Гагарин Станислав Семенович

Вечный Жид

Имя в русской литературе

ОДИНОКИЙ МОРЯК В ОКЕАНЕ,

или

КТО ТАКОЙ СТАНИСЛАВ ГАГАРИН

I

Вам не приходилось слышать подобные разговоры? Вот, к примеру, как толкуют в Одессе:

— Станислав Гагарин? Действительно, что это за личность…

— Станислав Гагарин! Вроде где-то и что-то мелькало… Вы знаете его?

— Как же, все читали его шпионский роман «Три лица Януса» и обалденную хохму про Сталина — романы «Вторжение» и «Вечный Жид»!

— А я вот не читал, слыхать — слыхал, но книг таких в упор не видел… Готов за них большие отстегнуть бабки!

— А «Ящик Пандоры»? «Возращение в Итаку»? «Разум океана» и «Мясной Бор»… Фантастические романы «Дело о Бермудском треугольнике», «Страшный суд», «Опасный свидетель»?

Не читали, нет? Вы жалкая и ничтожная личность! — так восклицал по сходному поводу незабвенный мосье Паниковский.

— Слушайте сюда… Слушайте! И не говорите, что вы не слышали… Станислав Гагарин от Нобелевской премии отказался! На хрена, говорит, мне сдались динамитные деньги!

— А я вам таки утверждаю, что человека с этим именем нет и не было — век мне жить на одну зарплату!

— Да-да! Это компания москальских письменников, которые объединились и под видом одного пишут такие разные романы. А нам лапшу на уши вешают: Гагарин, Гагарин! Нет такого писателя…

…А ежели говорить серьезно, то писатель с этим именем существует. Но правда и в том, что Станислав Семенович Гагарин прожил искромётную, незаурядную, достаточно лихую и крутую жизнь.

Будущий писатель Земли Русской родился 29 января 1935 года в Подмосковье, на Можайщине, но детство и отрочество провел на Тереке, являясь по матери терским казаком.

Годы, прожитые литератором в славном городе Моздоке, где Станислав Гагарин формировался как личность, позднее сочинитель опишет в романе «По дуге большого круга», наделив капитана рыболовного траулера Игоря Волкова собственным, далеко не розовым детством.

Впрочем, сам писатель так или иначе присутствует в созданных им произведениях, сочинитель окрашивает их личностным отношением к бытию, и недаром редактор его первой книги «Возвращение в Итаку», так назывался поначалу ополовиненный вариант романа «По дуге большого круга», однажды в сердцах — к автору у нее было своеобразное отношение — воскликнет: «Капитан Волков — это вы, Станислав!»

Наверное, редактор была права, как окажутся правы те, кто склонен видеть Станислава Гагарина в Евпатии Коловрате из романа «Память крови», в образе контрразведчика Леденева из целого сериала романов, где действует незаурядный герой — «Последний шанс фрегаттен-капитана», «Дело о Бермудском треугольнике», «Бремя обвинения», «Третий апостол», «Десант в прошлое», «На пляже и убивают тоже».

Можно найти г а г а р и н с к о е  и  в докторе Бакшееве, деятельном герое романа «Преступление профессора Накамура», его суть воплотилась и в образе Ивана Бородина из дилогии-эпопеи «Путешествие к центру Земли». Узнаваем Станислав Гагарин даже в портрете… товарища Сталина, который писатель мастерски сотворил в сугубо реалистическом, фундаментальном труде «Мясной Бор», величественном памятнике Второй ударной армии, а потом и в фантастических романах «Вторжение», «Вечный Жид», и, конечно же, в завершающей трилогию книге «Страшный Суд».

II

Будущий писатель ухитрился пройти курс н а в и г а ц к и х наук в мореходных училищах Сахалина, Ростова-на-Дону, Ленинграда. Нестандартной личности, мятущемуся и трудно предсказуемому характеру мало, видимо, оказалось одной мореходки…

В 1956 году Станислав Гагарин закончил, наконец, штурманский факультет и выбрал для работы Дальневосточное пароходство. Несколько лет будущий литератор плавал на торговых, рыбопромысловых, и экспедиционных кораблях от залива Посьет до мыса Шмидта, в Японском и Беринговом морях, у мыса Дежнева, залива Лаврентия островов Аракамчечен, Завьялова, Спафарьева и Кунашир.

Моря Тихого и Ледовитого океанов — вот среда обитания будущего сочинителя увлекательных романов, она до титановой прочности закалила его упрямый и живой, пытливый и творческий характер.

Станислав Гагарин попадал в переделки у порта Пусан в годы корейской войны, видел чудовищное ц у н а м и на курильском острове Парамушир, дрейфовал в паковых льдах пролива Лонга, штормовал у западного берега Камчатки и ловил рыбу в опасных водах Охотского моря.

И учился одновременно во Всесоюзном юридическом заочном институте. Будущий русский сочинитель закончил его досрочно и сразу поступил в аспирантуру кафедры теории государства и права, которую вообще прошел за… один год.

И вот Станислав Гагарин — молодой старший преподаватель кафедры, ему сулят блестящую научную карьеру…

Но силы Зла не дремлют, л о м е х у з ы, о которых сочинитель создаст впоследствии фантастические романы «Вторжение», «Вечный Жид» и «Страшный Суд», ощетиниваются, и Станислав Гагарин… шкипер на несамоходной барже Калининградского рыбного порта.

Здесь, в Калининграде, в крохотной каюте он напишет знаменитый рассказ «Шкипер», после чего поймет, наконец, что истинное его призвание — литература.

Интересно, что Станислав Гагарин к моменту написания рассказа «Шкипер» был уже автором небольшого романа о северных летчиках «Альфа Кассиопеи», детективного повествования «Ночь в сентябре», рассказов «Горит небо», «Последний крик», «Тундра» придет первой».

И огромного числа литературных очерков, написанных так, что они сошли бы за вполне приличную прозу.

Но Станислав Гагарин писателем себя не считал, относился к собственному творчеству иронически, продолжая работать над научными статьями и диссертацией, которую посвятил возникновению государственности у малых народов Севера, находившихся к 1917 году на различных ступенях развития первобытно-общинного строя.

Когда судьба определила его уход из науки и зачислила шкипером несамоходной баржи, рассказ «Шкипер» — в 1968 году его напечатает журнал «Сельская молодежь» — стал рубежом, который разделил жизнь Станислава Гагарина на две половины: литературную — и ту что была прежде.

Один за одним пишет штурман дальнего плаванья рассказы, которые до сих пор не утратили свежести восприятия, духа своеобразного, тонкого, может быть, странным образом забытованного романтизма, наисовременнейшего стиля, который будет всегда отличать сочинителя Станислава Гагарина, первого русского модерниста, уже грядущего, Третьего тысячелетия, писателя, опередившего собственное время.

Характерно, что создавая «Шкипера», молодой сочинитель вовсе не думал о том, когда и где его напечатают. Ему необходимо было выговориться, и, сделав это, Станислав Гагарин испытал облегчение.

Потом такое будет повторяться. Не раз, и не два сочинитель станет находить психологическое спасение в творчестве, которое у него всегда реализовывалось, приходило к читателю с о  с к р и п о м, хотя Станислав Гагарин, несмотря на всевозможные препоны, выпустил свыше двух десятков книг, не считая тех, что вышли за рубежом — от Вьетнама до Аргентины.

Но тогда его не печатали в о в с е. Тем не менее, Станислав Гагарин продолжал профессионально трудиться в литературе, а чтобы заработать на кусок хлеба для жены и детей, отвергаемый издательствами и журналами писатель собирается на рыбацкий промысел.

III

И снова океан… На этот раз — Атлантический. Лабрадор и Фарерские острова, банка Флемиш-Кап и остров Сейбл, берега Исландии и банка Джорджес, Шпицберген и Саргассово море, экватор и Канарские острова. Где только не приходится бросать трал Станиславу Гагарину, удачливому рыбаку, вынимавшему вместе с рыбой и сюжеты морских повествований!

Роман «По дуге большого круга» — небывалое явление в отечественной маринистике. Рассказы «Мыс Палтусово перо», «Последняя буфетчица «Зарайска», «Цветы для механика с «Андромеды», «Женщина для старпома» — написаны в океане.

А удивительная пьеса «Сельдяной Король»? Она сочинялась начинающим автором в тяжелом зимнем промысле на Лабрадоре, у берегов Северной Канады, среди льдов и айсбергов, между опасными вахтами и подвахтами, ночными бдениями на ходовом и промысловом мостиках и коротким отдыхом в каюте, когда спишь и чувствуешь каждый поворот винта, шорох льда за бортом, увеличение или уменьшение оборотов судовой машины.

Из рейса в рейс у бывшего теоретика государства и права, юриста, вернувшегося в океан, сбежавшего сюда от фарисейского мира академической науки, растет намерение стать профессиональным писателем.

И Станислав Гагарин уходит на в о л ь н ы е хлеба, бесстрашно пускается в новое плавание — по волнам моря литературного.

В 1972 году в издательстве «Молодая гвардия» выходит его первая книга, конечно же, о море — «Возвращение в Итаку». Затем появляется сборник детективов — «Бремя обвинения», фантастика — «Разум океана», исторический роман — «Память крови».

С конца 1968-го по начало 1972-го Станислав Гагарин живет на Рязанской Земле, затем перебирается на Урал, в Екатеринбург. Но всегда его творчество отличали и отличают занимательность, динамичность изложения событий, острый и крутой сюжет, глубокая проникновенность в духовный мир человека, четкое и удивительно логичное обоснование поступков его героев.

Почему капитан Волков, постигший для себя тайну гибели траулера и его экипажа, юридически невиновный в свершившейся катастрофе человек, продолжает казнить себя за несуществующую вину?

Почему доктор Бакшеев, стечением парадоксальных обстоятельств попавший в секретную лабораторию профессора Накамура, не опускает рук, не смиряется с обстоятельствами, а в одиночку начинает собственную борьбу с фанатиком-изувером и побеждает?

Почему русский штурман торгового флота, двадцатипятилетний Олег Давыдов, оказавшись в стенах шпионско-диверсионной школы ЦРУ, на собственный страх и риск начинает смертельную партию с матерыми профессионалами и после ряда сугубо опасных приключений выигрывает операцию «Осьминог»?

Почему сверхудалые полярные летчики, представители двух поколений пилотов, вступают в принципиальный конфликт между собой, в котором оба они правы и ошибаются одновременно?

На многие п о ч е м у находим мы ответы в сочинениях Станислава Гагарина, ибо и сам писатель невероятно сложен, но также прост, как сложна жизнь, порой оказывающаяся и формулой типа: дважды два, увы, четыре…

…Особое отношение у Станислава Гагарина к родному языку, являющемуся самой сутью личности сочинителя. Сказать о том, что Станислав Гагарин свободно владеет русским языком, значит, не сказать о творчестве писателя почти ничего.

Станислав Гагарин не просто владеет русским языком — он живет в нем, составляет с  в е л и к и м  и  м о г у ч и м единое целое.

В сочинениях Одинокого Моряка вы не найдете ни единого стилистического огреха, ни одного повтора, неудобоваримого сочетания предлога с местоимением, ни единого п л е о н а з м а.

Проза Станислава Гагарина подчинена тем же законам, что и подлинная поэзия. Читая вслух десятки и десятки страниц его рассказов и романов вы никогда не споткнетесь на выпадающем слоге, не увязнете в причастных оборотах, не сломаете язык на обилии придаточных предложений.

Язык Станислава Гагарина — прямой наследник чеканного и изящного языка Пушкина, обогащенный новейшими речевыми характеристиками современников, наполненными н а р о д н ы м и словами в духе Гоголя, при романтической приподнятости Бунина, забытованности Чехова, стилистической строгости Набокова и прозорливой, провидческой значительности Иоанна Богослова.

И вместе с тем — это язык именно Станислава Гагарина, единственный и неповторимый. Многие из тех, кто знает писателя лично, не устают повторять: «Когда читаем ваши книги, возникает ощущение будто мы постоянно слышим именно ваш голос!»

IV

Будучи уже профессиональным литератором, Одинокий Моряк время от времени рвет литературные швартовы и уходит на несколько месяцев в океан. Его видят на капитанском мостике теплоходов «Приамурье», «Кировск», «Мария Ульянова» и «Любовь Орлова» берега Японии и Бразилии, причалы Гонконга и Рио-де-Жанейро, Роттердама и Пуэрто-Мадрина, романтические порты Гамбурга и Монтевидео, Антверпен и Буэнос-Айрес, Паранагуа и Сингапур, сочинитель уходит в экзотические страны, названия которых звучат, как необыкновенные ноты сказочных песен — Аргентина, Малайзия, Гвиана, Уругвай…

Рождаются новые романы и рассказы, в которых поэзия дальних странствий не затмевает в творчестве Станислава Гагарина основной и, пожалуй, единственной темы его сочинительства: высокая д у х о в н о с т ь русских людей, попадающих в экстремальные, крайние ситуации.

Кто же они, герои Станислава Гагарина, персонажи его двадцати с лишним романов и многих рассказов, уникальных по остросюжетности, закрученности фабульной интриги?

Шпионы, контрразведчики и капитаны дальнего плаванья, стратегические русские и американские ракетчики, северные летчики и океанские рыбаки, пахари морей и бродяги-геологи, современные русские крестьяне и легендарный Батый, полководец Сыбудай, могучий вождь ратников-мстителей Евпатий Коловрат, товарищ Сталин и партайгеноссе Гитлер, работники уголовного розыска и секретари обкома партии, Заратустра и Мартин Лютер, Будда и Конфуций, Магомет и Иисус Христос — вот далеко не полный перечень наших соотечественников, вождей и пророков, судьба которых привлекает писателя.

Станислав Гагарин не умеет писать с к у ч н о. В любом его романе наличествует оригинальная интрига, которая словно пружина движет сюжет, делая чтение сочинений писателя процессом удивительно привлекательным и интересным.

Тайна, раскрытие которой составляет фабулу любого гагаринского романа, присутствует не только в сугубо детективных его вещах, но исключительно во всем, что выходит из-под пера русского сочинителя.

Внушительная эпопея в двух книгах, роман «Страда, или Путешествие к центру Земли» — одно из основательных, эпических произведений Станислава Гагарина.

Это многоплановое повествование о судьбе русского человека, наследника нескольких трудовых поколений, рабочего парня Ивана Бородина, обладающего талантом писателя и народного вождя в лучшем, классическом смысле.

Как только не ушибает жизнь Ивана Бородина, как только не преследуют его носители злого начала, которых в избытке оказывалось в любой период отечественной истории! Но положивший за основу собственного поведения принцип б ы т ь  в с е г д а  с а м и м  с о б о й, Иван с честью выходит из крутых приключений, ожидающих его и в океане, и в мирном, казалось бы, городе Переяславле.

И читателя удерживает в напряжении расследование таинственного убийства художника Дульцева — друга Ивана. Эта загадка заявлена в начале повествования и красной нитью проходит через весь роман, чтобы раскрыться в его конце, логически связав остальные события.

Проблемы экономики застойного периода и языковые опыты Ивана Бородина, студента-заочника Литературного института, борьба Ивана с главарем преступной группировки, олицетворяющим вселенское и местечковое з л о, которое преследует Бородина с отрочества, тайна рождения лирической героини, ярчайшие иллюстрации социального поведения русского человека, героические деяния Ивана Бородина и его гражданское подвижничество — эти и другие тематические блоки сцементированы психологическим напряжением, которое автор умеет создавать не только в диалогах, портретах зарисовках или на событийных страницах, но и в описании пейзажа. Последний у Станислава Гагарина всегда работает на покоряющее увлекательностью развитие сюжета. Хотя надо признаться, писатель скуп на пейзажные зарисовки, они носят у него подчиненный характер и возникают лишь как дополнительные мазки к основному портрету всех гагаринских сочинений — образу Человека.

V

«Мясной Бор» — роман в трех книгах, посвященный оптимистической трагедии Второй ударной армии, погибшей в попытках освободить Ленинград в 1942 году — одна из вершин творчества Станислава Семеновича.

Свыше семисот воспоминаний ветеранов, которые они написали специально для Станислава Гагарина, собрал автор необыкновенного романа.

Роман долго не печатали ни журналы, а писатель обращался во все т о л с т ы е журналы Москвы и Ленинграда, ни издательства этих городов.

— Слишком страшную войну ты описал, — упрекали автора рецензенты.

Именно тогда родился у Станислава Гагарина, афоризм, который он много раз приводил в опубликованных им собственных беседах с полководцами Великой Отечественной войны:

— Ни один писатель не сможет изобразить войну страшнее, нежели она есть на самом деле.

Роман, который вышел в Военном издательстве на тринадцатом году после начала работы над ним, стал достойным Памятником защитникам Земли Русской, оставшимся навсегда в Волховских болотах. «Мясной. Бор» — гордость русской литературы!

В статье «Сотворение мира», касаясь философии войны и метафизики жизни в романе «Мясной Бор», доктор философии Анатолий Гагарин пишет:

«Даже зная поразительную способность моего отца быстро обрабатывать горы материала, самого разного и, казалось бы, далекого от привычно-шаблонного «литературного» — от древней истории Великой Руси до премудростей сельского хозяйства, океанологии, изобразительного искусства, религиоведения, философии и семантики — достаточно вспомнить «Евпатия Коловрата», «Страду», «Щедрость», «Разум океана», «Третий апостол» — не говоря уже о профессиональных пристрастиях Станислава Гагарина — морском деле и юриспруденции, что блестяще проявилось в морских романах и детективных циклах, можно было все-таки засомневаться, видя пугающую новизну т е м ы, стопы военных книг, груды архивных материалов, а затем и кипы солдатских писем, дневников, записей долгих разговоров сочинителя с участниками боев, заполонивших кабинет писателя после того, как ветераны узнали, что наконец-то я в и л с я Отечеству смельчак, который решил рассказать правду о Второй ударной армии и смыть с них, спасших Ленинград, наветное, неправедное клеймо «предателей», возникшее по вине генерала Власова».

Несмотря ни на что, роман состоялся, и создание его, появление в свет — высокий гражданский подвиг, который совершил Станислав Гагарин.

Сравнивая «Мясной Бор» с Апокалипсисом Иоанна Богослова, «Илиадой» Гомера и романом «Война и Мир» Льва Толстого, Анатолий Гагарин пишет:

«Исподволь, через размышления о высоком значении народа в Освободительной Войне, так по-разному, ярко и непридуманно воплощающемся в бесчисленных баталиях, схватках, встречах лицом к лицу с врагом, подводные течения романа уносят читателя в океан высших духовных жизненных смыслов.

Станислав Гагарин выбрал единственный верный путь — он создал монументальную фреску не просто как мастер батального жанра — широкими мазками полководца, мыслящего масштабами дивизий и полков, а то и целых армий, а в большей степени как писатель, чутко и тактично воспринимающий л и ч н о с т н о с т ь войны, расколовшейся на миллионы индивидуальных, персонифицированных войн.

И автор разрывает перед взором читателя замкнутость каждого героя в собственных границах бытия, вселяя читателя в миры потаенных чувств и предощущений, и в завершение накладывает эти осколки Войны в немыслимом стороннему, п р о х л а д н о-д у ш н о м у человеку порядке, добиваясь поразительного многоцветья».

Со всей очевидностью можно признать, что создав роман «Мясной Бор», Станислав Гагарин полной мерой исполнил высший сыновний долг, согласно учению Николая Федорова — а философ учил, что сыновья обязаны возродить сердца отцов, построить Храм возрожденных сердец наших предков, ибо мы должны прорастать в прошлое, сохранить полноту сердечного огня дедов и отцов, их неугасимого пламени любви, почтения к предкам и гордости за них.

Станислав Гагарин сумел проникнуть в мир законов Войны и при этом дистанцироваться от ее привычных — если можно к ним привыкнуть! — литературно-кровавых личин, заглянуть под маску, передать исторический план и человеческий феномен Войны. Интерес к человеческой экзистенции приводит писателя к мысли о двух войнах: литературной, описанной в романах, и другой — войне тех, кто принял в ней участие.

В последнем — особая заслуга русского сочинителя. Парадоксальность этой заслуги как раз в том, что Станислав Гагарин не с о ч и н я е т войну и не ведет объективный репортаж с нее.

Тут нечто иное. Некое сверхлитературное измерение, куда сумел войти Станислав Гагарин, создав небывалый доселе шедевр высокого мирового искусства, разрушив тем самым существовавший во все времена и народы стереотип, по которому изготавливались батальные сочинения.

Романов, подобных «Мясному Бору», попросту не существовало прежде.

Разве что гомеровская «Илиада» по объективности отношения к противоборствующим сторонам и духу н а д с х в а т н о г о присутствия автора сопоставима с титаническим сооружением русского писателя.

VI

…Фантастика и детектив, морские приключения и расследования загадочных преступлений, трагическая история Второй ударной армии и возможность глобального ядерного конфликта, возвращение на Землю товарища Сталина и Вечный Жид в качестве посланца галактических сил, предлагающих россиянам альтернативный расклад Смутного Времени — вот далеко не полный диапазон сюжетных интересов необыкновенного писателя всех времен и народов, истинного патриота Великой, единой и неделимой Земли Русской.

Как образчик человеческой породы, Станислав Гагарин не только многоплановая личность. В нем уживаются несколько различных по характерологической, психологической палитре индивидуумов. От мечтательного романтика и лирического созерцателя до решительного делового и бесстрашного человека, умеющего организовать единомышленников на материализацию очередной высокодуховной Идеи.

В старину про таких, как Станислав Гагарин, говорили: лихой и  р и с к о в ы й парень!

Обращенный гранями отзывчивой души к людям, писатель умеет оставаться и н т р о в е р т о м, погружаться в собственный внутренний мир, ибо не только из внешнего окружения, но и в глубинах той вселенной, которая таится в гагаринском микрокосмосе, черпает он затейливые сюжеты для увлекательных романов.

Станислав Гагарин — щедрый и отзывчивый человек. Он считает, что добро мы обязаны творить не только лишь, когда нас к нему призывают, а естественно, рефлекторно, как дышим воздухом родимой Земли Матушки.

Он стремится помочь людям, когда его вовсе не просят об этом… Его добро, может быть, носит несколько агрессивный, наступательный характер, и потому случаются порой житейские недоразумения, ибо не каждому дано понять искренность и чистоту помыслов этого человека.

Станислава Гагарина отличает удивительная способность приобретать себе с о н м, легион недоброжелателей.

Казалось бы, человек никому не причиняет зла, не совершает дурных по отношению к окружающим поступков, стремится помочь любому попавшему в беду соотечественнику…

В чем же тогда дело?

Когда сам Станислав Гагарин задал подобный вопрос Иосифу Виссарионовичу, представляющему Зодчих Мира, галактических небожителей, прибывших на Землю, вождь, хитро ухмыляясь в усы, ответил:

— Завидуют, понимаешь… Нет, ни литературному или там материальному успеху, с этим у вас как раз, выражаясь по-современному, перманентная н а п р я ж ё н к а. Завидуют тому, что вы не плачетесь никому в жилетку, никогда не опускаете рук, уверены в себе, вечно деятельны и энергичны. Да вы просто лучитесь, понимаешь, оптимизмом!

Вождь хмыкнул.

— Такое почти каждому трудно перенести, — сказал он. — А завистливому и мелкодушному российскому коллеге-письме́ннику и вовсе невозможно. Да и  л и з у н о м вы не были, не будете им никогда, молодой человек. Порода не та, понимаешь!

