не грозит.

История эта стала достоянием всего петербургского света. Жизнь у Фабианы сделалась почти невыносимая, ибо она поневоле оказалась в весьма смешном положении. Девушка, обладая твердым характером и независимым состоянием, решилась уехать. Она испросила разрешения у императора и получила его. Со дня на день графиня должна была уехать в Европу, причем без баронессы, так как та не желала оставить своего мужа в одиночестве. Но ехать одной? Непременно надо было сыскать спутницу. Однако это было не таким простым делом…

Итак, две старые подруги встретились, расцеловались, обнялись и баронесса тут же пригласила Загорскую к себе на вечер. Все раскланялись и, предвкушая скорое приятное свидание, расстались.

Вечером графиня Фабиана сидела подле Софьи Николаевны и вела с ней дружескую беседу. Милое, располагающее лицо Софьи, ее хорошие манеры и отсутствие всякого светского кокетства расположили к ней сердце тридцатилетней Фабианы. Хотя разница в возрасте у девиц составляла восемь лет и графиня опасалась, что встретит в Софье обычную, ограниченную собеседницу, но в беседе обе пришли к выводу, что могли бы довольно быстро сдружиться, ибо главное, чему и Софья, и Фабиана отдавали безусловное предпочтение, был здравый смысл. Они с удовольствием припомнили прочитанные книги, сравнили светские впечатления, свои пристрастия и вкусы. Признали, что из современных литераторов предпочтение отдают господину Карамзину, а из прошлых обе ценят господина Сумарокова, процитировали каждая по нескольку любимых строк и, наконец, завели отвлеченную беседу о вечере.

— Как вам наше общество? Как наш свет? Тетушка каждую неделю собирает у себя по четвергам… — спросила Фабиана.

— Боюсь обидеть вас ответом, но все же скажу, — посмотрев на нее, ответила Софья. — Здесь скучно.

Фабиана рассмеялась:

— Берегитесь! Свет вам этого не простит!

— Я не боюсь, — спокойно ответила Софья. — Я не ищу тут ни одобрения, ни поощрения, ни счастья…

— Вот как? Полагаете, что счастья тут вовсе нет?

— Именно так. Счастье довольно далеко отсюда.

— Где же? — Фабиану очень заинтересовал этот разговор.

Она и сама думала то же, что и ее собеседница. И ей хотелось знать, что же решила для себя Соня.

— Не могу сказать точно, — продолжала Софья. — Но только не здесь.

— Вы на редкость категорично судите, дорогая Софья Николаевна. Здесь, в свете, этого не одобрят.

— Что ж… Придется бежать отсюда, — улыбнулась Софья. — Я живу здесь с неохотой, а бежала бы отсюда с радостью.

Фабиана помолчала.

— Отчего у вас нет жениха? — спросила она внезапно. — Тетушка говорила, что вас, как это… — она помолчала, подбирая нужное слов, — сватали?

Фабиана довольно хорошо говорила по-русски, и, хотя при дворе и в доме баронессы предпочитали французскую речь, всегда, когда только это было возможно, она переходила на русский язык.

Софья улыбнулась:

— Нет, сватовства не было. Да я этого и не желала…

— Отчего?

— Оттого, что… Но, впрочем, не будем об этом, — прервала свой ответ Соня.

— Как пожелаете…

Некоторое время обе они опять молчали, а потом Соня, вздохнув, сказала:

— Как бы все же я хотела уехать отсюда! Я немного даже завидую вам. — Она посмотрела на Фабиану. — Вы, говорила матушка, скоро отправитесь за границу…

— Вы бы хотели уехать? Так нет ничего проще! — воскликнула Фабиана. — Я ищу спутницу в путешествии по Италии, на мою родину. Баронесса не хочет оставлять мужа, и я ее понимаю, но все же я намерена ехать, и как можно скорее! Если вы хотите, то все легко устроится, поедем вместе.

Соня с изумлением посмотрела на Фабиану и ответила:

— Если это только возможно, то я согласна. Конечно, согласна! Но как я могу быть вашей спутницей? Две незамужние девушки…

— Оставьте! Это не повод для отказа! Я обладаю достаточным состоянием и нахожусь в том возрасте, когда уже могу считать себя вполне самостоятельной. Я распоряжаюсь сама и деньгами, и поступками. Если вы действительно желаете уехать, то принимайте мое предложение. Впрочем, быть может, вас смущает вопрос денег? Если вы будете моей спутницей и подругой, кроме дружбы, я еще обязана предложить вам вознаграждение.

— Нет, в деньгах у меня нужды нет. Более того, я обладаю собственным состоянием, хотя и небольшим, унаследованным мной от бабушки, — ответила Софья. — Мы можем быть совершенно в равном положении. Но я бы попросила вас…

— Так вы согласны? Решительно согласны? Мне хлопотать о вашем паспорте? — воскликнула Фабиана.

— Да!

— А ваша просьба? Простите, я от радости перебила вас!

— Моя просьба такова: мне надобно, чтобы вы всем говорили, что я только ваша компаньонка[7] и что вы платите мне жалованье. И ни слова о моей самостоятельности.

— Предчувствую, что вас будут жалеть, — усмехнулась Фабиана.

— Пускай! Лишь бы оставили в покое.

— Что ж, решено. Завтра же я похлопочу о вас, мне только понадобится прошение ваше к государю. Но что скажет ваша маменька?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

…Все вливает тайно радость,

чувствам снится дивный мир.

Сердце бьется, мчится младость

На любви весенний пир…

Н. Кукольник

Италия. Палермо, май 1819 года

Кто не бывал в благословенной стране Италии, тот не знает мира. Упоение красотой природы и творениями рук человеческих, гармония южной красоты и высокого искусства, сплетенных в истинный гений… Как можно этим не восхищаться?

Несколько месяцев, проведенных в Италии, и жизнь более не казалась состоящей из невзгод, а расцвела необыкновенными красками и наполнилась разнообразными впечатлениями. Фабиана, хорошо знавшая прелести и обычаи своей родины, провезла компаньонку по всей Италии, от реки По до Сицилии. Хотя эта прекрасная страна не была едина, а была насильственно разделена между державами, все же по духу это была единая Италия.

Они увидели вечнозеленые кипарисы и цветники, обрамленные самшитовыми кустами; холмистые гряды речных долин; виллы, поражающие чистотой классических форм и украшенные дивными фресками. Сады в ренессансном стиле и плодовые сады, благоухающие ароматами цитрусовых деревьев и пряных трав. Увитые виноградом крытые аллеи, скамьи в тенистых рощах: и все это манило, звало, притягивало…

На Софью особое впечатление произвела Венеция, прекрасный прообраз ее родной Северной Пальмиры. Долина Бренты, в светлой южной ночи озаряемая лунным светом, нежным и серебристым, идиллическая, неповторимая, равно восхитительная и для местного уроженца, и для опытного путешественника. Каналы, гондолы, дворцы и церкви, и протяжные, томные и вместе с тем простые песни гондольеров… Она бы наслаждалась этим вечно!

Фабиана слегка посмеивалась над этой восторженностью, но втайне гордилась тем, что именно ее родина вызывала такой восторг.

Отъезд из Петербурга прошел вполне благополучно. Любовь Матвеевна была даже рада предстоящему путешествию дочери. Составить компанию молодой графине ди Тьеполо, племяннице барона фон Закка, любимца двора, это сделало бы честь любой девушке. То, что две незамужние особы собирались путешествовать одни, если не считать довольно многочисленную прислугу, которая должна была сопровождать их, включая и доверенных лиц мужского пола, необходимых в любом путешествии, никого не смутило. То ли вид Фабианы и ее манера вести себя, присущие скорее зрелой даме или вдове, без малейшего легкомыслия и кокетства, то ли что-то другое… Да и сама Софья Николаевна обычно держала себя с необыкновенным достоинством. К тому же графиня была по своему возрасту лишена заботы опекунов и считалась уже старою девою, то есть вполне добропорядочной особой с незапятнанной репутацией, так о ней и отзывались в свете.

Недели за четыре добрались путешественницы до Италии. Стоял конец сентября, но в Европе погода была сухой и теплой, дороги хорошими и спокойными, поэтому ничто не воспрепятствовало двум молодым особам благополучно добраться до конечного пункта своего назначения.

Как было уже отмечено, путешественницы пересекли всю страну, добравшись нынче до Сицилии. Они побывали почти во всех крупных городах Италии, подолгу останавливаясь и живя в гостиницах, возбуждая интерес и толки своим положением, посещали театры и аристократические гостиные, присутствовали на балах. Завязав интересные знакомства среди итальянской аристократии, они, как почти все их соотечественники на чужбине, сблизились и со многими русскими семьями. Поначалу этот союз итальянской графини и ее русской компаньонки казался необычным и странным, к тому же дамы путешествовали без мужчин. Но в ту пору англичанки первыми преподали пример бесстрашной женской любви к путешествиям без опекунского присмотра, поэтому, отметив достойное поведение обеих дам и немалое состояние графини, их с радостью приняли в высшее общество. Поначалу Софья, как компаньонка, не пользовалась особым вниманием. Впрочем, она и не искала себе отличий. Но когда Фабиана дала понять, что Софья Николаевна ей скорее подруга, чем компаньонка, и, даже несмотря на то, что материальное положение Сони было заметно скромнее, ее независимое поведение рядом с графиней, изысканная манера держать себя убедили окружающих, что синьора Загорская вполне может претендовать на особое к себе отношение. Ее наряды были не хуже нарядов иных богатых особ, лицо, воспитание и нрав никого не оставляли равнодушными, а разговор блистал остроумием и простотой.

Все пришли к выводу, что это скорее всего две подруги путешествуют вместе, нежели хозяйка и компаньонка, как казалось поначалу.

Путешественницы могли бы много дольше задержаться в Риме, который необыкновенно впечатлил их, а также в Неаполе и в других городах Италии, но они решили непременно вернуться туда еще раз и провести там более длительное время. Теперь же их путь лежал в Палермо. Дело в том, что мать Фабианы была родом из этого города, и графине непременно хотелось побывать там и осмотреть город, вспоминая рассказы матери о нем, и о ее последних днях, проведенных с мужем в Париже, и о том, как она много скучала в разлуке с родиной. Фабиана предвкушала осветить в памяти приятные и меланхолические воспоминания своей матери о Палермо, где она была счастлива. Для Софьи путешествие на Сицилию было, как и любое другое, новым приятнейшим открытием.

Палермо, наполненный тем, что так характерно для юга Италии, уже жаркий в мае до марева и невозможной синевы моря, встретил их каменными улочками, лавками, синьорами в черных одеждах и платках, шумными мужчинами и детьми. Путешественницы устроились в одной из лучших гостиниц города. Фабиана желала в одиночестве посетить родные места своей почтенной родительницы, а Софья решила осмотреть все возможные местные достопримечательности. После прогулок по улицам в экипаже, посещения монастырей и памятников старины Соня отправилась по рекомендации местного чичероне осмотреть монастырь капуцинов.

— Если синьора хочет узнать дух Сицилии и понять нас, местных уроженцев, — гордо говорил этот почтенный итальянец, — если дух нашей вендетты изумляет вас (как изумляет он прочих иностранцев), то там вы поймете наше презрение к смерти! Там вы увидите, как и чем живет сицилиец — набожный и бесстрашный. Не только мужчины, но и женщины наши полны спокойствия и невозмутимости при словах месть и смерть. Да, гнев и горе побуждают нас мстить, но это только в первый миг. Далее мы долго обдумываем это намерение. И так происходит без конца!

— Без конца… И до той поры, пока в живых не останется ни единого человека, — пробормотала Софья.

— Что? — громко вопросил многословный ее чичероне.

— Однако премилый же обычай! — громко сказала она.

Тот только улыбнулся и препроводил девушку в монастырь капуцинов, о котором он только что так выспренно повествовал.

Что же это был за монастырь? В чем была его примечательность для туристов? Самой главной особенностью сего монастыря были катакомбы, простиравшиеся на тридцать километров под ним и не имевшие точного плана. При них состоял на службе монах-смотритель, который только один и ведал ими. Катакомбы эти были еще и жилищем смерти. Здесь хоронили, а точнее, складывали мертвецов, которых бальзамировали сами здешние монахи. Всякий путешественник считал своим долгом впитать от этих ужасов memento mori[8], о котором так любят упоминать различные писатели, мнящие себя философами.

В сих катакомбах начиная с XVI века от одной из страшных чумных эпидемий хоронили монахов-капуцинов, знать города Палермо, а позднее, и людей всех рангов и даже бедняков. Бедняков подвешивали на крюки в стене. Богатых людей клали в специальные ниши и даже в открытые гробы, выставляя покойников на обозрение оплакивающих их родственников, которые имели возможность созерцать их бесконечно долго, вплоть до собственной кончины, пока они не оказывались рядом с ними. Рассказывали также, что некий отец находился в отъезде, когда скончалась его маленькая дочь. Мать умолила монахов принять к себе труп девочки, подвергнуть его бальзамированию и оставить дожидаться несчастного родителя. Прибыв, отец смог созерцать тело девочки таким, каким было оно при жизни, и проститься с дочерью. Родители имели возможность до конца жизни видеть труп любимой дочери, воображая себе, быть может, что она все еще жива и только спит… Несчастные люди!

