Наталия Вронская

Призраки прошлого

ПРОЛОГ

Летом 1816 года в родовое свое поместье вернулся полковник Алексей Иванович Долентовский. Вернулся не один, а с женой. Приехал он скромно, не велел праздновать его возвращения крестьянскою сходкой, не хотел, чтоб били в колокола и служили молебен. Просто однажды простая на вид карета, запряженная четверней, проехала чрез зеленеющее поле, затем по аллее старого парка, после въехала в распахнутые кованые ворота и остановилась у парадного крыльца. Из кареты вышел сам хозяин, улыбаясь и счастливо оглядываясь окрест себя. Затем он повернулся к выглянувшей из кареты молодой женщине и подал ей руку, со всей возможной заботливостью помогая ей сойти.

Тут же, откуда ни возьмись, набежали дворовые, запричитали, закрестились, кое-кто по старой памяти пал на колени, и в воздухе поплыло многоголосое приветствие:

— Барин вернулись!..

— Барыня приехали!..

Долентовский с улыбкой приветствовал людей, а со старой нянею, которая с крыльца, плача, крестила былого своего питомца, особенно нежно расцеловался.

Тут же в доме и в кухне поднялась суета: стали топить печи, ставить самовар, расчехлять мебель, открывать окна. Дом начал приобретать такой вид, который не имел с той поры, как нынешний его хозяин покинул родные стены в 1805 году, вступив на поприще военной службы…

Было Алексею Ивановичу в те года восемнадцать лет, он только что окончил курс в университете, хотел жениться и служить в статской службе. Но претворить в жизнь свое намерение ему не удалось. В тот год один за другим умерли его родители, пав жертвой простуды. Невеста Алексея вдруг отказала ему, простому помещику, и вышла за титулованную особу, которую встретила в Петербурге (позже он узнал, что его бывшая возлюбленная сделалась графиней и скончалась на втором году брака при рождении наследника).

А затем началась война, и Алексей, видя свой долг в спасении Отчизны и желая вместе с тем забыть собственные невзгоды, вступил в N-ский уланский полк. Не изменяя своему месту, за десять лет примерной службы вырос до чина полковника.

Участвовал он во многих баталиях, но судьба его хранила. И даже при Бородине, в той страшной битве, в которой полегло немало славных и храбрых сыновей русских, не был он ранен. Но все это не радовало молодого человека, а скорее напротив. Ведь поначалу он бесшабашной удалью своей искал смерти, а заслужил ордена да чины. А после, когда многие его товарищи стонали от полученных в бою ран, какое-то чувство вины не оставляло Алексея за то, что не был он даже ранен и не мог испытать тех же страданий. Товарищи по полку говорили: «Алексей у нас заговоренный».

Таким вот манером дошел Долентовский до Парижа уже бравым и заслуженным полковником, а на груди его блистал, помимо прочих орденов, Святой Георгий, который заслужил он еще в самом начале своей военной карьеры, за беспримерную храбрость.

Что же до характера, то человек он был спокойный и надежный. Товарищи в полку ставили его превыше всех, когда требовалось рассудить что-либо по справедливости, разрешить спор, либо растолковать дуэльное положение. И в мирной жизни, как и в бою, не было его надежнее. Никто не мог бы сказать, что он не чист на руку в карточной игре и никогда не водилось за ним скабрезных «дамских историй» о соблазнении девиц, попрании супружеских уз или бесчинств в домах терпимости.

То есть монахом он не был, но и бесчестных дел за ним не водилось. Было ли тут дело в его особой скрытности или сдержанности, в том, что не трубил он направо и налево о своих победах на амурной стезе, или же дело было в чем-нибудь другом, судить сложно…

А в полку, притом что ровен он оставался со всеми сослуживцами, был у него только один друг. Такой же счастливец, что и Алексей, ибо прошел он от 1805 до 1815 года живым и почти невредимым, и также не изменил своему полку, в который вступил в один месяц с Алексеем. Звали этого человека Николай Петрович Дымов. И Долентовского он ценил не просто как друга, а как спасителя собственной жизни, что было абсолютной правдой. И любил повторять, что, ежели не Алексей, то не было бы сейчас на свете его — Николая Дымова.

И вот оба товарища в 1815 году решили выйти в отставку. Алексей размышлял о том, что генералом ему теперь не сделаться, да и желания он такого вовсе не имел. Поместье его брошено на управляющего, родительский дом наверняка обветшал, а ведь в нем жили еще его прадед с прабабкой и их родители… В общем, обуяла его тоска по родным местам, в которых не был он добрый десяток лет. К тому же, как думал Алексей, не плохо бы ему все-таки жениться и обзавестись потомством, чтобы фамилия Долентовских в России не угасла вместе с ним.

И давно пора! Человек он еще молодой, ибо что такое двадцать восемь лет от роду? Это раньше ему казалось, что в такие-то года и жить незачем, а теперь, после всего того, что с ним приключилось, жизнь для него только начиналась.

1

1816 год

Николай Петрович Дымов, задушевный приятель Алексея, испытывал те же чувства.

— Навоевался я, — любил говаривать он вечерами, — пора и себе послужить, и своему семейству…

Был он на два года моложе Алексея, также хотел жениться и жить семейственно. Друзья одновременно подали в отставку и одновременно покинули полк. Дымов предложил заехать поначалу к нему в гости. Алексей отказывался, но друг так уговаривал его, а под конец пригрозил, что обидится, и полковник Долентовский поехал в Москву, в большой и богатый дымовский дом.

— Ты нисколь не пожалеешь, Алексей! — возбужденно говорил ему Дымов, когда они уже подъезжали к Москве. — Дом у нас огромный, каменный, потому и перестоял тот пожар, что был в двенадцатом году. А к тому же и сад есть… Ведь что Москва, как не деревня? Семейство у нас многочисленное, веселое и простое, ты не будешь чувствовать себя нежданным гостем, — твердо обещал молодой человек приятелю.

Тут стоит заметить, что семья Дымовых была семьей весьма примечательной. Дворяне они были почти новые, вышли в такое положение при Елизавете Петровне, в самом конце ее царствования, из богатейших купцов. Все поколения Дымовых исправно служили Москве и никогда не покидали ее. В 1812 году, когда Наполеон подошел к вратам древней столицы, глава семейства приказал жене, дочерям, малым сыновьям своим, племянницам и теткам, что населяли дом в изобилии, срочно покинуть город, а сам остался, нарядившись мужиком.

Уж как он жив остался, то Бог ведает, однако не только сам спасся, но и дом свой, стены родные удержал. Лишь только Наполеон двинулся прочь от сожженной Москвы, то вся многочисленная женская часть семейства Дымовых тут же вернулась под свою родную крышу, ибо супруга главы семейства — Гликерия Матвеевна — и дочери ее и прочие родственницы далеко уезжать и не подумали. В ближайшей же деревеньке, не боясь ничего, пережидали они пожар московский, готовые ринуться назад лишь только получат весть об оставлении города врагами.

Вернувшись, Дымовы в несколько месяцев, не щадя сил своих, подняли дом, насадили сад и стали жить, как прежде, помогая менее удачливым соседям и привечая у себя всех страждущих.

— Ты много говорил о своей семье, — улыбнулся Алексей, поглядывая на Николая, — только что-то я не упомню все о твоих сестрах и кузинах. Не повторишь ли?

Николай, почуяв усмешку в тоне приятеля, ответил:

— Зря ты иронизируешь. Вот увидишь всех их, и глаза у тебя разбегутся. Красивее моих сестер не сыщешь нигде, — гордо прибавил он.

— Так сколько их у тебя?

— Пятеро. Да шесть кузин к тому же.

— М-да… — протянул Алексей, представив, как тяжело приходится их отцу. — Выдать всех замуж — дело хлопотное.

— А ты женись на какой-нибудь, — усмехнулся в свою очередь Николай. — Облегчи нам жизнь, будь милостив!

— Перестань, — отмахнулся рукой Долентовский.

— А что? Заодно и породнимся…

— Я не прочь стать твоим родственником, но обещать тебе жениться на одной из твоих сестер никак не могу.

— А жаль, — задумчиво протянул Николай. — Впрочем, дело твое. Но ты об этом подумай, мой отец счастлив будет породниться с тобой.

— Отчего? Чем мое родство так может быть привлекательно? Человек я не знатный, хотя и не бедный. Но при дворе не бываю, с высокой родней не знаюсь…

— Дело ли нам до высокой родни? Главное то, что я писал ему о тебе, и, будь уверен, он самого лестного мнения о полковнике Долентовском.

При этих словах Алексей призадумался. В душу его тут же вкралось подозрение, что друг пригласил его к себе не случайно, а именно с целью познакомить с многочисленными родственницами.

— Да ты не бойся, — рассмеялся, угадав его мысли, Николай, — неволить никто не станет. А тебе, я думаю, приятно будет провести время в домашней обстановке, в обществе хорошеньких девиц. А то мы с тобой последний год приличного общества и не видали. Те дамы, что встречались в нашей походной жизни — это совершенно особая статья, согласись. Так чего же может быть лучше хорошего дома и воспитанных и милых домочадцев?

— Ты прав. Но гляди, — Алексей покачал головой, — я сбегу сразу же, как только почувствую, что на меня начали охоту.

— Да, совсем забыл тебе сказать: из пятерых моих сестер три уже замужем, а из шести кузин — четыре. Так что тебе остаются только четыре девицы. Да еще одна незамужняя тетушка, сестра папеньки.

— Вот как? У тебя еще и незамужняя тетушка имеется? Какая-нибудь благородная старушка?

— Да уж, вполне благородная, — прищурился Николай, — и милая старая дева — она тебя очарует. Я ее обожаю. Впрочем, у меня три незамужние тетушки, — ухмыльнулся он.

— Три? — притворно ужаснулся Алексей.

— Три, — кивнул головой Дымов. — И не забудь, что у меня еще три младших брата, почти совсем мальчишки, они будут восхищаться тобой все время, приготовься к этому.

Путешествие подошло к концу, и вот уже приятели подъехали к воротам Дымовского дома.

— Николенька! Николенька приехал! — с крыльца посыпалось все многочисленное семейство Дымовых.

— Сынок! — Гликерия Матвеевна кинулась к сыну, едва только тот ступил на землю.

Сестры и братья обступили Николая со всех сторон и что-то кричали, целуя его и обнимая. Тот смеялся в ответ, пытался всех разом обнять и поцеловать, обнимал маменьку, целуя ей руки… И вот на крыльце показался Петр Петрович Дымов — глава семейства.

При его появлении все расступились, но радостные возгласы и смех не думали утихать.

— Ну, где же Николай? — Петр Петрович, улыбаясь, смотрел на своего старшего сына, возмужавшего и совершенно не похожего на того мальчишку, которого они проводили из дому десять лет тому назад.

Николай двинулся навстречу отцу и через мгновение они уже обнимались и что-то радостно говорили, перебивая друг друга.

Алексей, молча наблюдавший эту сцену, в глубине души не мог не пожалеть о том, что ему такой встречи никто не устроит. Родители давно умерли, а более никого у него нет. И возвращению под отчий кров, за исключением, быть может, старой няни, никто не обрадуется с такой же силой.

Но тут общее веселье несколько поутихло, и все, наконец, обратили внимание на гостя.

— Позвольте вам представить: мой друг, полковник Алексей Иванович Долентовский, о котором я вам писал.

— Алексей Иванович! Какая радость! — это Гликерия Матвеевна уже раскрывала свои широкие объятия. — Всё, всё знаем… Вы нам как сын родной! И мы ваши должники вовек…

Без сомнения, Николай успел сообщить своей родне о том, что некогда Алексей спас ему жизнь. Этого Долентовский не ожидал, он вовсе не хотел благодарностей. Алексей кинул взгляд на смеющегося Николая, но тот сделал вид, что ничего не понимает. И в тот же миг на Алексея набросилась вся эта орава. Младшие Дымовы желали лично поприветствовать и поблагодарить своего гостя.

Петр Петрович с радостью и большим чувством жал руку Алексею и приглашал его жить в их доме столько, сколько тот только пожелает.

Затем друзей развели по комнатам, велели отдыхать и раньше обеда в гостиной не появляться.

2

1816 год

— Так, ну и мастер ты пошутить! — смеялся Алексей. — Сестры, кузины!..

Среди той оравы, что бросилась на него во дворе, он заметил только одну девочку лет пятнадцати, которую можно было, хотя и с большой натяжкой, считать заневестившейся. Все прочие — и того младше.

— А ведь испугался! — поддел его Николай. — Как мог ты подумать, что я заманиваю тебя в родительское гнездо для того, чтобы женить на какой-нибудь из своих любимых сестриц? И позволь напомнить, что сестры, достигшие брачного возраста, не пожелали тебя дожидаться и уже выскочили замуж.

— Вот беда! — Алексей с притворным вздохом развалился на кровати. — А какие кровати в доме твоей матушки мягкие… Давненько я на таких перинах не отдыхал.

— Да уж, маменька знает толк в домашнем хозяйстве. И, держу пари, она нас сейчас накормит так, что мы запросим пощады.

Алексей плохо слушал приятеля. Он отдыхал душой и телом. Как приятно было сознавать, что здесь — в этом доме — ему не надо было галантничать, вести ученые или приятные беседы и чувствовать себя как на параде. Милые девочки, которые встретили его с такой радостью, и славные младшие братья Николая, добрейшая матушка Гликерия Матвеевна и радушный и хлебосольный Петр Петрович, настоящая голова сего семейства… Что еще могло его успокоить и привести в доброе расположение духа?

Алексей уже познакомился и с другими жителями дома. Две незамужние тетушки, лет под пятьдесят каждой, были милы и добродушны так, как только это было возможно; а также вдовая сестра Гликерии Матвеевны, мать двух очаровательных девочек — кузин Николая, и другая вдовая сестра, только уже Петра Петровича, мать тех кузин, которые уже вышли замуж.

Родных сестер Николая звали Полина и Маша. Полине только что исполнилось пятнадцать, а Маше было тринадцать лет. Три старшие сестры их, как сообщили Долентовскому девочки, уже вышли замуж и жили, разумеется, отдельно.

Младшие братья в этом семействе были весьма решительные и ученые молодые люди. Старшему из них — Сергею — сравнялось шестнадцать, и он учился в университете, а Ивану и Петру — четырнадцать и тринадцать, причем Петр был Машиным близнецом.

— Обедать, обедать! — в комнату ворвался запыхавшийся голос Маши, а уже после показалась сама девочка.

Она приоткрыла дверь, но, увидев, что молодые люди разлеглись на перине, хихикнула и убежала.

— Вот бесенок… — со всей возможной любовью в голосе пробормотал Николай. — Надо идти, — толкнул он друга.

Молодые люди нехотя поднялись и, окончательно приведя себя в порядок, отправились вниз.

— А-а, вот и вы… — Гликерия Матвеевна, казалось, поджидала их с величайшим нетерпением. — Надеюсь, вы отдохнули? — озабоченно спросила она.

— Конечно, маменька, — Николай ласково поцеловал ее в щеку. — Отдохнули и ужасно проголодались.

— Ну что же, сейчас будем обедать… Да, Алексей Иванович, вы еще не познакомились с сестрой Петра Петровича. Ее ведь не было, когда вы приехали.

— Еще одна женщина? — шепнул Алексей приятелю, притворно закатив глаза.

— Да, — так же шепотом ответил тот. — Я ведь говорил о трех незамужних тетушках.

— Первые две мне весьма понравились, — пробормотал Долентовский себе под нос, вспоминая двух милых старушек.

— Погоди, может, тебе и эта понравится, — пихнул его в бок Николай.

— А, Катенька, вот и ты! — воскликнула Гликерия Матвеевна. — Поди сюда и познакомься наконец с нашим дорогим гостем, полковником Алексеем Ивановичем Долентовским.

Алексей обернулся на эти слова и… окончательно пропал.

3

1816 год

Ночью сон не шел к нему. Ну кто бы мог подумать! Он никак не мог забыть усмешку Николая, когда тот шепнул ему на ухо:

— Ну что, она не хуже других моих незамужних тетушек? Она понравилась тебе? Признаться, я бы и сам в нее влюбился, не будь Катенька сестрой моего батюшки.

Катенька… Господи!

Алексей вскочил и принялся расхаживать по комнате. Он влюбился! Влюбился, как мальчишка, как последний болван! Сестра старшего Дымова… Как такое возможно? Ей двадцать два года, то есть она младше своего брата на тридцать лет, без малого, и она не замужем.

Как объяснили Алексею, Катенька была единственной дочерью Петра Евграфовича, деда Николая, от его второй жены.

— Все, что угодно, все, что угодно, — твердил Алексей, — но только бы она стала моей…

Наконец перед рассветом он угомонился и задремал. А утром его разбудил смеющийся приятель и заявил:

— Ну что, думаю, милая старая дева Катенька вовсе не дурна? И она очаровала тебя, как я и обещал?

— Прекрати, — хмуро оборвал его Алексей.

— Так неужели ты влюбился? — Николай внимательно посмотрел на него. — Ты определенно влюбился. Ты, вне всякого сомнения, влюбился!

— Прекрати, я же сказал! — рассердился Алексей. — Что ты повторяешь одно и то же?

— Знаешь, Алексей, на твоем месте я бы не сердился.

— А что бы ты сделал на моем месте? — стараясь придать своему тону ехидства, спросил Долентовский.

— На твоем месте я бы поухаживал за Катенькой, а потом сделал ей предложение, женился и увез ее отсюда.

— Что это ты так усиленно мне ее сватаешь? — удивился Алексей. — Да и отчего решил, что она согласится стать моей женой и что отец твой на это согласится?

— Мои родители с удовольствием отдадут тебе любую из нашей семьи, даже малолетнюю Машу, если ты попросишь.

— Ты с ума сошел?

— Ничуть. Они очарованы и влюблены в тебя. К тому же родители считают себя в долгу перед тобой за то, что ты спас жизнь их первенцу, то есть мне. Поэтому даже если ты попросишь руки Маши, то…

— То они выгонят меня из дому и правильно сделают, — докончил Алексей.

— Не выгонят, — уверенно возразил Николай. — Поверь мне. Но теперь речь не о Маше, а о Катерине.

— Она не захочет, — хмуро покачал головой Долентовский.

— Ты еще даже не спросил ее…

— Такая красивая, такая милая девушка, — задумчиво пробормотал Алексей, который вчера вечером оценил не только красоту Катеньки, но и ее живую речь, острый ум и нашел, что она обладает всеми возможными достоинствами, кои только могут быть присущи молодой девушке, — но отчего она еще не замужем?

— Тебя это огорчает? — изумился Николай. — Если бы она была замужем, то у тебя не осталось бы никаких шансов.

— Нет, меня это не огорчает, а удивляет.

— К ней сватались раза два, но родители не давали согласия.

— Почему?

— Тебя, должно, ждали, — улыбнулся Николай.

— Ну, ты же это не серьезно говоришь?

— Верно, не серьезно. Но они сочли всех претендентов неподходящей для нее партией. Один из женихов был весьма и весьма в возрасте, а другой явно охотился за приданым.

— А почему ты так… так… — Алексей не мог подобрать слов.

— Так настойчив относительно тебя, хочешь ты спросить?

— Да, — он внимательно посмотрел на друга.

— Как тебе сказать… — задумался Николай. — Я очень люблю Катеньку, и я люблю тебя. Мне бы доставило большое удовольствие видеть вас вместе.

— Вот как?

— Да, так. Это не хитрая ловушка, если ты об этом, Алексей. Никто тебя ни к чему не принуждает. Просто мне показалось, что ты влюбился, и все это заметили. Поэтому… Действуй решительнее и смелее, как на войне, а там видно будет!

Алексей ничего не ответил.

Он прожил в гостеприимном особняке Дымовых еще неделю, ухаживая, согласно совету друга, за Екатериной Петровной. Затем он просил ее руки и получил согласие. И ее, и ее брата. Потом было скорое венчание, и молодые, распрощавшись с Москвой и с Дымовыми, отправились в имение Долентовского.

4

1816 год

Она вовсе не понимала, как это произошло. Только что была у нее такая спокойная жизнь, которая, казалось, никогда не переменится. И вдруг является новый человек, говорит о своей любви, делает ей предложение и… И вот она уже замужем.

Катя прекрасно помнила тот день, когда сестрица Гликерия Матвеевна окликнула ее:

— А, Катенька, вот и ты! Поди сюда и познакомься наконец с нашим дорогим гостем, молодым полковником Алексеем Ивановичем Долентовским.

Она тогда взглянула на молодого человека и улыбнулась ему. И по глазам определенно поняла, что он очарован ею. Да, это оказалось правдой. Он ровно через неделю просил ее руки.

Катенька не отказала, тем более что и брат был доволен этим предложением. Любила ли она? Она не знала. Должно быть, да… Во всяком случае, если мысли об Алексее и о его чувствах не нарушали девичьего спокойствия, то вот свадьба и предстоящий отъезд много встревожили невесту.

Угадывал ли Алексей ее мысли? Знал ли, что она не так привязана к нему, как он к ней?.. Однако, Долентовский не отказался от намерения жениться на Катерине, и их брак был заключен, как и полагалось. А потом они уехали…

Он смотрел на чудное лицо, на темные кудри, вившиеся у милой шейки, и испытывал огромное желание поцеловать их, и эту нежную шею, и губы, и сложенные на коленях руки…

Катерина почувствовала на себе взгляд мужа и обернулась к нему.

— Что? — спросила она с улыбкой.

— Я люблю тебя, — ответил он и, не желая с собой бороться, склонился к жене и нежно поцеловал ее плечо.

Та рассмеялась и немного отодвинулась:

— Что ты, мы не одни.

— Какая ты строгая, — прошептал Алексей, приобняв ее за талию.

Вот уже неделя прошла с тех пор, как они приехали в его имение. Дом, как и предполагал хозяин, находился в запустении. Но его жена оказалась натурой весьма деятельной: не прошло и двух дней, как комнаты начали сиять чистотой и приобретать жилой вид. Несомненно, требовалось еще купить новую мебель, обить стены и сделать много другого, но жить в этом доме было можно. К тому же Алексей давно не чувствовал такой легкости и никак не думал, что, вернувшись к родным пенатам, испытает столь приятные ощущения. А уж Катенька…

Для нее он был готов на все. Алексей до сих пор не верил, что она согласилась стать его женой. Он недоумевал — почему? Ведь, как ему казалось, девушка не была влюблена в него так, как он в нее. Всегда спокойная и ровная… И, когда он признавался ей в любви и просил составить его счастие (Алексей помнил все так, как если бы это произошло пять минут назад), то вовсе не надеялся на согласие. Катенька смотрела на него с тем же обычным своим спокойствием, и, когда он решил, что она откажет ему, она сказала вдруг «да».

После он говорил себе, что такое спокойствие может объясняться только ее совершенной невинностью и незнанием чувств и себя. И он был недалек от истины. Катерина совершенно не знала, что такое будет для нее брачная жизнь, и не чувствовала сильной любви, а согласилась лишь потому, что Алексей был ей приятен, потому, что он нравился всем в ее семействе. И она вдруг почувствовала, что должна сказать «да».

Девушка посчитала, что пылкая любовь, о которой она, разумеется, слышала, вовсе не должна быть единственной основой для брака. И, когда она поделилась своими мыслями с сестрицей Гликерией Матвеевной, та полностью одобрила ее рассуждения и со слезами на глазах благословила «такую разумницу», как она выразилась.

Надо сказать, Катенька вовсе не пожалела о своем согласии. Алексей был добр, как только это было возможно, и любил ее так, как могла бы пожелать для себя любая женщина.