О романе «Вторжение», из которого мы привели эти знаменательные слова, писать надо отдельно, двумя словами о необыкновенном по фантасмагоричности сочинении не скажешь.

Роман «Вторжение» читать надо…

VII

Но прежде чем мы перейдем к следующей главе, напомним случай, описанный нашим сочинителем в романе «Вечный Жид», который являет собой как бы изложение необыкновенных событий, имевших место быть после романа «Вторжение».

Станислав Гагарин пишет о том, как порассуждав с Блаженным Августином и Артуром Шопенгауэром о  з а в и с т и, как главном источнике любого з л о ж е л а т е л ь с т в а, Папа Стив позвонил Татьяне Павловой, верной помощнице председателя Товарищества Станислава Гагарина.

— Вот о зависти написал, Танюша, — сказал он, — всесторонне исследую понятие Зла, понимаешь… И вновь ломаю голову над вопросом: мне-то почему завидовали всю жизнь? Ни состояния, ни литературного успеха, ни тебе почетных выборных должностей, ни хвалебного трёпа в прессе, ни в одной загранкомандировке, как писатель, не был… Почему?

— Завидуют уже потому, что вы всегда, во всем и всюду индивидуальны, Станислав Семенович, — ответила умница Татьяна.

«Признаться, — говорил потом председатель, — я попросту офонарел тогда… Как все просто! В одном слове Татьяна нашла отгадку, над которой ломал голову всю жизнь, хотя по-разному я подбирался к ней, подбирался… Ведь это же тот же призыв Гёте: быть самим собой! Идея Генриха Ибсена, высказанная им в драме «Пер Гюнт», когда черти хотят переплавить героя на оловянные ложки, если тот не докажет, что был и н д и в и д у а л е н, был самим собой».

Да, за индивидуальность, н е п о х о ж е с т ь, своеобразность, если хотите, тоже приходится платить.

Известный кристальной честностью и в хорошем смысле прямолинейностью литературный критик Анатолий Ланщиков, написавший во время о́но положительную внутреннюю рецензию на рукопись никому не известного тогда Станислава Гагарина, признавался после знакомства с романом «Вторжение», что был потрясен дерзостью сочинителя.

— Многие писали о Сталине, — говорил он, — плохо ли, хорошо ли — неважно. Но ввести Вождя всех времен и народов в собственный дом, общаться с ним на всех уровнях, в том числе и на житейско-бытовом, на это хватило смелости, или, если хотите, д е р з о с т и только у Станислава Гагарина.

Именно Анатолий Ланщиков назвал Одинокого Моряка русским модернистом, вкладывая в слово м о д е р н изначальное понятие, переводимое с французского как н о в е й ш и й, современный.

И если этим определением характеризуется автор романа «Вторжение», то тем более годится оно для того, кто создал необыкновенное сочинение «Вечный Жид».

В работах, подобных той, которую вы читаете сейчас, принято рассказывать содержание написанных героем биографического очерка книг. К тому, что сочинил Станислав Гагарин такой подход не годится.

Почему, спросите вы… Да потому, что в каждом из них непременно присутствует Тайна. А если мы перечислим хотя бы тех, кто участвует в событиях Смутного Времени, изложенных в «Вечном Жиде», мы приоткроем краешек будущей Тайны, лишим читателя радости тех открытий, которые ждут его буквально на каждой странице необыкновенного повествования, не имеющего аналогов ни в русской, ни в мировой литературах.

Скажем лишь, что и во втором романе трилогии «Вожди, пророки и Станислав Гагарин» непременно присутствует товарищ Сталин, появляется там и Агасфер из Созвездия Лебедя, космический персонаж давнишнего фантастического рассказа Станислава Гагарина, опубликованного в молодогвардейском сборнике «Фантастика-84».

Укажем и временные рамки, в которые заключено действие романа. Начинается «Вечный Жид» 21 апреля 1992 года, а заканчивается 23 февраля 1993-го.

Характерно, что писал его Станислав Гагарин именно в эти сроки, привязывая реалии нашего времени к тем необыкновенным фантасмагориям, участником которых был и наш Одинокий Моряк, первый русский модернист уже Двадцать первого, наверное, века, намного опередивший современных ему товарищей по литературному поприщу.

Когда писались эти строки, Станислав Гагарин, едва завершив работу над «Вечным Жидом», вовсю сочинял третью часть эпопеи — роман «Гитлер в нашем доме», которому он утром 5 апреля 1993 года придумал еще два названия — «Страшный Суд» и «Конец Света».

Писатель продолжает трудиться над завершением необыкновенной трилогии, которая безусловно превысит — хотя бы по глобальности рассматриваемой темы — все, что было написано в мировой литературе до Станислава Гагарина.

Говорить о «Страшном Суде», видимо, автор остановится именно на этом названии, пока рано. Наберемся терпения, соотечественники… В будущем году, если доживем, узнаем, каков на самом деле с т р а ш н ы й  с у д  и реален ли к о н е ц  с в е т а.

VIII

Любопытные читатели порою интересуются личной жизнью запомнившегося им писателя. В конце концов, он такой же смертный, с теми же человеческими слабостями.

И поскольку Станислав Гагарин вовсе не исключение из правила, рожден земной женщиной, живет не на Олимпе, а среди нас, есть смысл удовлетворить информационную потребность читателя, которого наш Одинокий Моряк искренне любит. Собственно говоря, Станислав Гагарин и существует ради тех, для кого сочиняет романы.

Писатель женился 12 сентября 1957 года в чукотском Анадыре, и все эти годы делит беды и радости с одной женщиной, славной Верой Васильевной, в действительности заслужившей высокое звание верной спутницы писателя.

Быть женой сочинителя — крайне непростое дело. И когда упрекают литератора в том, что у него вторая, третья, четвертая и так далее жена — не спешите зачислять его в разряд, мягко говоря, легкомысленных мужчин. Просто ему не везло, далеко не каждому достается такая подруга, какую выбрал однажды, а выбирал именно он, Станислав Гагарин.

Вера Васильевна так или иначе присутствует во всех без исключения — прямо или косвенно — сочинениях Одинокого Моряка, и это именно тот памятник, который воздвиг ей при жизни наш литератор.

У этой счастливой пары — хотя бытовые размолвки случаются и у них, в жизни ведь не бывает без этого — двое детей. Сын Анатолий, кандидат философских наук, доцент Уральского университета, и дочь Елена, профессиональный художник, специалист в области русских народных промыслов и книжной графики.

Есть и двое маленьких внуков — Лев и Данила.

Живет Станислав Гагарин в небольшой, правда, трехкомнатной квартире. Ни дома, ни садового домика, сада-огорода писатель не имеет, хотя и мечтает об этом всю жизнь.

Не курит и, естественно, не пьет. Ведь наш сочинитель — активный борец за трезвость, хотя прежде, до 2 мая 1985 года, и  п р и н и м а л, порою даже весьма лихо, как всё, что Станислав Гагарин вообще делает.

Он любит пешие прогулки, терпеть не может городской сутолоки, ибо детство и отрочество провел в тихом Моздоке, который искренне любит и часто вспоминает, считая это бывшее военное поселение, крепость терских казаков родными пенатами.

В пище не взыскателен, хорошо помнит голодные детские годы и бережно относится к любой корке хлеба.

К женщинам — независимо от их внешности и возраста — отношение у Станислава Гагарина — с ы н о в н е е. Для сочинителя — каждая женщина прежде всего мать. Он часто повторяет: «Женщина появляется на свет Божий для того, чтобы стать Матерью… Остальное — от лукавого».

Дамским угодником Одинокого Моряка не назовешь, но кавалер он в достаточной степени — морское воспитание! — галантный, в отношениях с женщинами тактичен, вежлив и в меру ласков.

По мнению писателя, идеальным отношением к той, на которую он п о л о ж и л глаз, как мужчина, может быть только н е ж н о с т ь.

И уж чего на дух не воспринимает Станислав Гагарин — это пошлости. В искусстве, литературе, политике, в любых человеческих отношениях.

А поклоняется наш сочинитель только здравому смыслу, законы диалектики для него — повседневное руководство в действиях.

Люто ненавидит Станислав Гагарин перевертышей, необязательных людей, болтунов, предателей Отечества, космополитов, русофобов, непомнящих родства Иванов, стяжателей всех мастей, бездельников, невежественных и безмозглых политиков, по трагическому недоразумению оказавшихся в  о б о й м е, продажных лизоблюдов, людей, равнодушных к судьбе Державы, жлобов разных калибров, воров и взяточников, бюрократов и дармоедов, пьяниц и наркоманов, проституток, лесбиянок, педерастов, а также тех х м ы р е й, которые не вошли, увы, в приведенный выше список.

IX

Писатель Станислав Гагарин поистине энциклопедически образован. Как и в детстве, он попросту г л о т а е т литературу, осваивая помимо художественной, философскую, историческую, критическую премудрость.

Всю жизнь в отказных рецензиях на сочинения Станислава Гагарина различных з а п и с н ы х литературных палачей значилась шаблонная фраза: «Автор демонстрирует свою эрудицию». Эта констатация подавалась рецензентами-образованцами в резко отрицательном, разумеется, смысле.

Видимо, русского литератора ориентировали на демонстрацию серости, убогости мысли, интеллектуального ничтожества.

И слава Богу, что Станислав Гагарин оставался верным себе, никогда не шел на компромиссы с редактором, щедро раздавал соотечественникам приобретенные им знания.

Не лишен Станислав Гагарин и недостатков, в конце концов, ничто человеческое ему не чуждо. Он излишне доверчив, не умеет до конца разобраться в людях, и поэтому писателя часто обманывают те, кому он доверяет в предпринимательских делах. Но чаще человеколюбца Гагарина предают его же собственные сотрудники, используя испытанное оружие прежних времен — доносы и клевету.

К сожалению, оружие сие эффективно и  в  д е м о к р а т и ч е с к о й России.

Утопичен Станислав Гагарин и в наивных попытках превратить любой создаваемый им коллектив в семью единомышленников, братьев и сестер, объединенных общим Большим Делом. И уж совсем не годится для руководства людьми гагаринский принцип, по которому он меряет окружающих на собственный аршин.

— Если я умею то-то и то-то, — искренне удивляется Станислав Семенович, — то почему Петров, Сидоров, Иванов не в состоянии справиться с подобным делом?

Работать с Гагариным трудно, ведь за ним не угнаться, но всегда интересно.

Некоторые принимают его за недостаточно скромного человека, ибо писатель с жаром, юношеским романтическим пылом говорит о собственных делах. Но сами-то дела суть свершившийся факт, о котором становится рано или поздно известно, и тогда рождается черная зависть, от которой писатель претерпел более чем достаточно в жизни.

X

Герой поворотного в судьбе писателя рассказа «Шкипер», который он сочинил в каюте реальной несамоходной баржи — а что может быть унизительнее для судоводителя, когда тебя таскают на буксире! — старый капитан дальнего плаванья, списанный в шкиперы, мысленно восклицает, вспоминая собственную судьбу:

— И где их только делают, эти к и р п и ч и для меня?

С полным основанием Станислав Гагарин мог бы повторить эту экзистенциалистскую фразу, адресуясь к той жизни, тому раскладу, которая была расписана кем-то для него самого.

Кирпичом по затылку наш сочинитель получал не раз и не два. Только никогда Станислав Гагарин не хныкал, не плакался кому-либо в жилетку, не опускал рук.

Когда после создания им рассказа «Шкипер» Станислав Гагарин понял, что писательство должно стать смыслом Его не печатали — он продолжал писать новые и новые произведения: рассказы, повести, романы, пьесы. И стихи…

Хотя Станислав Гагарин уже несколько лет самостоятельно издает книги, до сих пор остаются неопубликованными полдюжины романов, множество рассказов, не поставлены в театрах все его пьесы, не сняты фильмы по многим сценариям, читатель не видел ни одного из с о т е н (!) гагаринских стихотворений.

Впрочем, Станислав Гагарин не верит, что ему удастся опубликовать написанное им при жизни, но смирился с этим.

— Прочтут после моей смерти, — оптимистично улыбается сочинитель. — Что это за писатель, после которого не останется литературного наследства? Хотя, разумеется, приятнее было бы увидеть гранки твоих романов еще в этом мире…

Трудная, наполненная неожиданностями, отмеченная неблагодарным отношением литературной критики и издателей к его творчеству, парадоксальная сочинительская судьба Станислава Гагарина отразилась и в судьбах его героев.

Подверженные экзистенциалистским вывертам Рока, они самоотверженно сражаются едва ли не с самими богами и дьявольскими силами Зла. Как и Станислав Гагарин в обычной жизни, защищают униженных и оскорбленных. Исповедуют принципы Добра и справедливости.

Ведь именно Станислав Гагарин одним из первых в России еще весной 1989 года придумал и создал Военно-патриотическое литературное объединение «Отечество» при Военном издательстве Министерства обороны СССР и принялся выпускать популярнейшее издание «Военные приключения».

И свершилось сие до выхода Закона о печати, предопределившего разгул издательского беспредела, массированную атаку на отечественного читателя пошлых анжелик и тарзанов, учебников по сексу и колдовской муры.

Военное издательство, возглавляемое генералом Пендюром, цинично ограбило «Отечество» Станислава Гагарина и уничтожило разработанную им патриотическую программу.

Но именно внук сотника Войска Терского, не имея на расчетном счете в банке ни копейки, выпустил в свет новые «Ратные приключения», как и в первом случае, на пустом месте создал Российское творческое объединение «Отечество» при Литературном фонде России, а затем открыл полюбившуюся читателям серию «Фантастика, приключения и отечественная история». Станиславу Гагарину принадлежит идея выпуска шеститомного «Современного русского детектива», сериала «Памятство Руси Великой», уникального многотомного издания «Русский сыщик», молодежной серии «ПиФ» — Приключения и фантастика!

После самовольного захвата имущества РТО группой авантюристов, возглавляемых некоей Федотовой, Станислав Гагарин в третий раз — и снова на пустом месте! — создает оригинальную издательскую фирму.

Теперь она называется Российским товариществом «Отечество», или Товариществом Станислава Гагарина.

Творчество удивительного и стойкого упрямца, его издательская и неуемная просветительская деятельность есть воплощенная в литературных образах и замечательных книгах совесть и интеллект русской нации.

Теперь вы знаете об этом человеке и его сочинениях почти все, по крайней мере, главное.

Творчество Станислава Гагарина — фантастическое явление в русской литературе… И таких уникальных людей в Российской Державе великое множество. Гордитесь этим, соотечественники!

XI

Строки из писем читателей, которые ежедневно сотнями приходят в Товарищество Станислава Гагарина.

Георгий Михайлович Бурлет из Ленинграда:

«Здравствуйте, уважаемый Станислав Семенович!

Пишет Ваш почитатель с давних пор, как вышла в свет «Роман-газета» с повестью «Три лица Януса». На днях получил 2 и 4 тома из серии «Народная полка». Огромное спасибо! Неделю назад «достал», а не купил Ваше произведение «Ловушка для «Осьминога», так как в наших магазинах засилие анжелик, вампиров, иностранной макулатуры…

Большое спасибо за то, что Вы и Ваши товарищи столь много делаете для престижа Отечества, поднимаете достоинство русского человека!»

Юрий Леонтьевич Авдеев из Красноярска-45:

«Обстоятельства сложились таким образом, что в конце октября прошлого года в нашем книжном магазине на безобразном фоне всевозможной иностранной литературы мне попалась на глаза «Ловушка для «Осьминога».

Воистину, в настоящее время книги, подобные Башей — луч света в темном царстве. Книгу Вашу я купил. Прочел на одном выдохе. Сейчас её поочередно читают мои внуки, а их у меня трое.

А как только я узнал из «Красноярской газеты» о подписке на «Русский сыщик» и двадцатичетырехтомное Собрание Ваших сочинений, то я немедленно выслал суммы задатка за последние тома.

Теперь я Ваш подписчик — и горжусь этим!»

Николай Васильевич Медведев из Ясногорска Тульской области:

«Дорогие друзья! Уважаемый Станислав Семенович!

Большое спасибо за книгу «Так говорил Каганович». Как мало у нас толковой литературы… До чертиков надоели волкогоновы, рои Медведевы, чередниченки и другие. Ведь эти узколобые придурки никак не могут понять, что оплевывая нашу историю, они плюют в душу каждого человека, считающего себя русским.

Посмотрите, что сейчас творится на книжных прилавках!

«Эммануэли» и «Рэмбо» заполонили всё. Западная псевдолитературная помойка выплеснулась у нас.

А где можно взять такие книги, как «Мясной Бор» Станислава Гагарина?

Где та литература о Великой Отечественной, на которой росло и воспитывалось мое послевоенное поколение? Этих книг нет. И нынешние сволочи, захватившие власть, печатать их не будут.

Они им просто не выгодны. Слишком поздно попала ко мне информация о Вашем издательстве. Я бы никогда не пропустил «Военные приключения», «Ратные приключения», сериал «Памятство Руси Великой», «Русский сыщик», Собрание сочинений Станислава Гагарина. У меня растет сын, и я хочу воспитать его не на «Рэмбо» и другой западной дряни, а на хорошей отечественной литературе. Я хочу, чтобы он тоже гордился тем, что родился в России.

Дорогие друзья, есть у меня к Вам одна большая просьба. Информация о новых книгах Вашего издательства доходит до меня только из Ваших книг. А Вы ими не очень балуете. Очень прошу Вас высылать в мой адрес книги, выходящие у Вас. Деньги на книги у меня есть, так что оплату гарантирую.

Такая прямая связь, надеюсь, будет выгодна и Вам.

Очень надеюсь, что Вы примете мое предложение.

Мой адрес: 301 030, г. Ясногорск, Тульской области, ул. Южная, д. 13, кв. 80. Медведев Николай Васильевич».

Сельский учитель Н. Н. Ожиганов из Курганской области:

«Дорогой Станислав Семенович!

Извините, что не смог ответить Вам вовремя. Получил от Вас письмо, за что весьма благодарен. Получил также Ваш дорогой подарок: книгу, за что особая благодарность. Прочитал с большим удовольствием, как и все Ваши произведения. Не хочу льстить, но мне кажется, что Ваши произведения, которые я повсюду ищу и с удовольствием читаю — это лучшее, что пишется сейчас в приключенческом жанре. И не только в нем!

Творчество Ваше проникнуто духом благородства и человечности, оно воспевает доблесть, честность и патриотизм — лучшие человеческие качества. Особенно в наше время, когда недалекие и подлые люди, руководствуясь конъюнктурными соображениями, вылили столько грязи на отечественную историю. Мы же, трезво мыслящие патриоты, видим, что в истории нашей, как и в истории народов мира, нет и не было ничего низкого. Все в ней высоко, трагично и исторически обусловлено. Особенно эти вещи волнуют меня как нетрадиционно подходящего к своему делу педагога.

«Третий апостол» понравился мне также и энциклопедичностью. Читая Ваши романы, можно стать эрудитом, столько там содержится информации. Причем, как правило, самой разносторонней. Это, бесспорно, признак огромного таланта и прекрасного вкуса. Направление, избранное Вами в литературе, нужно всемерно развивать и усугублять. Это крайне потребно народу российскому.

Но у меня не исчезают вопросы. Почему деятельность Вашего Товарищества никому не известна? Почему не наращиваете всеми средствами производство и с т и н н о й литературы? Посмотришь у нас в Кургане, что продают книжные торговцы и магазины — одни «Эммануэли»… Но Ваши книги, как и всю литературу, издаваемую Товариществом, люди купили бы за любые деньги, это окупило бы любые затраты.

А не думали ли Вы превратить Товарищество Станислава Гагарина в народное акционерное предприятие? Найдется много патриотов, которые вложат средства в его деятельность. Дивиденды — книгами. Сейчас учительство, особенно сельское, зарабатывает неплохо. Но хороших книг купить невозможно. Подумайте над этим, прошу Вас. Лично я с огромным удовольствием помог бы в распространении издаваемой Вами литературы в наших краях и прежде всего в педагогической среде.

Лично я купил бы издаваемые Вами книги за любую цену.

С уважением и наилучшими пожеланиями: Н. Ожиганов.

Мой адрес: 641 208, Курганская область, Юргамышский район, с. Чинеево.

23 марта 1993 года».

Петр Васильевич Киселев из Новошахтинска:

«Очень ждем ваши книги. Наши дети с нетерпением ожидают книги юношеской серии «ПиФ». Присылайте, пожалуйста, на любых условиях оплаты.

В заключение еще одна моя частушка, из посланных в газету «Советская Россия»:

Из глотки Ельцина несется

Демокакофония!

Превратил, подлец, Россию

В страну беззакония.

От всей души желаем вам, дорогие товарищи, коллективу РТ «Отечество» крепкого здоровья, железной выдержки в нынешние времена, счастья, радости, успехов в вашем нелегком, благородном труде, и всего самого-самого наилучшего в вашей жизни, чтобы вам больше никогда не встретились федотовы, литинские, павленки, головановы! Будьте, пожалуйста, бдительны и не так доверчивы, сейчас не наше пока время. Но будем надеяться, что в наше небо вернется наш Государственный Красный Флаг, а вместо ельцинских фальшивок мы будем держать в руках наши деньги с портретом Владимира Ильича.

Всех благ вам, дорогие товарищи!

С уважением, семья Киселевых.

6 апреля 1993 года».

143 000, Московская обл., г. Одинцово-10, а/я 31, Товариществу Станислава ГАГАРИНА.

692 073, Приморский край, Лесозаводский р-н, п/о Пантелеймоновка, в/ч 40 888, ДОС 94–8 Авхимович С. В.

«Уважаемый Станислав Семенович!

Пишет Вам старший лейтенант Авхимович Сергей Валерьевич. Огромное Вам спасибо за Вашу деятельность по возвращению русскому народу Русской Истории, Истории Отечества, за возрождение русской культуры, языка, литературы. Как надоели уже агаты кристи и чейзы. Они талантливы — спору нет. Но и Россия никогда не была бедна великими деятелями и писателями. Русский человек в первую очередь должен чтить Русское — Русскую Историю, Русскую Литературу, прошлое, настоящее и будущее Земли Русской. Обидно становится за Державу. Поэтому, еще раз огромное Вам СПАСИБО!

Спасибо Вам и за то удовольствие, которое доставили мне Ваши книги и книги Вашего Товарищества. С нетерпением жду другие произведения и не только серии «Русский сыщик» и Библиотека «Приключений». Вы знаете, я ведь тоже в какой-то мере путешественник — по службе и духу. И многие места моей жизни и службы совпадают с Вашими: жил и учился в Екатеринбурге, служил в Калининграде, на Кавказе, на Курилах, на острове Кунашир. Так что мне вдвойне интересно читать Ваши произведения. И стараюсь приобщить к ним друзей и сослуживцев.

Информационный листок повесил в штабе части на самом видном месте. Троих уже уговорил подписаться, но многие сомневаются — придут ли книги. Очень многие обожглись на подписных изданиях, рекламированных в газете «Книжное обозрение», в том числе и я. И это отпугивает людей. Так что, считайте, я стал поручителем Вашего Товарищества и спрос будет с меня. Шучу, конечно.

Станислав Семенович! Простите меня за наглость, но мне очень хотелось бы, чтобы на моей книжной полке стояла Ваша фотография с автографом. Если возможно, не откажите в моей просьбе.