Безумные, как подумала Софья, услышав подобный рассказ. Где же тут презрение к смерти? Здесь одно только почтение к ней и желание непрерывно видеть ее рядом с собой и осязать. Страх один! Она бы и рада была уйти отсюда, но… Но природа человеческая такова, что отринуть себя от ужаса, не насытившись им вдоволь, невозможно. Софья невольно воображала себе дам в старинных платьях, таких набожных и экзальтированных, неотрывно смотревших на дорогие черты своих мужей, детей, родителей… Мужчин в бархатных камзолах, не сводивших глаз с милых черт своих безвременно ушедших возлюбленных, быть может, оставивших в залог своей любви малолетних детей… Мурашки пробежали по ее коже!

Странный памятник человеческих чувств и желаний. Погребальный отзвук Средневековья. Скелет-смерть, увлекавшая в последнем танце за собой все сословия и возрасты, до сих пор выводила в этих катакомбах свой нескончаемый танец. И они приходили смотреть на него! Как сильна власть этой хозяйки бренного нашего мира! La morte…[9]

Тургенев прибыл в Палермо, повинуясь смутному слуху о том, что именно сюда отправилась Лидия с самозваным своим графом. Именно в Палермо вел призрачный след его жены. Путешествие по Италии, которую он проехал из конца в конец, оставило самые приятные впечатления в его душе. Конечно, здесь не обходилось без дорожных неудобств, трактирщиков-плутов, разного рода мелких мошенников и прочего. Но чужие красоты прекрасной страны искупали все сполна.

Из Москвы выехал он не сразу. Ему потребно было много времени на сборы, на получение паспорта и другие приготовления. Наконец, в середине октября, по дурным дорогам, он выехал уже из Петербурга и совершил поначалу продолжительную поездку по отчизне по самой осенней распутице, в которую умудрился попасть. Он задержался в Варшаве довольно надолго. Потом грянули морозы, выпал снег, и это позволило добраться почти до самых Альп в самое небольшое время, всего за четырнадцать дней. Далее была переправа через горы, и Тургенев невольно поминал великого соотечественника своего, Александра Васильевича Суворова, который переходил через Альпы с гораздо меньшими удобствами, но сопровождаемый своим войском. Где перевал Сен-Готард, при котором бились русские? Где Чертов мост? Он желал бы угадать те места, но вовсе не мог бы теперь этого сделать. Отец говаривал ему про подвиги русских богатырей и про восхищение всей Европы этим отважным походом.

Затем следовало путешествие по самой прекрасной Италии, занявшее несколько месяцев. Тургенев совершал свой путь через Милан, Пьяченцу и Кремону. Случай занес его в Парму, а после того он, уже без необходимости, но только повинуясь собственной воле, отправился в Рим, желая увидеть собственными глазами и собор Святого Петра, расписанный некогда великим Микеланджело, и прочие красоты вечного города. В разных уголках страны он отдал дань восхищения и славному Палладио[10], и бессмертными итальянскими художниками эпохи Возрождения Тьеполо и Веронезе.

Он видел, как разросшаяся зелень скрывает прелестные линии барочных вилл близ Рима, как барки скользят по Lago Maggiore, как плюш обвивает полуразрушенные каменные мосты и хижины, как перед старинными развалинами расстилается зеленое цветущее поле, не познавшее еще человеческой руки…

Он бы желал еще посетить Неаполь и вернуться непременно в Рим, но теперь путь он держал на Сицилию. И там его ждало такое же прекрасное барокко, затаившееся в изысканных линиях строений и столь не любимое классицистами. Но он с какой-то нежной грустью любовался столь пышной архитектурой, которую нынче не желали понимать.

Прибыв в Палермо, Тургенев битую неделю посвятил поискам Лидии и самозваного графа да Понте. Усилия его, впрочем, были тщетными. И поначалу в Палермо он не мог отыскать их и следа. Однако, поскольку разыскивал он «молодую русскую даму и графа-итальянца», как он всегда пояснял, — полагая, что это сочетание не может быть таким уж частым, — в один из дней ему сообщили, что упомянутую пару недавно видели в городе. И что только нынче утром «молодая русская дама» в одиночестве отправилась в капуцинские катакомбы. Тургенев, не медля ни минуты и предвкушая уже близкое завершение своей миссии, направился к указанному ему монастырю.

Спустившись в катакомбы и узрев открывшееся ему зрелище этого итальанского некрополя, Тургенев невольно передернул плечами. Он вовсе не был испуган, но столь странная причуда собирать покойников в одном месте и выставлять их на обозрение всем желающим, показалась ему дикой. Он бы тотчас ушел, если бы не мысль о Лидии. Что могло взбрести ей в голову? Для чего она отправилась сюда? Да и тут ли она? Он вернулся ко входу и спросил у стоявшего там монаха-смотрителя, не выходила ли отсюда молодая русская дама? Но нет! Монах уверил его, что приметил, разумеется, иностранку, тем более так хорошо говорившую по-итальянски («Хорошо? Вот диво!» — подумал Александр). Но она не выходила с тех пор, как вошла около получаса тому назад.

Полчаса в этом склепе? Решительно, Лидия переменилась. Ничто в иные дни не могло побудить ее даже взглянуть в сторону кладбища: обычного русского безобидного кладбища! Но тут, в этом мрачном и сыром погребе, провести уже более получаса?.. Александр решительно направился внутрь.

Софья брела по коридорам, заполненным телами, и ужас, наконец, стал постепенно охватывать ее. Точнее, любопытство ее смешалось со страхом и не позволяло ей выбраться наружу.

У некоторых трупов превосходно сохранились все черты лица, волосы, тело и даже одежда. Другие же мертвецы были страшны, с открытыми ртами и проваленными глазницами. Гробы стояли тесно, будто в очереди на Страшный Суд, почти опираясь один на другой. Жуткие, высохшие мертвецы на крюках являли страшное зрелище.

Но особенно поразили ее, вызвав истинное содрогание, дети, положенные и поставленные в маленьких гробиках, как нарядные, сухие, страшные куклы. Пышные волосы девочек и богатые наряды, гробы разной формы, некоторые из которых напомнили ей домики-треугольники со стеклянными крышками, чтобы лучше было видно лицо. Мертвые дети… Это оставляло самое ужасное впечатление!

Соня задрожала. Ей показалось, что рядом были люди. Но она углубилась так далеко, завороженная видом смерти, что вдруг оказалась совсем одна! Ей стало очень страшно. Софья заметалась от стены к стене, испытав неожиданно почти сверхъестественный дикий страх, осознав свое полное одиночество. Взгляд ее упал на мертвую девочку. Глаза ее вдруг блеснули перед ней, как живые или будто сделанные из стекла! Или это не глаза, а что-то другое?..

— Зачем я не ушла отсюда раньше? — прошептала она. — Господи помилуй! — Она перекрестилась. — Страх какой! Умершая смотрит, истинно смотрит на меня…

Софья наклонялась все ниже и ниже, не в силах оторваться от ужасных глаз, тут чья-то рука коснулась ее, и Соня в ужасе закричала!

Язык итальянский, на котором Александр старался изъясняться, был не так уж и дурен, но и не хорош. И поэтому каким-то образом в его устах «граф-итальянец» оборотился в «графиню-итальянку». Поскольку Фабиана и Софья были парой приметной и оттого что еще были богаты и жили на широкую ногу, то Тургеневу и указали именно на них. Он направился в катакомбы в поисках жены и совершенно неожиданно встретил там Соню.

Александр, издали заметив фигуру молодой женщины, сразу догадался, что она, должно быть, заблудилась и испугалась. Он никак не думал, что это именно та, по следу которой нынче он шел целый день. Тургенев решил подойти к ней и, коснувшись ее, услышал крик. Он не сообразил, что в таком состоянии она может принять его прикосновение за что угодно. И, конечно, она упала в обморок!

Тургенев подхватил девушку на руки и поспешно направился с нею к выходу. Спертый воздух катакомб и все увиденное повлияли на нее самым плачевным образом. Лицо незнакомки было бледно, руки ее беспомощно свисали, она погрузилась в глубокий обморок. С нею рядом никого не было, и помощи ждать было не от кого.

Вынеся ее на свежий воздух во двор монастыря, Тургенев уложил ее на широкую скамью. К ним подбежал монах и предложил воды или, быть может, лекаря? Но на свежем воздухе девушка стала приходить в себя. Соня никогда не страдала обмороками и была довольно крепкого здоровья, поэтому солнце, вода и свежее дуновение ветра привели ее в чувство почти сразу, но она все же ощущала сильную слабость. Однако девушка поднялась и села. Монах тут же отошел, оставив молодых людей объясняться одних.

Довольно дурно произнося итальянские слова, Тургенев поинтересовался самочувствием молодой дамы, оказавшейся по воле случая на его попечении. Софья, увидев подле себя незнакомца и поняв, что самым постыдным образом лишилась сознания от страха, отвечала по-русски, в совершенном замешательстве.

— Так вы русская? — изумился Тургенев, заговорив на родном языке.

— Да, — ответила Софья. — А вы? Впрочем… — Она смущенно улыбнулась. — Это и так ясно… Но каким чудом вы тут оказались? — воскликнула она.

— Я… — Тургенев смешался.

Он не желал открывать этой девушке истинных причин своего появления в катакомбах. Почему? Потому что это было неловко, не к месту, да и… И не хотелось отчего-то. — Я, как и вы, из любопытства спустился в катакомбы. Впрочем, мне сказали, что я могу тут встретить своих знакомых… Я искал их и много спрашивал об их местонахождении. Меня отправили сюда и… я встретил вас, — несколько удивленно произнес Александр. — Позвольте, впрочем, отрекомендоваться: Александр Андреевич Тургенев.

— Софья Николаевна Загорская, — ответила она.

Тургенев посмотрел на свою новую знакомую, с удовольствием отметив ее приятный голос, спокойную и милую внешность, слегка растрепавшиеся надо лбом черные кудри, красивой формы рот и приятную улыбку, нежную и изящную линию плеч, в обрамлении белого полупрозрачного шелка. В ней было то, что называется выразительной красотой, подумал Тургенев. В минуту обаяния, которое охватило Тургенева при взгляде на нее, приобрели вдруг весь свой смысл и все свое значение и некая неправильность в овале лица, и глаза, сильные и нежные своей глубиной и влажностью. Неожиданная томность, близкая к слабости, разлилась теперь во всей ее фигуре, но взгляд темных глаз готов был засвидетельствовать твердость воли и силу натуры.

— Это я виноват… — произнес он. — Мне надобно было вас окликнуть для начала…

— Вздор, — отозвалась Софья. — Мне не нужно было так долго находиться в этом месте. Я поддалась ненужному любопытству и была справедливо наказана.

— Позвольте мне проводить вас. Где вы остановились? С кем вы путешествуете?

— Я путешествую с подругой, графиней ди Тьеполо.

— Ах, графиней! — И Александр рассмеялся.

— Вы смеетесь? — изумилась Соня. — Но что смешного?..

— Ах, простите, — перебил он. — Дело в том… Я понял свою ошибку! Я искал одного… графа-итальянца и его русскую спутницу. А мне указали на вашу подругу графиню-итальянку… И на вас… Но почему вы путешествуете вместе? Вы в родстве?

— Нет. Я компаньонка графини ди Тьеполо.

— Компаньонка? — Он удивленно посмотрел на девушку.

Это показалось Тургеневу довольно странным. Софья Николаевна вовсе не производила впечатления компаньонки или вообще служащей. Это была истинная барышня из хорошего дома с достатком, воспитанная в лучших традициях, светская особа, которая жила по собственной воле, не подчиняясь чужому приказу, как сразу подумалось ему. И вдруг — компаньонка!

Он предложил девушке руку и повел ее к экипажу, который ожидал его неподалеку. Софья, все еще чувствовавшая себя неловко, позволила отвезти себя домой и почти ни слова не молвила по дороге. Тургенев, впрочем, не особенно и расспрашивал. Однако, когда они подъехали к гостинице, в которой остановились Фабиана и Софья, им навстречу вышла графиня. Увидев бледную и слабую свою компаньонку, она необычайно разволновалась и тут же принялась обо всем расспрашивать князя. Но при публике вести разговор было неудобно, поэтому Тургенев был приглашен Фабианой в комнаты, которые занимали путешественницы, и допрошен с пристрастием.

После того, как Фабиана выяснила все, что интересовало ее о происшествии с Софьей и высказала все, что думает по поводу ее безумной прогулки, она предложила Александру чаю и начала расспрашивать о его собственном путешествии и о причинах, побудивших его отправиться в путь.

Фабиана рассказала о том, что они с Софьей путешествуют ради удовольствия и смены обстановки. Что намереваются днями отправиться в Неаполь, а затем в Рим. Тургенев, в свою очередь, поведал, что путешествует вынужденно. Между прочим сообщил, что женат и супруга его тоже теперь в Италии.