5

1735 год

— Барыня, Катерина Николаевна, вас барин кличут, — горничная тихо вошла в дверь, так что хозяйка даже вздрогнула.

— Ты что не постучалась? — Катерина сдвинула брови.

— Барин злые очень и вас кличут, — повторила горничная.

Катерина вздохнула, прибрала бумаги, разложенные у нее на столе, и вышла из комнаты. Не успела она и шагу ступить, как снизу до нее донесся злой окрик:

— Опять, матушка, принялись за старое? Сколько раз твердить — не бабское это дело — бумагу марать. Да и что вы там пишете? Донос на меня?

Катерина медленно спустилась вниз и зашла в залу. Ее муж, как обычно, разбушевался не на шутку.

— Нет, — кротко ответила она.

— А что? — он подошел к ней совсем близко, пытаясь поймать ее взгляд. — Да говорите же.

— Ничего особенного, хозяйственные распоряжения.

— Для чего, скажите на милость, вам их записывать? Будто кто-то их читать будет, — Долентовский прошелся по комнате из угла в угол. — Дурь какая. Научили баб читать да писать, так теперь никакого спасу от них не стало, — пробормотал он сквозь зубы. — А что это вы вырядились так? — он вновь обернулся к жене. — Или ждете кого?

На Катерине и в самом деле было нарядное платье, которым она гордилась. Ведь не всякое платье так подчеркнет достоинства женщины как то, что было на ней. Муж ее, напротив, в одежде был неприхотлив. Она помнила его нарядным, только когда он женихался да сватался к ней. Теперь же супруг расхаживал по дому в самом простом наряде: в распахнутом суконном жилете, рубахе да суконных же штанах, и не считал нужным тут, в деревне, «выряжаться», как он говорил. А желание жены принарядиться встречал, в лучшем случае, с недоумением.

Катерина поглядывала на мужа, который вовсе был еще не стар и недурен собой, и удивлялась: отчего он таков?

— Никого я не жду, — ответила она. — Для чего вы меня звали так срочно?

— Для того чтобы сообщить — нынче у нас гости.

— Вот как? Кто же?

— Сосед, помещик Михайлов вернулся из столицы. Мы были некогда знакомы с ним. Я уж нанес ему визит, и он обещался приехать сегодня к обеду.

— Хорошо, — Катерина повернулась было, чтобы уйти.

— Куда вы? — остановил ее муж. — Я не велел вам уходить.

Она вздохнула и остановилась.

— Что вы вздыхаете?

— Я все думаю, отчего вы так недовольны? Для чего женились на мне, ведь вы меня совсем не любите, — спокойно спросила она.

— А может быть, это вы меня не любите? — прищурился Долентовский. — Да что за разговор. Причем тут вообще любовь? Любовь и брак вовсе не должны совпадать меж собою.

— Вы и в самом деле так считаете? — Катерина пристально взглянула на мужа.

Он не ответил, но подошел к ней близко и вдруг обнял и прижал к себе. Лицо его оставалось бесстрастным, в нем не промелькнуло никаких нежных чувств. Катерина невольно чего-то испугалась. Он усмехнулся, заметив этот ее испуг, и сказал:

— Да, я так считаю. Но имейте в виду, делиться вами я ни с кем не намерен.

Слова его прозвучали почти с угрозой.

— О чем вы? — она попыталась возмутиться.

Долентовский еще крепче обнял жену и прижал ее голову к своему плечу. Она почувствовала прикосновение его губ на своих волосах.

— По вашему мнению я, может, и не люблю вас, но… — голос его помягчел.

Затем он помолчал и, отстранив от себя, глянул жене в глаза и сказал:

— Ступайте и не забудьте, что сегодня у нас гость. Взгляд его вновь сделался неприязненным, а голос резким.

«15 мая 1735 года.

Не могу я понять, как получилось, что судьба свела меня с человеком, который называется теперь моим мужем. Григорий Федорович Долентовский. Как вышло так, что прибыл он в наши края, что кинул на меня взгляд, посватался, и батюшка мой, не колеблясь, отдал ему мою руку, и я на сие согласилась. Который раз думаю я о сем и не могу понять, что толкнуло меня сказать „да“? Осталось вот только писать об этом, чтоб не забыть чувств своих и мыслей никогда. А нынче, как никогда прежде, поняла я всю несправедливость со мною произошедшего.

Григория нельзя назвать дурным человеком. Да, он бывает зол, груб и несдержан. Вспыльчивость его причиняет много неудобств даже ему самому, но он никогда не поднял на меня руки. А ведь это не такая уж и редкость, когда муж поколачивает жену свою. Ведь и батюшка мой, бывало, поколачивал матушку.

Но муж ни разу не обидел меня своей силою. Словом — да, ибо на язык он весьма не сдержан. Но черных ругательств от него я не слыхала, а посему не могу сказать, что он дурной супруг.

И хотя бы были у нас дети, но за два года брака не было даже и признака того, что я жду ребенка. Мне двадцать один год, и я вполне здорова, мужу моему только сравнялось тридцать, и человек он сильный. Но потомства у нас пока нет. И будет ли? Бог весть… А ведь это бы придало смысл моей жизни и смягчило бы характер Григория, вне всякого сомнения, смягчило бы!

Любит ли он меня? Нынче сказал, что нет. Что любовь и брак вовсе не должны совмещаться. А я? Нет, и я его не люблю и не любила. Хотя не могу не быть ему благодарной за отношение ко мне и за то, что из семьи бедной я попала в дом состоятельный. У меня нету теперь заботы о завтрашнем дне, да и семейство мое, благодаря сему браку, вполне благополучно.

Но вот сегодня… Да я уж начала писать об этом. У нас был нынче гость — сосед, помещик Михайлов Иван Николаевич. И впервые в сердце мое закралось сожаление о том, что я уж замужем. Впрочем, писать о сем не стану, и думать не стану тоже. К чему бесполезные сожаления?»

Катерина со вздохом отложила перо и, присыпав чернила, стала сворачивать лист бумаги. Теперь эту записку надо было хорошенько спрятать. Так же хорошенько, как и прочие, что писала она последнее время.

6

1816 год

Молодой полковник Долентовский среди местного общества произвел фурор. Так же, как и его молодая супруга. Вообще, новые лица всегда в почете. Ведь как неинтересно изо дня в день, из года в год смотреть на одних и тех же людей, слушать давно уже устаревшие сплетни и не ждать ничего нового. А тут вдруг такой сюрприз, такой подарок: супружеская чета! Муж недавно вернулся из заграничного похода, да к тому десять лет находился в службе — ему, верно, есть о чем порассказать тем, кто захочет слушать. Жена — московская барышня, из семьи зажиточной и благородной. Наверняка и о модах, и о театрах немало знает, и сплетен московских слыхала предостаточно. Словом, такую пару стоило зазвать в гости!

Алексей горел желанием ходить по гостям, но видел, что Катеньке это было бы в радость. К тому же свести дружбу с соседями — дело вовсе не лишнее, поэтому Долентовские часто принимали приглашения, да и сами приглашали к себе. И визиты им нанесла вся округа, без исключения.

К тому же Алексей затеял перестройку дома, который вот уже лет сорок как не поновлялся. И советы соседей, людей более него сведущих в хозяйстве, пришлись ему весьма кстати. Долентовский занялся и объездкой своих угодий, и счетами управляющего, и мужицкими тяжбами, словом всем тем, что составляет жизнь среднерусского помещика. Жена обратила свое внимание на домашнее хозяйство — на кухню и повара, на варенья и соленья, на девичью, в которой требовалось навести порядок, и прочие тому подобные вещи.

В общем, не успела Катенька приехать в свой новый дом, как погрузилась в домашние заботы, которые, признаться, вовсе ее не утомляли, а, скорее, радовали. Безделья она не любила.

Супруги виделись теперь нечасто. И оба недоумевали: как такое происходит? Ведь Алексей, еще вовсе не прискучив обществом жены, мечтал проводить с нею дни и ночи напролет, но запущенное поместье требовало глаз да глаз. А Катерина, не любя пустого времяпрепровождения, заняла себя так, что от забот не знала куда и деваться.

Как-то, в один из вечеров, Алексей решил рассказать жене историю собственного дома. Произошло это после того, как Катенька пожаловалась на неудобство строения.

— Удобства состарились вместе с домом и отвечали потребностям лишь моих предков, которые возвели его.

— Давно ли его построили? — спросила Катенька, отложив в сторону вышивание.

Алексей подсел к жене, и, обняв ее, продолжил:

— Сколько мне известно, еще в 1731 году, когда предок мой был сослан в эту деревню, пожалованную еще его батюшке царем Петром. Тот Долентовский решил обосноваться здесь навсегда.

— Как его звали? — полюбопытствовала Катерина, удобно устроившись в объятиях супруга.

— Его звали Григорием. Григорий Федорович Долентовский. Он начал строить тут дом и в два года справился с задачей. К тому же, как мне говорили, он торопился, потому что хотел жениться. Та старая часть дома сохранилась по сей день, ведь мой дед только сделал к ней несколько пристроек, но ломать ничего не стал.

— Старая часть — это которая?

— Темная, что за сенями с другой стороны. Та самая, в которую ты боишься ходить, — улыбнулся Алексей.

— Да уж, там очень страшно, — поежилась Катенька. — А разве ты не чувствуешь, как скверно там находиться?

— Нет. По правде говоря, я там и не был.

— А вот я заходила, и мне все казалось, что на меня кто-то смотрит.

— Какой вздор, — рассмеялся Алексей. — Там же нет никого. Кто там может на тебя смотреть?

— Не знаю. Но чувство у меня такое… такое дурное… Я не люблю бывать там, — тихо прибавила она. — А однажды, помнишь, когда ты ночевал в поле, а я была одна, я зачем-то спустилась вниз, и мне показалось, что на той части дома кто-то ходит. Я совершенно определенно услышала шаги.

— Это, должно быть, кто-то их дворовых, — предположил Алексей.

— Я тоже так подумала! — Катерина разволновалась и, отодвинувшись от мужа в сторону, быстро продолжила: — Я позвала Аграфену…

— Ну уж при Аграфене-то ничего не страшно, — примолвил он, вспоминая объемную фигуру этой строгой хозяйки над всею девичьей и верной прислужницы сначала его матери, а теперь вот и жены.

— Да ты не смейся, — нахмурилась Катенька.

— Я вовсе не смеюсь! — уверил ее муж, хотя, конечно, он принимал все рассказы жены только за плод ее разыгравшегося воображения.

— Так вот, я позвала Аграфену и спросила у нее, кто бы мог там ходить. Она сама сильно удивилась и позвала истопника Семена. Они вдвоем пошли на ту половину, я велела взять им с собою свечей побольше, а сама осталась ждать в гостиной.

— И что?

— Ничего. Они никого там не нашли.

— Значит, там и не было никого, — резонно заметил Алексей.

— Но шаги! Шаги я слышала точно! И Аграфена их слышала, пока они с Семеном ходили там. И она ужасно испугалась, и Семен тоже испугался. А когда вернулись, на них лица не было! — воскликнула Катенька.

— Не сердись, мой друг, но это вздор.

— Нет, не вздор!

— Ты просто устала, тебе помстилось что-то… Я сам виноват: тебя нельзя оставлять тут в одиночестве, даже на сутки. Ну а Аграфена, хотя женщина и неглупая, и никогда я за ней ничего такого не замечал, все же крестьянка. А крестьянские суеверния воображение широко известны. Она навыдумывала бог весть что, стала себя пугать и тебя заодно.

— Это уже я, скорее, стала ее пугать, — пробормотала Катенька.

— Ну, друг мой, не огорчайся. Больше я ни одной ночи вне дома не проведу, — Алексей зарылся лицом в волосы жены. — Я ту ночь места себе не находил, признаюсь. О тебе скучал.

Катерина обернулась к мужу и обняла его.

— Как я люблю тебя, — прошептал он. — С первой нашей встречи люблю…

— А как такое получилось, что ты сразу меня полюбил? — вдруг спросила она.

— Не знаю, — Алексей пожал плечами. — А ты? Ты никогда не говорила, что любишь меня, — внезапно прибавил он.

Катерина улыбнулась и, чтобы не отвечать, нежно поцеловала мужа. Она и сама не знала, для чего ей потребовалось не отвечать. Почему не смогла она теперь сказать, что тоже его любит. Быть может, оттого, что она до сих пор не понимала: любит она или нет… Но Алексею вовсе не нужно было ее ответа — он счел ее поцелуй желаннее всяких слов в мире, и некоторое время они молчали, занятые совершенно другим делом.

Потом Катенька не без усилия отодвинулась от Алексея и спросила:

— А что было дальше?

— О чем ты? — муж не сразу понял, про что она спрашивает.

— Про дом, — улыбнулась Катерина.

— А-а… — протянул он. — Ну, году этак в 1775-м, была построена новая часть дома, в которой мы теперь живем, — говорить ему вовсе не хотелось, ему хотелось целовать свою любимую жену, и он было решился продолжить это сладостное занятие и прекратить все расспросы.

Но Катерина ему этого не позволила. Она решила добиться ответа во что бы то ни стало! Шаги на темной стороне дома и тягостное ощущение, которое она испытала, бывая там, нежелание прислуги без надобности ходить на ту половину, — все требовало объяснения. Поэтому она продолжила:

— А после того?

— А после… — Алексей призадумался, — после жили мои родители, я, но ничего не менялось в доме. И это заметно, ведь он совсем не похож на те дома, что строят нынче.

— А что случилось с тем Долентовским, который построил этот дом?

— Что случилось? Ну-у… — по правде говоря, Алексей весьма смутно помнил эту историю. — Кажется, у батюшки где-то сохранились об этом записи. Точно я не помню, но Григорий Долентовский умер довольно рано. Ему было тридцать лет с небольшим.

— А его жена?

— Жена?

— Он ведь женился, ты говорил.

— С женой его произошла странная история… — медленно произнес Алексей. — Она то ли пропала, то ли бежала… То ли умерла… Но произошло это за несколько месяцев до смерти ее мужа.

— Вот как… Что за странность… А дети у них были?

— Нет, детей не было, это я точно помню, — ответил он.

— Но как же тогда… Кому досталось поместье? Ведь ты носишь эту фамилию, — удивилась Катенька.

— Григорию наследовал его младший брат Федор. Вот уж у того были дети, и, собственно, именно он приходится мне прадедом.

— Прадедом?

— Да. Федор Федорович был дедом моего отца, а мне, значит, он приходится прадедом.

— Как интересно… — протянула Катенька.

После его рассказа она прильнула к мужу и задумалась.

— Мне кажется, что эта история тебя сильно интересует. С чего бы? — спросил Алексей.

— Не знаю… — она и в самом деле не знала. — Просто так…

— Ну что же, просто так просто. Да, пусть тебя та часть дома больше не пугает. Я перестрою ее или вовсе уберу, ежели пожелаешь.

— Да, пожалуй, — кивнула головой Катерина.

Эта идея ее и обрадовала и насторожила.

— Кто знает, что мы там найдем… — прибавила она.

— Да что мы там можем найти? — удивился Алексей.

Катенька рассмеялась:

— Ты мои глупости не слушай!

— Не буду, — пообещал он. — Но лишь при одном условии.

— Каком? — она лукаво наклонила головку.

— Если ты перестанешь их говорить, а лучше поцелуешь меня…

7

1735 год

«25 мая 1735 года.

Я не знаю, как это могло произойти. Душа моя полна неведомых мне ранее чувств. Неужели это любовь? И что же мне теперь делать?

Прежде я опишу его для себя. Можно ли быть более нежным, более добрым? Более внимательным и приятным? Ни единого резкого слова, ни одного недоброго взгляда. Меж ним и Григорием разница в четыре года, он младше моего мужа. И, быть может, именно это обстоятельство так привлекает меня к нему? Ведь по возрасту мы с ним ближе друг другу, чем я и Григорий.

Иван. Отчего мы не встретились раньше, когда я не была еще замужем? Но как мы могли встретиться? Я бы никогда не узнала его, ежели б не вышла замуж и не приехала в эти края. Радоваться ли или огорчаться сему обстоятельству?

Вчера мы встретились с ним вновь. Прошло лишь десять дней с той поры, как мы увиделись впервые, а это уже была вторая наша встреча наедине. Я и помыслить не могла, чтобы Иван обратил на меня внимание тогда. Но не прошло и трех дней, как во время прогулки в парке я встретила его. И тут же он признался мне в своих чувствах.

Сказать ли, что я не смогла устоять перед этим признанием? Да разве сие требует пояснений… Более ничего не напишу, — боюсь. Чего боюсь — сама не ведаю, но мне нынче тревожно».

Катерина бережно просушила чернила и припрятала записки в ящик стола. И вовремя она это сделала! Дверь ее спальни с шумом распахнулась, и на пороге появился Григорий.

— Воистину говорят: ученая жена есть погибель для мужа, — тихо сказал он. — Опять пишете? Что же вы все пишете?

Катерна повернулась к мужу:

— Вы что-то желали? — она старалась быть спокойной и не подать виду, как она разволновалась, при появлении Григория.

— Да разве вас интересуют мои желания? А впрочем… — он помолчал в притворном раздумье. — Не соблаговолите ли вы спуститься вниз? Там, кажется, кухарка вас искала, — Григорий усмехнулся.

— Я сейчас приду, — кратко ответила она.

Долентовский ничего на это не сказал, а просто развернулся и молча вышел.

Катерина прикрыла глаза. Перед ее внутренним взором тут же возникла чудная картина…

— Я благодарю провидение за то, что оно привело нам встретиться… И ненавижу его за то, что встреча произошла так поздно…

— Нет, вы не смеете такое говорить…

Катерина больше по обязанности шептала эти слова, что так не соглашались с ее чувствами. Будь ее воля, она тут же бы кинулась Ивану на шею, презрев все обычаи и условности, но все же…

— Отчего? — меж тем продолжал он. — Отчего вы запрещаете говорить мне правду? Я говорю лишь то, что чувствую. С первой минуты, как только я увидел вас, я полюбил… И для меня нету ничего горше сознавать, что вы отданы другому и счастье для нас невозможно!

Катерина тихонько вздохнула. Прижми он ее сейчас к своей груди, и она на все будет согласна. Не дай Боже, чтобы ему пришло это в голову! Она подняла на него глаза и слабо улыбнулась.

— Если это счастье не для нас, то о самой его возможности надобно забыть, — пробормотала она.

Во рту у Екатерины пересохло, и она, чтобы унять бешено колотящееся сердце, прижала руки к груди. Иван будто почувствовал, что с нею происходит. Он ничего не ответил, только глаза его вдруг блеснули, а пальцы непроизвольно сжались.

— Уходите же, — шепнула Катя. — Уходите…

— Не могу… Воля ваша, не могу… — ответил он.

Она прикрыла глаза. В голове промелькнуло: «Надобно мне уйти… Надобно… А то долго ли до греха…»

Катерина глубоко вздохнула и, открыв глаза, подняла лицо. Солнце выглянуло из-за тучки и лучами коснулось ее щек.

— Катя, — услышала она и тут же крепкие руки Ивана заключили ее в объятия.

Губы его коснулись ее губ, и Катерина, не помня себя, обхватила Ивана за плечи и с жаром ответила на его поцелуй.

— Не пущу, не пущу тебя… — бормотал он сквозь поцелуи. — Ты моя… Моя будешь…

Катя вдруг с силой оттолкнула его от себя и кинулась прочь. Но Иван уж не хотел остановиться. Он в два счета догнал ее и вновь прижал к себе.

— Нет уж, не пущу я тебя! — жарко проговорил Иван.

— Нет! — чуть не крикнула она. — Нельзя! Пусти!

Тут же его руки разжались, и Катерина, тяжело дыша, стояла уже далеко от него.

— Я люблю тебя и все сделаю для тебя. Все, что пожелаешь! — бросил он.

— Тогда уходи! Уходи сейчас и оставь меня, — велела Катя.

Он помедлил не более минуты. Затем развернулся и пошел прочь, не говоря ни слова. Едва увидев, как он скрылся за поворотом, Катерина кинулась к дому. Одному Богу ведомо, как ее взволнованный вид остался незамеченным тогда…

Катерина опустила голову. Она даже не сразу поняла, чьи это руки обнимают ее.

— Катя, Катя… — услышала она шепот.

Она слегка подалась назад, в теплые объятия, и тихонько вздохнула.

— Что же ты, Катя, опять замечталась?

— Григорий! — вздрогнула, придя в себя, Катерина и обернулась к мужу.

— А вы кого ждали? — усмехнулся он.

Ну что тут ответишь? Катя только слабо улыбнулась.

— Погибель ты моя… — вдруг шепнул Долентовский. — Чувствую, доведешь до греха… — он поцеловал ее, с неожиданной страстью прижав к себе.

— Что ты? О чем ты говоришь? — встревожилась она.

— Да так, ничего особенного, — задумчиво ответил он. — Что-то ты мечтать много стала. А о чем? Непонятно… Раньше все книги читала да писала что-то, а теперь… — Григорий пристально взглянул в глаза жене. — Может быть, и я в этом виноват… — он погладил Катю по голове. — Оставил я тебя совсем одну, замучил в этой глуши. Но не могу я, не могу тебя в столицу отвезти, пойми… Нельзя мне туда ехать.

— Отчего нельзя? Ты не говорил мне никогда об этом… — Катерина с тревогой посмотрела на мужа. — Расскажи, — почти потребовала она.

Григорий немного отстранился от нее и, не отводя взгляда от Кати, неожиданно для самого себя ответил:

— Про опалу, про каторгу слыхала?

— Да.

— Многие друзья мои теперь каторжане, а кто и на плахе… — он помолчал. — А мне вот повезло… — задумчиво примолвил он. — Я лишь в ссылке оказался. Отправили в самое мое дальнее имение и не велели в столице показываться. Никогда…

— Бедный мой… — Катерине вдруг стало так его жалко, что она едва удержалась, чтоб не заплакать.

Слезы как-то вдруг хлынули к глазам и стали комом в горле. Григорий увидел, как исказилось ее лицо.

— Ну что ты, не жалей, — усмехнулся он. — Я вон как хорошо устроился: женился… Ты вот рядом…

Катя улыбнулась и погладила мужа по щеке.

— Я-то тебя люблю. Как в первый раз тогда увидел, так сразу полюбил… Никогда я тебе слов таких не говорил, все недосуг, да не ко времени, да и неловко как-то слова такие говорить.

— Отчего неловко? — ее улыбка стала шире. — Самые приятные слова, которые всякая женщина желает слышать, а ты говоришь — «неловко»…

Григорий рассмеялся.

— Да, я знаю! А язык не слушается. К тому же… А ты меня любишь ли? — вдруг спросил он. — Ведь, хотя ты и не сопротивлялась нашему браку, и согласие тогда дала вполне добровольно, но о любви ни разу не говорила. А я когда решил на тебе жениться, то нарочно сперва к тебе первой пришел. Улучил момент, все обычаи отринул, а первой — к тебе… Не хотел, чтоб тебя неволили. И ты сказала «да», хоть я и немало был тому удивлен, ведь знакомы мы с тобой были совсем недолго. Что ж ты молчишь?.. — нетерпеливо прибавил он.

— Не знаю, что сказать… — покачала она головой.

— Так ты меня любишь? — повторил он.

— Люблю, конечно, люблю, — поспешно ответила Катерина.

Григорий пристально посмотрел на жену:

— Странно это… Странно… Ну что же… И почему ты тогда согласилась? — задумчиво пробормотал он.

— Перестань! Разве я не ответила? — испугалась вдруг чего-то Катя.

Долентовский громко рассмеялся.