Станислав Семенович! Вышла ли Ваша книга «Мясной Бор»? Очень хотелось бы ее прочитать. И был бы очень признателен Вашему Товариществу за все новые и старые книги, издаваемые РТО «ОТЕЧЕСТВО». Очень трудно доставать в отдаленных гарнизонах хорошие книги. А ведь только они, да скучное ТВ с его «Богатыми…», — единственное «развлечение» в таких гарнизонах, как наш. Мне кажется, именно в их интересах должны в первую очередь трудиться патриотические издательства.

С большим уважением, надеющийся на ответ Ваш преданный читатель Сергей Валерьевич Авхимович.

7 апреля 1993 года».

Ниже следуют ответы Станислава Семеновича читателям.

Новошахтинск, Киселеву

Дорогой Соотечественник!

Мне показали ваше письмо, и я решил ответить вам лично.

Хочу признаться, что я мечтаю ответить к а ж д о м у читателю, но вы, конечно, понимаете, что это нереально, ибо в день к нам приходят сотни писем. Но письма читателям я пишу ежедневно, хоть кому-нибудь ответить да успею…

Работы, естественно, у меня невпроворот. Помимо издательской деятельности, а нынче она архитрудная, пишу новые романы. Вот недавно закончил роман «Вечный Жид». Это продолжение романа «Вторжение». Безо всякого перерыва во времени принялся за третий роман в этой новой эпопее о Смутном Времени. Третий роман называется «Страшный Суд».

Сейчас у нас выходят два сериала. «Русский сыщик» и Библиотека «Русские приключения». Второй сериал — и есть Собрание сочинений Станислава Гагарина в 24-х томах. Задаток за последний том того и другого сериала — 1500 и 1600 рэ соответственно. Прикиньте: сколько вы посылали денег на подписку, включая и «Шпионские романы». И, если не хватает, — дошлите до требуемой суммы. И делу конец…

Пользуюсь случаем поздравить вас! На вас пал компьютерный жребий, вы стали д е с я т ы м подписчиком, кому мы «Вторжение» высылаем бесплатно! Поздравляю! А вообще этот двухтомник стоит недорого, всего-то 1200 рублей за оба тома, дешевле пачки сигарет. Покажите роман вашим землякам, которые занимаются оптовой покупкой книг. Помогите нам со сбытом. Деньги нужны, чтобы приобрести полиграфические материалы на новые тома «Сыщика» и Собрания сочинений.

Срочно сообщите о получении этого письма мне, с пометкой «лично». А я еще кое-что подберу, например, знаменитый мой роман «Мясной Бор», РП-2 и 4. К сожалению 1, 3, 6 тома «Ратных приключений» были уничтожены бандитами Федотовой, о «путче» которой я посылаю вам статью. Будем дружить!

Слава Отечеству!

Станислав ГАГАРИН

18 апреля 1993 года.

Приморский край, Авхимовичу

Дорогой Сергей!

Спасибо за теплое письмо! Весьма рад тому, что в среде русского офицерства есть люди, убеждения которых я полностью разделяю. Надеюсь, что таких, как вы, Сергей, много. Иначе на кого нам тогда надеяться, если не на вас, молодое поколение?!

Книга «Мясной Бор» вышла еще в 1991 году в Воениздате. У нас ее нет, но кое-что мы смогли купить на аукционе, поэтому для вас экземпляр найдется, постараемся выслать. Вы же напишите мне лично, какие книги, мои и Товарищества, у вас имеются, чтобы не оказалось повтора, хотя лишняя книга никогда не в тягость, ее всегда можно подарить товарищу-другу. И нет лучшего подарка, нежели книга…

Кстати, на Кунашире, равно как и в тех городах, о которых вы упоминаете в письме, я бывал.

Пользуюсь случаем, Сережа, чтобы поздравить вас. Вы оказались д е с я т ы м подписчиком! Жребий компьютера пал на вас, которому мы роман «Вторжение» посылаем б е с п л а т н о. Расскажите об этом сослуживцам, пусть подписываются на «Русского сыщика» и на Библиотеку «Русские Приключения», у них тоже есть шанс оказаться десятыми!

Что касается «Русского детектива», то подписку, уничтоженную бандитами Федотовой, посылаем статью об этом, мы восстановили. Вышел 5-й том, потом выйдут 4-й и 6-й. В этом году подписка на «Современный русский детектив» будет завершена.

Посылаем рекламные проспекты. Распространите их в воинской части.

Буду рад узнать ваше мнение о романе «Вторжение». Месяц назад я закончил работу над романом «Вечный Жид» — продолжение приключений товарища Сталина и вашего покорного слуги. В этом году «Вечный Жид», надеюсь, увидит свет.

Будем дружить! Слава Отечеству!

Станислав ГАГАРИН

19 апреля 1993 года.

XII

Соотечественники! Друзья! Братья и сестры!

Теперь вы кое-что — но далеко не все! — знаете о русском человеке, который родился и живет на белом свете с единственным предназначением: служить Отечеству, служить вам, его читателям, тем, кому дороги честь и достоинство униженной ныне, но изначально и обреченно Великой Державы.

Не было и нет в помыслах Станислава Гагарина, в его творческих и предпринимательских намерениях иного стимула, кроме как желания определить собственные талант, духовную энергию, творческие силы на службу соотечественникам.

Другое вашему земляку попросту не дано судьбой. И когда вы подписываетесь на объявленные Товариществом Станислава Гагарина сериалы, когда вы заказываете издаваемые этим подвижником Земли Русской книги, вы укрепляете мощь и духовную стать нашего Отечества, защищаете тот нравственный мир, в котором будут пребывать ваши дети и внуки…

Не хлебом единым жив человек!

Будем дружить!

Слава Отечеству!

Искренне.

Станислав ГАГАРИН

22 апреля 1993 года.

Станислав Гагарин

ВЕЧНЫЙ ЖИД

Приключенческий роман фантастических и действительных событий Смутного Времени

— Кто вы?

— Агасфер… Вечный Жид.

— Куда держите путь?

— В никуда.

— Когда достигнете цели?

— Сегодня.

____________________

ДОРОГИЕ СООТЕЧЕСТВЕННИКИ!

ДРУЗЬЯ! ПОДПИСЧИКИ ТОВАРИЩЕСТВА СТАНИСЛАВА ГАГАРИНА!

Вот и подходит к концу многострадальное шеститомное издание «Современный русский детектив». Вы получили первые три книги до федотовского путча, затем новое предприятие восстановило подписку, разрушенную известными вам негодяями, выпустило по сохранившемуся набору пятый том.

Теперь вот пришел в ваш дом четвертый, а следом за ним последует шестой… В них опубликован мой роман «Вечный Жид», он продолжает линию романа «Вторжение», его вы получили с пятой книжкой раньше.

После разгрома РТО «Отечество», учиненного Федотовой, Павленко, Литинским и другими, мы не сидели сложа руки и буквально на пустом месте создали новое издательство, которое продолжает традиции предыдущих.

Предлагаем вам стать подписчиками новых сериалов: «Русский сыщик» — две дюжины добротных архиувлекательных и увесистых книг и Библиотека «Русские приключения».

Как на них подписаться?

Об этом в тексте романа «Вечный Жид».

Не скупитесь на приобретение книг! Всегда помните: не хлебом единым жив человек…

Искренне ваш

Станислав ГАГАРИН

____________________

АГАСФЕР ИЗ СОЗВЕЗДИЯ ЛЕБЕДЯ

Звено первое

I

Он заметил за собою слежку за день до того, как начал писать этот роман.

Заканчивалась первая неделя пребывания Станислава Гагарина в писательской больнице, расположенной на Каширском шоссе. У сочинителя взяли уже необходимые анализы, сняли электрокардио- и энцефалограммы, принялись донимать уколами и пичкать таблетками, призванными понизить артериальное давление, которое тревожило сосуды головного мозга — главного и единственного капитала сочинителя.

Положив себе за правило, как можно больше двигаться, возможности для подобного режима представлялись в больнице неограниченными, Станислав Гагарин ежеутренне отправлялся к газетному киоску у метро за свежей газетой. Он покупал «Правду» и «Советскую Россию», хотя на последнюю был подписан, но считал необходимым хоть чуточку поддержать родную «Совраску», а лишний экземпляр оставлял потом в вагоне метро или электрички, полагая, что искренний патриот-соотечественник увидит номер, прочтет, а там авось и подпишется.

У киоска «Союзпечати» Станислав Гагарин и заметил е г о впервые во вторник, 22 апреля 1992 года, около восьми часов утра.

Писатель почувствовал пристальный взгляд, хотел сразу повернуться, но сдержал импульсивное желание, дождался выбранных газет, неторопливо переместился назад, а затем, заглядывая в первую страницу, двинулся мимо небольшой, с десяток разномастных мужиков, очереди.

Подняв глаза от газетной полосы, Станислав Гагарин как бы нехотя повел взглядом по веренице жаждущих информации и увидел е г о.

Некое внутреннее чувство тревожно подсказывало писателю — сей смугловатый субъект с курчавой бородкой, красиво обрамлявшей продолговатое лицо, не имеет отношения к почти таким же торговцам фруктами и цветами, они заполонили пристанционную площадь метро «Каширская».

Да, внешность незнакомца, который, отворотясь, будто бы рассматривал пошлую дребедень за стеклом киоска, напоминала о кавказском или могло статься среднеазиатском происхождении стоявшего в очереди за газетами человека.

И Станислав Гагарин вспомнил, что не далее как вчера он дважды — а может быть и чаще? — встречал его…

«На скамейке у больничного корпуса, — подумал сочинитель. — У телефона-автомата, повешенного на стене универсама… И еще у входа в ресторан «Акрополис»! Явный перебор…»

Четверть века сочинявший романы о разведке и контрразведке Станислав Гагарин volens-nolens постиг азы оперативной работы и знавал кое-какие принципы, по которым ведется наружное наблюдение.

Дать объекту заметить слежку — далеко не редкий метод в сём тонком деле, и соображения у тех, кто наладил за ним х в о с т, могут быть при этом самые разные.

«Но кому это понадобилось? — подумал незадачливый объект н а р у ж к и, медленно шествуя с раскрытой газетой по дорожке вдоль Онкологического центра. — Комитету, вернее его наследнице, Российской э м б э, я и на хрен не нужен… Милиция, которая меня бережет? Как-никак, а в отношении меня одинцовский пинкертон Емельянов возбудил уголовное дело, да еще по р а с с т р е л ь н о й статье…

Но я и так никуда не денусь, весь на ладони, тратиться на дорогостоящий потаённый сыск не имеет смысла. Какого же тогда фуя выслеживают меня?»

Он перебрал еще несколько соображений, где были в перечне и таинственная мафия, которой на поверку некий русский сочинитель абсолютно до фонаря, и чиканутые рэкетиры, готовящиеся устроить п и с ь м е́ н н и к у отечественный к и д н а п и н г, то бишь, похищение с выкупом, но подобные сумасшедшие домыслы Станислав Гагарин определил словом б р е д я т и н а, незаметно оглянулся, вроде как случайно тормознув и уронив вторую газету из-под мышки, п р о в е р и л с я, так сказать…

Загадочный х в о с т не приклеился, исчез.

Станислав Гагарин несколько разочарованно вздохнул, ему вдруг захотелось поиграть со странным парнем в кошки-мышки, хотя, если говорить откровенно, всякие фокусы-покусы со слежкой вовсе не приносят о б ъ е к т у душевного равновесия, и писатель только храбрился-бодрился перед самим собой, а в глубине же души был несколько встревожен и озадачен.

Его, мягко говоря, озабоченность значительно возросла, когда свернув от автобусной остановки на дорожку, ведущую через голый еще фруктовый сад к больничному бело-голубому зданию, писатель увидел вдруг таинственного незнакомца, который шел ему навстречу, смотрел на Станислава Гагарина в упор и приветливо улыбался, будто отца родного увидал.

Это было так неожиданно — писатель был уверен, что тип этот остался в очереди у киоска, что Станислав Гагарин непроизвольно кивнул будто знакомому и удостоился ответного знака в виде открытого взгляда больших, хотя и суженных в уголках глаз, с розоватыми белками и желтыми — тигриными? — пятнами в центре.

Расходясь с писателем, незнакомец склонил голову, и Станислав Гагарин отметил, что проделал он сие с достаточно гордой, прямо-таки царственной осанкой.

«Ба, — мысленно воскликнул сочинитель, — да, мы, наверное, попросту соседи по больнице! Молодой писатель, видел меня в Доме литераторов, небось, или еще где… Потому и попадаемся на глаза друг другу».

При этом он старался не думать о том, каким образом этот тип оказался впереди собственного маршрута писателя, хотя положено ему было, так сказать, д е т е р м и н а н т н о, причинно, находиться где-то позади. Сие обстоятельство Станислав Гагарин просто выводил за скобки, пользуясь извечной практикой рода человеческого. Когда нам что-либо мешает, не укладывается в привычную ипостась, мы выбрасываем это ч т о-л и б о за борт.

Разминувшись с молодым коллегой, как определил его сочинитель, Станислав Гагарин прошел по аллее дальше, к площадке, где стояло несколько садовых скамеек, призванных гостеприимно размещать больных и посетителей в теплые часы, и здесь писатель понял, что выбросить за борт смуглого незнакомца, так упорно попадающегося ему на прогулочном маршруте не удастся.

Как ни в чем не бывало загадочный кавказец — или среднеазиат, а, может быть, и палестинец? — сотней метров до того миновавший Станислава Гагарина, теперь сидел на одной из скамеек и жестом предлагал явно ошарашенному писателю расположиться рядом.

II

Личность Марка Туллия Цицерона писателя Станислава Гагарина интересовала всегда. Как, впрочем, и сама классическая история Древнего Рима, с романтической байкой о братьях-маугли Реме и Ромуле, кровавой заварушкой, устроенной гладиатором Спартаком, вечной р а з б о р к о й между патрициями и плебсом, зациклившимся антисемитом античности Катоном Старшим по поводу того, что Карфаген должен быть разрушен, Корнелием Суллой и Крассом, так хотевшими добиться особой dignitas — эфемерной военной славы, и, конечно же, обаятельным Цезарем, который погиб от руки Брута, продавшегося большевикам…

Какие времена, какие люди!

Правда, в нравственный кодекс гордых римлян не входило понятие с о в е с т и, так высоко чтимой сыном Двадцатого века, автором этих строк, но Станислав Гагарин доподлинно знал: античная культура и не завещала сей ценности тем, кто формировал нравственные императивы, руководствуясь заветами сына плотника из Назарета.

Что поделать, так сложилось на берегах Тибра, и вовсе не нам, придумавшим ГУЛАГ и Освенцим, мировые войны и атомную бомбу, упрекать вскормленных молоком волчицы предков за отсутствие в их душах канонов лицемерной христианской морали.

Еще в трактате «О законах» Цицерон писал: у римлянина две родины. Одна — великая, она требует бескорыстного служения и жертв и воплощена в римском государстве. Вторая — малая, горячо любимая, коя есть плоть и существо повседневной жизни. Это община, в которую входят семья — ф а м и л и а римлянина — и сам он со всеми возможными домашними потрохами.

Связи, объединяющие римлян в общине, разнообразны и опосредствованы в каждодневном бытии. Святые места, родные улицы, общественные права и обязанности, привычки, которые недаром называют второй натурой, родственные и дружеские отношения, совместные дела и связанные с ними имущественные и моральные выгоды.

Как сочетать интересы великой и малой родин? Вопрос вопросов.

Судьба Цицерона в какой-то степени давала ответ, и Станислав Гагарин, захвативший с собою в больницу книгу Пьера Грималя о знаменитом ораторе, с первых же страниц открыл для себя то главное, о чем он напишет в романе «Вечный Жид».

Он исследует проблему, которая всегда возникала перед нравственными людьми: как выжить в Смутное Время и сохранить лицо, остаться н а  у р о в н е  в ы с о к и х  п р и н ц и п о в, быть верным моральным нормам, не преступить их любой ценой.

Это озарение пришло к нему 21 апреля 1992 года, и только тогда Станислав Гагарин смог приступить к работе над романом.

И тут же началась эта странная слежка, возник молодой красавчик с бородкой, лет ему было чуть поболее тридцати, с виду приличный субъект в  в а р е н о м джинсовом костюме, импортных кроссовках и трикотажной тенниске с бело-розовыми полосками.

Вот он вальяжно разместился на скамейке, приветливо улыбается и жестом приглашает Станислава Гагарина присесть рядом.

И писатель сел с незнакомцем.

— Здравствуйте, — бесцветно, нейтральным голосом поздоровался сочинитель с недавним преследователем.

— Рад вас видеть, Станислав Семенович! — оживился незнакомец, протянул сочинителю руку и с воодушевлением стиснул ладонь писателя.

— Вы меня знаете? — спросил тот.

— Еще бы, — отозвался тот. — У  н а с многие вас знают…

И предваряя возможный вопрос — где это у  в а с — понизил голос и со значением произнес:

— Вам привет от товарища Сталина.

III

Низкие рваные облака неслись над застрявшим во льдах теплоходом. Экипаж и пассажиры, рискнувшие постичь романтику полярного круиза, с нетерпением ждали помощи от ледокола. Но «Ермак», затеявший проводку каравана в проливе Вилькицкого, едва освободился и был сейчас на переходе от входа в Карское море к архипелагу Норденшельда.

Погода была ненастной. Ветер заходил от норд-остовой четверти к весту, и его переменчивость то поджимала к берегу ледовое поле, в которое неосмотрительно вошел «Вацлав Воровский», и это весьма не нравилось капитану, то вновь разряжала лед, и тогда начинались тщетные попытки теплохода самостоятельно вырваться из западни.

Впрочем, серьезному сжатию судно не подвергалось, да и «Ермак» радировал, что на рассвете он подойдет к «Воровскому».

Пассажирам объявили, что пребывание во льду и последующее вызволение с помощью ледокола носит запрограммированный характер. Оно имеет целью наглядно показать, какую опасность представляло сие в «старое доброе время», а теперь это сущий пустяк для современного плавания в Арктике.

Пассажиры приободрились, у всех появился аппетит, вечером были танцы, люди веселились, не подозревая, как ловко успокоил их первый помощник капитана, известный в пароходстве остряк и балагурщик из архангельских поморов Игорь Чесноков.

К часу ночи народ угомонился, и первый помощник капитана решил обойти судно перед тем как прилечь вздремнуть немного до прихода ледокола.

Начал он обход с носовых помещений, где жила команда, по левому борту вошел в опустевший танцевальный салон, заглянул на камбуз, где бодрствовала ночная смена, готовясь к завтрашнему дню, спустился в машинное отделение, пошутил со вторым механиком по поводу крепости шпангоутов-ребер их «коробки» и, осмотрев корму, двинулся по правому борту, чтобы, пройдя его, закончить обход на мостике, в рулевой рубке.

Когда Чесноков миновал среднюю часть пассажирского коридора, он услыхал за поворотом приглушенный неясный шум. Игорь остановился, прислушался.

— Нет, — сказал сдавленный голос, — нет… Теперь ты не уйдешь…

Затопали ногами, донеслось рычание, чертыхнулись, потом неожиданно донесся смех.

— Ведь я не против, — произнес второй голос, веселый и спокойный. — Почему вы так нервничаете?

— Сейчас увидишь… Пошли!

Чесноков шагнул вперед. Не нравились ему эти голоса в поперечном коридоре, очень не нравились… Еще немного — и комиссар увидит тех, кто блуждает среди ночи по судну.

И тут погас свет. Видно, переходили на другой генератор, механик говорил ему об этом.

Первый помощник услыхал беспорядочные шаги, шум борьбы, снова раздался смех, хлопнула дверь каюты, все смолкло, и вспыхнул свет.

Чесноков повернул за угол и никого там не увидел. Он прислушался. Затем медленно прошел по коридору поперек судна и вышел на левый борт. У дверей одной из кают он остановился. Игорю Николаевичу показалось, что в каюте разговаривают. Первый помощник взглянул на часы — один час сорок минут. Поздновато для разговоров… Чесноков вздохнул, готовый произнести необходимые извинения, и решительно — из головы не шло предыдущее событие — постучал в дверь.

Голоса стихли.

Чесноков вновь стукнул, тактично и вместе с тем требовательно, настойчиво. Миновала минутная пауза, затем зазвякал ключ, и дверь растворилась.

Каюту открыл высокий и рослый молодой мужчина с короткой шкиперской бородкой, одет он был в грубошерстный свитер и модно полинялые джинсы. Он увидел за дверью первого помощника — на Чеснокове была морская форма — и отступил в глубину каюты, стараясь придать сердитому лицу приветливое выражение.

— Извините, — сказал помполит, — мне показалось, что вы слишком жарко спорите… Разрешите представиться…

— Беглов, — буркнул хозяин каюты, — Владимир Петрович. Геолог и ваш пассажир.

Из кресла поднялся второй человек. Игорь Николаевич узнал его и сдвинул брови.

— Канделаки? — сказал он. — Не ожидал вас встретить… Ведь вам известно, что администрация судна не поощряет внеслужебные отношения команды и пассажиров. Что вы делаете здесь так поздно?

Матрос Феликс Канделаки пришел на теплоход, когда тот стоял на Диксоне. Отсюда пришлось отправить в Ленинград двух курсантов из мореходки, которые проходили практику и были зачислены в штат, и, когда этот самый Канделаки явился к помполиту и сказал, что он возвращается из Тикси, где работал на ледокольных буксирах, и теперь до конца навигации решил поплавать на «Воровском», Чесноков, просмотрев его документы, решил, что есть на земле справедливость.

Работал Феликс уже две недели, и их боцман дважды намекал первому помощнику, что не худо бы этого паренька «железно» закрепить на судне.

— Что вы делаете здесь, Феликс? — спросил Чесноков.

Матрос молча улыбался.

— Это мы… Значит так, — начал геолог. — Мой рабочий… В партии были вместе.

Пассажир был взволнован, запинался, хватал ртом воздух и являл собой полную противоположность невозмутимому Канделаки.

— Позвольте мне объяснить, Игорь Николаевич, — вмешался наконец матрос, не переставая доброжелательно улыбаться. — Владимир Петрович — мой бывший начальник. Раньше я работал у него в геологической партии. Сегодня случайно встретились. Он пригласил меня к себе. Вот и разговариваем о житье-бытье…

Игорю показалось, что на красивом смуглом лице Феликса мелькнула некая усмешка, но объяснение было заурядным, и повода оставаться дальше в каюте, да еще в такое позднее время, комиссар не видел.

— Да, конечно, — сказал геолог, — это мой давнишний товарищ… Ведь мы не нарушаем?

— Как будто нет, — ответил Чесноков, глянул на горбоносый профиль вежливо отвернувшегося Феликса, еще раз извинился и вышел из каюты.

…Разбудили его в пятом часу. Стучали тихо, но торопливо, беспокойно. Игорь Николаевич решил, что пришел «Ермак», вылез из койки-ящика в трусах, накинул полосатый халат и, запахивая его одной рукой, второй повернул ключ.

За дверью стоял геолог. Вид у него был и вовсе ошалелый.

— Ушел, — просипел голос, — он ушел… Извините…

На нем была финская шапка с длинным козырьком и короткое пальто из замши. Снежинки растаяли, а капли теперь светились, отражая яркий свет люминесцентных ламп на подволоке коридора.

— Кто ушел? — спросил Чесноков.

— Иван, — ответил Беглов, — Дудкин ушел…

— Какой Дудкин?