— Собственно, — прищурившись, объявила Фабиана, — вы едете за нею, как я поняла вас?

— Да. Боюсь, что жена моя поступила на редкость неразумно, отправившись одна в путешествие.

Александр, конечно же, умолчал о любовных приключениях своей жены. Упоминать об этом было бы неуместно.

— Да, женщины порою так беспомощны! — воскликнула графиня.

Александр усмехнулся:

— Но далеко не все. За вас бы я так не опасался… Вы кажетесь вполне разумной.

— Браво! Вы польстили мне, как никто другой! — засмеялась Фабиана.

Софья не сказала почти ни слова во время этого разговора, кроме нескольких ничего не значащих замечаний и междометий.

— Сдается мне, жена от него сбежала. А он теперь хочет ее вернуть. Вот так, — сказала Фабиана, когда Тургенев ушел.

— Ты находишь? — с деланным равнодушием переспросила Софья.

Ей, конечно, все это было интересно. Но открыто интересоваться чужими семейными и сердечными делами было бы нехорошо.

— Впрочем, он мил и добропорядочен. Я бы сказала, что это именно тот человек, который может составить достойную компанию. Ты слышала, что он собирается в Неаполь, как и мы? Если бы мы могли проделать этот путь вместе, то это было бы неплохо.

— Разве нам нужен сопровождающий? — удивилась Софья.

— Нет. Но господин Тургенев произвел на меня очень приятное впечатление. Ты заметила, что порою просто бывает необходимо мужское общество? На прогулке, при разговорах с носильщиками, кучерами? Иногда эти людишки так насмешливо смотрят на нас!.. Просто возмутительно! — Фабиана даже вскочила и прошлась по комнате. — Если он будет так мил и согласится составить нам компанию по дороге в Неаполь, я не откажусь.

Италия. Флоренция, 1819 год

Она бродила по старинным улочкам города, лежавшего в обширной долине у подножия Северных Апеннин, по тем улочкам, что помнили еще, как ступали по ним благородные синьоры прошлого, поэты, как сам Данте гулял по ним, мечтая о своей Беатриче. Теперь она ходила по ним, тоскуя и не находя покоя. Как хотелось домой, домой! На север, в заснеженную, холодную Москву из этого проклятого, жаркого юга… Ничто не радовало ее здесь теперь. Ах, Флоренция!

Она ненавидела эти улочки, дома и дворцы. Палаццо Питти, стоявший тут с XV века, мрачный, облицованный по всему фасаду рустом из огромных блоков. Одинаковые окна с полукруглыми навершиями не оживляли палаццо вовсе. Единственным украшением этого дворца, которым любовались все путешественники, были головы львов увенчанные коронами под окнами нижнего этажа. Палаццо Барджелло, поделенный на три части горизонтальными поясами, с окнами различной формы по всему фасаду, украшенный, как крепость, зубчатым карнизом с арками и консолями. Статуя Козимо Медичи, горделивого всадника, площадь Синьории с асимметричным Палаццо Веккио, с Лоджей деа Ланци и Персеем Челлини… Все это было ей так чуждо и так далеко, хотя она стояла вот тут, рядом, и каждый день ходила мимо этих чудес.

Флоренция меж древних стен, бессменно

Ей подающих время терц и нон,

Жила спокойно, скромно и смиренно…[11]

Но она была неспокойна и несмиренна! В ее душе бушевала буря. Буря, виновна в которой была она сама!

Теперь она стояла против знаменитого фонтана Нептун. Морской бог ехал на колеснице, запряженной четверкою морских коней — Бьянеоне[12], называли его флорентийцы… Пропала ее спокойная жизнь, навек пропала! Ах, этот князь да Понте! И никакой он вовсе не князь, прав был Александр! Как он предостерегал ее… И что бы ей не послушать? Дурочка, дурочка!

Лидия проживала последние деньги и с ужасом сознавала, что перед нею теперь не светлая и блестящая дорога, как бывало раньше, а тьма, тьма непроглядная! Она не ценила никогда того, что было у нее раньше. Верность, спокойствие, надежность — всего этого она теперь лишена. Джузеппе бросил ее, оставив без защиты в чужой стране, вернуться ей не было никакой возможности. Конечно, можно было бы обратиться в посольство, к соотечественникам и… И ей помогли бы вернуться в Россию, но какой позор! Какой позор ей пришлось бы пережить! Какая горькая расплата за проступок, за собственную глупость! Лидия не могла решиться на такое унижение, даже ради спасения собственной жизни. Ей теперь казалось, что лучше смерть, чем всеобщее презрение и насмешка. А как она посмотрит в глаз мужа? Да еще теперь, когда…

Лидия была беременна. Она уже давно поняла это. Вернуться в дом мужа с чужим ребенком. Все бы сразу поняли истину, какой шум поднялся бы вокруг! И что ждало бы этого ребенка? Конечно, Александр — в благородстве которого она ни секунды не сомневалась, — принял бы ее в своем доме. Даже, возможно, продолжал бы жить с ней, воспитывать чужое дитя. Он бы увез ее в деревню, укрыл бы там ото всех, и они… Они, как знать, быть может, стали бы ближе друг другу… Эти мысли согревали и подбадривали ее в самые темные мгновения, но она опасалась отдаваться им полностью и понимала, что ничто не искупит того позора, который ей придется принять на свою долю и который придется перенести Александру.

И ей уже не хотелось рассчитывать на благородство Александра. Впервые в жизни ее мучила совесть. Она поняла, как была не права. Как жестоко она оскорбила мужа перед своим бегством! Лидия уже не презирала и не ненавидела его. Только теперь она оценила все те его человеческие качества, которые казались ей такими скучными и никчемными! Нет, она не полюбила его вдруг, но оценила. Любовница ли, жена… Никогда не поступил бы он так с женщиной, как поступил с ней Джузеппе.

Спаси Господь! Она даже не могла помолиться. Войти в русский храм ей не позволяло оскорбленное самолюбие и опасение, что ее узнают, что пойдут толки, что среди той русской аристократии, что обитает теперь во Флоренции, ее настигнет презрение. Ее суетной, светской натуре это было бы хуже смерти!

И она прекращала мечтать о доме, о Москве, о деревне и думала, что знает лишь один способ как избавиться от своего позора.

Италия. Неаполь, май — июнь 1819 года

— Не кажется ли вам, что сюжеты эти так постоянны, как солнце на небе днем и луна ночью?

— Луна не всякую ночь бывает одинакова, да и солнце порою скрывается за тучи.

— Вам так нравится картинка?

— Мне нравится сюжет. Прелестная история, право!

— Душераздирающая! Как дамы любят подобные страсти? Я бы от истории с такой мрачной концовкой, пожалуй, потерял бы и сон, и покой, и аппетит. Но вы только раскраснелись, глаза ваши заблестели и, кажется, напитались энергией!

— Как Антей при соприкосновении с землею…

— О да! Любовь делает женщину поистине непобедимой.

— Браво! Как верно подмечено!

Пара, беседовавшая подобным образом, обогнала Тургенева, шедшего под руку с Софьей Николаевной. Незнакомцы, как и наши герои, осматривали фрески виллы Maria, представлявшие сюжеты из средневековых хроник и рыцарских романов. Трудно было узнать, пожалуй, в этой истинной манере итальянского Возрождения героев средневековых легенд. Странной причудой художника явились Тристан и Изольда, Ланселот и королева Гвиневера, которые были изображены как античные герои, и только атрибуты, сопровождавшие их, мечи и кубок с напитком любви, позволяли догадаться, кто это. Тот диалог, что слышали Александр и Софья, относился именно к истории любви Тристана и Изольды. Обмен мнениями немало позабавил молодых людей, и они, улыбнувшись, молча переглянулись. Однако Тургенев спросил:

— А каково ваше мнение об этом сюжете? Прав ли был этот господин, когда объявил, что дамам исключительно нравятся подобные сюжеты?

— Какой именно сюжет вы имеете в виду? Историю Тристана и Изольды или Ланселота и Гвиневеры?

— Разве они не похожи?

— Вероятно, похожи, — ответила Софья. — И там, и там история несчастной, безрассудной страсти…

Тургенев посмотрел на нее с интересом:

— Вы произнесли это с явным осуждением. Разве любовь и безрассудство не ходят рука об руку?

— А разве это непременное условие? Отчего бы любви не быть дружной с рассудком?

— Чувство, как правило, от того и называют «чувством», что оно идет от души и не имеет разумных объяснений. Это нечто эфемерное и очень непрочное…

— Безумная страсть, основанная только на одном слепом чувстве и желании, может быть и оскорбительной! — взволнованно сказала Софья. — Оскорбительной для… для чести обеих сторон…

Александр помолчал. То, что Софья сказала только что, поразило его. Никаких рассуждений о преимуществе чувств над рассудком, никаких вздохов о любви, разделенной ли, нет ли, что так свойственны женщинам. Лидия, его жена, любила разговоры о страстях, о том, что жизнь растрачена впустую, ежели не было в ней пылкой любви, хотя бы и завершенной злым разочарованием. Он ответил:

— Вы говорите не о любви. В вашем суждении много рассудка и понимания именно страсти, которая порой не разбирает дороги, но любовь… Любовью оскорбить нельзя…

— Быть может… — задумчиво произнесла она, посмотрев на фреску. — Но где же тут истинная любовь? Разве не роковая случайность соединила Тристана и Изольду? Напиток страсти, предназначенный другому, выпил именно Тристан и… Сколько горя из-за ошибки! Из-за того, что некто, не желая положиться на естественный ход событий и вознамерясь воздействовать на чужие чувства силою, допустил при том оплошность, не уследив за столько могучим средством?

— Но разве это не рука судьбы? Разве не предназначение? Если бы Тристану не суждена была Изольда, разве достался бы ему этот напиток? И разве не любовь оберегла их от предательства и бесчестья?

— Но разве при том, — продолжала в том же духе Софья, — не были они презираемы и осуждаемы всем светом? И разве не думали о них, как об опороченных, хотя это и было ложью?

— Память об этой любви дошла до наших дней. Стало быть, есть тут что-то, что заставляет сердца биться в предвкушении сильной, неземной, колдовской любви… — Как неожиданно Александру было слышать собственные подобные речи.

Он, почитавший себя человеком рационалистическим, вдруг заговорил, как совершенный романтик или даже как почитатель Карамзина, которого недолюбливал. Злосчастная бедная Лиза, погибнувшая от любви, раньше представлялась ему почти безумной. Теперь же он думал, что ее история мало чем отлична от истории Изольды. Любовь, безрассудство, предательство, преждевременная гибель… Ужели теперь это так его трогает? Или… Или он сам, поневоле, вовлекся в какой-то водоворот чувств? И та молодая девушка, что теперь идет рядом с ним, неужели это она пробудила в нем такие мысли?

Софья, думавшая до той поры о любви отстраненно и никогда не испытывавшая любовных томлений, выразилась, пожалуй, чересчур решительно. Она заметила, что слова ее странным образом подействовали на собеседника. Но воспоминания об одном человеке, терзаемом страстями и пытавшемся своею страстью погубить ее самое, заставляли ее так думать и так говорить.

— Итак, вы против безрассудства? — сказал вдруг Тургенев.

— Пожалуй, да… Возможно, безрассудная храбрость хороша на войне, я этого не знаю… Но, думаю, и там разум уместнее.

— Возможно, но, побывав в сражении, могу вас уверить, что иной смельчак, действовавший вопреки разуму, успевал куда более расчетливых генералов.

— Ведь вы, пожалуй, — неожиданно заметила Софья, — были среди подобных смельчаков?

Ей пришло вдруг в голову, что Александр Андреевич, о котором она почти ничего не знала, если воевал, то участвовал в самой гуще событий. Что-то в его лице, в его речах совершенно уверило Соню в этой догадке.

Тургенев, видимо, смутился, но все же ответил:

— Не мне судить о моем тогдашнем поведении. Но нынче я скажу вам так (касаясь, разумеется, нашего предмета) безрассудство безрассудству рознь. И хотя ложное чувство от истинного порою сложно отличить, все же стоит иной раз рисковать ради того блаженство, которое может подарить истинное чувство.

— А вы? Вы испытали подобное хоть раз? — взволнованно спросила Софья.

— Пожалуй… — Он задумался. — Пожалуй, да…

Тургенев посмотрел на Софью. Отчего он так ответил? Он никогда не был влюблен до безрассудства, стало быть, он солгал… А может быть… Может быть, он… уже влюблен?

— Девице рисковать опасно. Впрочем, даме тоже. Общество не прощает промахов на столь деликатной почве, — раздался звонкий голос Фабианы. — Я слышала конец вашей беседы! Рискованная, весьма рискованная тема. Советую вам, Александр Андреевич, в свете никогда не говорить в таком тоне о подобных материях. Вас почтут за соблазнителя!

— Смею вас уверить, дорогая госпожа графиня, что только здешний воздух и прекрасные произведения искусства толкнули меня на подобную беседу, притом безо всякой цели. В свете я порядочный молчун, — усмехнулся Тургенев.