— Вас уже битый час внизу кухарка ждет, — бросил он неожиданно, оттолкнув жену от себя. — Ступайте!

Катерина вскочила и, оставив смеющегося мужа сидеть в ее комнате, почти побежала на кухню, где так нетерпеливо ждала ее кухарка.

8

1816 год

В прошлую ночь Катенька спала дурно. Сначала ей снился какой-то странный сон. Будто она вдруг поднялась с постели и стала бродить по дому. И почему-то зашла в ту самую старую часть дома, которой так боялась.

Катенька долго расхаживала по старой горнице, для чего-то заглядывая в каждый угол, а потом принялась выглядывать в окна. Окна были маленькие, частью слюдяные, частью стеклянные. И стекло, и слюда потемнели от грязи, и двора сквозь них, почти не было видно. А потом вдруг ей стало холодно и страшно, и Катенька резко обернулась, желая увидеть то, что происходит у нее за спиной. Страх сделался таким отчетливым, что все тело ее пронизала дрожь, и плечи так явственно передернуло, что даже внутри, в груди, все перевернулось.

За спиной стояла женщина. Точнее, это был призрак женщины. Белое полупрозрачное создание колебалось посередине горницы и в упор глядело на Катю. Молодая женщина попятилась и, споткнувшись, упала навзничь.

Катенька попыталась закричать, но никаких звуков не вырвалось из ее груди. А в следующее мгновение она поняла, что лежит на собственной постели, и все это был только сон. Но окончательно проснуться она не могла и тут же вновь погрузилась в дрему. И в следующее же мгновение ей стало тяжело дышать. Катя приоткрыла глаза и увидела, что на груди ее сидит кошка. Маленькая, пушистая серая кошка.

— Кошка? Откуда тут кошка? — пробормотала Катя сквозь сон.

В голове мелькнуло, что никакой кошки у них в доме не было. Она попыталась скинуть животное с себя, но та упорно не хотела слазить. Хуже того, она принялась давить на грудь и шею и будто душить молодую женщину! Дышать стало так тяжко, что Катенька застонала…

«Ах, я умираю…» — подумала она. Но ни проснуться, ни подняться она не могла, лишь только принялась еще громче стонать, в надежде, что это принесет облегчение.

— Что с тобою? Что с тобою? — донеслось до нее сквозь сон. — Катенька, проснись, проснись!

Будто повинуясь сильному и громкому голосу, тяжесть стала уходить, сон отступать, странная кошка куда-то пропала, и Катя с криком очнулась от своего тяжкого забытья.

— Да что с тобою? Дурной сон? — услышала она встревоженный голос мужа. — Или ты плохо себя чувствуешь? Не заболела ли… — прибавил он и соскочил с кровати.

— Ты куда? — с трудом пробормотала она.

Горло все еще саднило и болело, будто ее и впрямь душили.

— Я позову кого-нибудь, — встревоженно ответил Алексей. — Тебе дурно.

— Нет, нет! — Катенька перепугалась так, что у нее вдруг прорезался голос. — Останься! Я боюсь! — она протянула руки к мужу и заплакала.

— Господи, да что такое! — он был не на шутку встревожен.

Алексей тут же вернулся к Кате и обнял ее. Впервые с женой творилось что-то настолько странное и непонятное, что мужчина даже растерялся. Катенька несомненно больна! Надо послать за доктором или позвать Аграфену, которая наверняка знает, чем можно помочь. Но Катенька не отпускала его, а только принялась рыдать с удвоенной силой.

— Не уходи, я боюсь! Ужасный сон… — всхлипывала она.

— Да что за сон, расскажи, — Алексей нежно прижал ее к себе и принялся целовать в макушку. — Ну-ка, говори…

И Катя поведала свое мрачное видение. И как только она все рассказала, как тут же и успокоилась. К тому же объятия Алексея были теплыми и убаюкивающими. Она уже почувствовала, как сон вновь вступает в свои права, как обычно ночью и бывает. Проснешься от какого-нибудь кошмара, перекрестишься, прошепчешь «Отче наш» и продолжишь спать дальше, но уже спокойно и без снов.

Катенька задремала, крепко обняв Алексея и прижавшись к нему. Алексей опустился на подушки, не разжимая рук, постарался улечься поудобнее, и вскоре тоже задремал.

А утром даже как-то смешно было вспоминать ночные видения. Катя первая посмеялась над собою:

— Подумать только, я всегда была так рассудительна, а во сне так испугалась… Это все старая горница!

— Да уж, чувствую, что пора ее сломать и перестроить заново, — сказал Алексей.

— И поскорее бы… — внезапно с какой-то опаской прибавила Катенька. — Знаешь, — обернулась она к мужу, — у меня только одно желание, — чтобы ты поскорее сломал там все и чтобы на этом месте стало другое!

— Вот как? — он удивился. — Если так, то я тянуть не буду… — ответил он.

— Вот и славно, — успокоенно прибавила Катя.

А между тем случилось вот еще какое происшествие.

Однажды днем Катенька решила прогуляться. Она забрела довольно далеко от дома, вышла на обрывистый берег реки и, обернувшись, заметила, как из-за верхушек старого парка выглядывает кровля ее дома. Это зрелище наполнило ее радостью, и она улыбнулась.

Потом Катенька присела на землю. Земля была теплая, нагретая за день. Травы и цветы благоухали, разморенные под солнцем, вдали на лугу колебалось марево, стрекотали кузнечики, жужжали пчелы, гудели сердитые шмели, а над самым ухом противно попискивали комары. Но молодой женщине это вовсе не мешало. Она бы с удовольствием даже улеглась на землю, но ей с раннего детства твердили о вреде подобного безрассудства, поэтому она осталась сидеть, хотя и этот поступок был достаточно безрассудным.

В таком блаженном ничегонеделании прошло довольно много времени. Наконец задул холодный ветерок, откуда-то налетела туча, и Катенька подумала, что уже давно пора отправляться домой. Ведь идти далеко, а вдруг пойдет дождь? Она споро поднялась и стала поспешно спускаться вниз с пригорка.

Дождь все-таки застал ее, пока она шла по дорожке. Сначала он неторопливо накрапывал, и Катя решила, что сильнее он не сделается, и она не промокнет. Но, внезапно, дождик припустил изо всей силы, и Катенька побежала, пытаясь укрыться под раскидистыми ветвями деревьев. До дому было еще далеко, а она уже промочила ноги.

Но вот перед ней мелькнула крыша охотничьего домика, в котором она была однажды вместе с Алексеем. Катенька очень обрадовалась.

«Вот оно — спасение! — подбодрила она себя. — Скорее внутрь…»

Через несколько минут Катенька была уже в доме.

— Как, неужели еще кого-то застала непогода? — раздалось за спиной.

От голоса, молодая женщина вскрикнула и обернулась.

— Не бойтесь, я не причиню вам вреда…

Напротив Катеньки стоял молодой человек лет двадцати трех. Он был одет в костюм для охоты, а в углу стояло ружье, которое, несомненно, принадлежало ему.

— Кто вы? — спросила удивленная Катенька. — И откуда вы здесь?

Молодой человек улыбнулся и с поклоном ответил:

— Андрей Андреевич Лопухин, помещик, к вашим услугам. А кто вы, прекрасная незнакомка? — неожиданно высокопарно прибавил он.

— Меня зовут Екатерина Петровна Долентовская.

— Вы госпожа Долентовская? Супруга здешнего хозяина… — задумчиво протянул Лопухин.

— Да. А почему вы так этому удивлены?

— Нет, нет, я вовсе не удивлен. Но вы уже давно живете в наших краях, как я слышал, а мы с вами до сих пор не знакомы. Поэтому встреча мне вдвойне приятна.

— А что вы делаете здесь? — спросила Катенька.

— Не беспокойтесь, я не произвожу потраву в ваших владениях, — с притворным испугом развел он руками. — Я просто гулял, а когда начался дождь, решил переждать его в этом доме. Надеюсь, я не позволил себе лишнего? Тем более что здесь была открыта дверь.

— Ну что вы, ничего страшного… — она поежилась.

Ноги у нее здорово промокли, к тому же дождик основательно промочил и ее платье. Теперь Катенька куталась в шаль и думала о возможной простуде.

— Да вы совсем замерзли, — озабоченно сказал молодой человек. — Позвольте предложить вам мою куртку, — с этими словами он быстро расстегнул пуговицы охотничьей одежды и, не слушая возражений, протянул ее Катеньке. — Только вам надо снять шаль, она слишком мокрая. А моя куртка сухая. И не медлите, не хватало вам еще простудиться.

Катенька благодарно улыбнулась и, решив не спорить, скинула шаль и укуталась в предложенное одеяние.

— Ну, вот и хорошо, — продолжил он. — Только и ноги вы, верно, промочили?

— Да.

— Жаль, тут нельзя теперь развести огонь, — протянул Лопухин.

— Ничего. Дождь скоро кончится, — сказала она. — Да мне и не холодно. Ведь главное, чтобы не было холодно, а день сегодня теплый, несмотря на ненастье.

— Да, верно, — он долгим взглядом окинул свою неожиданную знакомую. — А почему вы оказались так далеко от дома и в такую непогоду?

— Я тоже гуляла, — ответила Катенька.

— Гуляли? В одиночестве? И так далеко? — повторился он.

— Да, я люблю долгие прогулки. Отчего вас это удивляет? — Катя не могла понять, чем ее прогулка может быть так любопытна.

— Я просто предположил… — начал Лопухин.

— Что? — живо спросила она.

— Быть может… — начал он, — но я не смею, нет! — прервал Лопухин сам себя.

— Ах, раз уж начали, то договаривайте! — воскликнула Катенька.

Глаза ее заблестели: ей ужасно захотелось узнать, что хотел сказать этот симпатичный молодой человек. А то, что он был симпатичным, она сразу подметила.

— Боюсь, что мое предположение покажется вам чересчур вольным, — прищурился Лопухин.

— Вольным? Да что же это может быть? — Катенька действительно не понимала намека.

— Я подумал, что, быть может, вы поссорились с мужем и оттого ушли так далеко и теперь попали под этот дождь? Но если это ссора, то это благословенная ссора, — торопливо продолжил он, — потому что она привела нам познакомиться!

— Что? — Катенька рассердилась не на шутку. — Вот вздор! Никакой ссоры не было! Что за предположения вы себе позволяете?

— Я знал, я знал, что вы обидитесь! — молодой человек действительно был огорчен. — Но вы велели мне сказать, что я думаю, и я не мог удержаться!

Катя возмущенно отвернулась от него и сделала вид, будто никого рядом с нею нет.

— Ну простите же меня, — тихо произнес Лопухин. — Я сказал эту дерзость оттого, что сразу был очарован вами…

— Вот что, — Катенька развернулась и гневно продолжила: — Вы решили не так, так эдак оскорбить меня. И будто бы нарочно взялись говорить мне вещи, которые никак нельзя говорить незнакомым, да и знакомым дамам тоже!

— Но это правда! Я был очарован вами с первой же минуты, как только увидел. Поэтому мне решительно захотелось, чтобы вы были в ссоре с мужем, а я бы имел возможность утешить вас…

— Ну уж этого я слушать не собираюсь, — прошипела Катерина и выбежала прочь из домика под самый дождь.

— Стойте! — крикнул молодой человек, выбежав за ней следом. — Да стойте же! Останьтесь здесь, а я уйду! — продолжал кричать он с порога.

Но Катенька остановилась лишь на мгновение, чтобы скинуть охотничью куртку, одолженную ей случайным знакомым, и тут же со всех ног помчалась к дому. Она даже забыла про свою шаль, которая осталась, так сказать, во владении неприятеля.

— Какое безрассудство… — пробормотал Лопухин. — Но и характер тоже имеется… Интересно же завоевать расположение такой женщины. Многие ли кинулись бы вот так, под самый дождь? — продолжал он рассуждать сам с собой. — Иная предпочла бы остаться и даже найти приятность в кокетстве и флирте, — молодой человек усмехнулся.

Он слишком хорошо знал столичных дам и не ошибался в своих предположениях. Мало кто кинулся бы под дождь только от услышанного признания в симпатии. И это вместо того, чтобы выгнать нахала или постараться обернуть ситуацию себе на пользу.

— Да она же забыла шаль, — взгляд Лопухина упал на предмет туалета. — Надо будет вернуть, — его усмешка сделалась еще шире. — То-то удивится господин Долентовский. Жаль, конечно, делать неприятности такой милой даме, но пусть это будет ей наказанием за то, что она так нелепо убежала и пренебрегла моим обществом. Я никому не простил бы подобной обиды! — прибавил он, повысив голос.

9

1735 год

«29 мая 1735 года.

Муж неоднократно упрекал меня в том, что я умею писать. Он нередко говаривал, что ежели бы я меньше уделяла времени писанию и книгам, то было бы лучше для нашего очага семейственного. Он все подозревает, что я скрываю от него что-то. И он прав, теперь — прав. Если ранее совесть моя была чиста, то ныне я уже не могу так сказать. И лучше бы я не разумела грамоте, ибо тогда не смогла бы писать о произошедшем со мной и меньше думала об этом. А еще я опасаюсь, что рано или поздно записки мои попадут в сторонние руки, и тогда беды не миновать. Что же проще — прекратить вести сей дневник, а написанное сжечь… Но я не могу, отчего-то не могу оставить моей губительной привычки! Мне надобно с кем-то делиться своими чувствованиями, но делиться мне не с кем. Не пойду же я о сем говорить моей горничной или ключнице? Но не могу я ничего такого здесь написать, за что следовало бы меня казнить. Люблю ли я? Да. Изменила ли я долгу своему? Нет! Но не думать, не чувствовать, воспоминая облик человека сердцу милого не могу. Прежде никогда я не любила и уж более не полюблю, не оттого ли сердцу больно? Но я решилась — при первой же возможности скажу Ивану, чтобы он у нас никогда не появлялся. И писем мне писать ему не надобно. Ах, сколько радости доставляли мне его записочки, писаные с такой нежностью! И все те любовные слова, коими называл он меня и кои столько давали мне радости — все надобно забыть и отринуть! Я поняла, — долгу своему изменить не вправе. И для того должна твердо отказать Ивану от дома и запретить ему думать обо мне. А себе запретить думать о нем. Более мне нечего прибавить».

Катерина как следует запрятала свои бумаги, убрала подале и перо с чернильницей и, крадучись, ровно тать в нощи, покинула свою комнату и спустилась вниз.

— Барыня, барыня!

Катерина резко обернулась. Перед нею стояла заплаканная горничная.

— Что случилось? — спокойно спросила она.

— Барин опять ругались. Вас искали… А мне говорили, что ежели вперед заметят меня без дела при вас, то велят выпороть на конюшне!.. — при этих словах девица разревелась.

— Что это значит — без дела при мне? — Катерина довольно равнодушно взирала на слезы горничной, так как голова ее была занята совсем другим, да и пороть ее никто не станет, это уж верно.

— Ну, значит, барин велели, чтобы вы мне всегда дело давали и чтобы, значит, одна нигде не ходили.

— Вот как? — задумчиво протянула молодая женщина.

— Одной вам опасно и неприлично, и для того, дескать, горничная к вам приставлена, чтобы вы одна нигде не бывали… Даме, мол, такое не к лицу…

Катерина усмехнулась и задумчиво произнесла:

— Что же, не к лицу так не к лицу… Григорий Федорович прав, лучше будет, ежели ты всегда будешь при мне…

— Ох, барыня! Сделайте милость! — залопотала горничная, вмиг перестав реветь.

— Ну пойдем-ка в девичью, — кинула Катерина служанке. — Нечего нам тут с тобой время терять!..

10

1816 год

— О Господи, Катенька! — воскликнул Алексей. — Так далеко ушла, да еще одна, и попала в ненастье! Ты вся промокла, ведь простудишься…

— Ничего, — рассмеялась она, — я позову Аграфену, она меня быстро вылечит!

— Пусть она тебя сначала переоденет, — он поднял жену с кресла, на которое та, задыхаясь, упала, едва вбежала в дом. — Ступай-ка наверх.

— Силы нет, — ее дыхание еще было неровным и чувствовалось, что и впрямь у нее нету сил.

— Устала, бедняжка моя… — нежно сказал Алексей и, подняв ее на руки, понес наверх.

— Какое со мной странное происшествие было нынче, — принялась рассказывать Катенька мужу, лишь только переоделась, и Аграфена напоила ее горячим чаем.

— Что такое? — Алексей уже сидел за какими-то хозяйственными бумагами в кабинете, и Катя нарочно спустила к нему, чтобы поговорить.

— Я даже перепугалась, — прибавила она, немного помолчав.

— Вот как? — Алексей обернулся к жене. — Что было тому причиной?

— Неожиданная встреча.

— Ты кого-то встретила? Кто это был? Если кто-то из мужиков посмел быть с тобой грубым и вызывающе себя вел, то…

— Нет, это был какой-то наш сосед-помещик.

— Ты знаешь его имя?

— Да. Он назвался Лопухиным Андреем Андреевичем.

— И он напугал тебя? — изумился Алексей. — Он позволил себе что-нибудь лишнее? — Долентовский сдвинул брови. — Я этого просто так не оставлю, я…

— Нет, нет! — Катенька вдруг перепугалась.

Она поняла, что напрасно завела этот разговор. Происшествие и впрямь было странным и не стоило рассказывать о нем мужу. Не подумал бы он чего дурного… Она прикусила губу. Ах, как неосмотрительно!

— Что ж тогда? Да что произошло, расскажи толком! — потребовал Алексей.

Он забросил свои бумаги и пристально посмотрел на жену.

— Говори, — велел он тоном, не допускавшим противоречия.

— Когда начался дождь, — принялась рассказывать Катенька, — я бросилась домой. Но дождь сделался таким сильным, что я сочла за лучшее переждать его в охотничьем домике, ты знаешь в котором… — она посмотрела на мужа.

— Да, знаю, конечно…

— Так вот, когда я вошла туда, то обнаружила господина Лопухина. Он тоже решил переждать в нем дождь. Он представился, я представилась тоже…

— И? — поторопил ее Алексей.

— Да просто… — Катенька замялась, ей не хотелось передавать намеков и слов Лопухина в точности. Она вдруг поняла, что муж сочтет это прямой для них обидой и будет прав!

«Ах, я глупая! Кто тянул меня за язык!» — укорила себя молодая женщина.

— Что ж ты замолчала? — нахмурился Алексей. Он уже понял — дело тут нечисто. — Поэтому ты и прибежала домой, не чуя себя, вымокнув с ног до головы? — продолжил он.

В нем неожиданно вскипели чувства, которых он не знал прежде: это были ревность и… злость! Да, он был зол. Сперва он злился на этого Лопухина, а потом — на жену! Да, на Катеньку на любимую свою Катеньку…

— Да просто он стал говорить какие-то глупые комплименты, знаешь, как это обычно водится, — продолжила она смущенно. — А я растерялась и перепугалась. Сама не знаю чего, право! — пылко прибавила она.

— И что же, ты так сильно растерялась, что кинулась под дождь?

— Да, — пробормотала Катенька растерянно.

Ее потерянный вид внезапно растрогал Алексея. Он улыбнулся и, поднявшись, подошел обнять жену.

— Прости, я тоже напугал тебя. Но я сам испугался. Это точно все, что произошло?

— Да, — кивнула она, улыбнувшись.

— Ну и ладно. Забудь! — Алексей провел рукой по ее волосам. — Мне надо еще поработать, ты позволишь?

— Да, конечно! Прости, я отвлекла тебя, — заторопилась Катенька.

— Ну что ты! Ты должна была рассказать мне обо всем. И впредь никогда не бойся ничего рассказывать мне. Договорились?

— Да, — ответила она, чмокнув мужа в щеку.

* * *

— Алексей Иванович, к вам гости, — сообщил дворецкий с почтительным поклоном.

— Кто? — Алексей удивился. Он никого не ждал, да и, признаться, видеть ему никого не хотелось.

— Господин Андрей Андреевич Лопухин.

— Лопухин? — тут уж его удивлению не было предела. — Странно… Для чего он мог явиться? — Алексей поднялся и сам вышел в гостиную навстречу визитеру.

Молодой человек спокойно прохаживался по гостиной, разглядывая убранство комнаты в ожидании хозяина. Через руку у него была перекинута дамская шаль, этой детали хозяин дома был немало удивлен.

— Господин Лопухин? — Алексей решил не упускать случая поподробнее рассмотреть неожиданного пришельца.

— Да, к вашим услугам, — ловко поклонился молодой человек. — Имею ли я честь говорить с господином Долентовским? — в свою очередь осведомился он.

Алексей кивнул головой.

— Вас, верно, удивляет мой неожиданный визит.

— Не скрою. Мы с вами, кажется, не знакомы.

— Да, это так. Но недавно я имел удовольствие познакомиться с вашей очаровательной супругой, — улыбнулся Лопухин.

— Да, жена рассказывала мне о вас, — Алексей улыбнулся в ответ, хотя на душе его скребли кошки.

Не успел этот тип познакомиться с Катенькой, как он уже наносит им визит. Что, черт побери, случилось в тот день? Почему этот Лопухин решил, что будет с радостью принят в их доме?

— Вот как? — продолжил меж тем гость, и на лице его появилось такое лукавое выражение, будто он знал много больше собеседника и желал о том рассказать, но соображения скромности удерживали его от поспешного шага.

— Да, так, — Алексей сделался серьезен. — Что же вас привело в мой дом?

— Должно быть, супруга ваша рассказала о том недоразумении, что произошло меж нами? — Лопухин в упор уставился на Алексея.

— Недоразумении?

— Ах, я, впрочем, позволяю себе лишнее, — гость сделал вид, что крайне смущен.

— Нет, отчего же, я весь внимание…

— Право, я позволил себе какие-то пошлые комплименты и этим весьма перепугал Екатерину Петровну, — Лопухин вновь улыбнулся, всем своим видом давая понять, что ничуть не раскаивается и дело тут вполне обычное.

— Моя жена упоминала об этом. Что еще? — Алексей помрачнел. Весь вид и каждое слово этого субъекта выводили его из себя.

— Я должен извиниться, — покачал головой Лопухин.

— Ваши извинения приняты, — ответил Долентовский.

— Быть может, мне следует принести извинения лично Екатерине Петровне? — поинтересовался гость.

— Не вижу необходимости, — покачал головой Алексей.

— Что же, — визитер в притворной растерянности пожал плечами, — тогда передайте мои искренние извинения вашей супруге.

— Непременно.

— И еще… — тут Лопухин несколько замялся.

— Что же? — Алексей изо всех сил старался показать, что ему безразличен и этот визит, и этот человек, и все, что произошло в тот злополучный день в охотничьем домике.

— Это, право, может показаться странным… — продолжал мяться гость.

— Ну, не тяните же!

— Вот, — Лопухин протянул Долентовскому шаль, которую, до сей поры, держал в руке. — Ваша супруга забыла вчера…

Алексей пристально посмотрел в лицо собеседнику. Тот принял на себя вид полнейшего равнодушия, но в душе Долентовского зашевелились самые черные подозрения.

— Екатерина Петровна так торопилась домой, что забыла шаль у меня… То есть, — поспешил поправиться визитер, — забыла ее в охотничьем домике!

— Я весьма благодарен вам за заботу, — сухо кивнул Алексей, — и непременно передам шаль жене. Теперь, простите — меня ждут дела.

— Да-да, конечно, я и так отнял у вас слишком много времени.

И, поскольку Алексей не взял шаль у него из рук, Лопухин положил ее на кресло.

— Рад был знакомству, — прибавил он.

— Всего доброго, — ответил Долентовский.