— Ах да, — он махнул рукой, — вы ведь… Ну, этот, как его… Вася, Феликс… Или еще как? Словом, Амстердам…

«Только этого нам не хватало, — подумал Игорь Чесноков и покосился на телефон, вспоминая номер судового врача. — И ведь сей товарищ не пьян… Это куда как хуже».

— Да вы входите, — сказал он ласковым тоном, где-то читал, что с этой категорией больных надо быть приветливым и добрым, — входите и располагайтесь как дома. О, да вам не помешает рюмка коньяку… Прошу вас!

Угощая гостя и разговаривая с ним, Игорь Николаевич тем временем подобрался к телефону и уже снял трубку, когда геолог, проглотив коньяк, вдруг твердо и внятно проговорил:

— Этот ваш Феликс — вовсе не Канделаки. Он есть Иван Дудкин! Или Вася Амстердам… Одно и то же. Вот.

— Что? — воскликнул первый помощник и швырнул трубку. — Значит, Канделаки не тот, за кого…

Беглов кивнул и протянул рюмку.

— Хороший коньяк, — сказал он, когда ошеломленный Игорь Николаевич снова наполнил его рюмку. — Налейте и себе. Пригодится… Кажется, я отхожу.

Он выпил. Помполит повертел рюмку в руках и машинально проглотил ее содержимое.

— Сейчас я проводил его до борта, — проговорил геолог. — Василий сошел на лед и скрылся в снежном заряде… За ним прилетели товарищи. И снова мне с ним уже не увидеться…

— Не сомневаюсь, — бросил Игорь Чесноков и схватил телефонную трубку.

Беглов перехватил его руку.

— Что вы собираетесь делать?

— Исправить содеянное двумя сумасшедшими, — ответил первый помощник, освобождая руку. — Объявляю тревогу «человек за бортом!»

— Постойте, — вскричал геолог, — не делайте этого! Не надо тревоги «человек за бортом!» Феликс Канделаки не Иван Дудкин и не Вася Амстердам. Это н е ч е л о в е к!

— Послушайте, — рассердился Игорь Николаевич, — я люблю остроумных товарищей и хохмачей, сам из сей категории, но разыгрывать порядочных людей в пятом часу утра может лишь отъявленный в о л о с а н. Не надо вешать мне на уши лапшу, паренек! Так кто же по-вашему этот Феликс, которому я еще надеру позвоночный столб, ежели он таки участвует в шутке? Кто он, этот обладатель трех милых фамилий? Вор-рецидивист?

— Нет, — тихо сказал Владимир Петрович. — И тот, и другой, и третий — Агасфер из созвездия Лебедя.

IV

— Вам привет от товарища Сталина, — понизив голос, произнес незнакомец.

Писатель вздрогнул.

— Значит, вы… оттуда? — спросил он после некоторой паузы.

— А вы думали, что я гэбэшник или мент? — усмехнулся молодой бородач.

— Ничего я не думал, — проворчал писатель. — На фуя им моя персона сдалась…

«И все-таки я где-то его видел прежде», — подумал Станислав Гагарин.

— Это верно, — согласился собеседник. — Меня вы помните потому, что описали в рассказе об Агасфере. И дурацкое дело, состряпанное Емельяновым по наущению Федотовой и других доносчиков скоро закроют. За отсутствием состава…

— Сие и первокурснику юрфака очевидно, — буркнул Станислав Гагарин, история с блефовой уголовщиной ему порядком надоела. — Из четырех сторон состава преступления отсутствуют три… Нет ни объекта преступления, ни объективной стороны… Нет и субъективной стороны, то есть, умысла! Один субъект…

Незнакомец рассмеялся.

— Я не юрист, но по-моему здесь нет и субъекта тоже, — сказал он.

Станислав Гагарин подозрительно посмотрел на него.

— Позвольте, но кто же вы? — спросил писатель.

— Я один из Зодчих Мира, — просто ответил собеседник. — И зовут меня Агасфер…

— Тот самый?! — воскликнул Станислав Гагарин. — Вечный Жид!?

— Да, — согласился Агасфер. — Так меня тоже называли… Впрочем, вы провидчески сообразили во время оно, что Агасфер был инопланетянином. Разумеется, я вовсе не библейский персонаж.

— А я роман собрался написать о вас, — растерянно проговорил сочинитель. — И уже пишу его вовсю… Надо же… Вы прямо-таки по заказу явились ко мне. И спасибо за привет от товарища Сталина… Как он там? Жаль, роман «Вторжение» по вине пресловутой Федотовой и ее сообщников-бандитов, о которых я еще расскажу в этом романе, не вышел еще из печати, хотя и дважды в двух изданиях был набран в типографии. Передали бы с оказией вождю на Тот Свет.

— Роман еще выйдет, не пройдет и года, и оказия не замедлит случиться, Станислав Семенович, — успокоил писателя Агасфер.

Они оба помолчали.

— Пишете новый ро́ман? — заинтересованно вдруг произнес Агасфер. — О чем же он? Наверное, и название придумали… Мне известно, что вы, Станислав Семенович, не в состоянии начать работу над новым сочинением, если нет еще заголовка.

— Это верно, — усмехнулся писатель. — Сюжет наметился осенью прошлого года, точнее, возникло название: «Вторжение продолжается, или Вечный Жид». Но вот начать повествование, положить на бумагу первые строки сумел только двадцать первого апреля, в девятнадцать часов двадцать пять минут. Не ранее, чем почувствовал вашу слежку за мной…

— Вовсе не слежку, — слабо засопротивлялся Агасфер. — Знаете, просто не решался как-то вдруг, сразу вступить с вами в контакт.

«Ишь ты, какой застенчивый фраер! — сердито подумал Станислав Гагарин. — Иосиф Виссарионович поступил проще: взял да и  в о з н и к  у меня в квартире. А с этим мы хрен кашу сварим, если он прибыл с похожей миссией на Землю, шелкопер и салага».

— Моя миссия, пожалуй, будет посложнее, — мягко возразил писателю его собеседник. — И возможности пошире…

— Значит, вы тоже… читаете мысли? — смутился писатель.

— Читаю, — будничным тоном произнес пришелец. — Что же касается салаги, то нынешний мой облик скопирован с матроса Канделаки, которого вы изобразили в рассказе «Агасфер из созвездия Лебедя». Помните? На самом деле я архидревний старикан, по земным, разумеется, меркам. Настоящий Мафусаил…

— Извините, — пробормотал, избавляясь, тем не менее, от некоей неловкости Станислав Гагарин. — Только ведь не из-за старого моего рассказа же в самом деле вы прибыли именно ко мне?

— К рассказу мы еще вернемся… Давайте проясним принципиальный вопрос. О чем вы будете писать в романе «Вечный Жид»? Первую половину названия вы, кажется, опустили.

— Опустил, — согласился писатель. — А напишу я о том, что происходило и происходит со мною и вокруг меня. И о вас, естественно… Я знал, что вы появитесь в моей жизни.

— Этого мало, — строго произнес Вечный Жид. — Что будет в  о с н о в е романа? Литература — дисциплина, если так позволено мне будет выразиться, э т и ч е с к а я, нравственная. Вот в этом смысле вы продумали тему романа?

Агасфер испытующе, п р о н з и т е л ь н о посмотрел на писателя.

— Вы правы, — согласился Станислав Гагарин. — Без нравственного императива роман не соорудишь… По крайней мере, р у с с к и й роман. Ведь я и работу над ним не мог начать до тех пор, покудова не определился с моральным стержнем.

— Ну-ну, — с улыбкой поощрил сочинителя Агасфер.

— Впрочем, идею эту я проводил и провожу всюду, во всех собственных произведениях, её до меня четко сформулировал Гёте. Будь самим собой… Этот призыв, лозунг или, если хотите, принцип бытия особенно актуален в проклятое и мерзкое, архигнуснейшее постперестроечное время.

— Массовая истерия, эпидемия духовного распада, нравственный хаос, — вздохнул Вечный Жид.

— Сейчас скурвиться — ноу проблеме, — продолжал писатель. — И курвятся, беззаветно откликаясь на вселенский визгливый призыв доморощенных и с к а р и о т о в — хапать! Многие соотечественники, к величайшему сожалению и прискорбию, уже утратили духовные ориентиры, поддались искушению и — хапают… Распродают Россию оптом и в розницу.

Жуки рода Ломехуза, увы, победили! Муравейник гибнет, муравейник обречен…

На этом месте, видимо, возникает потребность остановиться. Лично я, автор, потребности сей не замечал, и пишу эту вставку 1 апреля 1993 года, когда мы с Галиной Поповой, главным редактором Товарищества Станислава Гагарина, принялись готовить к изданию «Вечного Жида».

— Хорошо, — сказала Галина Васильевна, обаятельная, между прочим, и  л а д н а я женщина, — если читатель этого романа знаком был прежде с вашим сочинением «Вторжение», там-то вы вволю наобъясняли, кто такие л о м е х у з ы и как они служат космическим Конструкторам Зла. И про Василия Белова, который первым ввел в литературный оборот понятие л о м е х у з ы очерком «Ремесло отчуждения» в «Новом мире» за 1987 год, и на муравьином, так сказать, уровне показали жуков Ломехуза в их г е н о ц и д н о м по отношению к муравьям действии.

А как быть с теми, кто роман «Вторжение» не читал?

— Действительно, — я смущенно почесал затылок. — Видимо, надо рассказать и здесь, что жук Ломехуза поселяется в муравейнике, живет за счет муравьиного потомства, пожирая беспомощных куколок, и терпят муравьи Л о м е х у з у за то, что тот позволяет им облизывать Л о м е х у з а м брюшко, источающее наркотик. Последнее и губит муравейник окончательно…

— Вот такую судьбу и уготовили двуногие л о м е х у з ы для России и русского народа, — подхватила главный редактор. — Завербованные Конструкторами Зла, эти агенты влияния действуют теперь повсюду.

— О них знаменитый академик, известный борец за трезвость, Федор Григорьевич Углов целую книгу написал, — напомнил Станислав Гагарин. — Она так и называется — «Ломехузы». Недавно он прислал ее мне из Ленинграда в подарок… Думаете этого объяснения достаточно?

— Вполне, — ответила Галина Попова. — А те, кто не читал «Вторжение», пусть закажут книгу в нашем Товариществе по адресу: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31. Только и всего. Можно и по телефону позвонить: 593–05–36.

Итак, в разговоре с Агасфером, вовсе не библейским персонажем, а с самим Зодчим Мира, вы, Станислав Семенович воскликнули: — Жуки рода Ломехуза, увы, победили! Муравейник, то бишь, наша с вами разворованная и униженная Россия, гибнет, муравейник обречен…

— Вы полагаете? — сощурился пришелец.

— А что, сохранился шанс? — вопросом на вопрос ответил, дрогнув внутренне от тайной надежды, Станислав Гагарин.

— Без надежды человеку нельзя, — заметил Агасфер. — Вы, впрочем, и не утратили ее, Станислав Семенович. Не правда ли?

— Конечно… Я верю в Россию и русский народ. Хотелось бы, чтоб соотечественники поскорее очнулись от наваждения, д е р ь м о к р а т и ч е с к о г о  д у р м а н а.

Вот и в романе намереваюсь заложить основную мысль — даже если наше время станет еще более смутным: преступать нравственные принципы не моги!

— Помнится, знаменитый моралист Жан Жак Руссо заметил однажды, что если полагать цель жизни в успехе, то гораздо естественнее быть подлецом, чем порядочным человеком. Ведь вы тоже мечтаете об успехе, Станислав Семенович… По крайней мере, о литературном.

— Понятное дело, — кивнул сочинитель. — Всегда стремился к тому, чтоб мои книги прочло максимальное число людей. Материальное, скажем так, д е н е ж н о е выражение успеха меня волновало куда в меньшей степени, хотя всю жизнь я был нищим литератором, изданием моих книг любимое Отечество меня не баловало.

Но во имя высшей цели — блага Державы — я готов пожертвовать и литературным успехом в том числе.

Скажите мне: Россия и народ будут счастливы, но больше ни одной книги твоей не выпустят в свет — соглашусь, не задумываясь.

— Это уже слишком, — промолвил Вечный Жид. — Нам, Зодчим Мира, подобные жертвы ни к чему. Да они никак и не связаны с возрождением России. Продолжайте выпускать собственные романы, ваши книги как раз и способствуют прозрению русских людей.

А мы любимому вами Отечеству поможем…

— Наконец-то! — воскликнул Станислав Гагарин.

V

…Он сам определил себе задачу, пытаясь за день отработать два маршрута, и теперь, добивая второй, сверхплановый, проклинал все на свете: и кадровиков, зажавших полные штаты, и длинный северный день, позволявший ему надрываться сейчас за двоих, и самого себя, собственную жадность к работе, неистребимое стремление быть всегда на коне, если даже нет для того реальных возможностей.

Полный рюкзак с каменюками-образцами неудержимо рвал онемевшие плечи к земле. Ноги скрипели, сгибаясь в коленях. Геологический молоток превратился в двухпудовую гирю, а правая рука отказывалась повиноваться. Он собирался переложить молоток в левую, но сил на подобное движение не сумел приискать и все шел да шел, пока не увидел в сгустившемся, посиневшем окоеме темно-зеленый язык тайги, поднявшийся на обрыв, занятый их палатками.

Поисковая партия геологов была в сборе. Первыми встретили начальника собаки, две лайки с библейскими кличками Хам и Яфет. Люди тоже вышли за сотню шагов, но снимать рюкзак со спины тяжело шагавшего Беглова не стали: не положено по таежному этикету. Раз человек на ногах, он эти метры осилит, а у самой житьевины помощь ему оказывать — значит, обидеть его.

Когда Беглов умывался, отводя холодной водой притомленность, поливавшая ему коллектор Зося не утерпела, шепнула:

— У нас гость, Владимир Петрович! Такой симпатичный… Будто цыган! Брюнет…

У Зоси все мужчины считались симпатичными, кроме тех, кто состоял в их партии. Тут Зося была истинным кремнем, и потому Беглов примечание коллектора пропустил мимо ушей.

Но сообщение о госте его взволновало, в безлюдной тайге новый человек в диковину. Потому, едва обтершись полотенцем, Владимир Петрович отправился в большую палатку шурфовщиков, откуда доносились веселые возгласы и дружный смех.

Он сунул голову в палатку, смех затих, и Беглов дружелюбно сказал:

— Ну, который здесь гость? Выходи на волю, знакомиться будем.

Потом Беглов вспомнил, что больше всего его поразило чисто выбритое лицо незнакомца. Такую роскошь никто себе в тайге не позволяет. И комфорту никакого, и традиция есть запускать бороду, да и от комарья верное спасение, коль до самых глаз зарастешь.

А тут вроде как из салона красоты выломился товарищ. Верно, смуглый оказался парень, только не цыганского, иного типа. А какого — Беглов не определил. Глаза большие, добрые, поражающе глубокие, такие глаза женщин наповал сражают. Нос прямой, с горбинкой, темные волосы зачесаны назад, достают едва не до плеч и волнистые. И улыбается приветливо, первым протянул руку Беглову.

— Дудкин я, — сказал пришелец, — а кличут Иваном… Охотник из Окачурихи. Иду с участка. Сено там косил, зимовье ладил, вот к вам и завернул.

Верно, знал Беглов названную деревню, сто пятьдесят верст назад по Бормотую.

— Ну и ладно, — сказал он охотнику, пожимая его сильную руку. — Погости, Дудкин Иван, а может, и с нами останешься, рады будем.

Дудкин широко улыбнулся.

— Можно и с вами, — проговорил он и пожал плечами. — До сезона далеко, и в деревне скукота да бабы с ребятишками одне…

— Эка, паря, хватил, — роготнул и блеснул глазами шурфовщик Стрекозов, по прозвищу Долбояк, — нешто с бабами-то скукота бывает?

Иван повел плечами, покосил глазом на Долбояка, смолчал.

— Документы какие есть? — спросил Беглов, не веря удаче. Ведь ах как бедствовал он сейчас без людей! — Аль пошутил, охотник?

— А чо шутить? — отозвался Иван, засовывая руку во внутренний карман. — Об работе, чай, не шутят, ее излаживают добром. А вот и бумаги мои.

Беглов посмотрел документы Ивана, нашел их приемлемыми и тут же за ужином у костра написал чернильным карандашом в блокноте приказ о зачислении Ивана Дудкина временным рабочим геологоразведочной партии.

VI

— Мы, Зодчие Мира, поможем вашему Отечеству, — буднично произнес Вечный Жид.

— Наконец-то! — воскликнул писатель. — И слава Богу…

Агасфер улыбнулся.

— Но вы, кажется, человек неверующий, а Бога поминаете, — скорее констатируя, нежели осуждая, мягко произнес пришелец.

— Традиция, знаете ли… Разумеется, я не верю, что в облаках обитает некий дедушка Саваоф с седой бородою, окруженный бесполыми национальными гвардейцами с крылышками за спиной, — объяснил Станислав Гагарин. — Я скорее славянский язычник, коему Перун с Даждь-богом симпатичнее иудейских апостолов.

И одновременно живет во мне стихийный христианин, ибо верю в незыблемость нравственных принципов, провозглашенных при посредничестве Иисуса в Слове Божьем.

— А как же в отношении веры в социализм? — спросил Вечный Жид.

— Без проблем… Для русского народа социализм духовно весьма близок, ибо мы люди а р т е л ь н ы е. Маммоне, богу Наживы, не служили и служить не будем. Конечно, ныне приемлем лишь д и а л е к т и ч е с к и й социализм, с метафизикой и антилогикой мы нахлебались сполна.

— Диалектический социализм? — повторил Агасфер. — Это нечто новое… До сих пор я полагал любой социализм карикатурой на Евангелие. Разве не так?

— Вам виднее, — заметил Станислав Гагарин. — Вы лично знали Христа и его учеников, вам и судить, что называется, из первых рук.

— Ну, с Христом я вас еще познакомлю, — сказал Вечный Жид. — Сочинителю Станиславу Гагарину и Иисусу из Назарета будет интересно пообщаться. И полезно…

— Вы и на это способны?

— Я способен на все, Станислав Семенович, — скромно сказал Агасфер. — Здесь, на Земле, мне придется решать задачи куда более сложные, требующие огромного расхода космической энергии. Но Совет Зодчих Мира, в порядке исключения, решил пойти на любые затраты. Помогать так помогать!

— Нас ждет нечто ужасное? — тихо спросил писатель.

— Не то слово, — вздохнул могущественный пришелец. — Но кажется я сказал вам больше, чем следовало…

— А как же этический закон, запрещающий инопланетянам вмешиваться в земные дела? Именно поэтому две тысячи лет тому назад вас, значит, того…

— Зодчим Мира надоело наблюдать, как гибнут цивилизации, предоставленные самим себе, — с неожиданной жесткостью проговорил Агасфер. — Неслучайно мы создали модель Земли в системе Звезды Барнарда, неслучайно присылали к вам на разведку товарища Сталина, этого незаурядного землянина, аналога которому не было в истории человечества.

— Да, его не с кем сравнить, увы, — согласился Станислав Гагарин.

Он чуть более года общался с вождем и имел право сказать именно так.

— Наш посланец пытался поставить на Президента, наивно полагая, и товарища Сталина можно понять, что он сумеет активизировать человеческие качества этого субъекта, пробудит в нем патриотические чувства. Но агентам Конструкторов Зла после возвращения товарища Сталина на Звезду Барнарда удалось з а м е с т и т ь Президента. Он получил иную личность, которая и управляла действиями главы государства, втянула его в августовские события прошлого года, а затем по подсказке л о м е х у з о в этот монстр вообще разрушил страну. Вернее, поставил Великую Державу на грань катастрофы.

— Какая жалость, что в романе «Вторжение» я не позволил кастрировать его! — воскликнул сочинитель.

— Может быть, это и спасло бы ситуацию, — улыбнулся Вечный Жид. — Во всяком случае, мы с вами не раз еще используем эту возможность…

— Возможность вырезать ему яйца? — живо спросил писатель.

Агасфер от души расхохотался.

— Нет, яиц мы резать не будем, — сдержав смех, заверил он Станислава Гагарина. — Но монстрам и самим л о м е х у з а м придется туго.

— Вы их, как товарищ Сталин, будете уничтожать огненными стрелами из глаз? — спросил писатель.

— Сей способ чересчур эффектен, — заметил Агасфер, — но вождю н р а в и л о с ь именно так… Вождь, он и в Африке вождь. Мы с вами, Станислав Семенович, придумаем что-либо поскромнее. Но меня другое волнует…

— Что именно? — осведомился писатель.

— Вы находитесь в больнице — и это хорошо. Со здоровьем не шутите, вам его понадобится с избытком. И пробудете здесь некоторое время.

— До пятнадцатого мая, как я полагал, — сказал Станислав Гагарин.

— И эти дни я хотел бы побыть рядом с вами. Нам есть о чем поговорить друг с другом. Не возражаете?

— О чем речь! — воскликнул сочинитель. — Почту за честь общение с представителем Зодчих Мира…

— Тем более, — улыбнулся Агасфер, — вы обо мне писали, и, таким образом, я будто бы ваш крестник.

— Скорее мое дитя… Ведь я породил Агасфера из созвездия Лебедя собственным воображением, а в действительности оказалось, что вы таки — да существуете… Да еще в подобном ранге!

— Надо придумать… Погодите! Кому вы сейчас кивнули? Вон тот мужчина, который прошел по аллее — он кто?

— Мой сосед, живет во второй половине двести восьмой палаты. Андрей Васильевич, по фамилии Колпаков. Начальник детского городка обувной фабрики «Заря». Вроде хороший мужик…

Вечный Жид усмехнулся.

— Поначалу хотели сказать просто — х о р о ш и й мужик. Потом добавили слово в р о д е. Делаете успехи, постигая осмотрительность в оценках.

Станислав Гагарин вздохнул.

— Жизнь учит, товарищ Агасфер, фули тут поделаешь. Я и Федотову полагал толковым работником и преданным соратником. А на поверку — злобное и отвратительное существо, мерзкий сосуд зла, дьяволица, которая разрушает все, к чему прикасается. А бывший подполковник Литинский, которого я прочил на место Федотовой, в коммерческие директоры? Отставные полковники Павленко и Голованов, Рыжикова с Балихиной, Мелентьев… Как умоляла мамаша последнего взять сынка, загибающегося на стройке, в «Отечество»! Взял — и получил мелкого пакостника, предавшего собственного шефа.

Здесь редактор вновь меня остановила.

— Может быть поначалу рассказать о Федотовой и ее головорезах подробно? — предложила она.

— Но ведь подробно рассказал о федотовском «путче» и ущербе в сто миллионов, который нанесли предатели «Отечеству», Дима Королев, статью его я полностью включил в роман, до нее осталось несколько десятков страниц.

Честно говоря, мне казалось, что любой переброс текста взад или вперед нарушит композицию романа. Ведь это же м о е дитя, и мне лучше, чем кому бы то ни было знать, куда поместить ребенку глаза, а где у него должны быть прикреплены нос с ушами и руки-ноги.

— Ну хорошо, — согласилась умница Галина. — Пусть будет по-вашему. Читатель потерпит…

— Но больше других, — продолжал сочинитель, — меня поразила Ирина Савельева. Кроме добра и всяческой поддержки ничего другого от меня эта женщина не имела… Где теперь ее совесть? Да и была ли совесть качеством ее души вообще? Да… Эти существа пренебрегли элементарным здравым смыслом, войдя в федотовскую банду. Ума им не хватило понять: они изначально проиграют. Или околдовал их кто?