— Однако вы так пылко рассуждали… — протянула Фабиана. — Неужто это была просто игра ума?

— Не совсем. Я высказал свое истинное мнение, но требовать особого к нему внимания или чтобы его восприняли всерьез, я нисколько не желаю.

— А я все же восприму его серьезно, — вдруг сказала Софья. — Вы позволите?

Удивленный и, сам не зная отчего, обрадованный, Тургенев ответил:

— Вы окажете мне честь подобным вниманием, Софья Николаевна.

Фабиана, отвернувшись, усмехнулась, но ничего не сказала.

Гуляя по Неаполю и окрест, Тургенев мог вполне оценить знаменитый вид на город с дороги Позилиппио, когда Неаполь открывается весь, раскинувшись полукругом вдоль берега моря. Легкие паруса мелькали перед ним над водой, в дымке прятался Везувий, а одинаковые квадратные дома, с одинаковыми черными окнами, перемежались зеленью деревьев. Вдали белел античный храм, и яркое солнце с беспощадной ясностью демонстрировало город любопытному путнику.

Но Тургенев редко теперь гулял в одиночестве. Дамы, которых он взялся сопровождать, претендовали на его свободное время, и он не противился этому. Все то время, что он путешествовал в одиночестве, ему как раз не хватало общества и именно такого легкого и простого, дружеского разговора. И синьора Фабиана, и Софья Николаевна воспринимали его присутствие с благодарностью, так, если бы он был их родственником или старым знакомцем. С упоением они обсуждали путевые впечатления, с жаром спорили о красотах природы и разнообразных достопримечательностях, с юмором отмечали местные нравы и, безусловно, наслаждались путешествием.

В Неаполе дамы обзавелись новыми знакомствами, стали выезжать по приглашениям, в театр, на прогулки. Александр часто сопровождал их, особенно на прогулках. Конечно, у графини теперь появилась масса поклонников, и все наперебой старались составить ей компанию, но Фабиана предпочитала общество Тургенева. Притом она не имела относительно него никаких планов и не питала никаких надежд. Однако она видела, какой интерес их знакомый питает к Софье, да и девушке, казалось, Тургенев нравился. Между ними было огромное препятствие, почти непреодолимое, но разве что-то может остановить приятное общение, восхищение талантами милого собеседника, его приятной внешностью, любезным обхождением?

Фабиана, правда, иногда терялась в догадках: отчего Тургенев остается столь долго в Неаполе? Почему не следует за своей женой? Но его частые отлучки и одинокие прогулки по городу наводили ее на мысль о том, что жена Тургенева должна быть где-то в городе, и он, зная это, ищет ее.

Ее любопытство также было задето обстоятельствами разлуки Тургенева с женой. Почему она уехала? Она сбежала, как предположила уже однажды Фабиана? Но отчего? Тургенев вовсе не производил впечатление деспота, жестокого человека или человека, страдающего какими-либо тайными пороками. Что-то тут было не так. Быть может, жена его сбежала с другим?

Фабиана, долго жившая при дворе, знала массу подобных историй и для нее не были тайной разного рода отношения между мужчиной и женщиной. Здесь она предполагала адюльтер со стороны госпожи Тургеневой и в таком случае сочувствовала Александру. Но с Софьей она ничего не обсуждала. Ее приятельница была особой романтической, как Фабиане казалось, и не понимающей многих светских интриг. Откуда Фабиане было знать, что подвигло Софью на отъезд из дома? Поэтому, оберегая незнание своей подруги, Фабиана молчала по поводу своих догадок. Соня же почти никогда ничего не предполагала относительно Тургенева и никогда не задавала никаких вопросов.

Самым любимым местом для прогулок у нее сделалась набережная Мерджелина. Пешком, а чаще в коляске, проезжали они по ней. На набережной, украшенной большим распятием, всегда толпился народ. Вокруг, близ домов и у самой воды, играли дети, болтали бедно одетые женщины в платках или тюрбанах. Здесь же были и полуодетые бродяги, лениво лежавшие прямо на земле под палящим солнцем, и местные мужчины в соломенных шляпах или по преимуществу в красных колпаках, в штанах, закатанных до колена, но при этом в жилетах, фраках, галстуках и совершенно босых на горячем песке. И многие праздно сидели или лежали на берегу или беседовали друг с другом. Все, казалось, были заняты, но никто ничего не делал. Да, на этакой-то жаре не то что делать что-либо, но порой и двигаться было совершенно невозможно! Рядом белели дома, поднимаясь по горе над морем, лодки вольно скользили по воде залива. А ночью на берегу люди жгли костры и собирались вокруг них…

Фабиана свела тесное знакомство со многими русскими, а также с семейством графов Чиано, испокон веку обитавших в Неаполе. Граф Мауриццио Чиано часто устраивал у себя праздники, приглашая всех на свою виллу Rosa, прекраснейший памятник старины, возведенный еще в XVI веке архитектором Скамоцци. Вилла недаром имела такое название: весь сад ее был заполнен розами разных размеров и цветов. Они цвели с весны до осени и наполняли атмосферу виллы непередаваемым ароматом. Словом, все было именно так, как однажды верно заметил поэт:

Свет лазурный, томный ропот

Чуть дробимыя волны,

Померанцев, миртов шепот

И любовный свет луны…

Упоенье ароматов

И цветов и свежих трав

И вдали напев Торквата

Гармонических октав…[13]

Граф Чиано с удовольствием оказывал внимание двум вновь прибывшим путешественницам и их спутнику и, как и прочих, часто приглашал на свои праздники. На одном из маскарадов, когда Фабиана кружилась по залу, компанию Софье составлял Тургенев. Здесь, за границей, в кругу иностранцев и даже в кругу соотечественников нравы делались как-то проще. И что, безусловно, осудили бы на петербургском балу, здесь воспринималось по-другому.

Софья под руку прогуливалась с Тургеневым по замечательному розарию. Оба были в масках и костюмах, как нынче и требовалось. Граф устроил танцы исторические, как он их называл, и все гости были одеты согласно моде чуть не трехсотлетней давности, как первые обитатели виллы Rosa.

Сначала Софья и Александр танцевали с разными партнерами, но затем Тургенев пригласил Софью, и два танца кряду протанцевал с нею. Прелестная простота итальянских нравов весьма способствовала свободной беседе и естественному, без ложного стыда и жеманства, поведению. Взаимное увлечение молодых людей тут меньше бросалось в глаза, чем это расценили бы на петербургском балу. Легкая и откровенная беседа, блеск глаз, тур вальса — и вот уже оба почти потеряли голову. Но все же это был маскарад, по законам которого ничто не осуждалось!

Тургенев хорошо танцевал, но вообще балы не жаловал, хотя и почитал своим долгом на них бывать. Теперь же, держа в своих объятиях Соню, он вдруг осознал, чего бы лишился, ежели бы случай не свел его именно с нею. Так весело, слившись со всеобщим праздником, ничем не отличаясь от приглашенных, ему давно уж не бывало так радостно. Они кружились по зале, наслаждаясь каждой музыкальной фразой, каждым моментом танца.

Софья быстро устала, в то время, как Фабиана кружилась, не зная устали, Соня уже сидела, наслаждаясь отдыхом. Тургенев отправился за водой для нее, а она предалась размышлениям.

Она совершенно определенно увлеклась. Да, именно увлеклась этим молодым человеком. Притом, что Александр был женат, что ехал вслед за своей женой и ни разу не дал ей понять, что увлечен ею. Да разве и мог он, порядочный человек, демонстрировать ей свои чувства, будучи связанным с другой женщиной? Снова ее чувства приняли неверное направление. Опять она завлечет себя в ловушку, к очередной неприятности! Но его невинное ухаживание, а Тургенев всегда был так деликатен и предупредителен, всегда доставляло удовольствие. О нет! Она вовсе не была влюблена, как никогда еще в жизни не бывала влюблена. Но простое его обхождение, лицо, несомненно, привлекательное, присутствие его именно в те моменты, когда требовалась его помощь при разрешении какого-либо дорожного недоразумения, все говорило только в его пользу! Павел даже в пору своего ухаживания и вполовину не был так хорош в отношении Юлии, как этот, совершенно посторонний человек, нынче в чужой стране бывал озабочен чужими ему интересами.

— «Е caddi, come corpo morte cade»![14] — раздался голос над ее плечом.

Софья вздрогнула от неожиданности и поймала на себе восхищенный взгляд графа Чиано. Она и не подозревала, как хороша нынче в маскарадном костюме. Как идет ей этот старинный убор. А главное, какое поэтическое выражение придают ее лицу размышления, в которые она погрузилась. Если Софья и не была еще влюблена, то только оттого, что просто не призналась себе в этом. Чувства же ее, пока не осознанные и оттого еще более прекрасные, придавали ее лицу совершенно особое выражение, которым нельзя было не плениться.

— Плененный вами, я теряю силы, — шепнул граф Софье.

— Оставьте, — твердо сказал она.

Но девушка смутилась, и довольно заметно. Подняв голову, Софья искала глазами Тургенева. Он был уже тут, рядом.

Присутствие графа Чиано, нашептывавшего какие-то любезности Софье, возмутило Тургенева. Более того, заметное смущение девушки и, по-видимому, ее недовольство не укрылись от Александра. Он решительно подал Соне руку, произнес лишь довольно любезно и весело:

— Простите, граф, но нынче я вам не уступлю.

Графу Чиано ничего не оставалось, как с улыбкой оставить свои притязания. Молодые люди покинули душную залу и вышли в сад, в котором мы их и застали.

Они шли молча, каждый размышляя о своем. Мысли Сони продолжались в прежнем направлении. Однако, как бы она ни рассуждала, как бы ни корила себя за неосторожность, но все же не отнимала руки своей у Александра и не бежала от него прочь, как должно было бы ей сделать.

А Тургенев уж был влюблен. Одна только мысль, — о том, что он не имеет права выразить своих чувств, — не давала ему покоя. Будь он свободен, он бы не промедлил ни секунды! Тотчас бы просил руки и любви у Софьи.

Он пытался осознать: как же это случилось, что он впал в эту недозволенную страсть? И понимал, что ничего тут не зависело от него. Он был влюблен с первого же взгляда. Быть может, если бы он тогда же уехал из Палермо один, если бы не предался милой привычке находиться рядом с Софьей, то… Но дело уже свершилось. Первый же взгляд на нее, там, во дворе монастыря, когда она была без сознания. Первое то чувство, когда он нес ее на руках, слабую и беспомощную, когда она так просто доверилась ему, — и он уже был влюблен.

— Вам холодно? — спросил он, заметив, что Софья дрожит.

— Нет, вовсе нет, — отвечала она.

Дрожала она вовсе не от холода, а от своих мыслей и от чувств. Странно, что перед нею оказался тот же человек, что и когда-то перед Лидией. Он ничуть не изменился. Он был все тот же скучный, как говаривала Лидия, и спокойный мужчина. В нем было все то, что жена его, по ее выражению, «ненавидела» и с трудом терпела, от чего она бежала. Но Софья видела все совсем иначе. Ей не было ни скучно, ни грустно рядом с ним. Но она ощущала уверенность. И знала, что может довериться этому человеку. Никогда не вышла бы она в сад с Павлом, никогда не подала бы так просто руки кому-нибудь другому. Александра она не опасалась вовсе. Что это, если не любовь? Разве не от любви рождается слепое доверие? Но, быть может, еще не только от любви, но и оттого, что человек, к которому испытываешь столь сильное чувство, этого доверия достоин? Да и любовь, как знать, не родилась ли она нынче в сердце от осознания того, какой человек на нее претендует?

Как неромантично! Что за любовь, рожденная от уверенности? Да и любовь ли это? И все же, бывает и так, что не безрассудные, слепые страсти управляют человеком, а чистый разум и такое же чистое сердце. Когда уж один раз ожегся, не следует ли, поучившись на ошибке, надеяться не на страсть, а на рассудок?

— И все же, не стоит ли нам вернуться? — спросил Александр.

— Да, пожалуй, — прошептала Софья.

Александр остановился. В ее голосе было какое-то сожаление, как ему показалось.

— Ответьте, что с вами? — спросил он ласково.

— Я и сама не знаю, — вдруг ответила девушка.

Она и впрямь не знала. Да и что тут скажешь? Тут необходим лишь один поступок, один безумный шаг. Но не ей совершать его! И Александр это понимал. Он взял ее руку в свою и прижал к губам теплую, трепещущую ладонь Сони. Она ничего не отвечала, не пыталась вырвать руку или убежать. Он улыбнулся. Впервые в нем проснулось новое чувство особой силы рядом с женщиной, рядом с этой беспомощностью, с этой доверчивостью. Лидия никогда не вызывала в нем подобных чувств. С нею он был слаб, равнодушен, холоден. Теперь он ощущал в себе силу и тепло, которые дарила ему любовь к этой милой и слабой девушке.

— Соня, милая моя, я вас люблю, — сказал он просто.

Соня хотела что-то ответить, но он прервал ее.

— Нет, только ничего не говорите! — воскликнул он. — Я знаю, что не имею права говорить вам этого. Я не могу ни о чем вас просить, я не свободен… Но я люблю. И не могу теперь не сказать вам этого.