Лопухин вышел. Алексей еще некоторое время молча стоял посреди гостиной. Затем, услышав шаги за дверью, медленно обернулся к появившейся в дверном проеме жене. Та ласково улыбнулась ему.

— У нас был кто-то? — спросила она.

— Да, — сдержанно ответил Долентовский. — Взгляни, — он указал на шаль, лежавшую в кресле.

— О, моя шаль! — воскликнула Катенька. — Я же потеряла ее тогда… — она осеклась. — Что, приходил этот человек? — взволнованно спросила она.

— Да, приходил. И вернул пропажу, — Алексей внимательно смотрел в лицо жены, словно пытаясь прочесть в нем что-то важное. — Ты рада?

— Рада, — эхом повторила она.

— Он так странно говорил, — продолжил Алексей.

— Что? — Катенька взяла накидку в руки и стала пристально ее разглядывать.

— Он, должно быть, неудачно выразился. Сказал, что ты забыла шаль у него… Как глупо, — Алексей деланно усмехнулся.

— Да, глупо, — согласилась она. — Я забыла ее в охотничьем домике. А поскольку он оставался там, то и оговорился таким образом.

— Вероятно…

— Я пойду, отдам ее горничной, чтобы почистила. Шаль в тот день вымокла насквозь.

— Ступай, — кивнул Алексей.

Катенька взяла накидку и выбежала прочь. Алексей остался стоять посреди комнаты. Никогда до последнего времени в его душу не закрадывались подозрения. Он вообще не был склонен к настороженности и подозрительности, но теперь… Теперь он почти ненавидел. Ненавидел ее, свою жену. И ревновал беспредельно. Были ли тому причины? Нет, не было. По совести сказать, ничто не говорило о том, что жена лгала ему. И этот подлец Лопухин, скорее всего, просто дразнил его из какого-нибудь молодческого куража, но все же… Все же ему потребуется немало времени, чтобы успокоиться и взять себя в руки.

Алексей пнул в сердцах угол кресла, на котором лежала та злополучная шаль, и быстро вышел прочь из дому.

Весь остаток дня и всю ночь он провел в поле. И только к утру другого дня понял, что может спокойно явиться домой и увидеть жену.

Катенька, прочтя записку, погрузилась в тягостное недоумение. Алексей уехал, ничего не сказав, и только потом передал с каким-то мальчишкой, чтобы она не ждала его до утра. Она не сомневалась — все неспроста. Надо же было этому господину, который выгнал Катерину под дождь, явиться в дом и расстроить ее отношения с Алексеем. Впервые со времени замужества она почувствовала, как дорог ей муж, его расположение и любовь.

Она не стала ужинать, а сразу поднялась к себе в спальню. Но сон не шел. Катенька поначалу принялась расхаживать из угла в угол по своей комнате. Но тут ей вдруг сделалось необыкновенно душно, и она поняла: если сейчас не выйдет из комнаты, то упадет в обморок. Катерина выбежал прочь, не медля ни минуты. И не нашла ничего лучше, как отправиться в старую часть дома, в ту самую, которую она так не любила. Что-то с неведомой силой влекло ее туда.

Никто не слышал, как Катя прошла в старую горницу. Она долго бродила по ней, заглядывая в каждый угол, и вдруг остановилась. Она совершенно отчетливо поняла, что с нею происходит то, что уже однажды происходило во сне! Катенька кинулась к окнам и нашла их грязными и темными. Хотя ночь была по-летнему светлой, сквозь них ничего не было видно. И тут внезапно ей стало холодно. Только что было ужасающе душно, и вот будто повеяло ледяным хладом. Молодой женщине стало страшно, тело ее пронизала дрожь, и тут… Она резко обернулась и увидела…

Перед нею стояла женщина. Призрак женщины — бледный, почти прозрачный. Бесплотное создание колебалось в воздухе перед нею и еле заметно улыбалось, в упор глядя на Катю! Катенька попятилась, но, вспомнив свой сон, остановилась и удержалась на ногах.

Призрак протянул к ней руку, Катя не шелохнулась. Ей показалось, что сейчас она непременно узнает нечто важное. Фантом поплыл вдруг в сторону. Затем, остановившись в углу, опустил руку и явственно указал на пол под собою. Катенька кивнула головой. Призрак вновь улыбнулся и исчез…

— Неужели тут что-то есть? — прошептала она. — Да, тут что-то есть. Она не просто так показала мне на это место…

Катенька присела и постучала по половице. Та легко заходила под ее пальцами, и стало понятно — приложи совсем немного усилий, и можно приподнять ее и посмотреть, нет ли там какой находки!

Но тут в коридоре зашумели. Катерина услышала взволнованный зов:

— Катерина Петровна! Катерина Петровна! Барыня!

Катя, поспешно поднявшись с полу, выбежала из горницы в коридор, невольно подосадовав про себя этому. Как бы ей хотелось тут же поискать, на что указывал призрак женщины!

— Барыня! Вот и вы!

— Да что случилось? — спросила Катерина. — Что вы расшумелись?

— Барыня! — горничная чуть не рыдала. — Да мы насилу вас нашли! Куда это вы пропали? Вот, думаем, барин вернется и попадет нам, что за вами не досмотрели!

Тут же стояла запыхавшаяся Аграфена и согласно поддакивала горничной.

— Что это вы! Босая! — всплеснула она руками. — Ведь же застудитесь! Живо ступайте в спальную. Да в одной рубашечке! — кудахтала Аграфена.

Катя волей-неволей принуждена была отправиться в спальню под конвоем двух бдительных стражей.

«Ну, ничего, — решила про себя Катенька, — я скоро вернусь и увижу, что там…»

Так и закончилась эта ночь. А утром вернулся Алексей, усталый, но почти спокойный.

11

1816 год

Катеньке все не давало покоя это видение в старой горнице. Она была совершенно убеждена — призрак явился не просто так, а для того, чтобы показать ей что-то. С той ночи, которую Катя провела одна, во все последующие ей снился этот призрак. Нереальная женщина манила в старую горницу и указывала на угол, как и в ту ночь. Катеньке даже удалось рассмотреть ее. Та, без сомнения, была еще очень молода и хороша собой.

«Как же ты умерла? — все размышляла молодая Долентовская. — Что произошло с тобой? Своею ли смертью ты скончалась, или?..» — при этой мысли об убийстве Катерину начинал терзать неясный страх.

Несколько ночей Катенька провела, ворочаясь с боку на бок. Размышляя о том, как бы половчее ей подобраться к заветному месту. Так, чтобы никто ее не увидел и в противном случае не пришлось ни перед кем держать ответа за свои поступки. Постепенно она перестала замечать, что происходит вокруг нее. А все было не так-то уж и гладко.

Алексей не мог не заметить потерянности жены. Более того, он настроен был заметить какие-нибудь странности. И, конечно же, он их заметил! Рассеянность Катеньки, ее погруженность в свои мысли, попытки любым способом обрести уединение и нежелание вести разговоры об этом (а она никогда не говорила, о чем думает, и ловко уклонялась от всех его расспросов) укрепили Алексея в мысли — у жены появилось новое увлечение. Или, быть может, не увлечение, а… любовь…

И словами не описать, что думал Алексей в эти дни. Какие чувства мучили его. И только Катерина почти не замечала, что муж ее сделался угрюм и молчалив, чего ранее за ним не водилось. Более того, казалось, что он вдруг охладел к жене. Ночевать устраивался отдельно, в кабинете, стал раздражителен и придирчив. Но Катерина, погруженная в собственные мысли, этого не замечала! И это обстоятельство более всего раздражало Алексея, ведь она не понимала даже его попыток обидеть! Поначалу он думал, что ошибся в своих подозрениях, и Катенька оттого так спокойна и равнодушна ко всем его ухищрениям, что ни в чем не чувствует за собою вины. Но потом он решил, что причиной тому может быть ее полное равнодушие к нему, а следовательно, пылкое чувство к сопернику. И кто же был тот соперник? Да не иначе как Лопухин. Тот самый Лопухин, который бесцеремонно явился к ним в тот день и принес Катенькину шаль, которую, как он выразился, она забыла «у него».

Но пока все это были лишь подозрения. Ведь ни разу жена его не пыталась тайком уйти куда-нибудь, и Лопухин, как будто не объявлялся поблизости, и заподозрить тайные свидания Долентовский никак не мог. Все то были лишь мысли. По-настоящему Алексей поверил в собственные подозрения позже.

Желая как-то подловить Катерину и выяснить раз и навсегда правду (а выяснить правду сделалось уже обязательным условием для его дальнейшей жизни), в один из дней за завтраком Алексей объявил, что нынче едет в поле, а вернется к утру. При этих словах Катенька так оживилась и обрадовалась, что у Алексея не осталось никаких сомнений. Именно эта ночь предназначена для долгожданного свидания с любовником!

«Наконец-то все выяснится, — думал Долентовский с каким-то даже облегчением. — Ведь что может быть хуже неизвестности? Я раз и навсегда пойму, что жена неверна мне и…» Что и? Что намеревался он делать? Убить соперника? Или жену? Или придать случившееся огласке, а изменницу публичному позору? Или попросту дать жене развод и избавить ее от собственного докучливого общества? Нет, Алексей еще ни на что не решился. Он лишь с нетерпением ждал ночи, которая положит конец всем его сомнениям и надеждам.

Да, Катенька обрадовалась тому, что мужа всю ночь не будет дома. Последнее время то отчуждение, что было меж ними, осталось ею не замеченным. Это не могло не злить Алексея. Кому же понравится такое равнодушие? Но все объяснялось просто — Катерина и думать не могла ни о чем другом, кроме как о призраке. И все ночи, что она маялась то бессонницей, то странными снами, не прошли незамеченными для мужа. Подозрения, что она грезит о сопернике, и вынудили Долентовского покинуть супружескую спальню. Но Катенька будто этого не заметила! Такое равнодушие перенести было сложновато…

Итак, Алексей объявил, что уезжает, а Катя решила, что именно в эту ночь наконец-то спокойно и свободно проникнет в старую комнату, поищет и, быть может, найдет там то, на что указывал призрак молодой женщины. Алексей же вовсе не собирался никуда уезжать. Он намеривался подкараулить собственную жену и застать ее на месте преступления.

Катенька выскользнула из своей опочивальни, лишь только сгустились сумерки. Стараясь не производить никакого шума, она взяла свечу и, крадучись, стала пробираться на темную половину дома. К ее удаче, вся прислуга спала, а горничную она давно уже отпустила, велев ночевать в девичьей.

Алексей между тем ждал снаружи. Он был уверен — либо Катерина отправится на свидание, либо ее любовник придет к ней. Вскоре он заметил неверный свет свечи, который пробивался из окон старой горницы. Наблюдатель подобрался к самым окнам, маленьким и нечистым, и заглянул внутрь. То, что он увидел, поразило его. Катенька опустилась на колени в одном из углов комнаты, поставила рядом свечу и то ли пыталась достать что-то, то ли, напротив, спрятать.

— Что она делает? — пробормотал он себе под нос.

Право, у него не хватало воображения представить, чем могла заниматься его жена.

— Что там можно прятать? Письма? Но для чего? Или она что-то берет оттуда?..

Алексей замер у окна, пытаясь сообразить, что же он видит. Есть только один способ все выяснить: войти внутрь и, застав Катю врасплох, вынудить ее все рассказать. Алексеи, решил, что именно так и поступит. Тихонько вернулся в дом и столь же тихо подошел к двери в старую горницу…

…Катенька опустилась на пол ровно в том месте, на которое указывал призрак. Она поставила свечу рядом с собой и попыталась аккуратно приподнять широкую и короткую половицу. Дерево довольно легко поддалось, и тут же Катя увидела под половицей небольшой предмет! Это, без сомнения, была шкатулка!

Катерина откинула половицу в сторону и тут же принялась за вторую. И вот уже через несколько минут руки ее нащупали шкатулку, дерево которой изрядно потемнело от времени, но вовсе не испортилось. Это позволяло надеяться, что и содержимое в полной сохранности. Дрожа от нетерпения, Катенька достала шкатулку и — о радость! — обнаружила, что хотя та и заперта на небольшой висячий замочек, но ключ находится тут же, прикрученный к ушку замка полуистлевшей суровой нитью.

Вдруг за дверью послышался какой-то шум. Катерина торопливо подняла находку, которая вовсе не была тяжелой, и спрятала ее за спину. Дверь отворилась, и Катя, готовая от испуга уж закричать, увидела на пороге горницы Алексея.

— Это ты! — испуганно воскликнула она.

— Да, — изо всех сил сдерживая собственное волнение, ответил Алексей. — Или ты кого-то другого ожидала? — продолжил он.

— Нет, — удивленно ответила Катенька. — Кого?

Ее чистосердечное удивление несколько охладило Алексея. Она говорила вполне искренне, он не сомневался.

— Но что ты здесь делаешь? — спросил он. — Что это у тебя? — Алексей, конечно же, заметил спрятанные за спиной руки.

— Ничего особенного, — ответила Катерина. — А что здесь делаешь ты? — неожиданно спросила она. — Зачем сказал, что ночью тебя не будет?

Этот вопрос изрядно разозлил Алексея.

— Я нахожусь там, где желаю и где мне надобно находиться, — резко сказал он. — Что за вопрос?

Катенька осеклась и ничего не ответила. Ей было крайне неловко. Она никак не ожидала, что муж застанет ее за тайным занятием.

— А вот почему ты не спишь ночью и что ты тут прячешь — это меня интересует очень сильно, и я имею полное право задать тебе этот вопрос! — все так же резко продолжил Алексей.

Этот тон возмутил Катерину. В ее тайну так бесцеремонно пытались проникнуть! Не то чтобы она сознательно скрывала происходящее с нею, но и рассказывать все мужу ей отчего-то не хотелось.

— Почему это я должна держать перед тобой ответ? — возмутилась она, вызывающе подняв подбородок.

Алексей опешил. Он не ожидал такой дерзости.

— Потому что это мой дом, — только и нашелся, что сказать он.

Ответ был не удачным, и жена решительно ему возразила:

— Вот как? это только твой дом? А мне казалось, что раньше ты говорил иначе. Ты говорил, что это наш дом!

— Да, это наш дом, — повторил за ней Алексей. — Но я желаю знать, что ты прячешь здесь! Раньше всегда говорила, что тебе не нравится эта горница, и настаивала на том, что ее надо сломать. Теперь ты здесь одна, да еще ночью! И что-то прячешь, без сомнения! — он почти перешел на крик.

— Не смей на меня кричать! — она тоже повысила голос.

Кровь прилила к лицу от волнения и оттого, что муж так бесцеремонно настаивает на праве знать ее тайну. А в голове у Кати, будто какой-то голос: «Молчи! Ничего ему не говори! Не доверяй ему!» Откуда взялось это «не доверяй»? Ведь у Катеньки не было ни малейшего повода сомневаться в Алексее. Но именно эти слова вертелись теперь у нее в мозгу: «Не доверяй! Молчи!».

— И я ничего тебе не скажу! — прибавила она, доверившись собственным мыслям.

— Вот как? — протянул Алексей, прищурившись. — Но почему? Что это за постыдная тайна, что тебе так тщательно приходится ее скрывать?

— Постыдная? — изумилась Катенька. — Почему — «постыдная»?

Это ее изумление было так явственно, что Алексей остановился. Нет, она не могла так ловко лгать ему. Может быть, тут и в самом деле нет ничего значимого, а есть какой-нибудь безобидный женский секрет, который ему и знать-то необязательно. Но что-то подталкивало его выяснить все до конца! Сей же час выяснить!

— А для чего же тогда прятать вещь, если она не связана с чем-то дурным? — парировал он.

— Ах вот как? — глаза у нее расширились, и она замерла.

Так вот что думает о ней Алексей! Он думает, что она обманывает его…

— Я ничего не стану тебе рассказывать, — твердо заявила Катенька.

Алексей помолчал. Он смешался перед таким решительным отпором. Будь на месте Катерины кто другой, он бы нашел и что сказать, и что сделать. Но против него стояла его любимая жена, которой он и не верил теперь, но все же любить не перестал. Более того, в ревности любовь словно обрела новую силу и теперь… Да, теперь он был готов на такие поступки, о которых раньше и помыслить бы не посмел. Решение, дурацкое и злое, пришло Алексею в голову.

— Тогда я сам возьму то, что ты прячешь, — безапелляционно заявил он и двинулся навстречу Кате.

— Только посмей! — вдруг звонко крикнула она.

Даже в полумраке Алексей увидел, как побелело ее лицо, как показались на глазах слезы, как задрожали плечи и руки, которые она так и держала за спиной.

— Только посмей, — повторила Катенька, — и я тебе этого никогда не прощу!

Эти слова внезапно отрезвили его. Он остановился.

— Пойми, я должен знать! — нервничая и повышая голос, произнес Алексей. — Или… или… — он не смог продолжить.

— Или что?

— Или я решу, что ты лжешь мне.

— Что?! — судорожно вздрогнула Катерина.

— Да, лжешь. Обманываешь меня. Прячешь от меня что-то такое, в чем тебе стыдно признаться, или еще того хуже.

— Как ты посмел так думать обо мне! — молодая женщина была оскорблена до глубины души. — Я тебе никогда не прощу такого недоверия!

— Катя, Катенька, — пошел на попятную Алексей, — ну я прошу тебя, скажи — что ты от меня скрываешь?

Она покачала головой:

— Я не могу. Я не должна.

— Не должна? Помилуй Бог! — воскликнул он. — Почему же не должна? Ты что, обещала кому-то хранить тайну?

— Да… Нет… — она запуталась. — Я не могу! — Катерина с мольбой подняла на мужа глаза. — Ну как же ты не хочешь меня понять?

Алексей помолчал.

— Что же… — тихо произнес он. — Не должна так не должна… Храни свою тайну, — при этих словах Долентовский отвернулся и быстро вышел.

Катерина прикрыла глаза, и тяжелый вздох вырвался у нее из груди. Она едва не заплакала, но сдержалась и только тяжело уселась на пол, наконец-то поставив шкатулку перед собой.

— Что? — пробормотала она тихо. — Что же ты скрываешь? И почему хочешь рассказать об этом мне, а не ему? Ведь я тебе чужой человек, а он — из твоей семьи… Так что? — Катенька подняла голову, словно бы надеясь, что призрак вдруг явится перед ней и ответит на все вопросы.

Но призрак не явился. Уже почти светало. За поисками и перебранкой с мужем Катерина и не заметила, как промелькнула большая часть ночи. И уж, конечно, она не подозревала, что последний ее вопрос слышал Алексей, который, хотя и вышел за дверь, удалиться не поспешил.

— С кем она говорит? — шепнул он. — Как странно…

Алексей тихо пошел прочь.

12

1816 год

«Что же, теперь я хотя бы знаю, что тут дело не в любовнике», — думал он.

Алексей не спал весь остаток ночи. А едва пробило пять часов, вышел из дому, сел верхом и отправился, пустив коня рысью, к реке.

«Но что? Что тут может быть?»

Алексей отпустил повод, и конь двинулся шагом, как ему того и хотелось.

— Ума не приложу, что мне делать теперь, — прошептал он себе под нос. — Надо вернуться и поговорить с Катенькой. Непременно надо поговорить!

Но не теперь же разговаривать. Пять часов утра, она наверняка спит. Нет, он поговорит с нею после, а теперь поедет в поле. А уже вечером, когда вернется и приведет свои мысли в порядок, когда придумает, как и о чем, вот тогда они и поговорят.

Катерина спала совсем мало. Точнее, даже не спала, а дремала. Сквозь сон ей постоянно что-то мстилось [1], она вздрагивала и просыпалась, проверяя, на месте ли заветная шкатулка. Около пяти часов утра она услышала шум во дворе и тут же поднялась. Сна как не бывало. Катя подошла к окошку и увидела, как уезжает Алексей. Это обрадовало ее.

Катерина накинула шаль и подошла к шкатулке, оставленной вечером на комоде. Утреннего света было вполне достаточно, чтобы рассмотреть как следует и саму шкатулку, и ее содержимое. Она взяла ключ, отомкнула замок, откинула кверху крышку и замерла…

Внутри было свернуто в свиток несколько исписанных старых бумаг. Также лежали самый простой яшмовый аграф [2] и два портрета-миниатюры, на которых изображены были мужчина и женщина.

Катенька взяла в руки одну миниатюру и, поднеся ее ближе к свету, принялась рассматривать. На ней изображена была женщина, нежная и необыкновенно красивая. Темные ее волосы гладко были причесаны и чуть подняты надо лбом. Светлые ласковые глаза сосредоточенно и серьезно смотрели перед собой, украшая женственный овал лица. Прямой нос делал лицо еще более привлекательным, а спокойный рот дополнял картину, указывая на приятный и добрый нрав. Одета дама была в темно-вишневую робу. В ушах ее, в волосах и на шее блистали брильянты. И вся миниатюра была выполнена на редкость удачно.

Катенька долго не могла оторваться от портрета. Затем она взяла в руки и поднесла к свету другую миниатюру, на которой был изображен мужчина.

Получше разглядев портрет, она вздрогнула. Ей на мгновение показалось, что она видит перед собою лицо мужа, но то был не Алексей, хотя общие, почти родственные черты были явными. Но если в лице ее мужа обычно (до последнего времени) читались доброта и нежность, особенно когда он смотрел на нее, то этот человек был не таков.

…С миниатюры смотрел жгучий брюнет, гораздо темнее Алексея. При общих красивых чертах его лица поражала линия губ — твердая, решительная. Вокруг рта залегли складки, а в черных глазах читались решимость и жесткость, почти жестокость. Такой не остановился бы ни перед чем, подумалось Катерине. Одет он был в темно-вишневый камзол, расшитый золотом.

Она взяла в руки обе миниатюры, переводя взгляд с одной на другую. Вне всякого сомнения, — это были муж и жена. Портреты явно были парными, и одеты оба супруга в темно-вишневое платье. Но кто это были? Катеньке показалось, что мужчина мог быть Григорием Долентовским, кто построил этот дом. Ну а женщина — его жена.

Какие разные… Она, такая нежная и добрая, и он — твердый, жестокий человек. Катенька не сомневалась, что Григорий Долентовский, если, конечно, на портрете именно он, был человек жестокий.

Катенька глубоко вздохнула и опустила портреты назад в шкатулку. Затем она взяла бумаги и развернула их. Свитки пожелтели от времени, но письмена на них прочитывались довольно легко, хотя почерк был очень странным, совершенно непривычным глазу.

В глаза бросились даты «1735 год» и имена «Иван», «Григорий». Наверняка эти записки касались именно Григория Долентовского! Иного и быть не могло. А писала их, вполне возможно, его жена…

Тут за дверью завозились, и Катенька услышала голос горничной, которая пришла будить ее. Молодая женщина поспешно свернула бумаги и спрятала их в шкатулку, затем захлопнула крышку, заперла ее на ключ, а после спрятала шкатулку в стол.

Потом она кинулась к постели и, улегшись в нее, притворилась, что спит. Катерина открыла глаза только тогда, когда горничная раздвинула занавески.

За все утро у Катеньки не выдалось ни одной свободной минуты, которую она могла бы посвятить находке. А кроме того, ее терзали воспоминания о произошедшей ночью ссоре между нею и Алексеем. Его обвинения и подозрения, казавшиеся ей нелепыми, были так обидны, что она готова была тотчас высказать все свое возмущение! Но мужа рядом не было, а потому сердце ее роптало и с каждым мигом все более и более переполнялось дурными чувствами.

А после объявили, что к ней явился гость.

— Гость? Да кто же? — она была удивлена. — Я никого не жду… Но кто он?

— Господин Андрей Андреевич Лопухин, — произнес с поклоном дворецкий.