— Не л о м е х у з ы ли сменили им всем личности? — предположил пришелец.

— Возможно, — согласился писатель, — Только ведь не поддались же им другие, поверили мне и ушли со мной!

— В этой истории я помогу вам разобраться позднее, — пообещал Вечный Жид. — А вот с соседом… Решено! Принимаю его облик и поселяюсь рядом с вами. В палате и наговоримся вдоволь. Нет возражений?

— По рукам, — улыбнулся Станислав Гагарин.

VII

…Первый помощник капитана хмыкнул.

— Выходит похожи наши истории, — сказал он Беглову. — И ко мне он пришел поработать на время и документы отменные показал. Но при чем здесь созвездие Лебедя?

— Погодите, будет и созвездие, — ответил Владимир Петрович. — Но сначала послушайте про обычного лебедя. Я закурю, можно? Бросил уже с год, а вот сейчас опять потянуло.

— Курите, — сказал Игорь Чесноков. — Вот сигареты!

Беглов раскурил сигарету и жадно, глубоко затянулся дымом.

— Так вот, — проговорил он, — случилось это через неделю пребывания в партии нового рабочего. Иван Дудкин всем пришелся по душе, может быть, за исключением Долбояка-Стрекозова, которого, впрочем, никто у нас симпатией не жаловал, а тому на это было наплевать! Шурфы он бил исправно, а что до воспитания в нем нравственных качеств, то на это не было у нас времени, да и вышел уже Долбояк из того возраста, когда пристало время сеять разумное, доброе, вечное в его душе.

Сам Дудкин неприязни к Стрекозову не испытывал, а когда Долбояк задирал его, то либо отшучивался, либо отвечал на выпады шурфовщика обезоруживающей улыбкой.

Работал Иван куда как исправно, понимал с полуслова, будто не первый сезон вышел с партией в поле. А потом случилось э т о… Устроили мы банный день, постирушку затеяли кое-какую, словом, вроде выходного дня с бытовыми нуждами. Я вымылся и сидел в палатке, разбирал записи в полевых дневниках. Сами знаете, как мягчеет душа после бани, настроение было отменное, работы шли в графике, результаты поисков обещали быть куда уж лучше…

И вдруг грянул выстрел. Я разом отбросил бумаги — стрелять попусту в зоне жилья категорически запрещалось — выскочил наружу. Неподалеку от обрыва, за которым клокотал и булькал обширный Бормотуй, стоял ухмыляющийся Долбояк с двустволкою в руках. А в небе беспомощно кувыркался лебедь. Пытаясь удержаться на перебитом крыле, он звонко кричал, призывая на помощь. Но лебедя неудержимо тянуло вниз, и было видно, что упадет он в воды Бормотуя…

Молча смотрели мы на Долбояка, а тот ухмылялся, поводя плечами. «Хорош закусь, — сказал он, мерзко осклабясь и подмигивая мне. — Жаль только, что рыбам на корм пошел…» Тут лицо Стрекозова неожиданно исказилось. Он затрепетал, свиные глазки его забегали, челюсть отвалилась, и этот звероподобный детина плаксиво произнес: «Мама…»

Я повернулся. От банной палатки на Стрекозова медленно шел Иван Дудкин. Лицо его было бесстрастным, скорее задумчивым, взгляд, тем не менее, не отрывался от впавшего неожиданно в детство шурфовщика.

И вдруг Долбояк оживился, закивал головою, вскинул ружье — я в ужасе закрыл глаза. Раздался металлический звук, но это не было щелканьем курка. Я увидел, как Стрекозов переломил ружье и разрядил его. Затем он закрыл стволы, схватился за них руками, размахнулся и расщепил приклад о камень.

Иван прошел к обрыву, махнул рукой, и шурфовщик упал на колени, склонив голову к земле.

А лебедь тем временем был у самой воды. И тогда Иван разбежался и прыгнул с обрыва…

Геолог перевел дыхание, вздохнул и потянулся за сигаретой. Раскурив ее, он продолжал:

— Не может остаться в живых человек, если прыгнет с высоты ста метров, пусть даже и вода окажется под ним… Потом меня мучило даже не это. Я никак не мог забыть, как падал Дудкин в Бормотуй… Он разбежался и прыгнул. В миг парень исчез за обрывом, но тут оцепенение покинуло меня. Я выбежал на край и увидел, как мой новый рабочий, медленно, понимаете, м е д л е н н о опускается к водам Бормотуя.

Вспоминая эту потрясшую меня картину, я объяснял это тем, что в моем мозгу как бы застопорилось время, и падение Ивана предстало воображению подобием замедленной киносъемки. А что же мне еще оставалось делать? Рассудок всегда старается объяснить непонятное земными, естественными аналогами. И если сознанию заведомо известно, что люди не могут парить в воздухе, то сознание скорее усомнится в собственной нормальности, нежели отвергнет такую очевидную, проверенную опытом истину.

Конечно, в те минуты мне было не до абстрактных умствований. Партия моя была взбудоражена случившимся. Кто-то бессмысленно кричал и махал уже плывущему к лебедю Ивану, другие бежали к пологому берегу, куда должен был выгрести Дудкин, коллектор Зося подбежала к поднявшемуся уже на ноги Стрекозову и отвесила ему звонкую оплеуху, но шурфовщик бессмысленно таращился, испуганно озираясь, и на пощечину Зоей внимания не обратил.

Иван со спасенным лебедем благополучно выплыл на берег, и удивительным было то, что никому и в голову не пришло изумиться, поразмыслить над его фантастическим прыжком.

— А потом он исчез, — сказал Владимир Петрович.

— Лебедь? — спросил Чесноков.

Беглов поморщился.

— При чем здесь лебедь? Пропал Иван Дудкин… Честно признаться, сильно грешил я тогда на Стрекозова: не подстерег ли он парня. Но у Долбояка было «железное алиби», и мы решили: ушел Дудкин в родную деревню, поработал у нас две недели и ушел…

— Две недели, говорите? — спросил помполит. — Забавно… Сегодня ровно столько же с того времени, как Феликс пришел ко мне в каюту на острове Диксон.

— Вася Амстердам проработал в лаборатории Мухачева такое же время, — заметил Владимир Петрович. — Видимо, это у него цикл определенный, двухнедельный…

— Это какой еще Мухачев? У меня есть приятель в Москве с такой фамилией. Художник…

— Это другой, — сказал Беглов. — Мы учились с ним в горном. А сейчас он заведует лабораторией в одном из московских НИИ, и это уже другая история…

ГИБЕЛЬ ТРЕТЬЕГО РИМА

Звено второе

I

Первый раз их тряхнуло в десять часов утра.

По-видимому, Зодчий Мира знал о предстоящей катастрофе, просто обязан был знать, иначе события развивались бы безальтернативно, но вида Агасфер не показал, не намекнул даже о будущих подземных толчках, тех или иных баллах по Рихтеру.

Они сидели вдвоем на гагаринской половине, едва вернувшись в палату после завтрака, и только принялись рассуждать о догадке Эмпедокла, связанной с существованием еще более дробных величин сравнительно с известными стихиями, как вошла Марина Поликанина, милая такая и душевная сестричка милосердия, она принесла лекарство на после-завтрака, на после-обеда и на после-ужина.

Лекарство было разложено ею же в стеклянных пузыречках, и Марина поставила их на письменный стол.

— Спасибо, Марина, — поблагодарил девушку хозяин палаты.

— А вам, Колпаков, я уже все отнесла, — сообщила она, обращаясь к Агасферу.

Тот привстал и элегантно склонил голову. Получилось сие у него весьма изящно.

«Ну и джентльмен, — восхитился писатель. — Прямо-таки лорд, а не директор пионерского лагеря…»

Марина с некоторым удивлением посмотрела на мнимого Колпакова и вышла.

— Хорошая девушка, — сказал сочинитель. — Вот бы такую сманить на работу в фирму…

— А где ваше «вроде»? Неисправимый вы оптимист! Сами же повторяете: кадры решают всё… А все невзгоды ваши от кадровых просчетов.

— Вы, к сожалению, правы, — согласился Станислав Гагарин. — Но я буду…

Он хотел произнести слово «стараться», но сделать этого не успел.

Кресло, в котором сидел сочинитель, вдруг взлетело выше журнального столика, с треском опустилось на пол, затем стремительно двинулось к больничной спецкойке на колесах, а сама койка с лязгом поехала к противоположной стене.

Кресло не успело столкнуться с кроватью, перед летящим в кресле писателем выросла стена, его подтолкнуло с сидения и бросило головой о стену.

Удар был сильным. Станислава Гагарина изрядно оглушило, но сознания писатель не потерял, хотя и закрыл глаза и того, что происходило в палате, не видел, оказавшись на время в некоем шоке.

«Мировой вопрос есть попеременная экспансия то одного, то другого, — высветилась в сознании писателя фраза из книги Семушкина об Эмпедокле, над которой он работал накануне, книга лежала у левой его руки, когда Станислав Гагарин писал роман, и сейчас, наверное, валялась где-нибудь на полу, вместе с литературными бумагами. — То побеждает верх с его онтологическим знаком жизни и  д о б р а, и тогда направление космического процесса осуществляется как восхождение, рост или «путь вверх». То, напротив, одолевает низ, с его онтологическим знаком з л а  и смерти…»

Теперь писатель почувствовал, что лежит на подпрыгивающем от частых толчков полу. Его схватили за воротник куртки — собирался на прогулку — и сильно встряхнули.

— Надо немедленно покинуть здание! Немедленно! — услышал он голос Агасфера и открыл глаза.

Вечный Жид помог сочинителю подняться на ноги, затем попытался открыть дверь, но дверь перекосило и заклинило.

— Через окно! — крикнул Станислав Гагарин. — Второй этаж… Будем прыгать… Авось, не поломаем ноги!

Но окно с двойными стеклами было запечатано наглухо. Открывалась только фрамуга наверху для воздухообмена, через нее пролезла бы разве что кошка.

— Надо разбить стекло!

С этими словами писатель схватил с вешалки махровое полотенце и быстро, но аккуратно обмотал кулак правой руки.

Но едва он занес руку для удара, здание вновь тряхнуло, дверь распахнулась, и в палату вбежала Марина Поликанина.

Девушка была взволнована, но растерянной сестричку назвать было нельзя.

— Что случилось? — спросила она.

— Землетрясение! — ответил сочинитель.

Агасфер промолчал.

— Надо выводить больных во двор, — сказала Марина, и втроем они выбежали в крестообразный коридор кардиологического отделения.

Здесь паники не было.

Семен Николаевич Подольский, шеф отделения, с молодым доктором, который пользовал сочинителя, звали его Александром Леонидовичем, уже направляли больных, в основном это были дряхлые старушки, вниз по лестнице, благо отделение находилось на втором этаже.

Увидев писателя и Агасфера, Семен Николаевич попросил помочь отправить наружу тех, кто не поднимался с койки.

Станислав Гагарин вбежал в палату, где, ом знал, помещалась мамаша знакомого коллеги, детективщика Лёни Словина, женщина едва двигалась, схватил безо всяких объяснений Анну Наумовну на руки и втиснулся в поток, текущий по лестнице — лифт не работал.

Человеческий вал подпирали больные, которых направляли врачи и сестры с верхних этажей.

Агасфер нес старичка, которого до того возили в кресле.

Марину они потеряли из вида. Наверно, она помогала выводить взбаламученных, находившихся вне себя людей из палат.

Выход из вестибюля на волю оказался перекошенным тоже, но вахтеры выбили стекла окон и помогали больным выбраться наружу.

Люди стонали, охали, старухи плакали и тихонько причитали, подскуливая от страха, но послушно выбирались из больничного корпуса, который вот-вот мог превратиться в общую для них могилу.

Агасфер выпрыгнул, не выпуская старика из рук, из окна, бегом отнес его в сторону и принялся принимать беспомощных старых женщин, помогая убраться им подальше.

Выбрался из здания и Станислав Гагарин с Анной Наумовной, отнес спасенную им мамашу приятеля в сторону и огляделся вокруг.

День был солнечным и веселым.

Подземных толчков пока не было.

С дикими криками реяли в небе вороны, нивесть откуда взявшиеся птицы, и со стороны Каширского шоссе надрывно ревели клаксоны автомобилей.

Правая боковина яйцеподобного Онкологического центра отошла от осевой линии, но устояла, не рухнула, являя миру клиновидную трещину-расселину, сквозь которую идиллически голубело бесстрастное небо.

На стороне противоположной, над близким отсюда Варшавским шоссе поднимались иссиня черные клубы тревожного дыма.

Станислав Гагарин в изнеможении опустился на садовую, выкрашенную голубой краской скамейку.

Здесь и там, в скверике, образованном старыми плодовыми деревьями, на скамейках и прямо на едва пробившейся сквозь холодную еще землю траве сидели и лежали больные из писательского корпуса Седьмой городской больницы.

Промелькнула и исчезла в хлопотах Марина Поликанина.

— Что же будет теперь, что же будет? — стремясь отойти от шоковой очумелости, настойчиво спрашивал Агасфера писатель.

— Новые толчки будут, — спокойно ответил Вечный Жид, осматриваясь и оценивая обстановку.

— Еще? — воскликнул Станислав Гагарин. — Этого мало?

Пришелец пожал плечами.

— Близковато расположились, — произнес он, покачал головой и, поджав губы, с великим сомнением посмотрел на перекосившийся, но пока уцелевший писательский корпус.

В плане бело-голубое здание смотрелось, как крест, сие, видимо, и спасло его пока от разгулявшейся подземной стихии, сооружение крепко стояло на земле.

Но сама земля, увы, перестала быть символом надежности и опоры.

Мощный новый толчок, сбросивший писателя со скамейки, потряс округу, левая часть бело-голубого пристанища страждущих, состоявшего из семи этажей, обрушилась и превратилась в бесформенную груду изуродованных панелей.

Душераздирающие крики донеслись с уцелевшей правой половины.

Рядом с парализованным от ужаса писателем возникла Марина. Она вцепилась в плечо Станислава Гагарина и широко раскрытыми ж е л т ы м и глазами впитывала страшное видение обрушившейся в ее сознание беды.

Затем вдруг отпустила сочинителя и бросилась бежать к уцелевшей половине, из окон которой стремились выброситься на волю несчастные страдальцы.

— Куда ты, постой! — крикнул ей вслед Станислав Гагарин и хотел броситься тоже, но Агасфер остановил его.

— Девочка повинуется чувству долга, — сказал Вечный Жид. — В этой реальности она обречена. Оставьте…

И Станислав Гагарин увидел вдруг, как через закрывшийся при первом толчке центральный вход больничного корпуса возникла и зазмеилась трещина в земле.

Она пересекла автомобильную стоянку и быстро двигалась, рассаживаясь вширь и, наверное, в глубину. Трещина расширилась и приближалась к той голой еще клумбе, вокруг которой стояли голубые скамейки.

Оцепенелый сочинитель с ужасом увидел: трещина, будто исполинским мечом расколовшая землю, стремительно приближалась к нему, едва поднявшемуся на ноги после нового толчка.

Он еще прикидывал — справа или слева пройдет от него расселина, снова глянул в основание ее, теперь поглотившее ступени и козырек на колоннах центрального входа, и увидел на краю образовавшейся пропасти милосердную сестру Марину.

Изогнувшись тонким стебельком-телом, она пыталась вытащить из трещины угодившую туда рослую пожилую женщину, вытягивала ее за руки.

Второй рукой женщина пыталась опереться о край разломанного асфальта дорожки, и вот-вот готова была высвободиться, вылезти из трещины.

И тут случился еще один толчок. Марина изо всех сил пыталась сохранить равновесие, но усилия ее были тщетными.

Увлекаемая той, которую она хотела спасти, Марина как бы попыталась взлететь над пропастью, но крылья смелой девушки не раскрылись, и Марина белой птицей исчезла с поверхности искореженной земли.

Станислав Гагарин закрыл лицо руками, он успел привязаться к милой и доброй сестричке, ее гибель потрясла его.

— Пойдемте, — тронул его за плечо Агасфер. — Надо спешить, чтобы вернуть все к другой временной отметке…

— Куда спешить? — горестно проговорил писатель. — Мир рухнул… Пропала Москва. Третий Рим…

— Я оставил машину на Власихе, — пояснил Вечный Жид. — А в ней устройство для концентрации и переброса энергии, которой позволил мне распоряжаться Совет Зодчих.

— Но как же вы попали сюда? — спросил Гагарин.

— На электричке и на метро, — улыбнулся Агасфер. — Как простой смертный…

«Олух ты Царя Небесного, а не простой смертный, мать твою перетак и едак! — в сердцах подумал сочинитель, немало не заботясь, что Вечный Жид прочтет его мысли. — Нашел время раскатывать на электричке…»

Вслух он спросил:

— Что это?

— Сейсмическое оружие, — ответил Агасфер.

II

Их было трое. Девочка, мяч и собака.

Всем троим было весело, они от души забавлялись игрой, которую придумала девочка. Она громко смеялась и хлопала в ладоши, мяч самоотверженно ударялся о землю, чтобы взмыть в выцветшее от солнца июльское небо, а пес дурашливо лаял, он был еще очень молод, но уже понимал, что звонким собачьим голосом радует доброе сердце маленькой хозяйки.

Именно по молодости лет пес утратил собачью осторожность и, когда мяч неудачно приложился к земле и выкатился на мостовую, Шарик, самозабвенно лая, бросился следом.

Девочка бежала за ним. Так они и оказались все трое под колесами бешено мчавшейся кареты «скорой помощи».

— Нет, — сказал Беглов, взглянув в напряженное лицо Чеснокова, — несчастья не случилось… Произошло нечто иное, неожиданное, не поддающееся объяснению. Мы с Мухачевым только что вышли из его института и шли по этой улице к станции метро.

На этот раз у меня был свидетель… Мы увидели, как с противоположной стороны выбежала за мячом собака, потом девочка, как сбились они вместе, замерли, беспомощные перед радиатором ринувшейся на них «Волги». Я хотел зажмурить глаза, чтобы не видеть того страшного, что должно было сейчас произойти, и тут передо мной мелькнуло лицо Ивана Дудкина.

Потом все исчезло… И машина, и эта обреченная троица на мостовой. Иван Дудкин, одетый в модный джинсовый костюм, стоял на обочине мостовой. Я оцепенело смотрел на него… Вдруг между нами с громким воем промчалась «скорая помощь». Едва она скрылась, на мостовую выкатился мяч, его догнала на середине собака и обхватила лапами, задержала. Затем появилась девочка, подняла мяч с асфальта, другой рукой схватила собаку за ошейник, и все трое отправились в сквер.

Иван Дудкин перешел на тротуар. Он заметил, что я смотрю на него, поднял руку в приветственном жесте, улыбнулся и быстро зашагал прочь.

Теперь я вспомнил, что рядом стоит Володя Мухачев, и повернулся к нему. У Володи были вытаращены глаза, отвисла челюсть. Он все видел.

— Иван Дудкин, — выговорил я наконец. — Откуда он здесь взялся?

— Какой Иван? — отозвался мой друг. — Это наш новый лаборант. Амстердам его фамилия, Вася…

Я рассказал Мухачеву о таежной встрече с  э т и м Амстердамом, об истории с лебедем, и Володя поверил: ведь он только что видел содеянное его лаборантом. Мы вернулись в институт, где Мухачев разузнал адрес Дудкина-Амстердама, он жил в дачном поселке Ильинка. Мы примчались туда на такси, но хозяйка дачи сказала, что жилец еще утром съехал с вещами. Так во второй раз оборвался след этого удивительного человека…

— Человека? — переспросил Игорь Николаевич. — Но ведь вы только что утверждали, будто он из созвездия Лебедя.

— Ну и что же? Ведь его поведение было в высшей степени человеческим…

— Как же вы объясняете происшествие с девочкой?

Геолог пожал плечами.

— Мы так и эдак прикидывали с Мухачевым… Тут два объяснения. Или мы стали жертвой наведенной галлюцинации, массового гипноза, и сцена неотвратимо надвигавшейся катастрофы была внушена нам тем же Дудкиным-Амстердамом, либо…

— Не продолжайте, — сказал Игорь Чесноков, — дайте мне объяснить самому. Ведь я люблю фантастику… Поклонник Сергея Павлова и Клиффорда Саймака. Тут, видимо, имело место быть временное смещение. Этот ваш маг и волшебник открутил время назад и поменял в новом его течении события местами. Вначале пропустил «скорую помощь», а затем позволил этой троице оказаться на мостовой. Разве я не прав?

— Примерно так себе представляли случившееся и мы. Правда, сегодня ночью я попытался выяснить причину этих фокусов у автора их, но мне он так ничего толком не объяснил. Сослался на то, что не имеет права знакомить меня с достижениями их цивилизации. Я так понял, что мы еще не созрели духовно для постижения подобных истин.

— Недостойны, значит? — спросил Игорь Николаевич.

— Н е п о д г о т о в л е н ы — так будет точнее, — ответил Беглов. — Но кое-что из нашего разговора я сумел записать на пленку.

Он вынул из кармана небольшой магнитофон.

— Вот… Это все, что осталось от нашей последней встречи.

— Как вы узнали его здесь, на судне? Ведь ко мне он пришел как Феликс Канделаки…

— Тут он опять отличился. Уже у вас на «Воровском»… Правда, никто, кроме меня, этого не заметил. Вам, наверно, известно, что при погрузке в порту Диксон лопнул грузовой шкентель и целый строп ящиков с консервами упал на пирс?

— Да, я хорошо знаю этот случай… Капитан поручил мне расследовать ЧП.

— А мне довелось самому видеть происшествие… Я наблюдал погрузку с борта судна. Когда лопнул шкентель, строп висел над пирсом. Второй лебедчик не успел выбрать слабину, чтоб завалить строп на палубу, и груз, как говорится, камнем пошел вниз. А на пирсе прямо под стропом застрял электрокар. У него скис двигатель, и водитель тщетно рвал контроллер, пытаясь дать электрокару ход.

Ящики летели водителю на голову. И в последнее мгновение электрокар рвануло в сторону, с грохотом рассыпался на пирсе строп, люди кругом кричали и размахивали руками, а водитель медленно слезал с кресла, бледный и растрепанный, вытирая со лба пот рукавом.

Двигатель у электрокара так и не сработал, и его на буксире утащили прочь… А потом я заметил в толпе грузчиков и матросов с «Воровского» Ивана Дудкина… Или Феликса Канделаки, как вам больше нравится.

— Телекинез, — сказал Игорь Чесноков. — На этот раз он применил способ производства механической работы с помощью мысленной энергии: на расстоянии мгновенно передвинул электрокар с водителем, усилием воли или чем там еще, науке про это пока неизвестно… А вы везучий. Трижды встретиться с подобным феноменом…

— Это даже он заметил… Вот послушайте.

III

— Это и есть «досточтимая Гармония» Эмпедокла? — спросил Станислав Гагарин.

— В какой-то степени теперешнее состояние мира можно счесть гармоничным, — ответил Вечный Жид.

С высоты трех тысяч метров писатель жадно озирал раскинувшуюся под ним д е й с т в и т е л ь н о с т ь. Это была Москва, находящаяся в особом состоянии, когда она вернулась во временны́е параметры до начала землетрясения, но физических отметок не приобрела и стала пока п р и з р а к о м, одухотворенным мировым пространством, в котором не было ни материальных тел, ни присущих им свойств.