Да, не признаться сейчас в своих чувствах — значило бы струсить! Так он чувствовал и потому не молчал.

— Я никогда более не заговорю об этом, ни словом не оскорблю вашей деликатности… Верьте, я не хочу обидеть вас! — добавил Александр.

Он отпустил ее руку, и они теперь стояли друг напротив друга. Он не сделал ни одного жеста, чтобы приблизиться к ней, ни одного движения. Софья подняла голову и молча посмотрела на него. Глаза ее — растерянные и прекрасные, казалось, смотрели прямо ему в душу.

— Соня, — шепнул он вдруг и…

Какое-то безумие овладело Александром: он прижал девушку к себе. Соня прильнула к нему и неожиданно для самой себя обняла его. Он ждал чего угодно: отпора, безразличия, холодного пугающего равнодушия. Но ее руки обвились вокруг его плеч, а голова запрокинулась, и глаза Софьи заблестели в темноте.

Соня и сама не ожидала от себя такого. В голове ее вихрем проносились мысли: когда Павел обнимал ее — она дрожала от презрения, ненависти и отвращения, она отталкивала его и не желала даже чувствовать на себе его взгляда! Теперь, Александр, женатый человек, обнимал ее так же, как и тот, другой. Но как же все было иначе! Ни ненависти, ни презрения, ни обиды… Видимо, она любила, а любовь все прощает… В любви нет бесчестья… «Любовью оскорбить нельзя…» — прошелестело в голове воспоминание, обрывок их недавнего разговора…

Губы прильнули к губам, и Софья, вся растаяв в решительных объятиях Александра, все крепче и крепче держалась за него, чувствуя, что в этом мире он — единственная ее опора.

Вдали послышался шум. Влюбленные вздрогнули и растерянно посмотрели друг на друга. Они все еще не разжали своих объятий, но поцелуй уже растаял и остался в прошлом. Софья вздохнула и отпрянула от Александра. При этом ее движении он невольно разжал руки и отпустил ее.

— Надо возвращаться, — сказала Софья и направилась к дому.

Он последовал за ней, не сказав ни слова. Через мгновение Александр подал ей руку, и она, помедлив, приняла ее. Они вернулись на виллу. Там все еще продолжались танцы, их же отсутствия никто не заметил.

«Неужели я влюблена? Неужели?.. Как такое может быть? И почему именно он: почти незнакомый, не свободный человек? Куда завлечет меня мое неразумие? Ведь однажды… — Софья снова вспомнила Павла. — Нет! Нет! Этот человек совсем другой! В нем нет ничего от испорченности Павла, от его мерзости… Александр… Александр!» — Она впервые произнесла про себя его имя.

— Александр, — шепнула она.

Как прозвучало это имя, произнесенное ею вслух! Она впервые назвала его так: «Александр»! Не «господин Тургенев», а «Александр»…

«Люблю ли я? Не знаю… Но он… Но Александр — совсем другой!..»

— Ничего дурного не случится, — улыбнулась она. — Я знаю…

Италия. Рим, 1819 год

— Теперь в оперу! Я абонировала ложу, а нынче дают «Итальянку в Алжире»[15]. Я обожаю эту чудную музыку. — Фабиана кружилась по комнате, демонстрируя свой наряд.

При смуглой своей коже она выбирала яркие цвета, хотя нынче в моде были приглушенные тона. Но светлые краски совершенно не шли Фабиане! Теперь она была одета в прелестное платье насыщенного розового цвета, украшенное гирляндами живых цветов. В черных волосах у нее белела камелия, и она наслаждалась красотою своего платья.

— Будем весь вечер принимать твоих знакомых? — спросила Софья.

— И твоих! — ответила ей в тон Фабиана. — Мне кажется, или господин Тургенев не на шутку тобою увлечен? Берегись, дорогая, ведь он женат! А ты, боюсь, неосторожна…

— Я более чем осторожна! — с жаром произнесла Софья. — Можешь быть покойна, я никогда не позволю себе лишнего. Полагаю, что и Александр Андреевич человек, на чувство чести и такта которого можно без колебаний положиться! Ты же и сама так считала.

— Да, и считаю так до сих пор. Иначе бы не позволила ему сопровождать нас теперь, — серьезно ответила графиня. — Но за разговором мы совсем опоздаем в театр. А я хотела бы услышать начало!

Через некоторое время, когда девушки уже были в карете, Фабиана добавила, возвращаясь к их разговору:

— Я более чем уверена в твоей осторожности и разумности. Ты никогда не говорила мне о причинах своего желания покинуть Россию, но госпожа Загорская обмолвилась при мне, тебя как раз не было рядом, что все дело в браке твоей сестры Юлии Николаевны.

— Фабиана! Мне неприятен этот разговор. Поверь, что моей вины тут нет.

— Я подозревала это. Ты так держала себя с зятем и даже при упоминании о нем у тебя был такой вид… Должно быть, князь Пронский был несдержан? Позволь, я не желаю откровенностей. Я догадываюсь о том, что могло произойти и, опираясь на догадки, думаю, что ты, бежав от одного несчастья, не ввергнешь себя в другое. Более ни слова! — неожиданно воскликнула Фабиана и обняла подругу.

— Благодарю… Ты верно все поняла, — тихо ответила ей Софья.

Фабиана и Соня заняли ложу и, благодаря тому, что итальянские театралы превращали оперу в подобие собственной гостиной без малейшего стеснения, начали принимать визиты, почти упустив, разумеется, все музыкальное действо на сцене. Однако светские успехи были, пожалуй, даже приятнее музыкальных впечатлений. Вопреки ожиданиям, Тургенева в опере не было. Фабиана про себя изумилась этому обстоятельству, но ничего не сказала Софье. Впрочем, и без присутствия этого человека, который и самой Фабиане был приятен, вечер прошел для графини более чем удачно.

Но причина, вынудившая Тургенева пренебречь обществом Софьи, была более чем важна. Знай о ней девушка, неизвестно, смогла бы она так спокойно сидеть нынче в ложе и принимать комплименты от всех этих праздных кавалеров, что нынче собрались в опере.

Тургенев был убежден, что видел Лидию. Прогуливаясь утром по Корсо, он увидел вдруг, как вдали мелькнуло знакомое платье. Совершенно точно такое же, в котором он видел Лидию в последний день перед ее побегом. Возможно, оно было не точно такое, но… Он отчего-то был убежден, что это было именно платье жены. Цвет волос, очертания фигуры издали совершенно убедили его в том, что это Лидия! Он кинулся вперед, прибавив шагу настолько, насколько это было возможно. Бог знает, что подумали о нем прохожие! Ему даже засвистели вслед какие-то мальчишки. Но, добежав до угла, за который свернула Лидия, он потерял ее из виду. Потом вдали вновь мелькнуло знакомое платье, и он, мечтая не упустить ее на этот раз, чуть не бегом пересек улицу. И нагнал! Но!.. О, разочарование. Это была не его жена. Приблизившись на расстояние нескольких шагов он вдруг разглядел профиль, совершенно ничего общего не имевший с профилем его жены. Контур смуглого лица, довольно некрасивого, губы, с поразительной быстротой и громкостью бросавшие итальянские фразы — вовсе ничего общего!

— «Как я мог так ошибиться?» — недоумевал Александр.

Теперь это казалось даже странным. Вблизи стало понятно, что и простое платье, без сомнения, заказанное у какой-нибудь местной портнихи было сделано небрежно, за очень небольшую цену, и только цветом походило на то, что имела его жена. Да и фигура, и поворот головы, и полные руки — все это ни в какое сравнение не шло с Лидией.

«Я просто ожидал ее увидеть и хотел найти… Искал чуть ли не в каждой женщине… И что на меня нашло?»

Пожалуй, Александр даже вздохнул с облегчением, когда понял, что ошибся. До последнего времени мысли его занимали две женщины: жена и Софья. Но с каждым днем Лидия все больше отступала в прошлое, Софья же занимала все настоящее и даже будущее. Порой безотчетно, порой совершенно явственно Тургенев воображал себе свое будущее, и рядом непременно была она — Софья. Кто эта она — рядом с ним? О, он не видел ничего определенного, но ее образ сопровождал любой его поступок, любое его душевное движение, она была постоянно поблизости. Милое лицо, стройный стан, чудный разговор, улыбка, словом, все, что составляло ее непередаваемое очарование, непрерывно виделись ему перед мысленным взором. Александр был даже рад, что та женщина, которую он преследовал, была не Лидия. Что бы он стал делать сейчас, явись Лидия перед ним, а ведь он бы никогда не отступился от жены по долгу чести… Впрочем, Лидия все равно существовала. Если не близ него, то в другом месте, но она не переставала быть его женой. И все его чувства, все желания должны были отступить перед этой мыслью. Ведь он поехал в Италию для того, чтобы вернуть Лидию. Но — вот ирония судьбы! — здесь он встретил другую женщину. И полюбил… Явится сейчас перед ним жена — и он будет обязан забыть все свои мечты. Более того, не ради себя, но ради Софьи он обязан будет молчать. Губить покой невинного существа, какое он на это имеет право? И в то же время… Будь перед ним хотя бы призрак надежды, хотя бы одна только вероятность того, что им с Софьей возможно быть вместе, разве бы отказался он от нее? Никогда! Тургенев не понимал, когда успел он полюбить, когда возникло то чувство, что сводило его с ума теперь? Но все, что он пытался вспомнить, что пытался понять — ничто не давало ясного ответа на этот вопрос.

Рим для путешественника был неисчерпаемым источником впечатлений. Капитолий, Форум, собор Святого Петра, потребуется не менее месяца, чтобы подробно изучить все. Арка Септимия Севера, храм Антонина и Фаустины на виа-Сакра и, конечно, Колизей, особенное впечатление производивший при лунном свете. Тот, кто не видел Колизея, освещенного полной луной или хотя бы ясной ее четвертью, мог сказать, что не видел ничего. Что такое развалины при беспощадном свете солнца? Всего-навсего невнятный отсвет былого величия. Но в сумраке ночи, в неверном свете бледной луны старинные камни полны призраков и готовы, кажется, открыть все тайны прошлого смелому и вдумчивому гостю! Известно, что сам лорд Байрон гулял по развалинам с леди Кэролайн Лэм в первую пору их безрассудной влюбленности. Любители особо острых впечатлений ночью выезжали из города в одни ворота и, проехав вдоль наружной стены, въезжали обратно в Рим в ворота Сан-Джованни, чтобы увидеть все величие Колизея, не умаленное никаким соседством. Но знаменитые римские разбойники с наступлением темноты делали такой путь очень опасным, и тот, кто соглашался на такое путешествие, рисковал не только своим кошельком, но подчас и жизнью. Поэтому наши дамы, нынче ни в коем случае не желавшие рисковать, осмотрели Колизей при дневном свете, сопровождаемые многочисленными и говорливыми чичероне.

Софья, в отличие от итальянки Фабианы, ни слова почти не понимала из быстрой речи местных уроженцев, насыщенной цветистыми оборотами и пышными сравнениями. Она предпочитала спокойную прогулку под руку с Александром. После их объяснения, такого пылкого и неожиданного, или почти неожиданного, она чувствовала, что хотя и должна, но никак не может расстаться с ним. Ей бы следовало сказать, что им нельзя более видеться, нельзя привыкать быть рядом, так запросто говорить и смотреть друг на друга влюбленными глазами! Ах, где же благоразумие? То благоразумие, что никогда не изменяло ей? Оно пало под натиском чувств, прежде никогда не испытанных…

Ей бы надлежало опасаться, но Соня ничего не боялась. Она не представляла себе, и была совершенно права, ничего дурного от этого человека, казавшегося ей таким мягким, таким поэтичным. Он читал наизусть стихи, цитируя Данте, что так подходило к случаю, и Петрарки, рассказывал впечатления свои от книг и путешествий, предпринятых им в юные годы. Как каждый молодой дворянин своего времени, он не смог бы назвать себя в восемнадцать лет человеком знающим, не совершив путешествия. И хотя самая ранняя молодость Тургенева пришлась на те годы, когда в Европе затевались громадные прожекты Бонапарта, все же он побывал за границей, был и в Италии, и вот теперь рассказывал о своих тогдашних впечатлениях Софье и сравнивал их с нынешними. Пришлось ему бывать и за границей в качестве офицера, но то было совсем иное. Этого он не рассказывал, но только дивился тому, какая это разница: путешественник за границей и солдат — в заграничном походе. Какие разные мысли, впечатления и рассуждения возникали в голове и в душе.

Теперь Александр был не просто путешественником, он был влюбленным путешественником. И оттого Италия представлялась ему страной еще более прекрасной, чем ранее.

— А все же мне бы хотелось увидеть Колизей ночью, — сказала Софья.

— Что за романтическая причуда! — воскликнула Фабиана. — Никакие развалины не заставят меня рисковать собою.

— Какой же риск? — ответила Софья. — Если не выезжать за пределы городских стен, то никакой опасности для жизни быть не может.