— Вот еще не хватало, — шепнула себе под нос Катерина. — И что ему тут надо? А впрочем… Проси! — уже ясно и твердо сказала она дворецкому.

«Моему супругу угодно подозревать меня неведомо в чем, что же… Что дурного будет в том, если я буду любезна с этим господином?»

Эта мысль была неудачна, но обиженная женщина способна и не на такой поступок.

— Екатерина Петровна! — воскликнул Лопухин, едва войдя.

Она довольно сдержанно поклонилась ему в ответ, и Андрей, поняв, что пока следует вести себя более сдержанно, также поклонился и вежливо замер в отдалении.

— Я должен принести вам свои извинения лично, — начал он. — Я виноват перед вами, — при сих словах Лопухин очаровательно улыбнулся, и Катерина, взглянув на него, тоже не смогла удержаться от улыбки.

Поняв, что первый лед сломан, Андрей продолжил.

— Я вел себя ужасно, — он принял на себя покаянный вид. — Я был невежлив, груб и позволил себе лишнее… Я умоляю вас простить меня! — внезапно воскликнул он и поднял на Катерину смеющиеся глаза.

— Вам вовсе не стыдно, и вы совершенно не раскаиваетесь, — усмехнувшись, покачала она головой.

— Я искренне каюсь!

— В вашу искренность верится с трудом, — продолжила она.

— Я стану перед вами на колени и буду умолять о прощении столько, сколько потребуется.

— Не вздумайте! — вдруг взволновалась Катенька.

Она живо представила себе картину: Лопухин стоит перед нею на коленях, и тут входит Алексей. Пожалуй, дело может плохо закончиться для всех троих, и ничего объяснить ей уже не удастся. Подметив ее опасения, Лопухин решил обернуть их себе на пользу.

— Или вы немедленно прощаете меня, или я все же паду ниц, — с этими словами Андрей сделал вид, будто собирается тут же опуститься перед нею на пол.

— Хорошо, хорошо! — Катерине ничего не оставалось, как только согласиться. — Я вас прощаю! — она махнула рукой, призывая Лопухина отказаться от этой затеи. — Но если вы теперь же не сядете в кресло, тогда я вас точно не прощу! — заявила она.

— С удовольствием, — рассмеялся Андрей. Он понял, что победа в этот раз осталась за ним.

Молодые люди уселись в кресла и завели ничего не значащий разговор о погоде. Лопухин меж тем украдкою старался разглядеть поподробнее свою собеседницу. Та сидела перед ним, склонив голову над вышиванием, и делала вид, что ее вовсе не волнует происходящее. На деле же Катенька страшно переживала, и это не оставалось незамеченным Андреем.

Она думала одновременно и о письмах, за которые никак не могла приняться, и о странном своем видении, и о муже и ссоре с ним, и о госте, который и раздражал ее, и привлекал к себе своею легкою манерой держаться.

Лопухин отмечал, как хороша его собеседница, как приятно было бы поухаживать за ней и как женщина легко поддается его влиянию. Пожалуй, ею легко можно управлять так, как заблагорассудится. Впечатлительная натура, способная поддаться увлечению или влиянию минуты — благодатная почва для любовной интриги.

— Вот, кажется, мы обсудили с вами все возможные варианты нашего лета, — смеясь, заметил он. — Нам хватило на это десяти минут. Что же дальше?

— Дальше? — Катенька подняла на него глаза. Ей вдруг захотелось совершить какую-нибудь проказу, как-то задеть этого молодого человека, что так спокойно сидел перед нею, отомстить за все свои волнения. — Когда все темы исчерпаны, гостю следует откланяться и уйти, — заявила она.

— Как вы, однако, решительны. Но из ваших слов я делаю вывод, что вы все-таки не простили меня.

— Простила. Но вы же сами заметили, что нам более не о чем говорить? — удивленно подняла брови Катерина.

— Я лишь хотел сказать, что стоит сменить тему, — не давал он сбить себя с избранной им линии.

— Вот как? О чем же вы желаете разговаривать?

— Разумеется, о вас, — склонил голову Андрей.

— А если я не хочу разговаривать о себе?

— Тогда позвольте мне. Я буду говорить один.

— Что же, извольте, — немного помолчав, ответила она. — Я с удовольствием послушаю ваш вздор.

— Уверяю вас, вздора не будет. Я не склонен говорить легкомысленно, и то, что я скажу, будет самой истинной правдой! — Лопухин понял, что вот теперь настал его черед и от того, как он будет ловок, будет зависеть все предприятие.

Эта женщина покорится ему, как он и пожелал тогда, в охотничьем домике. Столь неразумно убежать от него под дождик. Такой поступок он не оставит безнаказанным!

— Я слушаю, — кивнула головой она и вернулась к вышиванию.

Глядя на темную макушку, старательно склоненную над рукоделием, Андрей сказал:

— С первого же мгновения нашей встречи я был вами безмерно очарован. Вами нельзя не быть очарованным. Верно, и супруг ваш не смог устоять перед вашими чарами, иначе он до сих пор был бы холост, а вы были бы свободны. О, как бы я желал вашей свободы, — вкрадчиво продолжил он заметив, что руки ее остановились и иголка замерла над тканью. — Неужели вы до сих пор не поняли, что я веду себя вызывающе лишь оттого, что потерял голову от вашей красоты? Оттого, что я стал безумен из-за ваших чар, вашей улыбки, ваших глаз… — голос его делался все тише и тише, а голова Катерины все более поднималась вверх, стараясь не пропустить ни одного слова.

Губы ее приоткрылись, глаза широко распахнулись и уставились на собеседника. Лопухин подумал, что все бы теперь отдал за один только поцелуй. Но так рисковать неразумно. Она поддалась первому очарованию его слов — это лишь начало.

— Ваша зависимость терзает меня, — продолжил он, — мучит меня. Я отдам все на свете, только бы вы принадлежали мне, и никому другому.

— Перестаньте! — воскликнула Катерина неожиданно даже для самой себя.

Последние остатки здравого смысла будто удержали ее от того, чтобы полностью отдаться на волю этих слов. Лопухин тут же замолк.

— Не смейте больше говорить со мною в таком тоне и… и… такими словами… — она покраснела.

— Екатерина Петровна, — жарко шепнул Лопухин, сорвавшись вдруг с места и кинувшись перед нею на колени, — разве я могу молчать? Разве может молчать человек, которого сжигает страстное чувство? Неужели вы не сжалитесь надо мною и велите мне молчать? — он схватил ее руку и, поднеся ее к губам, так страстно поцеловал, что у Катеньки захолонуло в груди. — Вы так злы? Так безжалостны? — взгляд его будто проникал ей в душу.

— Нет, нет… — забормотала она.

— Катя, — прошептал Лопухин и опять припал к ее руке.

«Как же легко тебя обмануть, — пронеслось у него в голове. — Кажется еще немного, и ты уж себе принадлежать не будешь, моя милая».

И словно эти мысли каким-то образом достигли Катерининого разума! Она вскочила, резко оттолкнула Лопухина и отбежала в сторону.

— Вы только что просили у меня прощения, — гневно начала она, — за прошлый дерзкий поступок. Теперь же вы совершаете новую дерзость и надеетесь, что я так же легко прощу и ее? — щеки ее были красны, и вся она пылала праведным негодованием.

Лопухин поднялся с колен и пристально посмотрел ей в глаза. Молодая женщина тут же отвернулась, ибо она не могла выдерживать его взгляда. Он усмехнулся.

— Нет, теперь я не стану просить у вас прощения, — покачал головой Андрей.

— Что? — от изумления Катерина даже забыла чувствовать неловкость и повернулась прямо к нему. — Что?

— За что же мне просить прощения? — Лопухин пожал плечами. — Разве за то, что я люблю вас? Но я не волен в своих чувствах, душа моя. Никто не волен в своих чувствах…

— Тогда ступайте прочь, — тихо приказала она.

Андрей еще раз прямо посмотрел в ее глаза и, коротко кивнув, сказал:

— Прощайте.

Через минуту он уже садился верхом, чтобы уехать. Катерина беспомощно упала в кресла, переживая еще раз про себя столь бурный натиск. А Лопухин, пришпорив коня и внутренне усмехаясь, пробормотал:

— Что же, начало положено. Бьюсь об заклад, тут не много потребуется времени, чтобы повернуть дело так, как мне надобно.

Катенька долго не могла находиться в гостиной. Подхватившись, она кинулась в спальню, бросив вышивание внизу на кресле. Между тем свидетелем отъезда Лопухина стал Алексей, возвращавшийся в ту пору домой.

Долентовский спокойно вошел в гостиную и увидел только женино вышивание, брошенное на произвол судьбы.

— У нас кто-то был? — невозмутимо осведомился он у дворецкого.

— Да, барин. Господин Лопухин приезжали, — с поклоном ответствовал тот.

— Вот как? И что же?

— Изволили с барыней говорить.

— Долго он пробыл?

— Никак нет-с… Не более получасу.

— А где Катерина Петровна?

— Изволили запереться в спальной.

— Запереться в спальной… — повторил Алексей.

Он быстро поднялся наверх и принялся стучать в дверь комнаты жены:

— Катенька, открой.

— Нет, — услышал он слабый голос из-за двери, — я не могу.

— Мне надо поговорить с тобой!

— Я плохо себя чувствую, после поговорим… — раздался тихий, но твердый ответ.

Алексей некоторое время постоял перед дверью, но больше не стучал и жену не звал. Потом он резко отвернулся и отправился в кабинет, намереваясь засесть за необходимые бумаги и ни о чем не думать.

13

1735 год

«20 июля 1735 года.

Сегодня все открылось. К ужасу моему, все произошло так неожиданно и тихо, что теперь я чувствую, как страшные тучи сгустились над моей головой. Мы были в саду, и счастливы, и несчастливы вместе…»

— Мы не должны больше видеться, — Катерина печально покачала головой. — Не должны… Это только мучит нас обоих и непременно принесет нам несчастье.

— Ну отчего же, ангел мой… — Иван, дрожа, поднес ее руки к своей груди.

— Как же ты не понимаешь?..

— Нет, это ты не понимаешь, что я могу быть счастлив лишь рядом с тобой. Просто потому, что мы рядом, я уже счастлив. Мне более ничего не надобно…

Катерина, вздохнув, прижалась к нему:

— Но этого нельзя…

Он обнял ее:

— Нельзя… Но без тебя мне нету жизни. Я ничего не требую, ничего мне не обещай, но не уходи…

Она запрокинула голову и улыбнулась:

— Что же будет? Вместе нам нельзя и врозь нельзя. Как же быть?

Иван погладил ее по волосам:

— Не знаю, милая моя, не знаю… Хочешь, я увезу тебя? — выпалил он. — Вели, я, не раздумывая, сделаю это. Потом мы добудем тебе свободу. Ты получишь развод и станешь моей законной женой!

— Бедный мой… — Катерина чуть не заплакала. — Уходи! Уходи теперь же! Не быть нам вместе. Развод? Пустая фантазия. Муж мой никогда не отпустит меня. Лучше уходи сейчас. Покинь меня, брось, забудь! Полюби другую…

— Я не смогу, — спокойно ответил он. — Если пожелаешь, то я уйду, но забыть тебя, полюбить другую… Нет… Этого не требуй.

Иван наклонил голову и коснулся губами ее губ. Она ответила на поцелуй, а потом сказала:

— Прости меня, но я не могу оставаться с тобой. Я не сделаю тебя счастливым, потому что ничего не могу тебе дать. А со временем все забудется, поверь! — с жаром прибавила она.

— И ты меня забудешь? — он пристально посмотрел ей в глаза.

Катерина ничего не ответила.

— Хорошо, я уйду, — сказал Иван. — Прощай, прощай… — он дотронулся рукою до ее щеки.

Она вдруг кинулась ему на шею, покрыла поцелуями его щеки, лоб, губы, крепко обхватила руками, прижалась, а потом оттолкнула от себя и зашептала, закрыв лицо руками:

— Уходи, уходи, уходи!..

Иван, помедлив пару секунд, отвернулся и быстро пошел прочь, не обернувшись ни разу. Катерина, все еще пряча лицо, заплакала. Она и рада была уйти, но не могла сдвинуться с места.

— Что ж вы плачете? — услышала она вдруг позади себя.

Катерина вздрогнула и резко обернулась. За спиною стоял Григорий.

— Так что же вы плачете? Вы так прелестно распрощались… Он еще вернется, — голос его был тихий, почти мирный и какой-то вкрадчивый.

— Нет, нет, Григорий… — забормотала она.

— Что — «нет»?

— Не вернется, — только и могла, что прибавить она.

— Вот как? Что же, ваш любовник дал вам отставку? — брови Григория поднялись в притворном изумлении.

— Он мне не любовник, — она невольно покраснела.

— Да? Так что же вы краснеете?

— Не… не знаю…

— Странно, — протянул он. — Не любовник… А что же вы целовали его?

— На прощание, — выдохнула Катерина. — И он мне не любовник, — она покачала головой.

Григорий помолчал.

— Пойдем! — вдруг кинул он резко.

Катерину взял сильный страх. Она попятилась.

— Нет, я тут останусь.

— Тут? В саду? На всю ночь или на всю жизнь вы хотите тут остаться? — сузил глаза муж.

— Я не пойду с вами, — продолжала шептать она.

— Пойдете. Я вам велю! — Григорий схватил Катерину за руку и потащил за собой.

— Нет, пустите! Пустите! — она боялась закричать, чтобы не привлечь к себе внимание дворовых или чтобы не услышал Иван, не успевший далеко уйти.

А вдруг он вернется? Что тогда будет? Григорий без сомнения убьет его. Хватка у мужа была железная, поэтому вырваться Катерине не удавалось. Таким манером он дотащил ее до дому и втолкнул в комнату. Катерина едва не упала, споткнувшись о порог, но устояла на ногах.

— Вперед ступайте. Ступайте! — продолжал теснить ее Григорий.

Он заставил ее быстро подняться по лестнице. Катерина не успела даже перевести дух, как оказалась запертой в собственной спальне и только слышала шаги мужа, уходившего прочь.

Она бессильно опустилась на стул. Потом обернулась к столу и достала перо и бумагу.

— Я должна написать, — пробормотала она.

«20 июля 1735 года

…Григорий схватил меня тут же и запер в моей комнате. Он ни слова мне не сказал, но такой злости, такого гнева в нем я никогда не чувствовала. Я только слышала, как скрипнул ключ в замке. И я осталась одна. Теперь я пишу свой дневник. Уже начало смеркаться, и мне кажется, что ко мне никто не придет, даже горничная. Что случится со мной завтра? Сильный страх терзает меня. Я боюсь. Боюсь Григория! Я в воле мужа своего и в воле Господней, и ни на что роптать не буду. Мой долг покориться всему и искупить свою вину. Я не так грешна перед Григорием, как он думает, ведь я изменила ему лишь в мыслях, но… Я виновата. Только бы с Иваном ничего не случилось. Нет, он не погубит Ивана! Я все объясню, все расскажу ему, оправдаю его… Только я виновата, только я одна».

— Ну, скрытная моя, — Григорий ходил по гостиной из угла в угол, — вот, значит, что утаивала… — он остановился.

Весь вечер Григорий не мог решить, что делать дальше. Он чувствовал лишь ревность и ненависть: ненависть к жене, ненависть к этому человеку…

— Что делать-то теперь? Что же делать с тобой, Катерина? С ним что делать? Отпустить тебя к нему? Ну уж нет! — Григорий шарахнул кулаком по столу. — Нет! Не отдам! Лучше я убью тебя, Катя моя, чем отдам…

14

1816 год

Имение было большим, дел много, поэтому Алексей как можно быстрее собрался и уехал из дому. Долентовский дней пять провел в отъезде. Ночевал по избам, в поле — где придется. Следовало бы объясниться с женой, потребовать от нее полного отчета, воззвать к ее разуму и долгу, воззвать к собственному разуму, наконец! Но разве это так просто, вести себя разумно? Да сложнее и быть ничего не может.

С того самого момента, как Катенька не пожелала открыть ему дверь, Алексея будто подменили. Он еще не мог до конца поверить в измену жены, но и доверять ей, как раньше, не мог. Конечно, не было ни одного доказательства неверности Катерины, но Алексей будто бы сам взялся предоставить их. Его прямым долгом было остановить жену, если она и в самом деле намеревалась попрать супружеские узы. Но он предоставил Кате возможность самой принимать решения, и ничего не делал для того, чтобы спасти их семейную жизнь. Конечно, он был не прав. Но…

Как же объяснить, что чувствовал Алексей? Это почти невозможно. Он любил и был страшно обижен. Готов был оставить все как есть, но не унижаться до просьб перед Катериной.

Катенька же вовсе ничего не понимала. Она даже и не заметила того, что обидела мужа. Катерина была полностью погружена в собственные чувства и переживания. Она и раньше не испытывала особо пылких чувств к Алексею, теперь же события последних дней полностью заслонили от нее мужа. А при отъезде Долентовского между супругами вышел неприятный разговор. Женщина злилась, но не могла взять в толк, что могло послужить причиной конфликта. А произошло все так…

…Ранним утром другого дня, после того памятного визита Лопухина, Катенька едва успела спуститься вниз, как увидела, что Алексей полностью готов к отъезду.

— Ты уезжаешь? — удивленно спросила она.

— Да, — сухо ответил Алексей и отвернулся.

— Но отчего вдруг так скоро? И надолго? — Катерина совершенно еще не тревожилась и не чувствовала подвоха. По правде сказать, она еще полностью не пришла в себя от вчерашних событий.

— Да, — коротко сказал он.

— Так насколько?

— На несколько дней.

Катенька подошла к нему.

— Да что с тобой? Что ты такой хмурый? — изумленно спросила она.

Алексей обернулся к жене:

— Тебе это и впрямь интересно?

— Я не понимаю твоего тона.

— Странно… — протянул он с деланным равнодушием.

— Я же все-таки твоя жена.

— Вот как? Ты еще помнишь об этом? — им овладела злость. Алексей хотел сказать что-нибудь еще более обидное, но сдержался.

— Может быть, ты сам не хочешь ничего говорить мне? — подняла брови Катенька. Она обиделась и решила, что не будет ни о чем расспрашивать.

— Может быть, — пожал он плечами.

— Ну, если так, то… — она отвернулась. — До свидания.

— Прощай, — бросил он и вышел.

Катенька помолчала.

— Да что же это такое! — вдруг вырвалось у нее. — Что происходит!

Она прошлась из угла в угол.

— Ну и ладно… — пробормотала Катерина чуть позже. — Как пожелаете!..

В тот же день вечером она отправилась на прогулку. Случайно ли, нет, ноги повлекли ее к тому охотничьему домику, в котором она познакомилась с Лопухиным. Желала ли Катерина новой встречи с этим человеком? Должно быть, да, хотя сама себе в этом ни за что бы ни призналась. В ней говорила обида на мужа, а более всего — любопытство. Что же будет, если она еще раз встретится с этим человеком?

Если не считать событий двенадцатого года и вступления в Москву французов, о чем нельзя было судить как о событии заурядном, в жизни Катеньки никогда не происходило ничего выдающегося или интересного. Ее жизнь была обычна и почти тускла, и походила, до последнего времени, на прочие жизни сначала девиц, а потом молодых замужних женщин. Теперь вдруг перед ней явилась идея о необычайном происшествии или, если хотите, мысль о приключении. Про которое могли бы написать в любовном романе, приключении, о котором признаются ближайшим друзьям в откровенных письмах. Не то чтобы она мечтала изменить мужу, страсти к которому не испытывала, но которого все же по-своему любила и уважала, просто Катеньке хотелось восторга, радости, события! И особенно сильно ей хотелось события после ссоры с Алексеем, после его холодности и грубости, после его отъезда без видимой причины. Это была бы месть, настоящая месть!

Итак, Катенька направилась к охотничьему домику. То ли Лопухин хорошо чувствовал происходившее, то ли, как опытный ловелас, прекрасно знал женское сердце, но он был там.

— Екатерина Петровна? — Андрей стоял и улыбался, а солнце освещало его кудри, придавая вид почти ангельский, во всяком случае, безобидный.

Катенька остановилась, но ничего не ответила. Это было с ее стороны опрометчиво, ибо она выдала свое волнение и заинтересованность происходящим.

— Неужели ваш супруг совершенно не ревнует вас и позволяет разгуливать одной? После разговора с ним мне показалось, что он вовсе не так прост и безобиден, — его улыбка сделалась еще шире.

— Да, он не безобиден, — Катенька прикусила губу.

— Что-то произошло? — вид у Лопухина сделался встревоженным.

— Нет-нет! — поспешила она. — Ничего!

— Вы так яростно все отрицаете, что у меня закрадывается подозрение о совершенно противоположном. Что-то без сомнения произошло, вы просто не хотите мне рассказывать.

— Даже если и так, — пожала плечами Катенька, — разве я обязана все рассказывать вам?

— Нет, не обязаны.

Она отвернулась и медленно двинулась прочь.

— Вы позволите мне сопровождать вас? — Лопухин неслышными шагами догнал ее.

Катерина неопределенно кивнула головой, что он счел за разрешение, и они некоторое время шли рядом молча.

— Кажется, мы достигли некоторого прогресса, — через несколько минут заметил он.

— Что вы имеете в виду?

— Вы уже не заставляете меня просить у вас прощения, — улыбнулся Лопухин.

— Вы упрекаете меня в этом?

— Нет, я просто заметил очевидное.

— Вероятно, я ошибаюсь, и мне следует заставить вас вновь просить прощения у меня, — она остановилась и повернулась к нему, — хотя если я буду на этом настаивать, то вам придется непрерывно извиняться. Ведь вы умудряетесь позволять себе вольности почти каждую минуту.

Лопухин рассмеялся, Катенька тоже слабо улыбнулась.

— Признайтесь, что именно это вас и очаровывает, — тихо произнес он. — Как скучно иметь дело с людьми воспитанными, от них всегда знаешь, чего ждать. Другое дело такие субъекты, как я. Согласитесь, что со мною, по крайней мере, весело, и никогда нельзя быть ни в чем уверенной.

— Да это так. Что же, вы ставите себе в заслугу подобное качество?

— Да, — просто подтвердил он.

— Непостоянство — не совсем удобное свойство.

— Почему?

— В дружбе, любви и семейной жизни непостоянство можно почесть за недостаток, но никак не за достоинство, — неожиданно рассудительно заметила Катерина.

— Тогда не называйте меня непостоянным. Называйте меня непредсказуемым или… — Лопухин замолчал, подыскивая нужное слово, — или переменчивым.

— Переменчивый человек не может быть верным.

— Отчего же? Верность — качество души, переменчивость и непредсказуемость — свойства характера. Отчего то и другое не может сочетаться?

— Но это как-то странно, — в замешательстве произнесла она. — Душа… характер… Вы совсем запутали меня!

— Я лишь хочу сказать, — Лопухин тонко улыбнулся, — что верный человек может быть переменчив, а непредсказуемый может быть верен. Вспыльчивый и темпераментный, он может поддаваться минутному настроению или слабости, но притом быть верен одной идее или… одной любви… — он замолчал.

— Переменчив в собственных вкусах и настроениях? И притом непоколебим в одном-единственном чувстве? Нет, такого быть не может, — она покачала головой. — Эти свойства настолько противоречивы, что…

— Не поддавайтесь слишком рассудку, для женщины это губительно.

— А мне кажется, что для женщины губительно пренебрегать рассудком.

— Какая редкая проницательность, — засмеялся Лопухин. — Вы просто не оставляете мне ни единой возможности.