Всё было зыбким, эфемерным, хотя и обозначенным в изобразительных границах, своего рода гигантским голографическим ви́дением. Оно возникло из хаоса, или скорее всего из шаровидного бога Сфайроса, мирообъемлющей сферы, самотождественной и равновеликой.

Именно в подобный эфир, который возник на грани телесности и бестелесности и был столь же материален, сколь и духовен, существовал как физическое тело и мыслил как разум, превратилась искореженная стихийным бедствием Москва и ее окрестности.

Но еще до того как Агасфер и его спутник добрались до мобилизующей вселенскую энергию установки, оставленной Вечным Жидом близ Власихи, на долю их выпали удивительные и крайне опасные приключения.

…Стреляли в писателя и Агасфера трижды. Сначала на Кольцевой дороге, куда Вечный Жид вырулил на брошенной кем-то на Каширском шоссе девятой «Ладе». Автомобиль стоял у бровки, уткнувшись радиатором в фонарный столб, обе фары были разбиты, но двигатель завелся, едва Агасфер уселся за руль, и на раненой машине они отправились в путь.

Автоматная очередь ударила им вслед, когда они приближались к Можайскому шоссе. Стреляли от машины с безобидной надписью на бортах «Молоко», но Вечный Жид мгновенно — он объяснил это сочинителю позднее — окружил «Ладу» силовым полем, оно и отвело пули в сторону.

— Пусть остается, — сказал Агасфер об энергетическом коконе, который окутал автомобиль. — Подобные фокусы могут повториться.

Во второй раз стреляли неизвестные лица в гражданской одежде, вооруженные пистолетами Макарова. Они стояли у здания номер четыре по Можайскому шоссе, внутри ненавистного писателю города Одинцово, хотя сам-то город в бедах сочинителя не был виноват. Это его власти постоянно чинили Станиславу Гагарину пакостные мерзости и козни. А всё из-за того, что писатель осмелился в 1990 году баллотироваться в народные депутаты России и едва не выиграл на выборах.

Шестнадцатиэтажные башки в том районе, где помещалось некогда Российское творческое объединение «Отечество», были разрушены напрочь. Некоторые уцелевшие дома горели… Едкий дым забирался в салон д е в я т к и, но Агасфер уверенно вел машину и не обратил никакого внимания на выстрелы от дома номер четыре — там размещалось городское управление внутренних дел.

«Не мой ли к о р е ф а н Емельянов упражняется, дорогой и ненаглядный д р у г Юрий Семенович? — подумал писатель о следователе, который по доносу Федотовой и ее сообщников с о о р у д и л уголовное дело по обвинению руководства РТО в преступлении, предусмотренном статьей 93-й «прим», оно предполагало в общем наборе санкций и смертную казнь. — Не удалось м ы т ь е м, так он решил, может быть, расстрелять меня к а т а н ь е м…»

Но лиц стрелявших незнакомцев Станислав Гагарин рассмотреть не успел. «Лада» взлетела на мост, миновав его, проскочила Дубки и свернула в Юдине на Первое Успенское шоссе.

Уже на своротке к Власихе на дорогу выбежал зверовидный мужик в импортной шапке с длиннющим козырьком. Он размахивал двустволкой, требуя остановиться, а затем выпалил дуплетом, целясь в лобовое стекло.

Агасфер раздвинул границы силового поля так, что оно, скользнув по асфальту, сбило с ног непредсказуемого о х о т н и к а, отшвырнуло на обочину и далее, в лес, едва просыпающийся в холодные апрельские дни.

Дорога на Власиху была свободной. Оставалось миновать контрольно-пропускной пункт, а у них не было в к л а д ы ш а на автомашину, могли возникнуть тары-бары-растабары с часовыми, но Станислав Гагарин надеялся на собственную писательскую известность в военном городке.

«Позвоню с проходной в комендатуру, — подумал сочинитель, — и без проблем…»

— Нет необходимости, — отозвался Вечный Жид, не отрываясь от дороги, по которой не было никакого движения. — Я оставил корабль, на котором прибыл к вам на планету, на автомобильной стоянке перед входом в городок.

— Но там же негде укрыться! — воскликнул Станислав Гагарин.

— Укрыться? — повторил Агасфер. — А для чего и от кого прятаться?

Они проехали те несколько сот метров, которые отделяли мост через речушку, заполнявшую искусственные озера Власихи. За деревьями показался забор, а за ним девятиэтажные башни Центральной улицы, в ближней к проходной жил Геннадий Иванович Дурандин. Почти не сбавляя скорости, Вечный Жид резко повернул «Ладу» направо, влетел на п у с т у ю асфальтированную стоянку, окаймленную лесом, и для Станислава Гагарина все исчезло.

IV

Беглов включил магнитофон, и первый помощник капитана услыхал знакомый голос:

«…Повезло. Вероятность наших встреч выражается единицей, умноженной на десятку минус в двенадцатой степени. Вы заслужили мою откровенность этим, и тем, что так доверчиво отнеслись ко мне при встрече в тайге. Хотите услышать мою историю?

— Разумеется. Но как мне называть вас? Ведь вы не Дудкин и не Вася Амстердам…

— Конечно. Это все временные псевдонимы. Когда-то люди называли меня Агасфером, но я вовсе не библейский персонаж, не тот лавочник, который не позволил присесть отдохнуть у своего дома несчастному, идущему на казнь…

— Агасфер? — услышал Чесноков изумленный голос геолога.

— Да, — ответил Феликс Канделаки, или кто он там был на самом деле. — Я — Агасфер. Или Вечный Жид. Так меня называли тоже, Вечный Скиталец, Странник. Только пришел на Землю из созвездия Лебедя… История моя проста, если не сказать банальна. Зовите меня Фарст Кибел. Это несколько соответствует произношению моего настоящего имени.

— Значит, вы вовсе не человек? — спросил Беглов.

Фарст Кибел рассмеялся.

— Знаете, за эти годы я как-то свыкся с тем, что окружающие считают меня человеком… Судите сами, кто я. Конечно, в нашей среде я выгляжу совсем иначе. Но ведь нас с вами роднит духовность, нравственные критерии, общий этический императив, не так ли? Вот это родство душ, так сказать, и обрекло меня на вечные скитания по вашей планете. Скитания и одиночество… К нему приговорили меня товарищи, поскольку я нарушил Космический Устав.

— Что же вы совершили такого, Фарст Кибел? Мне довелось встречаться с вами трижды, и всегда вы творили добро… Не могу поверить, что вы способны на безнравственный поступок!

Игорь Чесноков будто увидел сейчас, как улыбнулся при этих словах пришелец.

— До определенной степени любой из нас умеет персонально управлять временем, но в целом грядущее скрыто и для нас. Творя добро в сиюминутное мгновение, мы, не желая того, можем нанести жестокий удар будущему. Спасая мальчика, провалившегося под лед, мы, быть может, оставляем миру страшного и жестокого тирана, он станет им, когда вырастет… Потому нам строго-настрого заказано вмешиваться в события, происходящие на других планетах.

— По-моему, вы лично только и делаете, что вмешиваетесь, — проворчал геолог. — Так ведь?

— Совершенно верно, — согласился Фарст Кибел, — теперь мне уже ничто не грозит. Я исключен из отряда космонавтов.

— И все-таки… За что же вас?

— Давным-давно, когда наша экспедиция обследовала побережье Средиземного моря, я подружился с одним молодым человеком. Разумеется, мой юный друг не знал, кто я на самом деле, и пытался увлечь меня учением, которое распространял, бродя по стране с горсткой приверженцев-учеников. Мне нравились его одержимость и редкая в те времена бескорыстность. Этот человек был поистине не от мира сего. Только родиться ему следовало позднее…

Да… Но так или иначе, власти предержащие довольно скоро поняли ту опасность, которая содержалась в его проповедях. Его схватили и приговорили к смертной казни. А я так привязался к нему, что забыл о долге разведчика-небожителя, который ни при каких обстоятельствах не должен поддаваться чувствам. Другими словами, я решил спасти его. А чтобы не нарушить естественный ход событий, заменил его собой. Ведь казнь обязательно должна была совершиться.

— Вы дали себя казнить? — спросил Беглов.

— Не себя… Я принял облик того человека, вот сие физическое обличье и казнили. Потом вернулся на корабль, где был сурово осужден товарищами за вмешательство в земные дела.

Впоследствии я понял, что серьезно изменил ход человеческой истории. Конечно, трудно предугадать, что было бы, не подружись я с тем человеком и не прими на себя его муки. Но у меня есть все основания полагать, что, спасая одного, я обрек на мучительную смерть многие тысячи. Так и случилось в будущем.

— Но вы не могли заранее знать об этом!

— Не мог… Но все космонавты-разведчики знают, что вмешательство в развитие иного разума, иной цивилизации, давление на него извне в с е г д а безнравственны. И товарищи справедливо приговорили меня к тому, чтобы, оставшись на Земле в одиночестве, я собственными глазами увидел, что натворил, поддавшись однажды обаянию духовной общности.

— И надолго вы?..

— Трижды приходил срок, но за мной так и не прилетели. И вот я брожу по планете, накапливаю знания о человечестве и его природе. Мне нельзя долго задерживаться на одном месте… Тогда возникает привязанность, исчезает вдруг чувство одиночества. Я вспоминаю, что приговорен к нему, не могу нарушить условия предпосланного мне наказания, и заставляю себя идти дальше.

— Идти дальше… Но ведь нет никого, кто бы мог проследить за соблюдением этого жестокого приговора?! — вскричал геолог.

— А я сам? — услыхал Игорь Николаевич голос Фарста Кибела, и помполит будто увидел, как грустно улыбнулся он.

Наступило молчание. Крутилась невидимая в кассете магнитофонная лента. Молчали и Чесноков с ночным гостем. И вдруг голос Фарста Кибела произнес:

— Мне пора. Днем я получил сигнал. Кажется, срок мой кончился, и за мной прилетели. Пойду.

— Мне… Можно мне пойти с вами?

— Хотите проводить меня?

— Да… Если не возражаете.

— Хорошо. Только до палубы.

— Мы поднялись с ним наверх, — сказал Беглов, выключив магнитофон. — На палубе была ночь. Фарст Кибел пожал мне руку. Потом, не мешкая, через фальшборт спрыгнул на лед. Во тьме смутно угадывалась его фигура.

— Прощайте, я ушел, — донесся снизу его негромкий голос. — Меня ждут. И помните: надо в е р и т ь первому движению души. Оно всегда бывает благородным.

— До свидания, — ответил я невпопад и услыхал в ответ тихий смех.

Беглов умолк. Погладил ручку магнитофона.

— Что же дальше? — спросил первый помощник.

— Вот и все… Фарст Кибел ушел. Он двинулся в направлении Северного полюса.

Комиссар вздохнул.

— Что скажете? — спросил геолог.

Игорь Чесноков снял телефонную трубку.

— Мостик? — спросил он. — Четвертый штурман на месте? Пошлите его ко мне.

— Что вы хотите предпринять? — осведомился Беглов.

Когда молоденький паренек, постучав, вошел в каюту первого помощника, Игорь Николаевич попросил его принести судовую роль и документы матроса Феликса Канделаки.

Вернувшийся через несколько минут штурман был растерян.

— Вот судовая роль, — сказал он. — Но тут нет никакого Канделаки. И документов таких я не помню, у меня их попросту нет. И не было. Может быть, он из пассажиров?

Геолог и Чесноков переглянулись.

— Ну ладно, хорошо, — сказал помполит. — Идите. А судовую роль мне оставьте.

Едва штурман вышел, оба они склонились над списком экипажа.

— Вот здесь он был записан, — проговорил Игорь Николаевич и ткнул пальцем. — Калугин Сергей Леонидович, потом шел Канделаки, затем, после него, Лучковский Евгений… Вот эти-то есть… А где Канделаки? Калугин — и сразу за ним Лучковский… Куде же исчез Канделаки?

Беглов улыбнулся.

— Ему удавались шутки и посложнее этой… Постойте!

Он метнулся к магнитофону и перемотал кассету, включил его. Они ждали минуту, другую, третью… Аппарат не воспроизводил никаких звуков.

— Если бы я сам не принимал от него документов, то подумал бы, что вы меня разыграли, — медленно и тихо произнес помполит. — Попробуем еще…

Он позвонил и вызвал к себе боцмана.

— Что вы скажете, боцман, об этом новом матросе? — спросил Чесноков. — Об этом Феликсе Канделаки…

Боцман недоуменно смотрел на первого помощника капитана.

— Простите, Игорь Николаевич… Вы кого имеете в виду?

— Кого, кого… Ну, конечно же, новичка. Того самого… Мы взяли его в Диксоне. Вы, боцман, еще недавно говорили мне, добрый, дескать, паренек. Оставить бы его на «Воровском» насовсем…

Обалдение боцмана было таким неподдельным, что Чеснокову стало неловко. Боцман смотрел-смотрел на первого помощника, и вдруг виновато улыбнулся. Он решил, что где-то и чем-то проштрафился, и помполит придумал суперхитрую методу для разноса.

Чеснокову стало жалко судового д р а к о н а. Он махнул рукой. Идите, мол…

Когда боцман вышел, Беглов и Игорь Николаевич воззрились друг на друга.

— Знатно он нас разыграл, — сказал геолог.

— Да, нашему судну выпала честь быть местом деятельности этого инопланетянина… Везет же пароходу! Писатели на нем плавали, кинорежиссеры и артисты. Теперь вот товарищ с Лебедя закончил на нем срок.

— Небось он уже в объятиях друзей, — заметил Беглов. — Если только у них принято обниматься… Шутка ли: без малого две тысячи лет скитался.

Внезапно донесся извне отдаленный рев. Смягченный расстоянием, грохот казался знакомым. Помощник и геолог переглянулись.

— Может быть, это они? — прошептал Владимир Петрович.

— Кто «они»? — недоуменно спросил помполит.

Геолог растерянно глянул на Игоря Николаевича.

«Что я делаю здесь, в этой каюте? Да еще в такую рань», — подумал он, мельком взглянув на часы.

Первый помощник капитана силился припомнить, по какому такому поводу пригласил он к себе этого человека. Тут комиссар заметил листки судовой роли, лежащие на столе, и решил, что, видимо, произошла путаница при оформлении документов. Чесноков собрал бумаги, поднял глаза на гостя и увидел, что тот уже стоит, прижимая к груди магнитофон.

— Значит, мы с вами обо всем договорились, — с бодрым наигрышем в голосе проговорил помполит, мучительно пытаясь вспомнить, зачем пришел в его каюту этот человек.

— Да-да, конечно, — пробормотал геолог, пятясь к двери. — Мы с вами уже… того… Договорились.

«О чем?! Ну о чем мы договорились с ним?» — лихорадочно думал он.

Вновь раздавшийся рев заставил их вздрогнуть. Теперь он слышался ближе.

За дверью вдруг затопали, раздался торопливый стук, и, не дожидаясь разрешения, в каюту вломился четвертый штурман.

— Игорь Николаевич! — закричал он с порога. — Капитан просит на мостик… «Ермак» на подходе!

V

— Значит, вы и есть тот самый Фарст Кибел, который морочил голову моему корешу Игорю Чеснокову в полярном круизе, — задумчиво проговорил писатель, рассматривая застывшую в эфирной гармонии Москву.

Когда он вернулся в обычное состояние и открыл глаза, сочинителя передалось Агасферу, тот вернул кораблю материальность, и писатель оказался в овальном салоне, пол коменее сносной опоры.

Вознесенный на три тысячи метров, Станислав Гагарин как бы парил над столицей. Но едва чувство неуютности от сочинителя передалось Агасферу, тот вернул кораблю материальность, и писатель оказался в овальном салоне, под которого был прозрачным, а сам писатель сидел в кресле с подлокотниками напротив пришельца, испытующе глядевшего на землянина.

— Да, этим именем я назвался тогда на «Вацлаве Воровском», — проговорил Вечный Жид. — И хочу повторить, что словосочетание Ф а р с т  К и б е л несколько приближает вас к тому имени, которое я носил все это время, пока находился на Земле.

Писатель вдруг подумал о том, что у этого сверхсущества не может быть ч е л о в е ч е с к о г о имени, но вслух ничего не сказал.

— Наверное, вы правы, — согласился Зодчий Мира, — поэтому зовите меня по старинке Агасфером… Зачем запутываться самому и смущать читателей. Агасфер, Вечный Жид — так проще. Да еще, если кто слышал эту легенду, знаком с четырехтомным романом Эжена Сю…

— Знаете, я не нашел упоминания о вас ни у Брокгауза с Эфроном, ни в Библейской энциклопедии, — сказал писатель.

— Наверное, составители не сочли историю моего тезки столь значительной, — усмехнулся Вечный Жид. — Может быть, оно и к лучшему так… Как знать?

— А что дальше? — показал рукою вниз Станислав Гагарин.

— Половина дела позади… Используя космическую энергию, я остановил для планеты Земля время. Потом перенес Землю на сутки назад, в прошлое. Сейчас планета пребывает в промежуточном состоянии, она как бы застыла между материальным бытием и эфирным н и ч т о. Одним словом, Земли п о к а не существует.

— А это? То, что мы видим внизу?

— Только изображение Москвы, схваченное и развернутое в зрительный ряд мгновение. За ним ничего нет… Его надо еще з а п у с т и т ь, Станислав Семенович.

— Так запускайте же, черт возьми! Чего вы медлите? — вскричал писатель.

«Я ведь так и не увидел собственный дом, — подумал Станислав Гагарин. — Мы ведь на Власиху не попали, хотя и были рядом. Как там Вера, Николай с Леной, внуки?»

— С ними все в порядке, — успокоил писателя Вечный Жид. — Власиху разрушения не постигли, сюда толчки не добрались. И потом — здешний узел внушительно укреплен… Центральный командный пункт стратегических ракетчиков — а это вам, как говорят русские, не хрен собачий!

— И этот, так сказать, хрен тоже сейчас того… В состоянии эфирного покоя, блаженного спокойствия Сфайроса? — спросил сочинитель.

— Увы, — подтвердил Агасфер. — Я же говорил вам: вся планета…

— И как же вернуть сие сферическое эфирное единообразие в грубое вещественное разнообразие? Извините, может быть, у вас другие термины и параметры, а я шпарю по варианту Эмпедокла.

— Еще один достойный провидец, с которым я вас как-нибудь познакомлю, — пообещал Вечный Жид. — Потерпите, Земля вернется в прежнее состояние… Чтобы з а п у с т и т ь время необходима бо́льшая энергия, нежели та, которую я затратил на то, чтобы о с т а н о в и т ь время, да еще пришлось сдвинуть его… Но сутки у нас с вами будут. За это время мы найдем тех, кто использовал против России сейсмическое оружие и устроил в Москве судороги планеты.

— Неужели такое оружие существует?

— К сожалению… И если мы не остановим их — ситуация повторится.

— И сестра милосердия…

— Снова погибнет… А с нею десятки и сотни тысяч погребенных обломками зданий, похороненных заживо в тоннелях метро Москвы. Можем ли мы с вами, писатель Земли Русской, допустить такое?

Ужас, охвативший Станислава Гагарина, лишил его дара речи, он сумел лишь в себе найти силы молча кивнуть.

— То, что уже произошло в столице, не поддается никакому описанию, — сказал Агасфер. — Поначалу я хотел вас разбудить, когда только о с т а н о в и л время, как бы законсервировал разрушенную Москву, хотел, чтобы увидели катастрофу собственными глазами. Но пощадил и вас, и ваших читателей. Довольно и того, что вы пережили в больнице на Каширке.

— Спасибо, — искренне поблагодарил писатель, хотя в душе его шевельнулось сомнение: не п р о с п а л ли по вине Агасфера нечто такое, что следовало бы увидеть самому и рассказать соотечественникам в романе.

— Вам еще многое предстоит пережить и перечувствовать, дорогой сочинитель, — улыбнулся Вечный Жид, тотчас же прочитавший мысли землянина. — Я попросту пощадил вашу психику. Возможности человека ограничены, увы… И того, что позволено Юпитеру…

— Не позволено быку, — закончил Станислав Гагарин. — Благодарю за опеку, и, наверное, вы правы… Но кому это было нужно?

— Врагам России. Ваша держава уникальна и неповторима. Она словно кость в горле у  л о м е х у з о в, агентов Конструкторов Зла, с которыми Зодчие Мира ведут постоянную борьбу.

Силы Зла мечтают установить на планете Земля мировое господство, и мешает им в этом только Россия!

— Это мне доподлинно известно, — вздохнул Станислав Гагарин. — И как я мечтаю разоблачить заговор против Отечества!

— Землетрясение в Москве — составная часть заговора, — заметил Агасфер. — Я и прибыл сюда, чтобы помочь и вам лично, Станислав Семенович, справиться с локальным пока заговором, организованным по наущению л о м е х у з о в Федотовой и ее хищными янычарами, а также с заговором против России, всего человечества, ибо судьба России и судьба остальных землян неразделимы.

— Я готов на любые испытания, — просто сказал писатель.

— Мы в этом не сомневались… Но, кажется, надо з а п у с к а т ь время. Итак, мы встретились с вами 22 апреля 1992 года. Сейчас снова 21-е число, восемь часов утра… Поехали!

Казалось, что внизу ничего не изменилось. Но это только казалось. Станислав Гагарин будто изнутри ощутил, что б е с к а ч е с т в е н н ы й богоподобный эфир как бы сконденсировался в ощутимую организмом, рецепторами проник в физическую реальность.

Лежащая под ними Москва т в е р д е л а, превращалась в  ч у в с т в е н н о воспринимаемую действительность, осязаемый континуум, где восстанавливались механические величины.

Корабль Агасфера, который Станислав Гагарин толком и не разглядел, висел над Лужниками, и с высоты трех километров столица Руси Великой, непоколебимый Третий Рим, его мощные просторы просматривались всеоглядно.

Еще мгновение, и писатель понял, что Москва обрела жизнь, время, остановленное могущественным Зодчим Мира, возродилось и потекло вновь.

— Жизнь продолжается, — сказал Вечный Жид. — Как любил выражаться ваш бывший правитель: процесс пошел…

— Тьфу! — сплюнул Станислав Гагарин. — В доме повешенного не принято говорить о веревке, а вы, партайгеноссе Агасфер, заговорили о палаче…

— Тут всё сложнее, — совсем по-человечески вздохнул пришелец. — Меченый генсек, антихрист, этот агент л о м е х у з о в скорее намыливал веревку и помогал набрасывать на шеи соотечественников удавку. А затягивали и продолжают затягивать ее другие…

— Кто они? — спросил писатель.

— Для этого я здесь и появился… Попытаемся вместе ответить на этот вопрос. Вы готовы, верный сын России?

— Служу Отечеству, — ответил Станислав Гагарин.

VI

Когда писатель вернулся в больницу, ничто не напоминало там о случившемся недавно разгуле подземной стихии.

Впрочем, никаких следов и не должно было остаться, ибо планета Земля, отброшенная в прошлое, проживала эти сутки повторно. Катастрофе предстояло еще разразиться, если Великий Жид не сумеет найти тех, кто применил сейсмические силы, и не выбьет чудовищное оружие из рук пособников галактических посланцев Зла.

И снова было двадцать первое апреля, уже исполнилось восемь часов утра, сосед Колпаков оставался Колпаковым, а не принявшим его обличье Агасфером.

Сейчас Андрей Васильевич заглянул на гагаринскую половину и спросил:

— За газетами пройтись не желаешь, Семёныч?