— И все же я совершенно отказываюсь принимать участие в подобной авантюре. Тебе приказывать я не вправе, ты можешь поступать как хочешь, но мой совет — отказаться от ночной прогулки. Я полагаю, тебя сопровождать будет господин Тургенев… Я не сомневаюсь в его опеке, но сомневаюсь, что он сможет противостоять более чем одному противнику.

— Да отчего на нас должны напасть? — возмутилась Соня. — Но, даже опасаясь подобной истории, не стоит ли рискнуть? Увидеть Рим и не увидеть главной его достопримечательности ночью, когда это почитают за счастье видеть другие путешественники… Мне будет стыдно, когда меня спросят, объяснять это трусостью!..

— Мой друг! Ты не воин, тебе не надобно доказывать свою смелость.

— Я никогда не рисковала и всегда была против безрассудств. Но сегодня, мне кажется, я обязана рискнуть!

— Ба! Да что с тобою? — Фабиана была не на шутку удивлена. — Никогда я не слышала от тебя подобных речей! Куда делось твое спокойствие? Где рассудительность и осторожность? Я теряюсь в догадках! Что так повлияло на тебя?

Что повлияло? Софья и себе бы не призналась, что те чувства, которые с каждым днем делались в ней все сильнее, все больше забирали власти над ее рассудком и душой, стали причиной ее решительных рассуждений.

— Впрочем… — задумчиво произнесла Фабиана. — Если уж ты решилась… Отпустить одну я тебя не могу. На мне все-таки есть за тебя ответственность. Что я скажу Любови Матвеевне, если с тобою что-нибудь случится? Поедем вместе! Возьмем еще людей…

— Как отлично все устраивается!

— И к полнейшему твоему удовольствию…

Сказано — сделано. Фабиана и Софья предложили свой план Тургеневу. Тот не отказался. Более того, его, казалось, вдохновила эта ночная прогулка. Когда Фабиана высказала ему свои опасения, то он решительным образом успокоил ее. А для того, чтобы она вовсе перестала волноваться, заметил, что ничто не помешает им взять с собой нескольких человек для охраны. Таким образом, в ближайшую же ночь два экипажа подъехали к самому Колизею. Прогулка по развалинам, как все того и ожидали, была и таинственной, и интересной, и полной романтизма, столь теперь модного.

— Какой-нибудь древний колдун здесь был бы вполне уместен, — шутливо сказала Фабиана. — Сонмище летучих мышей, старинное проклятие…

— И тогда сюда бы точно никто не пришел бы гулять об эту пору, — смеясь, ответил ей Тургенев.

— И хорошо!

— Думаю, нашлись бы смельчаки, которые рискнули бы и жизнью своею, и вечным спасением, но пришли бы сюда, — возразила подруге Софья.

— Пожалуй, — сказал Александр. — Но разве так уж привлекательна участь Мельмота-Скитальца, связанного проклятием?

— Но если проклятие принято добровольно? Фауст, например… — тихо произнесла Софья.

— Да разве Фауст был счастлив? — спросил Александр.

— А разве он был проклят? — легкомысленно спросила Фабиана.

Молодые люди рассмеялись и еще немного прошлись по развалинам. Затем Фабиана заявила:

— Все! Basta! Я устала. И я иду к коляске. Поторопитесь!

— Конечно, дорогая… — ответила ей Софья.

Фабиана довольно быстрым шагом, сопровождаемая одним из охранников, направилась к экипажу и вскоре ее уже не было видно. Софья молча стояла, опершись на руку Александра. Бог знает, что за думы кружились в ее голове. Он смотрел на нее, думая, что, быть может, она нарочно захотела побыть эти несколько минут с ним наедине. Эта мысль была ему приятна и согревала сердце, мучившееся сомнениями и тревогой. Александр ничего не замечал вокруг. Не увидел он, как в темноте в развалинах скользнула одна тень, за нею другая…

— Прошу прощения, синьор! — вдруг услышал он. — Не слишком ли позднее время вы избрали для прогулки?

— Для прогулки с дамой? — раздался тут и второй голос.

Софья вздрогнула и прижалась к спутнику, крепко ухватив его за руку. Разбойники!

— Полно, Софья Николаевна, успокойтесь, — шепнул ей Тургенев. — Мы тут не одни, да и это никакие не разбойники, а обычные городские разгильдяи.

Перед молодыми людьми вырисовались две темные фигуры, принадлежавшие двум хорошо одетым мужчинам крепкого сложения. Они подошли довольно близко и продолжили громко переговариваться, Тургенев и его спутница их хорошо слышали.

— Да и дама ли это? — произнес первый голос. — Смотри, как она вцепилась в своего дружка?

— Да, ты прав приятель… — ответил другой. — Станет ли порядочная женщина гулять по ночам?

— Не стоит развивать эту мысль дальше, — ответил Тургенев. — И не лучше ли вам, господа, убраться подобру-поздорову?

— Что? Убраться?! — возмутился второй. — Ты слышишь, Джузеппе, нам предлагают убраться! Как два дворянина могут ответить на подобное оскорбление, приятель?

— Так я имею дело с дворянами? — спросил Александр. — Какая честь для меня.

— А ты сам дворянин? Стоит ли пачкать о тебя наши шпаги? — злобно произнес первый.

— А вы проверьте, стоит ли? Если не боитесь… — усмехнулся Тургенев и сверкнул в воздухе своей шпагой.

Собираясь на ночную прогулку, он счел нужным прихватить оружие. Тургенев никак не ожидал нападения, но для успокоения дам вооружился. И, как видно, не зря.

Софья тихо ахнула. Александр отстранил ее за спину, сказав:

— Держитесь в стороне, Софья Николаевна, если что — кричите громче. И, Бога ради, будьте осторожны. Смотрите, чтобы один из них не добрался до вас, пока я дерусь с другим.

— Но где же наши спутники? — шепнула испуганная девушка.

Кто бы мог подумать, что все так обернется? Вот и наказание за безрассудство! Всегда, всегда она была так осторожна и… Стоило лишь один раз отступить от обычного поведения, как вдруг такое! Почувствовав ее страх и смятение, Александр повернул к ней голову:

— Не бойтесь! Может быть, это все к лучшему!

Воспользовавшись его, как им показалось, невниманием, оба негодяя напали на Александра одновременно.

— Выпад достойный дворян! — выкрикнул Александр.

И, ни мало не растерявшись, ответил сначала обороной, а затем и решительным ударом.

К лучшему! Боже! Что он имел в виду? Соня затаилась, внимательно следя за происходящим. Один за одним отраженные удары, звон клинков, превосходная оборона… Тургенев умел держать их обоих на расстоянии! Даже Софья, ничего не понимавшая в военном деле и впервые наблюдавшая бой, видела мастерство и легкость, даже некоторую удаль, с которыми бился ее спутник, и неумелые выпады противников. Через несколько минут один из бандитов уже лежал на земле, пронзенный насквозь. Был ли он убит? Должно, так… Как Соне было страшно! Тут, рядом со своим дружком, пал и второй. Весь поединок занял не более пяти минут. Соне же показалось, что прошла целая вечность. Мужчины дрались молча, если не считать их первой пикировки. Шум клинков не был слышен вдалеке, поэтому к ним никто не пришел на помощь. Но помощь и не понадобилась. Александр молча стоял над поверженными телами и вглядывался в лицо одного из бандитов очень пристально.

Ему показалось, что он где-то видел это лицо. Неужели?.. Лицо разбойника напомнило ему московские гостиные, Лидию и графа да Понте, с которым сбежала его жена. Но это, без сомнения, не мог быть тот человек! «Джузеппе» — так, кажется, называл один второго. Но мало ли Джузеппе в Италии? Нет, это определенно совсем другой человек…

— Александр… — донеслось до него.

Он вздрогнул. Софья, не пропустившая ничего из развернувшейся перед ней баталии, бледная, с каким-то странным выражением лица, стояла поодаль на каких-то камнях и смотрела на него.

Она была поражена. Но вовсе не тем, что случилось только что. А тем, что перед ней вдруг открылся другой мужчина. Она и не подозревала, что тот спокойный и мягкий человек, который все это время был рядом с ней, только что хладнокровно, решительно и умело отразил нападение двух бандитов, по виду значительно, как ей показалось, превосходивших его в силе. И теперь в его глазах, в выражении его лица, когда он посмотрел на нее, было что-то ей совсем незнакомое…

Должно быть, именно таким он был на военной службе, о которой как-то рассказывал ей, таким он был на поле боя и потому, должно быть, вернулся цел и невредим, что был умелым солдатом, в чем она только что сама убедилась.

Происшествие это, верно, было к лучшему! Иначе она никогда не узнала бы его по-настоящему и всегда бы заблуждалась на счет мягкости Александра и, как ей порой казалось, его нерешительности.

Да, это был совсем другой человек! Блестящий военный, офицер, который достоин был всех своих наград, бесшабашный и яркий человек, великолепный фехтовальщик. Софья видела теперь, что под его спокойствием и безмятежностью скрыты и легкость, и шик, что так характерны были для блестящих молодых людей ее круга.

Александр, не поняв, конечно, ничего по ее лицу, подошел к девушке, отбросив шпагу в сторону.

— Не бойтесь, — сказал он. — Все кончено.

Соня не отводила от него ошеломленного взгляда. В ее голове все вертелись эти мысли, она изумлялась собственной слепоте и… И — восхищалась… Восхищалась его силой, отвагой, тем, что он стал для нее теперь таким защитником.

— Соня… — Александр протянул к ней руку.

Она сошла с камней вниз и оказалась в его объятиях. Он, упоенный боем, страстно прижал Софью к себе. И снова безумие овладело ими. Жаркие поцелуи, пылкие и нежные, сплотили их в единое существо. Он шептал какие-то слова, но она ничего не слышала. Ей только хотелось, чтобы этот миг никогда не заканчивался.

— Соня!.. Софья!.. Софья, где вы? Что с вами?..

— Ах! — Объятия распались сами собой.

Оба тяжело дышали, ее щеки раскраснелись, он был бледен.

— Софья! — это звала Фабиана. — Нет, что-то, несомненно, произошло!

К ним приближались новые тени. Это были Фабиана, кучер и еще несколько мужчин. Александр наклонился и. быстро поднял свою шпагу.

— Dio mio! Что это? — вскричала Фабиана. — О, разбойники! На вас напали!

Фабиана кинулась к Софье:

— Я говорила! Я же говорила! Я так и знала! — причитала она. — Но каков же Александр Андреевич! — в голосе ее одновременно слышались и испуг, и восхищение.

— Синьор, неужели вы справились с обоими? — почтительно воскликнул один из их спутников. — Для чего же вам нужна была охрана?

— Rer Вассо! Я вижу перед собою настоящего воина! — вскричал другой.

Софья ни жива ни мертва склонилась к плечу Фабианы. Не схватка, но произошедшее только что между нею и Александром лишило ее сил.

— Бедняжка, как ты испугалась! — Фабиана повела подругу к экипажу и тут же велела ехать домой. — Тебе нужен успокаивающий напиток!

— Нет, нет… — шепнула Софья. — Я совсем не волнуюсь. Я очень устала…

— Это от страха. Такое бывает, — важно заявила Фабиана.

Вопреки ожиданию, Соня заснула не сразу. Она едва убедила Фабиану оставить ее одну в постели и отправиться отдыхать, а сама принялась думать… Ее бросило в жар, когда представила она себя вновь в объятиях Александра. Соня села на кровати, потому что не могла лежать! Она прижала руки к щекам — щеки пылали. Александр вновь был перед ее внутренним взором, как живой, будто она была опять на тех развалинах. Соня совсем не заметила, куда он отправился, так быстро Фабиана увлекла ее за собой. Что же он делал теперь? Думал ли о ней? Думал, конечно, так же, как и она о нем!

Какой он был… Она опять подумала, что у нее только теперь открылись глаза. И сейчас она была безумно влюблена! Никогда раньше не чувствовала она ничего подобного!

Да, Соня была влюблена. Что же теперь делать? Он не сможет, никогда не сможет принадлежать ей, но тем более страстными были ее чувства, тем более сильным было желание быть рядом с ним…

Италия. Рим — Флоренция, 1819 год

«Друг мой! Сожалею, что по столь печальному случаю пишу тебе. Тебе, полагаю, известно, что матушка моя в ближайшей дружбе с посланником нашим и его супругой. Оттого все происшествия с нашими соотечественниками во Флоренции тут же становятся известны матушке. Зная, что мы с тобой старые приятели, она поручила мне сообщить тебе эту весть, ведь кому-то надобно было это сделать. Она полагает, что от приятеля сие услышать будет тебе легче, хотя я так не думаю. Подобные вести, от кого ни услышь, все менее печальными не становятся. Дело касается до твоей жены Лидии Ивановны. Она умерла третьего дня здесь, во Флоренции. История весьма трагическая и непонятная. Хотя ходили разные слухи, но доподлинно, разумеется, никому ничего неизвестно. Я должен также передать тебе и все подробности ее кончины. Тело ее было найдено в Арно[16] в тот же самый день, в который она бросилась в нее с моста. Да, Лидия Ивановна покончила с собой. Тому были и свидетели, среди которых был и один сотрудник нашей миссии. Он видел, как с Понте Веккио[17] бросилась женщина. Тут же ее поспешили спасать, но, увы, уже было поздно. Она была мертва. Как сообщил доктор, она разбилась при падении. При ней нашли записку, в которой сообщалось ее имя и по которой тут же сообразили послать человека с известием в нашу миссию. Здесь все прояснилось окончательно. Хотя она и самоубийца, но похоронить ее позволили вполне по-христиански. Похорон не откладывали, посему теперь уже не торопись. Я, зная что ты нынче тоже в Италии, тут же об этом сообщил нашему посланнику. Далее ты уже все знаешь… Теперь тебе, верно, надобно сюда приехать для различных формальностей. Прощай же.