— Я этого и добивалась, — Катенька остановилась. — А чего добиваетесь вы? — пришло в голову спросить ей.

Как неуместен был этот вопрос, как он был провокационен, она поняла мгновение спустя, когда Лопухин попросту сгреб ее в свои объятия и, прижав к себе, принялся целовать. Ее робкие протесты не оказывали на него никакого воздействия, Лопухин и не думал отпускать Катерину. Он чувствовал, что она не станет слишком сильно его ругать, ведь такой вопрос был задан неспроста. Хотела ли она сознательно, или то было невольное желание, пока еще не ясное ей самой, но она уже была увлечена им, если не сказать более. А через несколько минут она даже и не сопротивлялась. В голове ее мелькнула только одна мысль: «Ты желала приключения? Получи же его!» И Катенька отдалась на волю происходящему с нею в этот миг.

15

1816 год

Катя зарылась головой в подушку. Она то краснела, то бледнела, что-то бормотала, никак не могла успокоиться и ужасно боялась показаться на глаза даже горничной. Она не сомневалась, что при одном только взгляде на нее все тут же станет ясно. И какое счастье, что Алексей уехал на несколько дней! Вот ему в глаза посмотреть она бы точно не смогла. Или бы посмотрела и тут же все рассказала!

Катенька будто разума лишилась. Всегда такая рассудительная, вовсе не глупая, она впервые в жизни потеряла рассудок от страсти.

Катерина вдруг уселась на кровати прямо и, сжав голову руками, стала вновь припоминать все, что произошло…

…Она едва вырвалась из объятий Андрея. Тот бы и не подумал отпустить ее добром, если б она не приложила к тому все усилия. Хотя противен он ей точно не был! Даже наоборот. Последние остатки здравого смысла удержали ее от окончательного падения. Никогда, никогда она не испытывала ничего подобного! Кровь ее так не вскипала, сердце не замирало от восторга, не захватывало дух, и не теряла она рассудка от поцелуев и объятий никогда до сей поры. Все, что было до того, не носило и малого отпечатка той страсти, которая охватила ее в тот миг в объятиях Андрея. До сего момента в жизни ее были нежность и покой, но пылкости и безрассудства она не знала…

И в тот миг, когда все это случилось с ней, когда голова ее затуманилась, а сердце готово было выпрыгнуть из груди, она поняла, чего всегда не хватало ей. Почему же Алексей никогда не вызывал в ней страсти? Почему его объятия не были так горячи, а поцелуи так пламенны? Что же было не так, ведь муж любил ее, и она в том не сомневалась! Может быть, что-то не так было с нею? Может, дело в том, что она не любила? И что же теперь ждет ее? Любовь? Или бесчестье? Как назвать это? Как понять то, что случилось с нею?.. Не на пороге ли бездны она стоит?

И почему, почему мужа ее нету дома? Для чего он в отъезде? Кто же остановит ее? Кто даст ей удержаться? Ведь еще одно мгновение, и она уже не сможет вернуться к прежней жизни…

* * *

— Николай прислал письмо, — Алексей тут же за столом распечатал послание и принялся его читать.

— Что же он пишет? — Катеньке не было особенно интересно, что мог написать племянник, она спрашивала для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.

За последние несколько дней они с Алексеем так мало разговаривали и так мало виделись, что она чувствовала от этого сильную неловкость. Муж совершенно переменился к ней. Его будто не интересовали ее заботы, ее мысли. Она могла отлучаться из дому тогда, когда хотела, и настолько, насколько хотела. Он не требовал отчета, не злился, не ругал ее, просто делал вид, что не замечает. Катенька не хотела себе в этом признаваться, но подобное равнодушие было ей неприятно.

Если бы Алексей настаивал на своих правах и вмешивался во все ее дела, требовал отчета во всех поступках, она бы протестовала, не отвечала, а возможно, что и возненавидела бы его. Но теперь, когда он так потрясающе равнодушен после всей любви, которую Катерина только и знала от него, ее это страшно задевало. Она даже стала уделять Алексею больше внимания, и выходила из дому теперь значительно реже.

Поэтому, встречаясь с Лопухиным, она по большей части думала именно об Алексее. Это позволяло ей до сей поры удержаться от окончательного падения. Лопухина это не могло не злить, ведь он считал себя как никогда близким к цели, но желаемого события, которое укрепило бы победу над Катериной, все еще не происходило. Будто невидимая преграда стояла между ними. Она даже стала меньше видеться с ним, хотя Андрей настаивал на более частых свиданиях в уединенных местах.

Что же до Алексея, то временами его даже забавляла та обида, которую он читал в глазах жены. Он прекрасно знал о свиданиях Кати с Лопухиным. И знал, что слишком далеко те еще не зашли. Но будто поставил себе целью ни во что не вмешиваться и ждать, чем дело кончится. Он любил Катю и хотел ей счастья. И если ее счастье было с другим, то он отпустит жену, чего бы ему это не стоило.

Если бы он был старше, или имел советчика, или был при других обстоятельствах и другом характере, то, возможно, не стал бы так поступать. Не говорилось ли при венчании, что заботливость мужа должна спасать жену от неразумных поступков и бед, которые она сама может причинить себе из-за слабости женской души? Вероятно, ему бы стоило попенять на такое поведение и заметить, что его прямым долгом было остановить Катеньку, хотя бы и силой! Но Алексей был другой человек, с другим характером и другими взглядами, и он твердо решил, что позволит Катерине самой решить свою судьбу.

Иногда у него в голове мелькала мысль, что супруга может невольно погубить сама себя. Ведь Долентовский не доверял Лопухину и совершенно не был уверен в его искренности по отношению к Катеньке. И именно поэтому он не спускал глаз с Катерины, хотя она того не замечала. Когда сам, а когда и доверенные его люди не спускали с Кати глаз, притом оставаясь для нее невидимыми.

И Катенька, считая, что предоставлена самой себе и заброшена мужем, невольно этим мучилась, хотя и не понимала природы своих чувств. И это не могло порою не веселить Алексея.

Ах, но это же так просто: что имеем — не храним, потерявши — плачим.

— Николай пишет, что хочет навестить нас, — продолжал между тем Алексей.

— Навестить? Но… надеюсь, ничего не произошло? — встревожилась Катенька. — С братом или…

— Нет-нет, — поспешил заверить жену Долентовский. — Ничего не произошло, просто он соскучился по тебе, да и у него есть какие-то дела в наших краях…

— Дела?

— Да.

Катенька замолчала.

— Ты не рада как будто? — спросил муж.

— Рада, — пожала она плечами. — Почему ты спрашиваешь?

— Мне показалось, что ты решила, будто визит Николая не ко времени.

— Как это? — Катенька подняла глаза на Алексея. — Что значит не ко времени?

— Тебе виднее, — он невозмутимо продолжал пить чай.

— Приезд Николая не может быть не ко времени, — повысила она голос. — И вообще…

— Что? — удивленно приподнял брови Алексей.

— Мне кажется, что ты что-то недоговариваешь… Может, это ты считаешь, что для приезда Николая сейчас не лучший момент? Ты так переменился…

— Переменился?

— Да, переменился, — она решила перейти в наступление. — Ты будто что-то скрываешь!

— Вот как? Я скрываю?

— Что ты все переспрашиваешь? Разве я не права? Ты что-то скрываешь!

Алексей расхохотался.

— Что ты смеешься? — Катенька едва не расплакалась.

— Но это так забавно! Действительно, это так смешно! — он не мог остановиться. — Нет, право, ничего уморительнее я не слышал за всю свою жизнь.

— Ты смеешься надо мной?

— Над твоими словами, моя милая. Подумать только… Я что-то скрываю… — Алексей едва успокоился.

Катерина резко поднялась из-за стола:

— Если ты желаешь смеяться над моими словами, то мне лучше будет уйти.

Алексей опять расхохотался. Катенька в гневе отвернулась и поспешно вышла из комнаты, слыша за спиной раскаты смеха.

— Господи, Катенька… — пробормотал он сквозь смех. — Как это было бы забавно, если бы… — Алексей не стал продолжать свою мысль, но смеяться ему сразу расхотелось.

Катенька ни минуты не хотела оставаться в доме. Ею овладела сильная злость. Она кинулась в сад, затем в парк и бежала до тех пор, пока не оказалась на берегу реки.

— Он смеется надо мной! — она никак не могла успокоиться.

Но разве он был не прав? Она упрекала его в скрытности, но разве не сама Катенька скрывала то, что происходит с нею? Разве это не она лгала? Такая простая мысль подействовала отрезвляюще, и она тут же перестала злиться. Но отчего он так смеялся? Уж не знает ли он обо всем? Да ведь точно знает! Катерина побледнела.

— А если он все знает, — пробормотала она, — то… То почему он ничего не говорит?

Хотя это молчание мужа, его странное поведение в последнее время… Какая же она дурочка! Как она могла не понимать, что мужу все известно о ее свиданиях с Андреем! Но если ему все известно, то почему он не требует у нее ответа? Почему не заставит прекратить эти свидания, или почему не выгонит ее из дому?

А Николай? Что скажет и сделает Николай, когда приедет? Алексей же не станет скрывать произошедшего от своего друга? Да и племянник человек не глупый, он все может понять сам. А если он расскажет своему отцу? Господи! Подумать страшно…

— Что же делать… — застонала Катенька.

С реки задул холодный ветер, молодая женщина поежилась. Она выбежала из дому в тонком платье, не взяв с собой шали, и ей тут же стало холодно.

— Не хватало еще простудиться, — пробормотала она себе под нос и, развернувшись, решила войти в рощу, чтобы деревья скрыли ее от пронизывающего холодного ветра. Вольно или невольно, но она пошла к тому месту, где всегда встречалась с Андреем. Он был там, хотя они и не договаривались о встрече.

— Я знал, что ты придешь, — глаза Лопухина заблестели, когда он увидел Катеньку.

По правде сказать, он вовсе не рассчитывал ее теперь встретить, а пришел сюда просто так, ради прогулки. Но эта встреча и возможность использовать ее в своих целях воодушевили Андрея. Он знал, что на женщину всегда сильно действует соображение о том, что влюбленный мужчина предчувствовал ее приход. Андрей подошел к Кате и обнял ее.

— Нет, нет, — против обыкновения запротестовала она и вырвалась из его объятий.

— Что случилось? — Лопухин был изумлен таким поворотом дела.

А Катеньке было вовсе не до объятий. Ей не давало покоя утреннее происшествие.

— Так что же случилось?

— Нет, ничего, — прошептала она.

— Драгоценная моя, я так надеялся на нашу встречу… — обиженно произнес он.

— Прости, — бледно улыбнулась Катя.

— Мой друг… — Андрей привлек ее к себе, и на этот раз она позволила ему поцеловать себя. — Быть может, твой муж… — продолжил он.

Но лучше бы он этого не говорил. Катерина, отбросившая было мысли об Алексее, тут же все припомнила и оттолкнула от себя Андрея.

— Значит, все-таки твой муж… Что он сказал тебе? Он прямо обвинил тебя в чем-то? — начал Лопухин расспрашивать.

— Ах нет! — досадливо отмахнулась Катерина.

— Тогда что?

— Ты любишь меня? — вдруг спросила она.

— Что за странный вопрос, — растерялся Андрей.

— Так любишь?

— Да, конечно!

— И хочешь, чтобы мы всегда были вместе?

— Мой друг Катенька… — Андрей осторожно подошел к ней и не менее осторожно привлек молодую женщину к себе. — Что за сомнения? Разве ты не веришь мне…

— Верю.

— Так что ж ты хочешь? — он поцеловал ее. — Что?

Она вздохнула и не смогла продолжать. Точнее, это он не позволил ей, целуя и крепко сжимая Катеньку в объятиях.

— Мне надо идти… — шепнула она.

— Останься, останься же! — Лопухин в душе изрядно досадовал на то, что она всегда уходила. — Будь со мною… Оставь свою жизнь, доверься мне… Беги от прошлого к новой любви!.. — задыхаясь от неожиданно прихлынувшей страсти, он осыпал поцелуями губы, волосы, нежную тонкую шею, плечи, руки Катерины.

— Нет, я пойду… — вырвалась она.

Хотя и слабо, но она все еще протестовала, понимая, что если потеряет время — не вырвется из объятий. Она оттолкнула молодого человека и побежала. Теперь уже к дому.

16

1816 год

— Ага! Вот и ты! — Алексей, смеясь, приветствовал однополчанина.

— Что, не ждали? Но не бойся, я проездом, — Николай спешился и ответил на дружеское рукопожатие.

— Что же, проездом так проездом. Однако не думай, что мы с Катенькой скоро тебя отпустим.

— Не получится, дела!.. — вздохнув, Николай возвел очи к небу.

— Но ты же не на один день?

— Дня три прогощу, это уж верно… Но где же Катерина? Почему она меня не встречает? Не знает разве о моем приезде?

— Знает, — Алексей невольно помрачнел.

— Случилось что? — встревожился Николай.

— Да нет, — Долентовский пожал плечами. — Думаю, она у себя, читает.

— Читает? — изумился Дымов. — Да вы что, поссорились?

— Не сказать, чтобы поссорились…

— Только не вздумай сказать, что ты уже разлюбил и все прочее! — Николай остановился и развернулся к приятелю. — Я хотя тебе и друг, но такого скоро не прощу! Да вы и женаты-то всего несколько месяцев, — прибавил он недоуменно.

— Нет-нет, я не разлюбил, — горько улыбнулся Алексей. — Скорее… — он не стал продолжать.

— То есть… — Дымов помолчал. — Не хочешь ли ты сказать, что Катерина… Да вздор! Как такое может быть?

— Возможно, так было всегда, да я не понимал этого, — Алексей обернулся к приятелю. — Вот ты мне скажи, разве не могло такого быть?

Николай не нашелся с ответом.

— Но… — наконец начал он, — разве за то время, что вы женаты… Разве ты не понял любит тебя жена или нет? Мне кажется…

— Женщин поди разбери… Я думал, что любит. Уж по крайней мере, она от меня не шарахалась и желания сбежать не изъявляла, а скорее, даже напротив.

— Так. Я хочу видеть Катерину немедленно, — заявил Дымов. — Где она? Что она там читает?

— Бумаги какие-то, которые от меня старательно прячет.

— Прячет? От своего мужа? — молодые люди взошли на крыльцо и остановились. — Ну, я тут живо наведу порядок, — с угрозой в голосе пробормотал Николай. — Катерина! — крикнул он, входя в дом. — Катерина!

Катенька принялась за найденные записки сразу же, как только нашла свободное время. Честно говоря, их чтение привлекло все ее внимание. Даже мысли об Андрее стали как-то незначительны. До того как она принялась за их чтение, ее мучили кошмары по ночам. Было тяжело дышать, порой Катерине даже казалось, что она сейчас умрет, задохнется. И совершенно некому было ее разбудить, утешить, так как Алексей спал отдельно в кабинете и не знал о ее мучениях, а она не рассказывала.

Несколько раз ночью она видела призрак бледной дамы, который умолял ее о чем-то. И вот, наконец, когда она начала читать, кошмары и видения прекратились.

Вскоре молодая женщина поняла, что перед нею открывается история семейства мужа. То, что она нашла — были записки молодой женщины, ее тезки Катерины, жены Григория Долентовского. И два портрета-миниатюры — это, без сомнения, были супруги Катерина и Григорий.

С каким любопытством Катенька прочла о любви той Катерины, о ее сомнениях и переживаниях. Но читать было довольно сложно, потому что, хотя бумаги и хорошо сохранились, почерк разительно отличался от того, к которому привыкла Катенька. Некоторые места были написаны, по-видимому, в сильном волнении, что еще больше затрудняло разбор.

И в день приезда Николая Катенька занималась чтением найденных бумаг. Она не услышала ни лошадей, ни приветствий, и очнулась только тогда, когда до ее ушей донеслось:

— Катерина! Катерина!

Имя ее произносилось голосом вовсе не дружелюбным, а скорее сердитым. И это звал ее Николай.

— Николай? — пробормотала она и, будто испугавшись, тут же вскочила и выбежала из комнаты навстречу гостю.

— Катерина? — Николай стоял внизу у лестницы и строго смотрел на нее снизу вверх.

Брови его хмурились, и хмурились непритворно. Рядом с ним стоял ее муж, который молча наблюдал за происходящим, будто со стороны.

— Что? Что случилось? — невольно воскликнула она. — Николай, это ты?

— Ну конечно, я. Право, меня весьма удивляет тот факт, что ты не поторопилась меня встретить и будто и не заметила моего приезда.

— Прости, прости, не сердись, я… Я была занята… Я читала…

— Что? Чи-та-ла? — по слогам произнес Николай. — Нет, вы слышали? Читала! — он обернулся к Алексею, безмолвно стоявшему рядом с ним. — Ты был прав… Действительно, Катерина читала. Но что же ты читала? — обернулся он к Катеньке. — Поделись, что же такого интересного ты нашла для чтения, что забыла и мужа, и племянника, который тебе был ближе родного брата?

Катенька улыбнулась. Она решила ни за что на рассказывать о своей находке никому. И не понимала, как губительна подобная скрытность. Она быстро сбежала вниз и кинулась в объятия к Николаю.

— Так-то! — рассмеялся тот, и с него сразу слетела вся его суровость. — Давно бы! А то «чита-аю…» — протянул он с насмешкой.

— Что же, как ты живешь? — решил расспросить Катеньку Николай.

— Хорошо.

— А Алексей? Не обижает ли тебя? — при этих словах Николай обернулся к другу.

— Нет, конечно, нет, — удивленно ответила она.

— А ты? Ты его не обижаешь ли? — вдруг обернулся к ней родственник.

Катенька смешалась и покраснела.

— О том спроси у Алексея, — она отодвинулась от Дымова.

— Алексей, не обижает ли тебя твоя жена?

Долентовский коротко рассмеялся и, покачав головою, в свою очередь, спросил:

— Николай, не достаточно ли вопросов?

— Нет, не достаточно. Я хочу, чтобы ты мне ответил…

— Перестань, я прошу тебя, — Катенька покраснела еще больше и совсем отошла в сторону от дорогого ей гостя.

— Не перестану, — ответил спокойно Дымов, глянув на нее. — Мне вот кажется, что-то неладно меж вами, друг мой, и мне оттого больно и обидно. Будто это со мною неладно.

— Я очень люблю тебя, Николай, — тихо, почти шепотом, вдруг сказала Катенька, — но прошу тебя не мешаться в мою жизнь.

— Что?

— Да. В мою… В нашу жизнь, — она подняла голову и уставилась на Дымова в упор. — Мне не хотелось бы обижаться на тебя, мой друг, а от твоих расспросов недолго и до ссоры.

Николай оторопел. Он даже не нашелся что ответить, но через несколько минут пришел в себя и продолжил:

— Счастье твое, что я не похож на твоего брата и на моего папеньку. Тот бы, в ответ на такое, схватился за розгу. Женщина должна быть скромной и своего норова не показывать…

— Не смей так говорить! — воскликнула она.

— И в самом деле, Николай, мы уж тут сами разберемся, — вступил в разговор Алексей, боясь, как бы родственники не рассорились.

— Гляжу я, как вы тут сами разобрались! Того гляди… — он осекся. — Как бы худого с вами не сделалось, вот о чем душа болит, — тихо прибавил он. — Вы мне оба ведь как родные.

При этих словах Катенька не выдержала и, отвернувшись, почти побежала к себе в комнату, даже не взглянув на мужа и на Николая.

— Для чего ты завел этот разговор? — нахмурился Алексей, обернувшись к Дымову. — Тебе будто нравится ее дразнить.

— Я, кажется, уже ответил, в чем дело! Мне отнюдь не доставляет удовольствия дразнить Катерину или тебя, но… Но мне становится дурно при мысли о том, куда могут завести вас ваши выкрутасы! Все эти новомодные веяния и…

— Прекрати! — оборвал его Долентовский. — Ты похож на старика, который ведет нравоучительные беседы перед лицом неразумных юнцов! А ведь, позволь тебе напомнить, мы вместе служили, и между нами почти нету разницы в возрасте. Нас одинаково воспитывали, мы читали одни и те же книги, прошли одну и ту же службу и вот я вижу и слышу человека, который говорит так, как будто ему лет сто! Ты мне не отец, позволь тебе напомнить!

— Ну, не сердись. Да, я не прав, вмешиваясь в твои дела. Но я хочу тебе сказать, что твоя жена — моя ближайшая родственница…

— Она твоя тетка, мой друг!

— Да, тетка. Но она младше меня и довольно значительно. И по праву старшинства…

— Ну да, да! По праву старшинства перед ней — ты, пожалуй, и прав в своих рассуждениях, но я…

— Хорошо! Я более не скажу ни слова! — Дымов скрестил руки на груди и отвернулся к окну.

— Только не вздумай дуться, дружище, — Алексей похлопал Николая по плечу.

— О чем ты… Какие могут быть обиды. Это тебе следует обижаться на меня.

— Оставим это, — Долентовский махнул рукой. — Расскажи мне лучше о своих делах. Ты едешь по делам семейным?

— Да.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Батюшка задумал сделаться здешним помещиком.

— Вот как?

— Да. А посему мне велено тут осмотреть одно поместье, выставленное на продажу. Впрочем, не думаю, что Петр Петрович решит его купить.

— Отчего?

— Да что-то несерьезное предложение.

— Кто же продает?

— Лопухин. Может, слышал? Ваш сосед, из ближайших.

— Лопухин?.. — протянул Алексей. — Как же, имя мне знакомое. И более чем… Я бы даже хотел знать этого человека меньше.

— А что такое?

— Да нет, ничего… Ничего особенного, — Алексей встряхнул головой. — Не обращай внимания.

— Однако это странно, — заметил Дымов, но более ничего не прибавил.

— Да что это такое! Как он смеет! Что ты ему сказал? — Катенька накинулась на мужа, лишь только они оказались наедине.

— Что? Что такое? — изумился Алексей. — Да ты не в себе как будто!

— Не в себе? — она стиснула руки. — Что ты наговорил Николаю обо мне?

— Ровным счетом ничего, — холодно ответил тот.

Его лицо приняло крайне неприятное выражение, которое раньше непременно взволновало бы Катеньку, но теперь она попросту не обратила на это никакого внимания и принялась метаться по комнате.

— Ах, он расскажет обо всем брату, непременно расскажет… — бормотала она.

— О чем расскажет? — тихо поинтересовался Долентовский.

— Обо мне, — машинально ответила Катерина, — о нем…

— О ком — о нем?

— Об Андрее, разумеется, — проговорилась она и тут же осеклась.

Катенька подняла на мужа испуганные глаза. Его ответный взгляд был непроницаем и как будто невозмутим.

— Что же должен Николай рассказать вашему брату о вас и о… — Долентовский сделал вид, что вспоминает, — и об Андрее, кажется?

Катерина замерла. С лица ее схлынула краска, и оно сделалось белее январского снега.

— Так что? — тихо настаивал муж. — Может быть, тебе стоит для начала поведать обо всем мне?

— Я… я… — запнулась она.

— Я слушаю, — от голоса Долентовского веяло тихой яростью, но внешне он оставался совершенно спокойным.

— Я люблю его, — заплетающимся языком вымолвила Катенька.

Она не ожидала от себя этого! Как только это признание посмело сорваться с ее губ? И что же делать теперь?..

— Вот как? — переспросил в притворном удивлении Алексей. — Ты любишь Андрея? Какого Андрея?

— Лопухина, — язык будто действовал сам по себе, не слушая приказов разума.

«Что я делаю? Что делаю?» — вертелось в голове у Катерины.

— Стало быть, ты любишь Андрея Лопухина… Как мило… И как сильно ты его любишь? — продолжал Долентовский.