В невинном предложении не было ничего предосудительного, и писатель вознамерился было ответить согласием, но в сознание неожиданно проник голос Фарста Кибела, Вечного Жида:

— Откажитесь! Вам необходимо выйти из палаты одному. Сделайте это минут через пять после ухода соседа. Пройдите садом до подземного перехода и сядьте в стоящий там серый м о с к в и ч  с номером 90–12 МЕН.

Станислав Гагарин с некоторой досадой поджал нижнюю губу.

«Начинается! — недовольно помыслил он. — Таинственные м о с к в и ч и, погони, перестрелки… Не дадут спокойно долечиться, небожители Вселенной. Лучше бы помогли мне артериальное давление понизить, кудесники».

Вслух писатель произнес:

— Сходи сам, Васильич… Мне позвонить необходимо к сроку. Захвати «Совроссию» для меня.

— Непременно, — отозвался сосед Колпаков и удалился.

Писатель глянул на часы. Было шесть минут девятого. В одиннадцать минут он покинет больницу.

«Надеюсь, завтраком меня накормят, — усмехнулся сочинитель, — а к врачебному обходу вернут в палату».

…В него стреляли, когда Станислав Гагарин шел по аллее сада. Стреляли, как он сообразил потом, из бесшумного с т в о л а, звука выстрела писатель не расслышал, но в этот момент нечто ударило его под коленку, сочинитель споткнулся, и пуля пролетела мимо виска, свист её, мгновенный и многозначительный, отчетливо втемяшился в сознание несостоявшейся жертвы.

«Будут стрелять еще!» — сообразил Станислав Гагарин и быстро рванулся вперед, согнув руки в локтях, вроде как срываясь в обыкновенную физкультурную пробежку, ни дать, ни взять американский президент во время популистского тренинга у Белого Дома.

Бежал сочинитель невидными со стороны зигзагами, стремясь постоянно изменять положение собственного тела в пространстве, так и не сообразив, откуда стреляли в него.

Никакого свиста пуль услышать ему более не довелось, тут и  м о с к в и ч завиднелся правее подземного перехода, автомобиль, как и положено, стоял носом в сторону центра Москвы, но водителя не было видно.

Чётко выполняя указания Агасфера, Станислав Гагарин добежал до м о с к в и ч а, который имел номер его собственной машины, рванул на себя правую заднюю дверцу и плюхнулся на сиденье, он всегда ездил именно с этой стороны.

«Дудки, — сказал себе Станислав Гагарин, — в последний раз усаживаюсь здесь. Менять позицию надо, менять! Давно уже вычислили ее те силы, которые жаждут при случае ухайдакать писателя Земли Русской…»

Он принялся было размышлять о том, что теперь ранг сочинителя тесен ему, судьба довольно расширила привычный статус, повернув житие Станислава Гагарина в немыслимые фантастические приключения, подключив к решению глобальных задач, имеющих целью судьбу Отечества, а может быть, и судьбу планеты.

«Тяжела ты, шапка Мономаха!» — успел ухмыльнуться Станислав Гагарин, и тут же вздрогнул, когда «Москвич» сорвался вдруг с места и резво побежал по Каширскому шоссе.

Место водителя оставалось пустым.

— Извините, — возник в сознании голос Агасфера, и вслед за этим за штурвалом материализовался Вечный Жид.

Левую руку он вальяжно держал на рулевом колесе, а правую полуоборотясь к пассажиру, протягивал Станиславу Гагарину, не успевшему обалдеть от нового фокуса Зодчего Мира.

— Не успел, знаете ли, принять земное обличье, — несколько виноватясь, пояснил тот. — Уточнял по нашим каналам место нынешней встречи.

— А про ГАИ не подумали, — упрекнул его смягченно укоризненным тоном писатель. — Т а ч к а летит по шоссе без водителя за рулем… Потрясный кадр для ментов! Кстати, вы слишком гоните машину, Фарст Кибел.

— Резонно, — согласился Вечный Жид, сбрасывая газ и перестраиваясь правее. — Времени у нас вагон и маленькая тележка. Тише едешь — дальше будешь.

Сочинитель неопределенно хмыкнул.

— О завтраке не беспокойтесь, — добавил Вечный Жид, откликаясь на мысленный вопрос пассажира. — Ваши привычки мне известны… Скоро кофейку попьём. А для вас чай соорудим. Годится?

«Хреново, — подумал Станислав Гагарин. — Значит, мне так и оставаться г о л ы м? Без ущелины, в которую можно было уйти с сокровенными мыслями… Перспектива, я вам доложу!»

— Обижаете, Папа Стив, — вслух произнес Агасфер, снова с улыбкой отворотясь к писателю. — Отказываете мне в чувстве такта? Сокровенное мыслящего существа — для нас т а б у. Я читаю ваши мысли исключительно для ускорения контакта, не более того. Для пользы дела, так сказать.

— И на том спасибо, — отозвался Станислав Гагарин.

Остановились на Пушечной улице, аккурат у церквушки, через которую год назад проходил писатель, навещая Валерия Павловича Воротникова, который руководил ф и р м о й, занимавшей приличного размера здание, выстроенное внутри квартала.

Писатель подумал было, что чересчур многолюдно здесь, б о й к о е место, пристрелянное н а р у ж к о й, а в том, что он вовлекся в нечто такое, где без осмотрительности не обойтись, Станислав Гагарин не сомневался, но тут передняя правая дверца распахнулась, и размышления сочинителя прервались.

В салоне появилась молодая женщина, и это удивило писателя. На участие в их делах прекрасных созданий, да еще и натуральных блондинок — гагаринская слабость! — Станислав Семенович не рассчитывал.

— Меня зовут Верой…

Молодая женщина повернулась, открыто и весело улыбаясь, к писателю, протянула руку, которой Станислав Гагарин с готовностью, стараясь сделать сие поэлегантнее, коснулся губами.

— А вас я знаю, — продолжая улыбаться, заманчиво, но без кокетства, промолвила на редкость естественная блондинка да еще и с синими глазами. — Вы — Станислав Гагарин. Любимейший мой писатель…

— Станислав Семенович, — угрюмо поправил новую в сем авантюрном деле фигурантку сочинитель. В том, что оно будет-таки рискованным, герой наш не сомневался.

Поправил же он деваху вовсе не из-за того, что она назвала его по имени и фамилии, без отчества. Писателей обычно так и называют. Лев Толстой, Александр Герцен, Михаил Булгаков… Он и сам представлялся так же, вызывая тем неудовольствие Веры Васильевны, супруги, считавшей, что именование без отчества как бы м а л ь ч и́ ш и т, принижает достоинство вовсе не молодого уже спутника ее жизни.

А буркнул он из-за смущения, которое возникло в Станиславе Гагарине, когда его назвали любимейшим писателем. Так сочинителя еще не обзывали, и хотя стало ему ужас как приятно — ну кто из творцов швырнет в письме́нника булыжник или даже малую г а л ь к у! — а все-таки природная скромность в писателе неизбыла. И по правде сказать, не баловала его действительность подобными признаньями.

— Извините, Станислав Семенович, — мило повинилась молодая с синими глазами. — Но вы зовите меня без отчества… Ладно?

— Мне звать вас по имени — одно удовольствие, — подобрел, улыбаясь, писатель. — Вы тёзка моей супруги…

— Знаю, Станислав Семенович, все про вас знаю…

«Не землячка ли Агасфера часом? — с тревогой подумал Станислав Гагарин. — Еще и эта примется читать мысли…»

«Успокойтесь, — возник в сознании Фарст Кибел, и Агасфер тронул машину с места. — Вера — нормальная женщина».

Возникла пауза, автомобиль покатился по Пушечной улице, а Вечный Жид закончил мини-характеристику спутницы словами: «И ничто человеческое ей не чуждо».

— Утешили, — вслух произнес Станислав Гагарин, и Вера повернулась к нему с переднего сиденья.

— Вы что-то сказали? — спросила она.

— Утешили, говорю… Скрасили серое существование старого и больного человека, сбежавшего из писательской лечебницы в неизвестном направлении.

— Сейчас все узнаете, — вклинился Вечный Жид, по-своему понявший реплику писателя. — Едем в ЦДЛ. Там нас ждут п о м о щ н и к и, с ними и поговорим.

На Герцена, бывшей Большой Никитской, было пустынно, время-то вовсе раннее, тихо и мрачновато.

В просторном фойе, где вывешивались вернисажные полотна, их ждали двое мужчин.

Едва наша троица возникла в широком проходе, как оба неприметных на вид мужчин средней интеллектуальной наружности, чиновники не слишком высокой руки по внешнему обличью, разом поднялись и двинулись навстречу. Один из них, чернявенький такой, лицо его показалось сочинителю знакомым, широко заулыбался и загодя протянул руку для приветствия.

Второй, светловолосый и голубоглазый детина, напоминавший и Николая Юсова, и кого-то из прибалтийских друзей Станислава Гагарина, замешкался, отстал от чернявенького на шаг, а то и на два, это смотря как, понимаешь, мерить, какими шагами…

— Здравствуйте, Федор Константинович, — приветствовал первый мужик Вечного Жида, и писатель понял, что Фарста Кибела знают здесь под вполне земным именем. — Здравствуйте, товарищи…

Последнее относилось уже к ним с Верой.

Прибалтиец энергично, вовсе по-южному, закивал, что не вязалось с его внешностью архиспокойного увальня.

— Знакомьтесь, — спокойно пожимая руку мужчинам, проговорил Фарст Кибел. — Работать нам вместе… Нашу спутницу зовут Верой. А писателя Гагарина нет нужды представлять.

— Конечно, конечно! — зашустрил чернявенький к е н т, здороваясь с письме́нником, сильно стискивая при этом его ладонь. — Станислава Семеновича читали и шибко уважаем… Я и на просмотре вашего фильма «Без срока давности» в нашем клубе имел честь присутствовать… Вы мне еще и автограф на «Янусе», значит, того…

Поскольку единственный клуб, где сценарист Гагарин был с мосфильмовской картиной, назывался именем Дзержинского, Станислав Семенович сразу вычислил, какое ведомство тот представляет.

Звали брюнетистого Олегом Геннадьевичем. Фамилию новый знакомец не объявил.

Зато его спутник так прямо и брякнул:

— Подполковник Вилкс, Юозас Стефанович. Из ГРУ…

«Ни хрена себе хрена, — мысленно ухмыльнулся писатель, вспомнив любимую поговорку профессора Урнова, с которым подружился в голицынском Доме творчества. — Один с Лубянки, второй из Главного разведывательного управления Генштаба. Что, с о с е д и решили объединиться?»

— Дело серьезное, Станислав Семенович, — сказал Вечный Жид, увлекая всех ближе к окну и к низкому столику, придвинутому к огромным мягким диванам.

— Достаньте карту, Олег Геннадьевич, — попросил звездный пришелец, и товарищ с Лубянки мгновенно извлек из скромного к е й с а карту Подмосковья.

— С вашего разрешения, — почтительно обратился он к Фарсту Кибелу. — Юра доложит оперативную обстановку.

«Прибалтийский Волков — не родственник ли моего Януса?» — подумал сочинитель, откашлялся и принялся рассказывать страшные вещи.

…Довольно быстро Станислав Гагарин сообразил, что оба с о с е д а — так взаимно называют друг друга работники государственной безопасности и военной разведки — вовсе не осведомлены о внеземной ипостаси существа, которого называли Федором Константиновичем.

Они считали его полномочным представителем Совета безопасности, личным эмиссаром и доверенным лицом Президента. Убеждения их несколько разнились. Олег Геннадьевич, носивший звание полковника еще до августа прошлого года, держался демократического крыла, ничего практически не сделав для укрепления собственной карьеры, хотя и не вылетел в отставку, как многие его коллеги. «Воротников, к примеру», — усмехнулся сочинитель.

Разочаровавшись в  д е р ь м о к р а т а х, Олег просто служил России поелику возможно, а привлеченный к  д е л у Вечным Жидом, полагал, что исполняет служебный долг, хотя и нетрадиционно — работая через голову начальства.

Но ведь не сразу же он перескочил сюда, оказавшись в писательском г а д ю ш н и к е, пресловутом Писдоме?! Сколько раз Олег пробивался с жуткой информацией к шефу, рискуя быть отправленным в психушку!?

Да что там говорить… Хорошо хоть, что этот симпатичный, хотя и явно кавказского типа, товарищ из Совета безопасности вышел прямо на него. Видимо, кто-то из друзей-приятелей в конторе с т у к н у л Президенту, минуя традиционные каналы. И то хлеб…

И Юозас Вилкс, или Юра, как называл его с о с е д с к и й коллега, гэрэушный офицер, близкий по убеждениям полковнику Алкснису, с о ю з н и к  и  д е р ж а в н и к, рассказывал о сути заговора против России:

— Использовали идею гуманитарной помощи… В запломбированных вагонах, избегнув разными методами контроля на таможнях, в Подмосковье завезли по железным дорогам оборудование, способное вызвать сильнейшие подземные толчки в столице. Это пресловутое сейсмическое оружие, о котором было столько разговоров и даже агентурных намеков, но в которое никто по-настоящему не верил…

«Я видел, увы, сейсмическое оружие в действии, — подумал Станислав Гагарин и посмотрел на Вечного Жида. — Оно будет применено завтра?»

Он ткнул пальцем в кружок, нарисованный на карте.

— Второй — на севере, под городом Клин. Третий — в Луховицах, наиболее удаленный, но самый мощный. И наконец установка, расположенная в Подлипках.

Фарст Кибел незаметно кивнул.

— Сейсмический удар собираются нанести с помощью четырех установок-генераторов, которые вступят в дело одновременно в четырех точках, окружающих Москву. Один генератор находится в акуловском железнодорожном тупике. Это — Белорусская дорога. Вот здесь…

— Охрана? — отрывисто произнес Станислав Гагарин.

— Сопровождающие эту п о м о щ ь, — ответил полковник с Лубянки, — сплошь иностранцы. Они же техники и инженеры, готовые пустить адские машины в дело. Вооружены личным стрелковым оружием, есть и ручные лазерные генераторы, навроде тех, что в космических киношках. По некоторым данным — профессиональные головорезы с бластерами. Терминаторы, ё-моё!

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью? — улыбнулся сочинитель.

— Увы, — заметил прибалт. — Только пока фантастику реализовали они.

— Зато с нами Федор Константинович, — начал было на оптимистической ноте писатель, но осёкся под предостерегающим взглядом Агасфера.

«Эти люди не осведомлены о моих возможностях, — мысленно объяснил Вечный Жид ситуацию. — Да и не надо им пока к этому привыкать. Пусть полагают меня представителем Президента».

«Разумеется, — согласился Станислав Гагарин, — так им будет удобнее воспринимать действительность, пусть и фантастическую в основе своей».

— Удар назначен на завтрашнее утро, — продолжал Юозас. — Все четыре генератора заработают одновременно, направляющие сейсмического воздействия сложатся воедино, и Москва…

— Провалится в тартарары, — мрачно закончил Олег Геннадьевич.

— Вернее, утонет, — заметила молчавшая до того Вера. — Геологам давно известно: столица покоится на платформе, плавающей в настоящем море подземных вод.

Достаточно более или менее сильного подземного толчка, обрывающего связи платформы с береговым, так сказать, припаем, и земная твердь, на которой возвели наши предки Третий Рим, погрузится в пучину.

— Об этом знал, между прочим, Гитлер, когда планировал затопить Москву, — сказал Юозас Вилкс. — Знал, правда, не в научном аспекте, а в мистическом. Но это в принципе для нас все едино.

— Н-да, — промолвил Станислав Гагарин, — такая, значит, хренотень… А нейтринных монстров в охране дьявольских агрегатов нету?

Лубянец и гэрэушник недоуменно воззрились на него.

«Привычные вам л о м е х у з ы, Станислав Семенович, к этому пока не причастны, — протелепатировал писателю Агасфер. — Наши друзья о монстрах ничего не знают…»

Вслух он сказал:

— Наш уважаемый литератор имел в виду закордонный спецназ…

— Боевики в охране есть, — сообщил Юозас. — И накаченные прилично. Многие воевали в Африке и в джунглях Никарагуа, есть парни штатовских спецвойск. Морские пехотинцы тоже.

— Это ладно, — чуть беспечнее, нежели следовало бы, отмахнулся Станислав Гагарин. — Лишь бы их автомат Калашникова брал.

— К а л а ш н и к их берет за милую душу, — пояснил Вечный Жид. — Но… Ты бей штыком, а лучше бей рукой! Оно надежней, да оно и тише… Серьезная операция, Станислав Семенович, я вам скажу!

— Мы тоже видывали виды́…

Он чуть было не сказал «с товарищем Сталиным», но вовремя заткнулся.

— А много ли народу будет их б р а т ь? — преодолев некое смущение, скромнее, папа, надо быть, скромнее, говаривала ему маленькая дочка Лена, спросил Станислав Гагарин.

— А всего нас пятеро, и все перед вами! — усмехнулся Фарст Кибел. — Правда без тельняшек, но тоже ничего…

Станислав Гагарин хмыкнул.

— Тельняшку я дома надену, а вот к а л а ш н и к а на Власихе у меня нет.

— Оружие нас ждёт на специальном объекте, — сообщил Олег Геннадьевич. — Потом переберемся на явочную квартиру. Там все готово, чтоб высидеть начало операции, Если никаких дополнительных указаний не будет, можно отправляться прямо в арсенал.

— Хорошо, — кивнул Агасфер. — Но коль скоро мы в знаменитом Писдоме, я непрочь выпить здесь чашечку кофе. И съесть пирожок желание имею. Чтоб было о чем рассказать там… В Совете безопасности.

«На хрена тебе кофе, ежели ты Зодчий Мира, другими словами, чуть ли не Господь Бог. По крайней мере, его архангел, — не заботясь о том, что Вечный Жид читает мысли, непочтительно подумал Станислав Гагарин. — Ладно, поведу вас пить кофе. В конце концов, я в этом ломехузироранном Писдоме некоторым образом коллективный хозяин. Как в известном анекдоте. Вы член партии? Нет, я мозг партии. А я член… Союза писателей России».

И отважная четверка вместе с Зодчим Мира спустилась в нижний буфет ЦДЛ пить кофе. Станиславу же Гагарину полагалось пробавляться чаем — остерегался сочинитель поднимать давление.

VII

Желания встать с широкой постели и подойти к лежавшей в двух шагах на узком диванчике голой женщине — сам видел, как раздевалась, или позвать ее к себе, у него с т а н о к был куда как пошире, ни того, ни другого желания Станислав Гагарин не испытывал, хотя пикантность ситуации его неким образом волновала.

Сочинитель находил ее даже забавной. Д е л о, на которое они собирались пойти в предрассветный Час Быка, сулило вполне реальную возможность отправиться на тот свет в прямом, увы, а вовсе не в переносном смысле. Второй смысл мог иметь место в случае, если бы Агасфер прихватил их хотя бы на время — и только на время! — в Иной Мир, который был ему, как Зодчему, подвластен и из которого уже прибывал на Землю товарищ Сталин.

СООТЕЧЕСТВЕННИК! ЧИТАЙ О СЁМ ВИЗИТЕ В РОМАНЕ СТАНИСЛАВА ГАГАРИНА «ВТОРЖЕНИЕ»! ПОТРЯСАЮЩИЙ, КРУТОЙ РОМАН! ЕГО МОЖНО ЗАКАЗАТЬ ПО АДРЕСУ: 143 000, МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ, ОДИНЦОВО-10, А/Я 31, ТОВАРИЩЕСТВО СТАНИСЛАВА ГАГАРИНА.

Нет, приключение, до которого осталось несколько часов могло закончиться смертельным исходом для любого участника операции «Гум-помощь». Конечно, теплилась надежда, что Вечный Жид некоим образом прикроет их от автоматных пуль из к а л а ш н и к а или у з и — черт знает чем вооружена охрана вагонов, в которых смонтировано сейсмическое оружие, завезенное в Подмосковье под видом европейских и заокеанских подачек униженной внутренними врагами России.

Но монстров там нет, стрелок-молний из агасферовских глаз, как у Иосифа Виссарионовича, Станислав Гагарин у Фарста Кибела пока не видел, и вообще в Вечном Жиде он далеко ещё не разобрался…

«Жид — он и в Африке жид, хотя и вечный», — с нарочитой веселостью думал сочинитель, больше, разумеется, для п о н т а, ибо лучше чем кто-либо понимал, что Агасфер к  ж и д а м, пардон, евреям никакого отношения не имеет.

Сейчас Станислав Гагарин снова вспомнил о той, что лежала едва ли не рядом, прикрытая легким одеялом, и нейтрально вздохнул, подумав: есть, видимо, некий смысл в том, что поделив среду обитания двухкомнатной явочной квартиры пополам, Агасфер поместил секретных сотрудников вместе, а их с Верой вдвоем.

«Никакого смысла, — сказал себе Станислав Гагарин. — Те парни — давние знакомцы, опять же — с о с е д и. А мы с девахой только что…»

На вопрос писателя, где он решил пребывать до Часа Быка, Фарст Кибел, он же Федор Константинович, он же Агасфер или Вечный Жид загадочно усмехнулся и сказал, что он будет находиться в е з д е.

«Еще один вездесущий на мою голову, мать бы его так, — чертыхнулся сейчас писатель. — Может быть, он сейчас… того… наблюдает? Да нет, на сексуального маньяка Агасфер не похож. Да и менталитет у него неземной, наша порнуха Вечному Жиду неинтересна».

— О чем думаете, Станислав Семенович? — подала вдруг голос девушка с дивана, и сочинитель от неожиданности вздрогнул.

— Можно я буду называть вас просто Папа Стив? — тут же без паузы произнесла Вера, и Станислав Гагарин коротко рассмеялся.

— А чего же… Зовите. Это первое моё литпрозвище. Второе — Карлсон. Одинокий Моряк — третье…

— Любите варенье?

— Обожаю… Особенно из малины. И вишневое тоже.

— А еще что любите?

— Многое чего… Женщин, например, люблю.

— Гм, — хмыкнула Вера. — Женщины и варенье. Впрочем, в этом как раз и есть объединяющее нечто.

…После встречи в ЦДЛ с двумя напарниками из с о с е д н и х ведомств четверка будущих боевиков направилась в гагаринском м о с к в и ч е, неведомо как переметнувшемся с Власихи в столицу, в ближнее Подмосковье, где в явно охраняемом еловом лесу располагался специальный объект.

Судя по тому, что суетился здесь Юозас Стефанович Вилкс, объект — комплекс зданий с закрытым стрельбищем-ангаром, обнесенный крепким забором с контрольной сигнализацией поверху — принадлежал разведуправлению Генштаба или как-то соотносился с этой серьезной организацией.

Ни какой-либо обслуги или часовых Станислав Гагарин на объекте не заметил. Видимо, существовала здесь тенденция не попадаться посетителям на глаза.

Калитку им открыл старший прапорщик в камуфлированной одежде, поверх кожаной новенькой портупеи на его пятнистой куртке висела на тонком ремешке деревянная кобура со с т е ч к и н ы м, двадцатизарядным пистолетом-автоматом.

«Мне бы такой», — завистливо вздохнул про себя сочинитель и тут же услышал мысленно голос Фарста Кибела:

«Ради Бога! Для этого мы и прибыли сюда…»

Но поначалу Юозас нажал кнопку рядом с динамиком, выведенным у калитки, и динамик отозвался женским голосом:

— Тринадцать!