Матвей Бутурлин».

— Да что же это?.. Что за новость?.. — Тургенев опешил, прочитав письмо.

Никак он не ожидал подобного известия. Он искал Лидию и нашел ее. Но вовсе не в том положении, в каком ожидал. Бедная! Она покончила с собой… Но какова же сделалась ее жизнь, ежели она решилась на подобный поступок? Лидия, которая была так беспечна, так уверена в себе, вдруг пошла на такой шаг! Бедняжка, бедняжка…

— Надо ехать, и немедля!

В один день он уладил все дела, расплатился по счетам и, главное, простился со своими спутницами. С Соней…

Александр в нескольких словах и довольно сдержанно сообщил ей известие, столь неожиданно полученное им. Она помолчала, а после, протянув руку, сказала ему:

— Вам надобно ехать немедля.

— Да. Все уже готово, и я только зашел проститься с вами… — Он не знал, что еще сказать.

Сказать еще раз о своей любви? В такой момент? При таких обстоятельствах? Это было бы дурно. Настолько дурно, что Софья не простила бы его никогда. Да и он себе подобного бы не простил. Обещать новую встречу? Но как? Какими словами? Все, что бы он ни сказал теперь, было бы некрасиво и почти было бы подлостью.

— Прощайте же, — произнес он.

— Прощайте, — прошептала Соня.

Они только глядели друг на друга, не прибавляя более ничего. Быть может, перед каждым проносились видения того, что уже свершилось меж ними. Но произнесть вслух то, что, быть может, передумывалось теперь в головах тысячекратно, было невозможно. Тургенев лишь молча поклонился и вышел.

— Все закончилось, — прошептала Софья. — И более не повторится.

Она подумала, что свидеться им вряд ли доведется. А если это и не так, то… Прежнего уже не будет…

В русском посольстве во Флоренции Тургенев сразу же встретил Матвея Бутурлина. Бутурлин вызвался указать Александру местонахождение кладбища, на котором хоронили всех иностранцев и где теперь лежала Лидия. Простой камень с единственной надписью, с указанием имени и даты смерти.

— Бедная Лидия, — в который раз произнес Александр. — Бедная, бедная… Разве это то, к чему ты стремилась?

Бутурлин, который сопровождал Тургенева, хотя и намеревался до этого молчать, но все же не сдержался:

— Тут ходило много слухов о твоей жене. Разве она не сама виновата?

— Разве не оба мы виноваты? — ответил ему Тургенев. — Ежели меж супругами что неладно, спрос с обоих.

— Да полно! Где ты набрался этакой премудрости? Да и кто нынче так рассуждает?

— Тетка моя отправила меня вслед за женою, чтобы я нашел ее и огородил от неприятностей. Что я теперь ей скажу?

— Позволь, ты взрослый человек. Какой тебе может быть отчет перед твоей теткой? — Бутурлин был чрезвычайно изумлен.

— Отчет тут требуется не перед теткой, а перед самим собой. И пренеприятный!

— Не вини себя, дружище. Что теперь этим поправишь?

— Ничего. И это самое печальное, — ответил Александр. — Бедняжка Лидия, — повторил он снова. — Но что же случилось? Что в конечном итоге ее толкнуло на этот шаг? Я понимаю, видимо, ее бросил этот негодяй, но она могла вернуться! Я бы никогда не оттолкнул ее! Она не могла этого не знать…

— Я думал не говорить тебе, но… — Бутурлин замялся.

— Что еще?

— Доктор, тот, что делал осмотр тела, сообщил, что Лидия Ивановна была в положении. Наверное, это ее… Как сказать… Все-таки дитя от любовника… Как бы ты, как бы общество все это восприняло?

— Какие только истории не происходили! Кто только не грешил! И как все умело прикрывалось, как скоро забывалось! Стоило ли кончать с собой? Дурочка! Что за важность!

— Позволь, как ты странно рассуждаешь! — воскликнул Бутурлин. — Да это бы свет не простил! Твоя же тетушка, о которой ты поминал, никогда не приняла бы Лидию Ивановну в своем доме после подобной выходки! Да и ты! Чужой ребенок! А если бы родился мальчик? Наследник Тургеневых — сын итальянского авантюриста!

— Ты и прав, и не прав, Матвей… И в чем ты прав — объяснять не надобно. Но вот в чем ты не прав… Я не могу хорошенько объяснить, но жизнь… Можно тут сказать, что жизнь всего дороже, что самоубийство — грех, и это всем известно и справедливо. Но… — Александр повернулся к приятелю и решительно добавил: — Умел кататься, умей и саночки возить! Хуже нет, чем перед лицом предполагаемого позора, перед сознанием этакой ложной чести наложить на себя руки и предоставить другим страдать и разбирать дело за тебя!

— Быть может, ты и прав, но я знаю множество людей, которые не разделяют подобных убеждений. Иные предпочтут пустить пулю в лоб, но не допустить себя до бесчестия и общественного презрения. Остракизм — вещь тяжелая. Не каждому под силу перенести его с достоинством. Особенно — женщине. Да и мужчине… Сколько дуэлей, сколько самоубийств произошло из-за…

— Из-за карточных долгов, — продолжил Тургенев, — растрат и прочего… Не лучше бы было не растрачивать?

— Ну-у… Да как же не согрешить? Как удержаться? Ты богат, тебе не понять. А иной, в порыве страсти, перед женщиной или в игре забудется, отдаст все последнее, да и казенное прихватит… Долг чести, знаешь ли…

— Хороша же честь! — заметил Александр.

— Да уж, как у всех, — ответил Матвей. — Как у всех, как в обществе принято…

— Да уж, общества не переспорить. Но Лидия…

Да что тут еще добавишь? Она мертва, дела не поправить. Ежели бы ему удалось встретить ее, поговорить… Он бы сказал, что готов принять ее, закрыть на все глаза, взять на себя ее прегрешения… А Софья? Ее образ, ее имя неожиданно ворвались в его мысли. Он совсем забыл о ней, о Софье! Что бы было с нею в таком случае? И что бы было с ним? Несколько дней назад он не мыслил себе уже жизни без Софьи, а теперь готов расстаться с ней. Пожертвовать ее счастьем, да и своим, ради чужой, преступной женщины, по какому-то недоразумению считавшейся его женой! Выходит, он не прав? Он лгал Соне? Нет, он любил ее! Стало быть, Лидия оказала ему услугу, таким жестоким образом расправившись с собой? У него даже закружилась голова.

— Пойдем отсюда! — резко сказал он Бутурлину.

Они вышли с кладбища и направились к дому Матвея, в котором временно остановился Александр.

— Я как можно скорее хочу вернуться в Россию. Как можно скорее! — произнес Тургенев.

— Отчего такая спешка?

— Не желаю ни секунды долее оставаться в Италии. Тем более в этом городе.

Бутурлин помолчал.

— Думаю, что с этим не будет проволочек. Но до возвращения домой предстоит долгий путь. Не стоит ли задержаться и прийти в себя? Ты расстроен… Вдруг сделаешься дорогой нездоров? А тут, все же среди своих…

— Веришь ли, — с жаром произнес Тургенев. — Ни секунды не задержался бы здесь, если бы мог! Еще три дня назад эта страна казалась мне совершенством и милее прочих, теперь же я ненавижу Италию!

Петербург, 1820 год

«Он бы не смог поступить иначе… И я бы не смогла принять иного поступка…»

Софья всю дорогу думала об одном и том же. Все их утомительное возвращение в Россию, в Петербург, которое заняло несколько недель. Фабиана, получив известие о болезни тетушки, ни минуты не желала более задерживаться в Италии. Она плакала, говоря, что более нет у нее близких людей на всем белом свете, а Соня утешала подругу, уверяя, что все сие есть просто обыкновенное недомогание, которое довольно скоро пройдет. Быть может, пройдет еще до того, как они вернутся в Россию.

— Уповаю на это! — сквозь слезы бормотала несчастная Фабиана, корившая себя за столь долгое отсутствие.

По их возвращении прошло уже несколько месяцев. Софья же все думала о том, что случилось с нею. Любовь… Разве можно так сразу забыть? Разве можно так просто изгнать из сердца воспоминания о счастливом времени? Да, она поистине была счастлива тогда. Особенно в Риме, когда любовь ее, пораженная открывшимися перед ней силой и мужеством, возгорелась с необычайной силой. Кроме всех тех милых и приятных качеств, кроме той деликатности, что так свойственна была ему — Александру, — увидела она перед собой блестящего воина, смелого и бесстрашного человека. Он еще прекраснее был теперь в ее мечтах. Никогда не позабудет она его. Они разлучены, быть может, навеки… Такова их судьба, но никогда она не предаст их любовь… Да что говорить, когда любовь жива и трепещет своими крыльями в ее сердце! Да, Александр Андреевич («Нет, просто Александр», — шептала она, краснея) был теперь свободен, но разве могла она думать о том, что они соединятся? Нет! После того трагического конца, в котором он, несомненно, винил себя и отчасти ее, вряд ли они смогут быть вместе. Если бы не их недозволенное чувство, как знать, он бы мог успеть спасти жизнь своей жене и… И не было бы на них этой вины, этой печали…

Софья жила снова в доме матери. Отношение Любови Матвеевны мало к ней переменилось. После двух-трех историй, которые госпожа Загорская потребовала ей поведать, говорить им стало совершенно не о чем. Более того, путешествие старшей дочери казалось Любови Матвеевне чем-то самим собой разумеющимся и, в сущности, мало интересным. То ли дело, жизнь Юлии! Гордость матери за княгиню Пронскую не знала пределов. Блеск в обществе, толки и пересуды относительно ее нарядов, ее экипажей, балов, ею устраиваемых, флирта и похождений князя Павла — вот в чем был смысл и суть жизни госпожи Загорской! Вот — предмет гордости обеих дам, старшей и младшей. Что какая-то Италия? Что путешествия, люди и интересы, не касаемые их персоны и внимания света? Пустое!..

К слову же еще придется сказать, что Юлия не простила сестру. Отношение ее к Софье было самое холодное. Она бы ни за что не приняла сестру в своем доме, ежели бы не приличия, которые должно было соблюдать. Не простил Софью и князь Павел. И то сказать: такое небрежение! Такое презрение! Теперь он обливал невестку холодом, цедил слова и не смотрел в ее сторону или, ежели смотрел, то большей частью с насмешкой, или упорно лорнировал ее, не говоря ни слова, специально чтобы вызвать смущение. Но Софья не смущалась. Ей эти насмешки были нипочем. Она просто не замечала их, вот и все, как не замечают ненужную вещь или мелкую букашку, не имеющую отношения к твоей жизни. Павел желал бы еще и мести, но что придумать? Тут он был бессилен. Ни одной дельной мысли не образовалось в его голове на этот счет. Месть — занятие для людей изобретательных. Он же, кроме чего-нибудь совсем уж недозволенного, вроде распускания дурных слухов, больше ничего выдумать не мог. Однако же порочить имя молодой родственницы было ему не с руки. И он молчал и ничего не предпринимал.

Софья же, попав в водоворот балов, праздников и былых обыкновений, была грустна, ничем не сменялась се задумчивость, но этого почти никто не замечал. И никто не старался выведать причину ее грусти и развеять ее. Быть может, ей помогла бы Фабиана, но теперь, когда та была вынуждена жить у хворавшей тетки, девушки были разлучены и помощи или хотя бы дружеской беседы ждать было не от кого. Как бы помогли Софье теперь общие воспоминания, беседа о приятных впечатлениях, пережитых в путешествии, и не очень приятных моментах. Но!.. Оставалось только надеяться, что скоро баронесса поправится и вот уж тогда изменится печальное и одинокое Софьино положение.

— «Бесценный друг мой!..» Так! Что же это такое? — князь Павел, весьма заинтригованный началом, заперся у себя в кабинете и продолжил чтение.

Это было письмо, то самое письмо, которое в таких сомнениях и с таким трудом писано было в Москве Александром Андреевичем Тургеневым. Адресовалось оно Соне, но Павел, пользуясь своим правом полноправного хозяина не только в своем доме, но и в доме тещи, увидев имя адресата не удержался и вскрыл послание.