— Не… не знаю…

— Не знаешь?.. Как странно. По-моему, если любишь человека, то совершенно определенно представляешь, насколько сильно ты его любишь. Можешь ли ты обходиться без него, или это исключено? Что сильнее, долг или любовь? Чем проще пожертвовать: законным мужем или любовником?.. — Алексей еще долго мог бы продолжать в том же духе, но Катенька не выдержала.

— Перестань! — крикнула она. — Перестань! Я не могу это слушать!

Он закусил губу и замолчал. Катерина, тяжело дыша, отвернулась к окну. Некоторое время оба молчали, потом Алексей нарушил тишину и произнес:

— Странно, что ты не можешь слушать правду… Неужели ты так далеко зашла во лжи? — он знал, насколько далеко зашла его жена и знал, что вина ее перед ним была невелика, но продолжал провоцировать ее своими намеками.

— Далеко! — блестя глазами, она повернулась к нему.

— Насколько далеко?

Катенька не ответила.

— Что ж ты молчишь? — спросил Алексей.

Она опустила голову.

— Чего ты желаешь, Катенька? — мягко произнес он. — Катенька, милая моя… — Алексей подошел к жене и, протянув к ней руки, попытался обнять ее.

«Стоит ей теперь сказать мне только одно слово, одно слово „прости“, и я тут же забуду обо всем и никогда не вспомню об этой ее ошибке», — подумал он.

— Нет, нет! — Катерина вдруг резко оттолкнула его.

— Я люблю тебя и прошу успокоиться, — Долентовский вдруг почувствовал сильное волнение.

Странно, но до этого момента он почти не волновался. Все было игрой для него, не более. Теперь же Алексей почувствовал, что может потерять женщину, которую любит больше всего на свете!

— Катенька, ты не в себе… Но завтра все переменится, все пройдет, — жарко продолжил он.

— Нет! Ничего не переменится! Все останется, как и прежде! — ее будто прорвало. — Я не останусь здесь! Не останусь! Я не хочу быть с тобой… Я… я никогда не любила тебя! Ты заставил меня стать твоей женой!

— Катенька! Катя! — Алексей пытался остановить поток этих страшных и несправедливых слов. — Что ты?

— Пусти меня! — Катерина колотила руками по его груди.

Он пытался схватить ее и утихомирить.

— Успокойся, ты сама не знаешь, что говоришь…

— Я уйду, уйду! Я люблю его!

— Ты с ума сошла! — закричал Алексей. — Нас слышат все… — попытался он взять себя в руки. — Тебе не совестно? Хотя бы перед прислугой…

— Нет, нет! — Катерина вырвалась из его рук. — Не совестно! И я не замолчу. Я хочу, наконец, все сказать, — она тяжело дышала. — Я на все готова, лишь бы… Лишь бы…

— Лишь бы что? — спросил Алексей внезапно замолчавшую жену.

— Лишь бы быть наконец счастливой с тем… с тем человеком, которого я люблю…

— Вот как? — он отпустил ее. — И ты уверена, что и он любит тебя?

— Не смей так говорить о нем! — вскрикнула она. — Он… он… — Катерина внезапно замолчала.

— Ну что же он? — Алексей вновь успокоился, и стал говорить и рассуждать совершенно хладнокровно. — Ты, кажется, начала говорить, что Лопухин любит тебя.

— Да, — кивнула она.

Глаза Катерины блестели, она была возбуждена сверх меры.

— И он тебе об этом говорил?

— Говорил… — она ответила почему-то без особой уверенности, просто с каким-то желанием настоять на своем.

— Он предлагал тебе бежать с ним?

— Да!

— Или он говорил о том, что ты должна просить у меня развода и после того стать его законной женой?

— А… — Катенька вдруг замолчала и уставилась куда-то в сторону.

Ей как-то это не приходило в голову — развод. Да и бегство… Шла ли речь именно об этом? Так ли она поняла? О разводе точно речи не было, она бы такого не забыла…

— Ну? Что ты замолчала? — Алексей разозлился.

Глупая, глупая девчонка! Именно девчонка! Разве может взрослая и разумная женщина так поступать? Нет. Если бы она была его сестрой, или дочерью, или просто посторонней незамужней девицей, ее такое поведение было бы понято и объяснимо, но замужняя женщина… Господи, а что бы он делал со своей дочерью, если бы она повела себя так?

— Я поговорю с ним, он просто недосказал… — быстро проговорила Катерина.

— Недосказал? Или не хотел ничего такого говорить? Или просто он хотел тебя, мою жену, сделать своей любовницей? А потом просто оставил, как поступают все.

— Нет, нет! Это не правда!

— А мне кажется, что именно это и есть правда, — твердо сказал он.

Она покачала головой и посмотрела мужу в лицо:

— Этого не может быть.

— Проверь, — холодно предложил Алексей.

— Проверить? — беспомощно посмотрела на него Катенька. — Как?

— Что же, ты хочешь, чтобы я тебе подсказал, как убедиться в верности своего любовника? — усмехнулся он. — Забавно.

— Он мне не любовник, — прошептала она.

— Вот как? — Долентовский внимательно посмотрел на жену. — Так из чего тогда весь этот… разговор, эта истерика?

— Я хочу уйти от тебя и быть женой любимого человека!

— А все это время ты жила с нелюбимым? Все это время ты просто… терпела и мучилась? Так? Ну признайся же!

Она ничего не ответила, только отвернулась в сторону и стиснула руки.

— Что ж ты молчишь? Ответь! Ответь, и я не стану тебя неволить, и не буду ни к чему принуждать, — от его голоса повеяло таким холодом, что Катя задрожала. — Я отпущу тебя, не сомневайся. Вот только захочет ли он тебя взять? — прибавил он тихо и не без тайного умысла.

Катерина покраснела.

— Не смей так разговаривать со мной, — произнесла она твердо.

— Так ответь прямо, чтобы разрешить все наши недоразумения раз и навсегда.

Катерина почему-то не могла ничего сказать. У нее язык не поворачивался рассудительно и холодно, а не в запале ответить мужу на этот прямой вопрос. Если бы она теперь рыдала и билась в истерике, то без сомнения выкрикнула бы самые обидные слова, но теперь, когда она успокоилась, Катя не могла ответить ни «да», ни «нет».

— Молчишь? — Алексей уже понял, что жена его пришла в себя и теперь можно попытаться воззвать к ее рассудку. — Ты, слава Богу, не успела еще натворить дел, — продолжил он устало. — И хотя мне трудно говорить тебе такие слова, ведь я люблю тебя…

Катя судорожно вздохнула и закрыла лицо руками.

— …Но объяснись со своим Лопухиным. И спроси его прямо, чего он хочет. Намерен ли он сделаться твоим мужем. И если его намерения честны, если его любовь крепка и ты действительно любишь так страстно, как и говоришь, то я препятствий чинить не буду и дам тебе развод. — Алексей говорил ровно, не повышая и не понижая голоса, и казалось, что ему не стоят никакого труда эти слова. — У нас нет детей, и это значительно упростит все дело.

«А были бы дети, так, может, и не случилось бы всего этого? Вся эта дурь, эта любовь, страсть эта глупая…» — мелькнуло у него в голове.

— Ты… ты позволишь мне уйти от тебя? — поразилась Катерина, широко распахнув глаза.

— Да. Только сначала ты должна с ним поговорить. Здесь, в этом доме.

— Здесь? Ты хочешь, чтобы он пришел сюда?

— Да. Более того, я сам приглашу Лопухина. И я хочу, чтобы ты рассказала ему о том, что я дам тебе развод и он сможет жениться на тебе.

— Я… Я должна прямо так все и сказать? — залепетала Катенька.

— Да. И тут стесняться нечего, ведь вы же любите друг друга, не так ли?

— Так. Но все-таки…

— Что? Когда я понял, что люблю тебя, то я не боялся признаться тебе в своих чувствах. Разве это выглядело смешно или нелепо? — Алексей пристально посмотрел на жену.

— Нет, вовсе нет…

— Так и тебе сомневаться незачем, — решительно подвел он итог.

Оба вдруг замолчали.

— Теперь тебе стоит побыть одной. Я пойду… — решил Алексей завершить разговор.

Катерина потерянно кивнула головой. Он отвернулся и быстро вышел прочь, не оставляя времени для слов и раздумий, захлопнув за собой дверь. Жена осталась в своей комнате.

Ни один разговор не давался ему с таким трудом, никогда Алексей не чувствовал себя таким опустошенным и таким… несчастным. Он почти ненавидел Катерину, но… Но он ее любил. И ничего не мог с этим поделать! Хоть сердце вырывай из груди.

— Дурь какая… Какая дурь… — пробормотал он и в один миг сбежал по лестнице вниз.

17

1816 год

— Однако как ты… добр! — ехидно произнес Николай.

Они проговорили с Алексеем более часа. Конечно же, трудно было удержать в секрете то, что стало известно всему дому, благодаря вчерашней ссоре его с женой. И Дымов был почти свидетелем произошедшего. Верный своей решительной привычке, он тут же высказал свое мнение по этому поводу и сказал, что желает говорить с Катериной. И если ее муж не собирается образумить собственную жену, то Николай, как родственник, берется это сделать. Алексей решительно запретил подобное и сказал, что если Николай не хочет с ним ссоры, то он не станет говорить с Катенькой.

Дымов, привычный в родительской семье к патриархальному укладу, все-таки привнес несколько предложений относительно того, как восстановить мир в семье.

— Я хотя и не сторонник крайних мер, но в случае, когда жена прямо готова изменить своему долгу, действенны именно крайние средства! Побил бы ты ее, что ли?

— Да что ты такое говоришь! — возмутился на это Алексей.

— Ну хорошо. Не побил, так… Так запер бы, а еще лучше… — Дымов приостановился, а после продолжил: — Ребенок вам нужен, наследник! Тут же бы твоя Катерина все дурные мысли из головы выбросила. Ведь у женщин всегда так, вся маята от безделья. А как дети пойдут, так и времени на глупости не останется!

— Ребенок… — пробормотал Долентовский.

— Да, именно. А вы уж и по разным спальням разошлись. Не рановато ли?

— Твое ли это дело, Николай?

— Мое. Потому что не чужой я Катерине человек. И еще скажу: много воли ты жене дал, слишком слушал ее, потакал ее желаниям зазря! Катя хочет, Катя не хочет… Да что тебе за дело? Мужчина должен свою волю проявлять, а не женины байки слушать!

— Да не могу я иначе! — закричал Алексей. — Не могу! Я люблю ее, как же я могу причинить ей несчастье? Как могу сделать дурно? Ведь это не любовь, а… А насилие какое-то!

— Глупец!

— Перестань, — устало ответил Алексей и прикрыл глаза. — Оставим это…

— Эх, что она с тобой сделала… Себя на погибель ведешь и ее туда же толкаешь. Неужели тебе невдомек, что твой прямой долг остановить жену, оградить от этого проходимца, искателя приключений! А ведь Лопухин истинный проходимец! Ты — муж, и счастье, жизнь, будущее жены под твоей опекой… Ты должен уберечь ее от глупостей! — упорствовал Дымов.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы оградить ее от несчастья. Не думай, пожалуйста, что я отпущу Катерину из дому и просто так кину ее в объятия этого человека. Я уже давно знаю про все их свидания и про то, что она так и не решилась мне изменить.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Уже легче, — пробормотал Николай.

— Да, легче… — задумчиво сказал Алексей. — Но если она решится и если этот Лопухин, в самом деле, любит ее и желает составить ее счастие, то я не стану им в том препятствовать… и я Катеньке уже о том сказал.

— И как же ты намерен поступить в таком случае? — Дымов был сильно удивлен подобным словам, ведь сам бы он так не поступил никогда.

— Я знаю, что тут следует делать, Николай. Ты главное не вмешивайся в это и увидишь, что ничего худого не случится. Поверь мне… Ты же знаешь меня и знаешь хорошо, — прибавил Долентовский. — на мое слово вполне можно положиться.

— Да, я знаю тебя, — ответил Николай. — И потому ничего не стану более ни говорить, ни делать. Я уеду завтра же, а вы уж тут решайте сами…

— Прости, но это лучшее, что ты теперь можешь сделать, — ответил приятелю Алексей.

На другое утро с рассветом Дымов, как и обещался, покинул дом Долентовских довольно сухо простившись и с Алексеем, и с Катенькой. А Алексей решился поступить согласно тому плану, который уже сложился у него в голове.

В тот же самый день за завтраком Долентовский объявил супруге, что намерен сегодня же переговорить с Лопухиным. Катенька, услышав это, замерла.

— Как? — только и сумела пробормотать она. — Сегодня?

— Да, именно сегодня.

— Но…

— Что? — Алексей пытливо посмотрел на Катерину. — Что? Ты, быть может, передумала?

— Нет…

— Тогда не стоит тянуть с этим, Екатерина Петровна, — он поднялся из-за стола. — Я поеду к нашему соседу чуть погодя, если позволишь. У меня есть еще некоторые дела. А тебя я попрошу оставаться дома и никуда не ходить.

— Почему?

— Я просто прошу выполнить мою просьбу. Я ведь пока твой муж, и это, возможно, одна из моих последних просьб к тебе. Так что прошу, потерпи немного.

— Но я хотела… — начала было Катенька.

— Я уже сказал, — в его голосе ощутился металл. — Если не желаешь слушать просьб, то выслушай мой приказ. Я приказываю тебе никуда нынче не ходить.

— Приказ? — встрепенулась она от этих слов.

— Да.

— Но ты никогда…

— И напрасно. Николай уже высказал, что он думает относительно моей мягкости с тобой, — Алексей прошелся по комнате из угла в угол. — Он вообще предложил мне запереть тебя в комнате и никуда не выпускать до тех пор, пока ты не образумишься. Да уж, прелестный совет… — протянул он.

— Может быть, Николай давал тебе и другие советы? — она дерзко вздернула подбородок.

— А как же… — Долентовский долгим взглядом окинул Катерину. — И другие советы, конечно, были.

— Что же ты не стал им следовать? — она вложила в свои слова все ехидство, отпущенное ей природой, желая задеть мужа.

— А может быть, напрасно я пренебрег ими? — в притворной задумчивости произнес тот.

— Думаю, Николай давал дельные советы, ведь он не то что… — она осеклась.

— Не то, что я, хотела ты сказать? Да, это верно, не то что я. Он бы не стал идти у тебя на поводу… Так тебе интересны его советы? — вдруг резко прибавил он и, подойдя к жене, которая при его приближении отступила, грубо схватил ее за руки и притянул к себе. — Ты желаешь все знать, не так ли?

Катерина попыталась вырваться, но муж крепко сжал ее в объятиях и с силой, которую придавало ему еще и сознание своих прав над ней, поцеловал. Она трепыхалась в его руках в бессильной попытке сбежать, но закричать не решалась. Алексей чувствовал ее сопротивление, но в него будто дьявол вселился. Он поднял жену на руки и быстро понес к их спальне. Войдя в комнату, он бросил ее на кровать и тут же навалился на нее. Катериной овладел страх перед человеком, который никогда не вел себя так с ней. Алексей, от которого она не знала ни единого грубого или злого слова или поступка, теперь набросился на нее.

— Да пусти же! — крикнула она, наконец.

Но Алексей не подчинился этому требованию. Он разорвал корсаж Катиного платья и горячим ртом прижался к ее груди. Она продолжала с ним бороться, хотя вдруг ощутила прилив такой страсти, которой она раньше никогда не знала. Объятия Андрея, которого она думала, что любит, никогда так не горячили ей кровь, как эти злые объятия мужа.

В это мгновение с нею что-то произошло. Катерина неожиданно перестала сопротивляться и со страстным стоном всем телом прильнула к Алексею, жарко отвечая на его поцелуи, срывая с него одежду и полностью раскрываясь ему навстречу. А его руки будто доставали до каждого уголка ее тела, губы, в один миг сделавшись нежными, целовали бледную кожу шеи, груди, живота. Тела их сплелись, и оба уже не желали, да и не смогли бы остановиться.

— Девочка моя… — шептал он, подобравшись ртом к ее розовому ушку. — Моя… моя…

— Не отпускай меня… — бормотала она в ответ.

— Нет, нет…

В какой-то исступленной, будто последней страсти, они резко прильнули друг к другу и вот все закончилось… Тяжело дыша и вздрагивая она разжала объятия и бессильно упала на подушки. Глаза Катерины были закрыты, и она только могла почувствовать, как Алексей упал рядом с нею, такой же утомленный, как и она. Его рука продолжала ласкать ее живот, и она внутри себя еще чувствовала горячую пульсацию крови, уже сходившую на нет.

«Что это? — вертелось у нее в голове. — Что со мной было? А теперь… Он выгонит меня…» И от этой мысли ей сделалось так больно, что она едва не застонала. Ну почему? Почему именно теперь, когда… «Когда что? — оборвала она сама себя. — Ведь я же не люблю… Или… люблю?..»

Словно угадав ее мысли, Алексей приподнялся и, по хозяйски проведя рукой по ее лицу, сказал:

— Я хочу, чтобы ты знала… Я тебя никому не отдам. И не надейся.

Рука его скользнула вниз и, ухватив за талию, Алексей с силой притянул жену к себе.

— А будешь дурить, запру… Как Бог свят, запру… — голос его звучал устало, настороженно, но не без тайного довольства. — И не выпущу, пока ты мне не родишь хотя бы троих наследников. Да и тогда еще подумаю…

Она тихо засмеялась в ответ, уткнувшись лицом в его плечо.

— Что ты смеешься? — с подозрением спросил он.

Катенька нежно поцеловала попавшееся ей навстречу плечо, ладошкой потянулась к щеке Алексея и, погладив ее, прошептала:

— Ты не шутишь?

Его лицо озарилось улыбкой облегчения.

— Поцелуй меня, — велел он.

Она приподнялась и, прижавшись к мужу всем телом, губами легко коснулась его губ.

— Еще. И крепче, — его рука опять с силой заскользила по ней.

Катерина, не осмеливаясь ослушаться, страстно прильнула к жадному рту, выдвигавшему такие неуемные требования.

— Так-то лучше… — пробормотал Алексеи. — И верь, милая моя, я не шучу…

18

1735 год

— Все запираешься от меня, прячешься… — шептал он. — Ничего, этой ночью не спрячешься, — Григорий быстро поднимался по лестнице, бормоча себе под нос.

Он быстро справился с ключом, распахнул дверь в комнату жены и увидел, что Катерина одетой лежит на постели. Она не спала и тут же вскочила, лишь только увидела мужа вошедшим в ее комнату.

— Ну, душенька… — криво улыбнулся он. — О чем же нам поговорить?

Он прошелся по комнате. Катерина стояла перед ним, опустив глаза в пол и стиснув ладони.

— Не хотите ли вы мне что-нибудь рассказать? — Григорий резко повернулся к ней. — Быть может, я что-нибудь неверно понял? Что ж вы молчите? — повысил он голос.

— Да, вы поняли неверно…

— Вот как? — живо перебил он ее. — Что именно? Мои глаза и уши обманули меня? Не может быть… — в притворном изумлении покачал он головой. — Или я был слеп всю жизнь? И всю жизнь принимал белое за черное, а черное за белое?

— Я не о том… — беспомощно вздохнула она.

— О чем же? — Григорий остановился прямо перед женой.

— Я не обманывала вас, — Катерина подняла глаза на мужа.

Григорий молчал, не сводя глаз с Катерины.

— Я… я… была верна вам, быть может, только…

— Только что?

— Я допустила мысль, но… Но это лишь моя вина! — воскликнула она.

У нее из глаз полились слезы, но плакала она безмолвно, не закрывая лица и не всхлипывая.

— Вы, стало быть, желали соблазнить нашего соседа, а он ни в чем не виноват? Он вовсе не желал вас, и только вы сами желали приблизить его к себе? Я правильно вас понял?

— Нет, все не так! Все не так! — закричала Катерина.

— А как? — он кинулся к ней и, схватив ее за плечи, принялся трясти. — А как?

— Я не желала, не желала! Это произошло помимо моей воли! Я просто полюбила…

— Вы полюбили? — замер он. — А что же я? Ведь вы, кажется, уверяли совсем недавно, что любите именно меня?

— Я не знаю, как это… Не знаю… — плакала она.

— Катя, Катя… — зашептал Григорий, прижав жену к себе. — Что ж ты так, Катя моя?..

— Я не хотела, не хотела… Я была тебе верна…

Руки его стиснулись вокруг ее тела.

— Пусти, мне тяжело дышать… — прошептала она.

— Катя… — бормотал он, ровно в забытьи, — Катя…

Она задрожала в его руках и вдруг, ослабев, обмякла.

— Ты что? Что ты? — Григорий заглянул ей в лицо.

Жена была без памяти.

— Катя, Катя… — он уложил ее на кровать и кинулся к столу.

Перерыв все вещи, что были там, он нашел наконец нюхательные соли и, подбежав к Катерине, принялся приводить ее в чувство.

— Душенька моя… Ну что же ты… Катя!..

Она, судорожно вздохнув, открыла глаза.

— Прости меня… — с трудом произнесла она. — Прости…

— Катя, — он упал рядом с ней на колени. — Зачем ты так?..

— Я не знаю… не понимаю… — продолжала твердить она, но потом, сев вдруг прямо на постели, уставилась Григорию в лицо и начала говорить…

— Я и вправду не понимаю, как такое могло произойти. Наверное, я и в самом деле никогда тебя не любила…

Григорий поднял глаза на жену.

— Я вышла замуж, но почему? Ты спрашивал меня о том, помнишь? Но я не могла тебе ответить. Я не могу и себе ответить на этот вопрос. Нет, я не была равнодушна к тебе! — воскликнула она внезапно. — Но любовь… А когда я увидела его, то со мною произошло что-то непонятное. Ты старше меня, ты прожил другую жизнь там, в столице. Я не понимала тебя довольно часто. К тому же ты бывал груб и несдержан, часто злился и не желал говорить. Я искренне хотела понять и полюбить тебя, — покачала головой Катерина, — но ты всегда был так далек от меня. А он… Мы оказались ближе, чем я даже могла себе вообразить. Он ничего не сделал для того, чтобы увлечь меня, поверь! Я клянусь, что не лгу! Это случилось само собой!

— Само собой? — эхом повторил Григорий.

Он встал, отошел в сторону и отвернулся от жены. Она увидела, как он стиснул за спиной руки.

— Но я не изменила тебе, и… я прогнала его…

Он молчал.

— Ну прости же меня… Я сделаю все, что ты пожелаешь… Хочешь, я… я уйду в монастырь? — робко сказала Катерина.

Она встала с постели и осторожно подошла к мужу. Кончиками пальцев она легко дотронулась до его стиснутых рук и прошептала:

— Я сделаю все, что ты пожелаешь… Все будет справедливо для меня. Если ты не сможешь меня простить, то монастырь…

— Монастырь! — закричал он и, обернувшись, схватил жену за плечи. — Монастырь? Что? Что ты говоришь? О чем толкуешь?

Катерина не вырывалась, хотя руки Григория так стиснули ее, что ей было невыносимо больно.

— Я ненавижу, ненавижу тебя! Лгунья! — затряс он ее. — И не думай, что тебе удастся скрыться, спрятаться от меня в монастыре для того, чтобы вечно грезить там о нем! Я не позволю! Ты!..

Григорий внезапно разжал руки, слегка оттолкнув Катерину от себя, а затем, размахнувшись, с силой ударил по лицу. Она не устояла на ногах и, вскрикнув, отлетела в сторону и упала на пол, ударившись головой об угол стола. Упав, она замерла и больше не двигалась. Григорий, тяжело дыша, смотрел на Катерину ожидая, когда же она пошевелится и что-нибудь скажет. Но прошло уже несколько минут, а жена не двигалась и не делала попытки подняться или застонать. Он медленно подошел и опустился на колени перед лежавшим на полу распростертым телом.