«Бесценный друг мой, — говорилось в письме. — Долго не решался я писать, но чувства мои к вам, которые так неожиданно и ярко расцвели в чужой стране, ничуть не изменились здесь, под нашим умеренным и рассудочным солнцем. Обстоятельства, разлучившие нас, были трагичны, но они прошли, как проходит и все прочее. Вы, быть может, обиделись на меня, обиделись на мое молчание, на то, что я не вернулся в Рим, что не писал вам тогда же из Флоренции… Но поймите меня и простите! Состояние мое было таково, что я в тот момент простился бы, не задумываясь, с жизнью, ибо считал себя виновным в гибели человека, жизнь которого была доверена мне полностью. И еще, меня терзало чувство вины… Я любил и люблю вас теперь. Милая привычка быть рядом с вами, невозможность расстаться тогда с моим прелестным собеседником — я винил себя во всем и полагал, что не имею права на счастье. Я думал даже, что погубил и вас, но… Но если я не заблуждался, если чувства наши, как мне казалось, как я знал когда-то, были взаимны, то нам нельзя разлучаться! Если вы любите, если вы можете простить меня… Я молю об этом Небо, как о величайшей милости! Милое, великодушное, небесное создание, ответьте же „да“ или „нет“ и разом прекратите все мои сомнения и мучения! Знайте, что в ваших силах сделать меня счастливым. Таким счастливым, каким никогда не приходилось мне бывать в этой жизни. Если же вы скажете „нет“, то я никогда не упрекну вас и никогда не потребую от вас свидания и другого ответа. Помните, одно краткое ваше слово, всего одно, без подписи, без объяснений…

Всегда ваш Н. Т.».

— Да нет! Это же черт знает что такое! — Павел был раздосадован, возмущен, унижен!

Ему — ему! — предпочли другого! И так явно, так просто! И этот другой осмеливался писать к ней!

— Такая компрометация! — воскликнул он, впервые, быть может, оскорбив тишину своего кабинета. — Сестра моей жены имеет переписку с… Да черт знает с кем! Да он еще кого-то погубил! Чью-то жизнь, доверенную ему! Разбойник, злодей! Дозволить Софье прочесть это ни в коем случае нельзя. Честь, дворянская честь, сознание приличия и чувство долга перед собственной семьей не позволят мне отдать ей это пошлое, глупое, преступное письмо!

Но надо же еще и сделать что-то! Что-то, что навсегда отвратит этого нечестивца писать к Софье. Но что? Ах! Да ведь надо же просто послать письмо, письмо только с одним кратким «нет», и все навек будет кончено! Исчезнет всякая возможность счастья для Софьи, для женщины, так решительно отвергшей его — Павла!

Тут же князь сел за стол, взял бумагу и начертал на ней решительное «нет». Письмо было запечатано и отправлено адресату без малейших колебаний и сомнений. И все было бы так, как и задумал Павел, но…

Но слава нашим ямщикам, нашим почтовым каретам, нашим быстрым дорогам и веселым почтовым рожкам! Как легко теряется корреспонденция в пучине бездорожья, снегов и вод безбрежных русских! Или на то была воля Провидения? Перст судьбы? И суждено двум любящим сердцам было быть вместе? Как бы то ни было, письмо Павла, с этим кратким «нет» без подписи и объяснений, затерялось, пропало, не дошло до адресата!

Между тем в Москве, Александр Андреевич, с ума сходивший от ожидания, решил, что две недели срок более чем достаточный для того, чтоб получить его письмо и начертать краткий на него ответ. Если он ничего не получил до сих пор, то, видно, корреспонденция затерялась. К тому же… Он вдруг решил, что Софья не сможет отказать ему. Ведь она любит! И это стало совершенно ясно тогда, в Риме! Чтобы ни случилось, какие бы сомнения ни терзали его, нынче надобно ехать в Петербург. Ехать, и там, встретившись с нею, говорить лицом к лицу. Объясниться, сказать вновь «люблю» и, как знать, может быть, уже вернуться домой счастливым мужем!

Не медля ни минуты лишней, Тургенев собрался и в четыре дня домчался до столицы.

— А, вот ты и в столице! А ведь клялся, что никогда тебя здесь не будет!

— Обстоятельства, жизненные обстоятельства… Жизненно важные обстоятельства…

Тургенев остановился в холостяцком доме приятеля своего Бутурлина. Тот уже месяц как приехал из Италии приводить в порядок дела.

— Я завтра думаю ехать в деревню, а ты живи тут хозяином, дружище! Я бы и сам рад остаться, но вор-управляющий совсем от рук отбился. Ты же знаешь, как матушка моя всегда рассуждала: воруй, но знай меру. А когда совсем уж без стеснения… Да на что прикажешь нам в Италии проживать?

Александр рассмеялся:

— Верно! Тут нужен глаз да глаз.

— Ну, да ты хозяин справный, как мне известно… Что тебя все-таки привело в Петербург? — Матвей не скрывал своего любопытства.

— Я думаю жениться, — ответил Тургенев.

— Как? Опять? — ужаснулся Бутурлин. — А тебе не страшно?

— Брось! Тут обстоятельства совсем иные… Я влюблен, и влюблен страстно…

— А она, позволь спросить?

— Надеюсь… — ответил Александр. — Для того и приехал, чтоб узнать. И если суждено, если она любит, то… Быть нам вместе, и точка!

— Браво! Какой решительный настрой… Что ж, будь счастлив, коли так, дай Бог тебе удачи.

— Да, без удачи в таком деле мне не обойтись…

— Да что за дом? Ты туда вхож? — спросил Матвей.

— Нет, я их почти не знаю. Загорские, ты слышал о таких?

— Конечно, слышал. Младшая из дочерей замужем за князем Пронским. И старшая — Софья Николаевна — живет при матери. Они балов не устраивают, состояние не то. Нынче, знаю, приглашены к фон Закк. Баронесса едва выздоровела и уже дает праздник. Принимать будет сама, ее супруг и ее племянница, графиня Фабиана ди Тьеполо.

— Так я с ней знаком!

— Тем лучше, — сказал Бутурлин. — Я буду нынче там с визитом и скажу о тебе. Будь уверен, что приглашение тебе пришлют.

Так и случилось. Фабиана с радостью послала с Бутурлиным приглашение для Тургенева. Ей хотелось увидеть своего «итальянского» знакомца, как она сказала тетке.

Едва войдя в залу он увидел ее. Прекрасная, как и всегда, но печальная, она сидела подле какой-то дамы. Должно быть, подле матери. Он бы тут же бросился к ней, но… Необходимо было действовать расчетливо. Тургенев направился к хозяйкам и через минуту уже раскланивался с Фабианой. Та, взяв его под руку, прошла с ним круг или два по залу, расспрашивая о том о сем и радуясь встрече.

— Мы уж думали, что вы пропали навсегда, — заметила наконец Фабиана.

— «Мы»? Вы сказали — «мы»? Смею ли я надеяться, что и Софья Николаевна думала обо мне?

— Боюсь, что да, — ответила графиня.

— Отчего боитесь?

— Но вы же исчезли. И не было и надежды, что вы вернетесь и мы вновь встретимся с вами.

— Разве у вас были какие-то опасения относительно меня и… и Софьи Николаевны? — нерешительно спросил он.

— Да, были, — твердо ответила Фабиана, остановившись и посмотрев прямо ему в глаза. — И теперь, господин Тургенев, я спрашиваю вас: что вы намерены делать? Для чего приехали?

— Намерение у меня одно, сударыня. Я влюблен… И я хочу быть вместе с предметом моей любви. Я приехал объясниться с Софьей Николаевной и просить ее руки. Помогите мне! — Он с мольбой посмотрел на Фабиану.

Та улыбнулась:

— Я рада. И я, конечно, помогу вам. Смотрите, видите ее?

— Да. С кем она?

— Это ее мать, сестра и муж сестры — князь Пронский.

Александр посмотрел и увидел молодого человека со скучающим, но вместе с тем настороженным лицом, не сводившего с Софьи глаз, и надутую его жену, шептавшуюся с матерью. Софья по-прежнему сидела совершенно молча и безучастно глядела по сторонам.

— Однако как он смотрит на нее, — пробормотал Тургенев.

— Еще бы, — заметила Фабиана. — Князь преследует ее. Насколько мне известно, она уехала со мной в Италию именно из-за этого.

— Мерзавец…

— Тише! Теперь котильон. Постойте, мы вырвем ее из семейного окружения!

Фабиана решительно взяла Тургенева под руку и спросила:

— Вы, кажется, пришли с приятелем?

— Да, верно.

— Где он?

Александр указал на Бутурлина. Фабиана подошла к нему и сказала:

— Вы обязаны помочь вашему другу, господин Бутурлин. Вы не откажетесь?

— Ни в коей мере, — усмехнулся Матвей. — Что мне делать?

— Танцевать! — воскликнула Фабиана. — Вашу руку? — Она протянула свою ручку Бутурлину. — И мы проверим, — графиня лукаво посмотрела на Тургенева, — кого она изберет…

В ту же минуту, опираясь на руки уже двух кавалеров, Фабиана подошла к Софье. Девушка подняла глаза, улыбнулась Фабиане и тут… Она вздрогнула и побледнела, увидев его. Все это не укрылось от взгляда князя Павла. Но что бы он мог сделать? Как мог помешать?

«Теперь станет ясно, — подумал Александр, — хочет ли она видеть меня или нет…»

Фабиана улыбнулась и сказала:

— Рим или Петербург?[18]

Софья лишь одно мгновение промедлила, а затем ответила:

— Рим…

Тут же Софья с Тургеневым, а Фабиана об руку с Бутурлиным ринулись в котильон.

Они ни слова не сказали друг другу. Но стоило им только взглянуть друг другу в глаза, как все тотчас было ясно.

Фабиана, которая желала покровительствовать столь нежному чувству, подошла к ним, прервав танец, и заметила, что среди прочих красот дома имеется и оранжерея. Втроем они направились осмотреть это прибежище лета, но графиня почти тут же исчезла, оставив их одних.

И вновь Софья опиралась на его руку, как и прежде. Но чувство его теперь было во много раз сильнее. Александр остановился и, посмотрев на ее лицо, сказал:

— Я задам вам лишь один только вопрос: станете ли вы моей женой, дорогая?

Соня подняла голову и, посмотрев в его глаза, ответила:

— Да…

— Если бы вы только знали, как я люблю вас… — прошептал Александр, склонившись к ее руке.

Соня улыбнулась и другой рукой провела по его волосам.

— Как я счастлива… Как я долго этого ждала…

Ее глаза блистали перед ним в полумраке оранжереи. Он не удержался и обнял ее, как и тогда, в Италии.

— Сюда войдет кто-нибудь, — шепнула она.

— Пускай… Вы теперь моя невеста, и я увезу вас отсюда… И пусть все сплетничают, как и о чем им будет угодно…

Эпилог

Помолвка была короткой. Ровно месяц преодолевали они недовольство ее матушки, капризы Юлии и козни Павла. И, наконец, оба были счастливы. Не без помощи доброй Фабианы, всей душой сочувствовавшей их счастью и желавшей приблизить его как можно скорее. Через месяц покинули они столицу и уехали в Москву, в дом Александра. А затем отправились жить в деревню. Оба не хотели жить в свете, не искали в нем побед и удовольствий. Не хотели они рисковать своим счастьем, выставляя его на всеобщее обозрение. И никогда не было у них повода сердиться друг на друга или упрекать друг друга в том, что решение это было неверным.

У них было все, что нужно для счастья: любовь, дом, состояние, семья и — подлинное желание быть вместе и видеть один другого счастливым и довольным.

Когда две схожие натуры встречаются и любят друг друга, то счастье их может быть вполне полным. Особенно если два решительных и твердых характера умеют по отношению друг к другу быть мягкими и истинно любящими существами.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

То есть на своих лошадях, а не на почтовых, от этого путешествие было более протяженным по времени. (Прим. авт.).

2

Хлопкового.

3

Широкое, свободное по покрою платье.

4

Шаль.

5

Светло-желтый оттенок.

6

Вздором.

7

Компаньонка — до революции в дворянских семьях: женщина, живущая при хозяйке для ее развлечения, сопровождения на прогулках, в поездках. (Прим. ред.)

8

Помни о смерти (лат.).

9

Смерть (итал.).

10

Палладио Андреа (1508–1580) — итальянский архитектор, представитель позднего Возрождения. (Прим. ред.).

11

Данте Алигьери. Божественная комедия.

12

Белый гигант (итал.).

13

Кукольник Нестор Васильевич (1809–1868) — русский писатель и поэт.

14

«И я упал, как падает мертвец» (итал.). Цитата из «Божественной комедии» Данте Алигьери.

15

Опера Дж. Россини, итальянского композитора.

16

Река во Флоренции.

17

Древнейший мост Флоренции над рекой Арно.

18

Согласно условиям котильона, к даме (или кавалеру) подводили двух потенциальных партнеров и на каждого загадывали свое слово. Это могло быть название цветка, танца, любой вещи — чего угодно. Тот, чье слово угадывала дама и шел с ней танцевать. Как правило, слово загадывалось со смыслом, чтобы можно было выбрать желаемого партнера.

Content

Наталия Вронская
Превратности любви

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Эпилог

Примечания