Катерина не дышала, а из-под головы ее натекло немного крови.

— Катя… — пробормотал он, обхватив ладонями ее голову и приподнимая ее немного вверх. — Катя…

Та молчала.

— Да что такое…

Григорий кинулся к столу, схватил лежавший на нем нож для бумаги и торопливо распорол шнуровку на корсете жены. При этом руку его что-то сильно кольнуло: это был простой яшмовый аграф, который она носила на груди. Не глядя, он сорвал аграф и машинально приколол его к своей одежде.

— Да что же ты не дышишь… — шептал он, — дыши…

Потом он схватил стакан с водой и облил лицо и грудь Катерины, но та оставалась все так же недвижима. Григорий наклонился как можно ниже к ее лицу и прислушался к дыханию, следя за ее ртом. Из губ жены не вырывалось ни единого стона, грудь ее не поднялась ни разу для того, чтобы вздохнуть, ни один волосок не шелохнулся на ней, полуоткрытые глаза замерли, уставившись в потолок. Она умерла…

Григорий попятился:

— Убил… Убил…

Некоторое время он стоял, не двигаясь над телом Катерины. Затем, приняв какое-то решение, впал в то странное состояние, которое он после не смог ни вспомнить, ни объяснить. Долентовский стащил с кровати тонкое бело покрывало и обернул им тело жены полностью, стерев заодно и небольшое пятно крови с полу.

Стояла глубокая ночь, в доме было тихо, дворовые спали по своим углам.

Григорий поднял тщательно укрытое тело на руки и тихо спустился вниз. Затем он вышел из дому и, обогнув его, зашел в сад. Там, у стены с малыми слюдяными оконцами, которая примыкала вплотную к саду, опустил тело Катерины на землю…

Через час он вернулся в дом, отправился в кабинет и заперся там…

19

1816 год

— Так вот, значит, что ты прятала от меня? — перед Алексеем на столе стояла старая шкатулка с бумагами и миниатюрами. — Но, клянусь всеми святыми, я не могу понять, для чего следовало так хранить эту тайну? Ведь она… Ведь она ничего не стоит, да и тебя совсем не касается!

— Не знаю… — Катенька пожала плечами на эту мужнину тираду. — Я не могу этого объяснить… Она мне будто не велела… Но суди сам, — с жаром прибавила она, — если бы я тебе сказала про мои видения, про призрака…

— А что, призрак тебе больше не являлся?

— Нет, слава Богу! — она воскликнула это с непритворным облегчением.

— Катя, Катя!.. — тяжело вздохнул он и покачал головой. — Это же надо… Из такой ерунды…

— Ну прости меня, прости! — Катенька живо подошла к Алексею и прижалась к нему. — Я и сама не знаю, что это на меня нашло… Будто безумие!

— А Лопухин? Тоже безумие? — помимо воли спросил он.

— Ты же обещал, что мы не будем об этом говорить, — тихо сказала она.

Алексей промолчал.

— Я не знаю… Не знаю ничего… Затмение какое-то или… — Катенька, склонив голову, в смятении отстранилась от мужа.

— Или?.. — он улыбнулся и в порыве нежности рукой приласкал склоненную перед ним головку.

— Я не могу себя понять… И до сих пор бы так ничего не поняла, если бы тогда ты не… — она покраснела и, поднеся руку ко рту жестом крайнего смущения, рассмеялась.

— Да, я и впрямь верно поступил… — Алексей отвел смущавшуюся ладонь в сторону, открывая себе дорогу к желанным губам, и принялся целовать жену.

Через некоторое время он примолвил:

— В самом деле, оставим этот разговор… Довольно глупо вспоминать… Расскажи мне лучше, что ты прочла и чьи это портреты, — он указал на шкатулку.

Катенька охотно откликнулась на просьбу и ответила:

— Это портреты твоего предка Григория Долентовского и его жены Екатерины Николаевны. Их имена я узнала из записок. Ведь это дневник! Дневник этой самой Екатерины, понимаешь?..

— Подумать только, — пробормотал Алексей, взяв в руки миниатюры.

Его, так же, как в свое время и Катеньку, поразила красота женщины, изображенной на портрете, и безжалостное, какое-то тягостное выражение привлекательного лица мужчины.

— Ты знаешь что-нибудь о них? — спросила Катенька.

— Почти ничего… Сведения смутные. Жена Григория, как мне известно, скончалась что-то очень молодой. В округе даже поговаривали, что она не умерла, а бежала от мужа с… с любовником… — при этих словах Алексей покосился на жену и заметил, что та опять покраснела.

Но оба промолчали, и Долентовский продолжил:

— Так что ее судьба неизвестна. Сам Григорий Федорович тоже прожил недолго. Он ненамного пережил жену, если она действительно умерла. Во всяком случае, он скончался через несколько месяцев, после ее предполагаемого исчезновения или смерти. А что написано в дневнике? Ты его прочла?

— Да, прочла… Екатерина пишет о… о…

— О чем? Что там написано? Или ты не можешь сказать?

— Это… Я боюсь, что это огорчит тебя…

— Огорчит? — Алексей с улыбкой посмотрел на Катеньку. — Но почему?

Та вздохнула и, решившись, выпалила:

— Она пишет, что не очень любит мужа, или… Или совсем его не любит, а любит другого человека. Но она не изменяла! Вовсе нет! — внезапно воскликнула молодая женщина.

Долентовский внимательно посмотрел на жену, но перебивать и останавливать ее не стал. Она торопливо продолжила:

— Эта женщина подробно описала происходящее с нею, а потом… — Катерина подняла глаза на мужа. — Потом муж все узнал и последние записи касаются того, что… В общем, она боялась за жизнь любимого человека и за собственную жизнь, я полагаю.

— Когда точно это случилось? Там есть указания на время?

— Да. Все, что записано в ее дневнике, было написано в мае 1735 года. А последние записи относятся к июлю того же года.

— Именно в июле пошел слух, что от Долентовского сбежала жена.

— Что же там произошло? Какой ужас… — прошептала Катенька.

Невольно ей на ум пришла мысль, что она ведь оказалась почти в такой же ситуации и… И как поступил с нею ее муж, ее Алексей? Как он был великодушен, как он любит ее! И она любит его, без сомнения! А тот, другой Долентовский, Григорий… Неужели тот убил свою жену?

«И за что Алексей так добр ко мне? — подумала она. — Какая же я счастливица… А ведь все могло обернуться куда как хуже и страшнее!»

— Что с тобой? — услышала она голос мужа. — Ты побледнела…

Алексей поспешно подошел к ней и, обняв рукой за плечи, поддержал, так как Катенька уже покачнулась и чуть не упала в приливе какого-то страха.

— Ты что? А ну-ка сядь, — он бережно подвел жену к креслу и усадил ее в него. — Что с тобой?

— Я боюсь, — она смотрела мимо него, уставившись куда-то в стену.

— Чего? Помилуй, душа моя, чего ты боишься?

Катенька перевела взгляд на мужа:

— Я подумала, что ей очень не повезло… Григорий, наверное, убил жену… Убил из ревности…

Алексей замер при этих словах.

— И что же? — через некоторое время спросил он. — Чего именно ты боишься?..

— Я неправильно выразилась… Я не боюсь, а просто думаю, что… Как мне повезло, — выдохнула она и неожиданно обхватила Алексея руками и, прижавшись к нему, заплакала.

— Ну что ты… — он привлек жену к себе и успокаивающе прошептал: — Такого не могло случиться с нами, если ты об этом. Ведь я люблю тебя, и всегда знал, что и ты любишь меня… Просто я хотел…

— Что? — Катенька резко подняла голову и уставилась на него в каком-то страстном ожидании.

— Признаюсь, я желал немного помучить тебя, ведь я сам так… так мучился от ревности… Но я ни минуты не сомневался, что ты хочешь быть со мной, — растерянно усмехнулся он.

— Как так?

— Не знаю. Я чувствовал это. Я определенно чувствовал это. И я знал, что ты не уйдешь, что мы будем вместе. Помнишь тот наш спор? — оживился он. — Точнее, то как ты кричала на меня. Помнишь?

— Не надо! Не вспоминай этого, пожалуйста! — она закрыла лицо руками, страшно стыдясь этих слов и поступков.

— Ну хорошо, не буду… Только позволь сказать тебе, и это, поверь, в последний раз, что меня поддержало тогда.

— Что? — прошептала она.

— Когда ты кричала в запале, то способна была на любое злое и несправедливое слово, но вот когда тебе потребовалось отвергнуть меня не в запальчивости, а при холодном рассудке, то тут ты замолчала. Помнишь? Ты никак не могла хладнокровно и расчетливо решиться уйти от меня. Ты сомневалась, и не просто сомневалась, ты не желала этого! И лишь только я увидел и почувствовал это, то во мне возродилась надежда. Я понял, что еще не все потеряно, что ты на самом деле не хочешь покидать меня, а просто… просто обижена. И ты была права. Мне не стоило оставлять тебя в одиночестве ни на минуту, не стоило предоставлять тебя самой себе, поддаваясь глупым и беспочвенным сомнениям. Я должен был быть всегда рядом, ловить каждую твою мысль, каждый вздох, каждое движение. Теперь уже я такой ошибки не допущу!

— Да, я никак не могла сказать тебе «уходи», — пылко заговорила Катенька. — Я помню, как ужасна мне казалась сама мысль о том, что надо сказать тебе «оставь меня, я люблю другого». Ты тогда потребовал холодного отчета, а я не могла. Вот если бы я продолжала кричать, то в крике могла бы высказать любую глупость. Ведь сказанное в запальчивости всегда можно взять назад, а вот сказанное спокойно и тихо — нет…

— Да уж, хитрюга… — рассмеялся Алексей.

Хлопнула дверь:

— Барин, там к вам господин Лопухин, — это в комнату с поклоном вошел дворецкий.

— Что? — вздрогнула Катенька. — Я…

— Успокойся, душа моя, успокойся… Я сейчас выйду, — обернулся Алексей к дворецкому. — Вели гостю подождать в гостиной. А ты ни о чем не беспокойся, Катенька, — он успокаивающе погладил жену по руке. — Я скоро вернусь, — при этих словах Долентовский поднялся и пошел к двери.

— Не ходи к нему!..

— Я скоро вернусь, — повторил Алексей спокойно.

20

1816 год

— Приветствую вас, сударь! — Лопухин живо обернулся к хозяину дома и улыбнулся так широко, как только мог.

— И вам доброго дня, — спокойно ответил Долентовский. — Рад видеть вас в столь бодром расположении духа. И что тому причиной, осмелюсь спросить?

— Признаться, я ожидал от вас другого приема. Более холодного, что ли…

— Вот как? Отчего?

— Ну-у… отчего… — протянул Лопухин. — Неужели вы не догадываетесь?

— Совершенно не догадываюсь, — Алексей вежливо улыбнулся.

— Позвольте тогда мне говорить прямо.

— Сделайте милость.

Лопухин прошелся по комнате и, наконец остановившись перед Алексеем, произнес:

— Для вас, как мне кажется, не являются тайной мои отношения с Екатериной Петровной… С вашей женой.

Алексей помолчал.

— Отношения с моей женой? У вас?

— Да. Только не делайте вид, будто бы вы ничего не знаете, — Лопухин произнес это уже с некоторым раздражением.

— Мне кажется, вы заблуждаетесь, сударь.

— Я? Заблуждаюсь? Ничуть.

— То есть вы хотите сказать, — прищурился Долентовский, — что вас и мою жену связывает некая… — он с трудом подобрал слово, — некая общая тайна?

— Да, именно это я и хотел сказать.

— Но я все еще не понимаю…

— Ну, как же, — прервал собеседника Лопухин, — как же этого можно не понять. Речь идет не просто о тайне, речь идет о тайной связи.

— То есть, — Алексей делал вид, что по-прежнему ничего не понимает, — между вами и Екатериной Петровной существует тайная связь?

— Тайная любовная связь, — Лопухин сделал особое ударение на слове «любовная».

— Вот оно что… И вы решили об этом рассказать мне, ее мужу? То есть выдать мне с головой этот секрет? Для чего?

— То есть как это «для чего»?

— Ну да, для чего? А, вы, верно, хотите, чтобы я… м-м… наказал ее?

Лопухин почувствовал сильное раздражение и не смог его сдержать:

— Конечно же, нет! Что за дикая мысль!

— А вот мне кажется, что вы именно этого добиваетесь. Вы хотите сделать Екатерину Петровну как можно более несчастной. И чтобы несчастье причинил ей именно я, при вашем неоценимом посредничестве.

— Послушайте! Вы говорите вздор!

— Вздор?

— Да-с, именно вздор! Я лишь хочу сказать, что люблю вашу жену, и она любит меня.

— Она вас любит? — переспросил в притворном изумлении Алексей.

— Да, она меня любит, — твердо повторил Лопухин.

— И для чего вы мне это сообщаете?

— Но разве это не совершенно ясно? — вскипел Лопухин.

— Нет, не ясно… Вы что же, хотите забрать ее у меня? Вы просите для нее развода и хотите сами жениться на ней? — невозмутимо спросил Долентовский.

При этих словах Лопухин замер. Отчего-то он не учел подобного поворота разговора. Он просто решил сделать пакость им обоим — Долентовскому и его жене, которая была такой неприступной. Но неожиданный вопрос, да еще заданный столь спокойным тоном, поставил его в тупик.

— Итак? Я не услышал вашего ответа, сударь. Вы хотите жениться на моей жене?

Лопухин сжал губы, около минуты стоял молча, не сводя глаз с собеседника, а потом вымолвил: — Нет.

— Нет? А что же тогда? — в голосе Алексея послышалась угроза. — Вы желаете бесчестья нашей семье? Позвольте заметить, что вы говорите о моей жене такие вещи, за которые вызывают на дуэль.

Лопухин молчал, все еще колеблясь. Дуэль? Эта мысль не пугала его, но вот так решиться на дуэль, и решиться, в сущности, не из-за чего, из пустой прихоти, глупости…

— Что же, — пробормотал он, — дуэль так дуэль, — Лопухин поднял глаза на противника. — Я не отступлюсь. Она любит меня и…

При этих словах дверь распахнулась, и Катенька, слышавшая все, вбежала в гостиную:

— Не смей! Не смей! — кинулась она к Лопухину. — Я не позволю!.. — она растерянно обернулась к мужу. — Нет! Для чего дуэль? Зачем? Я… я не хочу!..

— Милая, успокойся… — начал Алексей.

— Я люблю вас и знаю, что мое чувство взаимно! И я готов драться за него! — неожиданно бросил Лопухин.

— Что? — Катерина оторопело обернулась к нему. — Что за глупость вы несете? Когда я говорила вам о своей любви? Когда вы мне клялись? Между нами ничего не было и быть не могло, потому что я люблю одного человека — своего мужа. А вы — лжец!

— Вот как? А когда вы бросались в мои объятия, когда спрашивали меня, люблю ли я вас? Неужели вы осмелитесь утверждать, что этого не было? Неужели обвините меня во лжи? — вкрадчиво, как змей, проговорил Лопухин.

Катенька замолчала. Андрей говорил правду, и она не осмеливалась это отрицать. Вдруг молодая женщина почувствовала, как рука мужа опустилась ей на плечо.

— Конечно, это совершеннейшая ложь, — услышала она его спокойный голос. — И за нее лжецу придется отвечать.

— Что? — крикнул Лопухин.

— Да, отвечать. Отвечать перед дулом пистолета.

— О нет… — беспомощно прошептала Катенька, потеряв внезапно все силы и прислонившись плечом к Алексею.

— Ну уж нет, — прошипел Лопухин. — Нет! Ради чего? Ради кого? Перед кем мне здесь отвечать? Честь моя от этого не пострадает. Ведь вы же никому не станете рассказывать об этом, — рассмеялся он. — Ведь тут замешана ваша жена, и ради ее репутации вы не придадите огласке этот инцидент. Я не собираюсь рисковать жизнью ради… ради…

— Ради?.. — осторожно переспросил Долентовский.

— Ради… — но продолжить он не осмелился.

Фыркнув от досады и не дожидаясь ответа, Лопухин вылетел прочь из гостиной и из этого дома уже навсегда.

— Теперь он не вернется… — Алексей нежно обнял жену и привлек ее к себе. — Никогда не вернется, будь уверена…

— Ах!.. — в смятении она отодвинулась от мужа, а потом вдруг кинулась бежать.

— Катенька! — крикнул он. — Что с тобой? — он бросился за нею следом.

Ей было стыдно, невыносимо стыдно своей глупости. Стыдно того, что этот человек осмелился явиться в ее дом и заявлять на нее права. И ведь он делал это не без оснований… Она подала ему надежду, она почти обещала ему все! И какое же счастье, что Катерина не успела опозорить себя окончательно этой низкой связью! А ведь он — дурной человек. Такой мог воспользоваться ею в любой момент, и просто чудо, что он ни разу не пожелал применить к ней силу…

— Что с тобой? — Алексей настиг ее довольно быстро и, остановив, обернул к себе. — Что случилось?

— Я недостойна тебя, недостойна… — почти всхлипывала она. — Как я могла!..

— Успокойся, ну, успокойся… Ангел мой… Ты достойна не только меня, ты достойна всего самого лучшего, а я, боюсь, далеко не самое лучшее… Иначе бы не допустил такому негодяю общаться с тобой…

Катенька заплакала.

— Не плачь, успокойся, — продолжал говорить он, обнимая жену.

Но она, не слушая, вырвалась из его рук прочь и кинулась к столу. Неловким движением Катенька задела старую шкатулку, стоявшую на ней. Та упала с сильным грохотом на пол, и от нее отлетело дно.

— Катенька, не вини себя, — Алексей не знал, как успокоить жену. — У меня сердце разрывается от твоих страданий… Не надо! Не мучай ни себя, ни меня, любимая…

— Ты и вправду прощаешь меня?

— Мне не за что тебя прощать.

— И ты совершенно уверен в моей невиновности перед тобой? Как ты можешь верить моим словам? Ведь я обманывала тебя!

— Я знал! Я просто все знал! Я никогда не оставлял тебя в полном одиночестве и всегда был рядом. Этот человек, даже если бы и захотел что-либо сделать… Даже если бы ты захотела изменить мне сама, то я бы остановил тебя!

— Ты все знал? — не веря, переспросила она. — Но как?

— Прости, но…

— Ты следил за мной?

— Можно и так сказать… Но прости меня…

Катенька, в одно мгновение остановившись, замолчала.

— Любимая… — он сморщился, как от боли, — прости…

— Нет.

— Что? — вздрогнул Алексей.

— Нет, — она покачала головой.

Алексей отодвинулся:

— Нет?

— Ты не должен этого делать, ведь тебе не за что просить прощения, — она с такой любовью смотрела на него, что у него перехватило дыхание.

С плеч Алексея упала страшная тяжесть. Он радостно улыбнулся:

— Так мы квиты?

Катенька счастливо рассмеялась.

— Ты уронила шкатулку, — вдруг заметил Алексей. — И она, кажется, разбилась.

Они оба опустились на пол перед шкатулкой и стали перебирать обломки.

— Ты посмотри, что я тут нашла! — воскликнула вдруг Катенька.

— Что там?

— Еще одна бумага. Она была спрятана под… под потайным дном!

— Под потайным дном? Какая странность… — удивился он.

— Но что это за бумага? Будто бы завещание, — озадаченно протянула она, вертя в руках и пристально рассматривая найденную бумагу.

— Завещание? — Алексей взял бумагу, которую подала ему жена в руки. — Что здесь написано?

Молодые люди поднялись и подошли к свету.

— Ну-ка… Довольно неразборчиво написано… — заметил он.

Алексей, не веря глазам своим, читал старинный свиток.

«Ноября месяца 1735 года, третьего дня. Я, помещик N-ского уезда Григорий Долентовский, сын Федоров, как страдающий болезнью и чувствующий слабость сил, пользуясь, однако, умственным сознанием, чиню настоящим последнее свое распоряжение и признание. Оставляю все имение свое брату моему Федору Долентовскому, сыну Федорову. И признаюсь тут в том, что жена моя Екатерина, урожденная Несвицкая, приняла смерть от моей руки июля сего года двадцать первого дня. В смерти ее виновен я, хотя причинил ее не по умыслу, а по неосторожности и из сильного гнева. Теперь же, находясь при смертном одре, душевно в сем каюсь и молюсь лишь о том, чтобы Господь даровал мне прощение. Свидетелем сего и исповедником моим отец Иоанн, чьею рукою и писано сие».

Далее была еще приписка от отца Иоанна. Говорилось там вот что:

«По прочтении сего распоряжения велено било мне братом покойного Федором спрятать сей документ. А равно и бумаги покойной госпожи Долентовской, и портреты супругов, и аграф яшмовый госпожи сей убиенной, с которым раб Божий Григорий не расставался во все дни свои последние. Все сложил я в шкатулку, и нынче же скрою ее от людских глаз в любом угодном месте, как то мне было велено. Не сказано же было и предавать огласке то, что господин Долентовский извел свою жену черным душегубством. Припишу еще, что раскаяние раба Божьего Григория было искренним и чистосердечным, и надеюсь душевно, что и моими молитвами душа его успокоится. Не успел только раб Божий поведать, где сокрыл покойницу. Черная немочь извела его в три дня, и поистине счастием и руцей[3]Провидения почел я то, что успел он исповедоваться и причаститься. Значит сие, что прощение для него возможно, о чем буду еще молиться. Отец Иоанн, 1735 года, ноября, шестого дня».

— О Господи… Вот и ответ… — Долентовский поднял глаза на жену.

— Какая страшная правда… — потерянно прошептала Катенька.

Алексей положил бумагу на стол и порывисто притянул жену к себе. Он ощутил огромное желание чувствовать биение ее сердца рядом со своим. И чтобы так было всегда, чтобы никогда он не осмелился причинить ей боль и зло ни вольно, ни невольно!

— Любимый… — услышал он нежный шепот около своего уха.

Губы его нашли ее мягкие разомкнутые губы.

— Любимая моя… — ответил он губам и прижался к ним самым нежным поцелуем, на который был способен.

Эпилог

1816 год

В конце лета того же богатого событиями года старая часть дома была сломана. У стены, выходящей в сад, работники нашли тело, по всему видно уже давно лежавшее в земле и закопанное туда уже после постройки дома. То была женщина. На ней сохранились остатки платья и того покрова, в который тело было когда-то укутано. Алексей хотел было скрыть эту страшную находку от жены, но после рассудил, что ей надо об этом рассказать. Ведь именно ей являлся призрак, и являлся он в стенах старой горницы. Несомненно, это была неприкаянная душа Катерины Николаевны, жены Григория, которую тот убил, как он писал, «по неосторожности и из сильного гнева».

После сельский священник отслужил заупокойную, и тело предали земле по христианскому обряду.

…В который раз Алексей подумал тогда о собственном везении и о своей любви. Приведись ему потерять Катеньку, он бы долго не протянул. А если бы не умер телесно, то умер бы в душе.

Но Алексею нечего было бояться, потому что Провидение отпустило супругам жизнь долгую и, главное, счастливую, в чем и Катенька, и Алексей имели возможность убеждаться каждое мгновение и каждый прожитый совместно год.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Казалось.

2

Нарядная пряжка, застежка для одежды.

3

Рукой.

Content

Наталия Вронская
Призраки прошлого

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Эпилог

Примечания