— Двадцать восемь — ноль пять, — сказал Вилкс и получил в ответ короткое слово:

— Ждите…

Они ждали минуты три. Писатель, переминаясь с ноги на ногу, незаметно огляделся и увидел шевеление в лапах двух здоровенных елей, стоявших по обе стороны от непроницаемых ворот объекта.

— Телевизионные камеры! — сообразил писатель. — Крутые, видать, хозяева здесь поселились…

Но кроме упомянутого уже трехзвездного прапорщика, оказавшегося за калиткой, увидеть кого-либо им было не суждено.

Рослый и моложавый прапор, которого Юозас называл Егорычем, с момента возникновения перед в е л и к о л е п н о й четверкой покивал каждому из прибывших гостей, и только Вилксу он пожал руку, сразу выделив его среди остальных спутников.

С ними он был вежлив, а ежели откровенно, то попросту не замечал никого и пояснения давал, обращаясь к подполковнику из ГРУ.

— Сначала подберем и г р у ш к и, — бесстрастно объявил прапор и, не впадая в подробные объяснения, повел боевую группу в правое здание-блок, внушительное двухэтажное строение, но без окон.

Это был склад стрелкового оружия. Чего только не было там! В залитых мертвенным, но ярким светом люминесцентных ламп комнатах, стояли открытые и закрытые ящики с автоматическими винтовками, пулеметами, современными фауст-патронами, короткоствольными автоматами без прикладов всех систем.

Разнообразные пистолеты и револьверы красовались за стеклами в специальных витринах, расположенных вдоль стен, вперемежку с различными гранатами, дымовыми шашками и напалмовыми бомбами.

Станислав Гагарин, как любой нормальный мужчина, любил оружие, умел пользоваться им, уважал человека с ружьем и понимал, как важно сто раз отмерить прежде чем в з я т ь с я за стреляющее устройство.

Разбежавшись глазами по небывалому изобилию средств уничтожения людей, ведь этот арсенал собирался вовсе не для охоты на зайцев, писатель усилием воли сдержал чувства и вопросительно глянул на Вечного Жида.

Но Агасфер взглядом показал на Юозаса, определяя в нем руководящую на данный момент личность.

— Сами будете подбирать для себя игрушки или доверимся Егорычу? — спросил Вилкс.

— И так, и эдак, — ответил Олег Геннадьевич с Лубянки.

Остальные промолчали.

Сочинитель выбрал для себя к а л а ш н и к калибром 5,45 и четыре запасных магазина к нему. Затем он подобрал с т е ч к и н а, к этому пистолету всегда, с той поры, когда он впервые стрелял из него в Ораниенбауме на военно-морских сборах, было у Станислава Гагарина уважительное отношение.

К а л а ш н и к и предпочли и лубянец с гэрэушником. Юозас взял еще револьвер системы н а г а н, а Геннадьевич — м а к а р о в а. А вот Вера выбрала израильский автомат у з и  и немецкий п а р а б е л л у м. Этот пистолет — оружие неплохое, но для женской руки несколько неподъемное.

Но хозяин — барин…

— А вы, Федор Константинович? — спросил Юозас у Вечного Жида.

Фарст Кибел усмехнулся.

— У меня оружие особого свойства, — пояснил он. — Не беспокойтесь… Покрепче вооружайтесь сами.

Они подобрали еще три гранатомета, по одному на каждого мужчину, прихватили два ящика зарядов, а Станислав Гагарин показал пальцем на деревянную упаковку с гранатами Ф-1, удобными такими штучками-дрючками, с глубоко нарезанными параллелями-меридианами, по которым рвутся эти «лимонки» на смертоносные осколки.

— Опасное оружие, — равнодушным тоном заметил прапор Егорыч. — Бросать их надо только из укрытия.

— Знаю, — просто ответил сочинитель.

…Ему захотелось подняться. Перед сном напузырились чаю, обсуждали и обсуждали грядущую операцию, Вера не успевала заварник опорожнять.

Агасфер пил больше всех, нахваливал индийскую заварку типа СТС. Ее он сам и приволок откуда-то, целых три пачки.

«Где он сейчас?» — подумал Станислав Гагарин, поднимаясь с широкого ложа, свешивая ноги и пытаясь нащупать ими тапочки, входившие в инвентарь конспиративной квартиры.

Его собственные тапки сиротели в писательской больнице на Каширке.

Электричества Станислав Гагарин не зажигал, и плохо ориентируясь в чужой квартире, задел в коридоре горку оружия, сложенного у стены стволами кверху, на подходе к туалету.

Автоматы с грохотом свалились на пол.

Едва прекратился шум, как в дверях возникли с о с е д и  с обнаженными пистолетами в руках.

Физиономии их вовсе не смотрелись заспанными, мужики были как огурчики, хотя и в трусах.

— Виноват, — смущенно улыбаясь, промолвил сочинитель. — В гальюн, значит, собрался, а тут железяки…

Оба с о с е д а синхронно вздохнули и вернулись к себе, не промолвив ни слова.

А Станислав Гагарин, о т м е т и в ш и с ь, возвратился на широкое ложе, и тут вскоре возник разговор о женщинах и варенье.

— Вам не спится от того, что с вами в одной комнате женщина или потому, что на рассвете начнется бой? — спросила Вера. — Придется убивать людей…

— Да, — сказал сочинитель, — придется убивать… Именно п р и д е т с я. Поверьте, удовольствия мне сие не доставит… Но я всегда помню, что уничтожаю не людей, а носителей Мирового Зла. Ведь я уже видел, как действует сейсмическое оружие, я уже, Вера, был в завтрашнем дне.

А вот на первый ваш вопрос я отвечу позднее.

— Согласна, — ответила Вера, и по голосу ее было слышно, как молодая женщина лукаво ухмыльнулась. — Что же касается зла… Да, если з л о выведено за скобки нравственности, оно подлежит неумолимому уничтожению. Но как быть со злом моральным? Если зло суть неотъемлемое качество определенного сорта душ человеческих? Как у Федотовой, например, которую вы зовете с о с у д о м  з л а, или у Павленко с Литинским, у Ларисы Панковой, которая не задумываясь, уничтожила набранную в типографии дюжину книг. Для полиграфиста сие вдвойне преступно…

— Я смотрю — вы прекрасно осведомлены о делах Товарищества, — проговорил Станислав Гагарин. — Н-да… Что же касается морального зла… Да, вы правы, тут существует логическая опасность. Признать естественным существование зла в душах этих монстров — значит, как-то оправдать их действие. А сие для общества, для нас с вами, Вера, непозволительно. Ни оправданию, ни прощению Ирина Васильевна Федотова, жена полковника Генерального штаба, отставники, похерившие честь и достоинство офицера, Павленко, Литинский и Голованов, примкнувшие к ним Красникова и Калинина, Панкова, наконец, другие заговорщики-путчисты, а ежели проще, то мелкие душой хапуги, никакому оправданию существа эти не подлежат.

— Видимо, такими они были от рождения, — задумчиво произнесла Вера. — Флорентиец Макиавелли считал необходимым считать всех людей злыми… Понимаете, Папа Стив, в с е х без исключения! Надо постоянно помнить, предполагать, что люди, и ваши н о в ы е сотрудники в том числе, всегда проявят з л о б н о с т ь собственной души, едва лишь им представится к тому удобный случай.

Далее Макиавелли говорит: «Ежели чья-нибудь з л о б н о с т ь некоторое время не обнаруживается, то происходит это вследствие каких-то неясных причин, пониманию которых мешает отсутствие опыта…»

— Однако, — подхватил Станислав Гагарин, — з л о б н о с т ь эту все равно обнаружит время, называемое отцом всякой истины!

— Справедливо, — согласилась молодая женщина, — ибо з л о б н о с т ь людской натуры имеет самые разнообразные проявления.

— Я читал книгу Николая Макиавелли «Государь», — вздохнул сочинитель, — и догадался откуда изрекаемая вами истина, Вера. Да, люди неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману. Все это так. Многих, если не всех, отпугивает опасность, но влечет нажива. Пока ты делаешь им добро, они обещают ничего для тебя не пожалеть, клянутся отдать за тебя имущество и жизнь. Но когда у тебя появится нужда в этих людях, они тотчас от тебя отвернутся…

— Вам, Папа Стив, необходимо навсегда избавиться от иллюзии, будто людей можно преобразовать, — наставительным тоном произнесла Вера. — Помните завет флорентийца: «Тот, кто желает исповедовать добро во всех случаях жизни, неминуемо погибнет, сталкиваясь с множеством людей, чуждых добру».

Вас это не убеждает? Тогда вспомните три заговора-путча, которые вы пережили в 1989–1991 годах, за два года предпринимательской деятельности…

— Кто вы? — спросил Станислав Гагарин. — Вам-то к чему эти разговоры о добре и зле…

— Пытаюсь понять этику земного человека… Вы сами, Станислав Семенович, типичный землянин, хотя и общаетесь с космическими пришельцами, по сути дела с Богами.

— Вы знаете, кто есть Федор Константинович?

— Разумеется… И про ваши подвиги, похождения с вождем знаю тоже. Роман «Вторжение» три раза взахлеб читала. Ведь я же призналась вам сразу, Папа Стив, вы мой любимейший писатель.

— Ладно уж, — смущенно, но растроганно отозвался Станислав Гагарин.

Слаб человек! Очень ему стало приятно после этих слов. Но зародилось сомнение: не слишком ли она хорошо меня знает? И как могла прочитать «Вторжение», если книга еще не вышла?

— А набор в Электростали? — спросила его, будто прочитав мысли, молодая женщина. — Оригинал и вёрстка Четвертого тома «Современного русского детектива», куда вошел этот роман? З а р у б л е н н ы е Федотовой вёрстки Пятого и Шестого томов серии «Фантастика, приключения и история», куда роман тоже входил двумя частями?

Прочитать ваш роман, Папа Стив, для меня проблемы не составило, поверьте.

— Что же, я рад такому читателю… И все-таки мне непонятна ваша роль, вы не из этих?..

— Монстров, хотите сказать? Видимо, они вам порядком надоели во время визита товарища Сталина на Землю…

Нет, я женщина земная, даже чересчур.

— А в чем смысл этого ч е р е с ч у р? — улыбнулся писатель.

— В том, что я могу стать той, о которой вы думаете сейчас, которую х о т и т е  в данную минуту.

— Интересно, — протянул сочинитель. — Под стать моей профессии. Тогда я придумаю что-нибудь под вас.

«Вера, — позвал он мысленно жену, — гляди, в какой я переплет попал… Могу не дожить до рассвета. А тут грозятся в твою ипостась себя обернуть. Попробуем, что ли?»

Ему показалось, что издалека пришло далёкое п о п р о б у й Веры, хотя может статься, что Станислав Гагарин х о т е л подобное услышать.

— У меня ложе шире, — нейтрально сообщил он, и тут же ощутил под одеялом обнаженное и знакомое как будто тело.

«Поскольку я не христианин, понятие греха не распространяется на мою личность, — подумал сочинитель. — Но если это Вера, тогда и вопросов нет. А если это удачная иллюзия, то…

— Не ломай голову над этим, Славик, — услышал он знакомый голос. — Ты ведь звал меня, и вот я рядом с тобой. Остальное от лукавого…

«Разве что так», — вздохнул Станислав Гагарин и решительно накрыл ладонью горячий и упругий сосок.

СТАНИСЛАВ ГАГАРИН В ИЕРУСАЛИМЕ, ИЛИ КАК СНЯТЬ ЧАСОВЫХ

Звено третье

I

Неожиданно он вспомнил Галину Попову, когда кумулятивная граната, выпущенная из б а з у к и гэрэушником Вилксом, пробила бронированный борт спецвагона и оглушительно взорвалась там, где таилось дьявольское устройство.

«Небось, спит еще главред, третий с п е н ь едва наступил, — с некоей нежностью подумал председатель «Отечества» о Галине Васильевне, которая безоговорочно поддержала его во время путча Федотовой, а затем, в начале апреля, две недели назад, безропотно приняла дела от Лысовой, Людмила, решив сменить лошадей, сообщила Станиславу Гагарину об этом на середине переправы.

Совсем немного поработав с Галиной, председатель понял, что это и есть тот оптимальный шеф литературной службы, который ему нужен. Всегда ровная в общении, наделенная добрым литературным вкусом, лишенная напрочь той истеричности, которая, увы, отличала непредсказуемую Лысову, Галина действовала на эмоционального сочинителя умиротворяюще, да и обаятельности ей было не занимать.

Славного главреда определила Станиславу Гагарину в соратницы судьба! Да и то сказать, не все же время сталкиваться ему с  с о с у д а м и  з л а типа Федотовой, хотя повидал таких дамочек сочинитель немало.

Почему он вспомнил Галину в разгар смертельного боя — неясно. Может быть, от того, что именно эта молодая женщина первой прочтет эти строки, редактируя роман «Вечный Жид», не считая машинистки Ирины Лихановой, о которой Станислав Гагарин еще напишет теплые слова в этом повествовании. А может быть, от чего-то другого, видимо, связь уже возникла у него телепатическая с единомышленницей, как-никак, а работают вместе немало. В Смутное же Время, как на фронте, год за три идет.

— Бейте по второму вагону! — крикнул Юозас коллеге-лубянцу, перезаряжая гранатомет. — Там энергоблок! А вы отсекайте охрану… Надо класть всех подряд! Не разбирая…

Насчет охраны это уже писателя касалось и загадочной спутницы их. Они тут же врубились с т р е к о т а л к а м и.

Стрелять из к а л а ш н и к а Станислав Гагарин умел. Помнится, поверг в шоковое состояние погранцов курильского острова Кунашир, раздраконив на полигоне мишени бегущих якобы япошек, их огневые якобы точки, словом, весь якобы десант на истинно Русскую Землю.

А как лихо расписывался автоматными очередями, оставлял Станислав Гагарин автографы пулями на спокойной глади Карельских озер, когда посещал погранзаставы Выборгского отряда, собирая впечатления для романа «У женщин слезы соленые»?

Захваченные врасплох охранники, сопровождавшие г у м а н и т а р н у ю помощь, призванную по дьявольской задумке заокеанских д о б р о х о т о в варварски, безжалостно уничтожить столицу России, заметались подле вагонов, доставая спрятанное среди одежды автоматическое стрелковое оружие.

Видимо, на многих из них были бронежилеты, ибо несмотря на прицельный огонь, который вели писатель и Вера, поражений было немного.

Смекнув это, Станислав Гагарин прикинул ситуацию и скомандовал молодой женщине:

— Выцеливай в голову и по ногам!

Затем, приподнявшись, метнул одну за другой в разные места у вагонов четыре гранаты-лимонки.

Сочинитель вёл огонь скупыми, в два-три патрона, очередями, и не просто, как Бог на душу положит, а выпускал остренькие, что твои шильца, небольшого калибра пульки именно туда, где могли вонзиться они в живую, трепещущую плоть.

Опустел рожок, и писатель немедленно сменил его, переместив огонь левее, откуда приближались новые защитники сейсмического оружия.

Ответный огонь становился плотнее, нашим героям приходилось все чаще припадать к земле, менять боевую позицию, переползая по-пластунски.

Недостаточно прицельная пуля приблизилась к голове Станислава Гагарина и сорвала с нее любимый черный берет писателя.

— Фак ё матзер! — выругался сочинитель, полагая, что мечущиеся среди вагонов темные фигурки знают английский язык.

— Отходим! — возник в сознании голос Вечного Жида, который исчез до начала перестрелки, заверив четверку ратников в том, что появится вновь едва возникнет в нем потребность.

— Видите ли, друзья, по некоторым причинам этического характера я не имею права брать в руки оружие, — мягко, извинительным тоном объяснил собственную позицию Агасфер, обращаясь в основном к  с о с е д я м. Предполагалось, что Станислав Гагарин и Вера осведомлены об истинной сущности, космической стати Федора Константиновича.

— Но помощь моя будет безмерна, — заверил всех Фарст Кибел. — Например, я приберу следы того, что вы натворите с помощью боевого арсенала, который приобрели на спецобъекте. Зачищу место боя без вопросов.

«Я закину эти составы в иное пространство и время, — передал Агасфер Станиславу Гагарину мысленно. — Но для этого не должно быть на месте перестрелки ж и в ы х людей. Понимаете?»

Тон был резким, не допускающим возражений.

«А если мы в некоем варианте попросту отгоним охрану от вагонов?» — спросил писатель у Вечного Жида.

«Тоже годится, — отозвался Агасфер. — Или трупы, или очищенное от живых пространство, которое я выхвачу с вагонами из вашего измерения».

Сейчас Вечный Жид распорядился переместиться самим нападающим.

— Надо отойти, чтобы увлечь за собой охрану! — услышали они его команду. — Перемещайтесь к  р а ф и к у, на котором приехали сюда! Прикрываю ваш отход…

Теперь по команде Юозаса мужчины метнули по парочке л и м о н о к  в сторону вагонов.

Сообразили его спутники или нет, но Станислав Гагарин понял, что Фарст Кибел накрыл их энергетическим защитным колпаком: вскоре пули перестали летать над головами и пониже, с  н а м е к о м свистя и повизгивая, что никого отнюдь не вдохновляло.

Приступая к операции, Станислав Гагарин знал о возможностях Агасфера и его условного приказа в отношении ж и в ы х людей. Не желая лишних жертв, хотя те, кто прибыл в Россию с оружием массового уничтожения иной участи, кроме смерти, не заслужили, писатель надеялся свести боевые действия к снятию часовых, изоляции вагонов с сейсмическим оборудованием от охраны, с тем, чтобы Фарст Кибел забросил их в  н а д ц а т о е измерение.

Но в первом же акте, это было под Клином, обстоятельства сложились так, что было уже не до снятия часовых в т и х у ю.

Заговорили, увы, гранатометы…

— Быстрее, быстрее! — торопил ратников голос Агасфера. — Сюда движутся боевые группы спецмилиции… Надо успеть убрать все до того… И прекратите отвечать на огонь! Опасность рикошета…

Еще сто метров, двести — и вот на шоссе их спасительный р а ф и к.

Вечный Жид переместил силовое поле так, что оно накрыло и автомобиль, но это писатель не сразу сообразил, он помогал Вере войти в машину, где на водительском месте увидел Агасфера.

Следом ввалились разгоряченные боем с о с е д и. Агасфер рванул машину с места, и Станислав Гагарин понял, что сейчас пришелец перенесет их во времени и пространстве, ибо попасть в Луховицы, а затем еще в Подлипки и Акулово, им попросту в размерах Часа Быка не суметь.

«Догадываются ли Юозас Вилкс и Олег Геннадьевич, который э м б э ш н и к, что Федор Константинович вовсе не из Совета безопасности эксперт и не посланец российского Президента? Ведь успеть почти одновременно в четыре точки Подмосковья… Это, знаете ли, только Зодчему под силу!»

— Пока я заблокировал их память на этот счет, — доверительно сообщил ему Фарст Кибел. — А затем будет видно, как поступить.

— Мне представляется, что всего им знать не надо, — высказал Станислав Гагарин. — Нагрузка на психику… Пусть живут легче.

— Видимо, вы правы, — согласился Вечный Жид. — Так и порешим, товарищ писатель.

II

Часовой, едва ощутимо растворенный мглою, н е о п р е д е л е н н о маячил у противоположной вагонной двери.

Сейчас он повернется, прислушается, а затем сторожко двинется в тот вагонный конец, за которым прячется Станислав Гагарин.

Писатель спокойно ждал обреченного часового, перебирая в руках эластичный шнурок, с помощью которого он уже отправил на тот свет двух охранников.

Вообще, шнурок этот в уверенных и ловких руках был надежным оружием. Годился для подобных целей и узкий брючный ремешок, вроде того, каковым Станислав Гагарин н е й т р а л и з о в а л боевика в БТР, когда они с товарищем Сталиным должны были уйти от преследователей, захвативших их самолет на маршруте Москва-Тбилиси.

____________________

Внимание!!! Об этом подробно рассказывается в фантастическом романе «Вторжение»! Его только что выпустило вновь книгоиздательское Товарищество Станислава Гагарина. Заказать обалденный роман можно по адресу: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31. Высылается двухтомный шедевр современной литературы наложенным платежом.

____________________

С тех пор Станислав Гагарин никогда не расставался с надежным шнурком, готовый применить его при первой же необходимости.

Конечно, у писателя были всегда при себе и другие средства защиты и нападения, но безобидный с виду шнурок сочинитель ценил больше всего. Им, кстати говоря, и руки противнику можно связать. Но лучше и эффективнее всего — сзади на горло…

Раз! Резко стянул, не давая опомниться очередному к о з л у — и пожалуйте бриться… Уноси готовенького!

«И никакие тебе ни Джон Локк не помогут, ни пресловутая его с и л а  м н е н и я, прилагая которую рассудок допускает, что представления согласны между собою или противоречат друг другу, — любил порассуждать по поводу любимого им метода снятия часовых, да и в иных целях подобный способ годился… Затянул шнурок — и никакой тебе альтернативы! Финита ля комедия? Финита!»

Часовой повернулся и довольно долго стоял, прислушиваясь.

Слишком долго стоял.

Сочинитель не то чтобы з а м а н д р а ж и л, но зуд нетерпения поселился в его ладонях, на которых покоился безальтернативный шнурок.

Психологически не должен был часовой так долго выжидать, если, конечно, слух его не воспринял некие посторонние звуки.

«Спокойно, Папа Стив, спокойно, — сказал себе Станислав Гагарин. — Время еще есть… В двух случаях ты оказался молодцом, справишься и в третий…»

Часовой неуверенно шагнул в его сторону и вновь замер, как бы растворившись в запеленавшей человека ночной мгле, на мгновение писатель даже видеть его перестал. Но председатель Товарищества этому не удивился, знал, что в Час Быка подобные штучки-дрючки, оптические фокусы имеют место быть.

Наконец, часовой успокоился и с автоматом наизготовку медленно двинулся вдоль вагона.

Это был третий часовой в сегодняшней жизни Станислава Гагарина.

Два других, в Луховицах и в подмосковных Подлипках, были уничтожены им без проблем. Шнурок на горло, резкий рывок, сдавленный хрип… А затем — для контроля! — длинный узкий нож в сердце.

Словом, как учили…

Часовой приближался.

Плыть необходимо, жить нет необходимости.

Старина Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях» сообщает байку о Помпее, римском экспедиторе-снабженце. Когда Помпей получил от сената указание, совокупленное с чрезвычайными полномочиями — они и тогда были в моде! — для доставки хлеба в Вечный Город из Сицилии, Сардинии и Африки и готовился возвернуться в метрополию, разразился страшенный шторм.

Опытные мореходы-кормчие отговаривали Помпея от рискованной затеи пересекать в бурю Средиземное море. Но отважный римлянин первым поднялся на корабль, ударил кулаком по левой стороне груди, где под туникой таился партийный билет, и гордо воскликнул: «Плыть необходимо, жить нет необходимости!»

И тут же отдал приказ выйти в бушующее море.

Через двадцать веков Станислав Гагарин сделает слова Помпея эпиграфом к собственному роману «Возвращение в Итаку, или По дуге Большого Круга».

Расстояние между неизвестным существом, охранявшим оружие, которое утром разрушит многомиллионный город, столицу Отечества, и русским писателем, без колебаний взявшим на душу грех никем ю р и д и ч е с к и не санкционированного убийства, неумолимо сокращалось.

Сейчас охранник — интересно бы узнать про национальность его и гражданство, подумал писатель — дойдя до того края вагона, где прячется Станислав Гагарин, остановится, затем повернется, чтобы двинуться в обратный путь.

Тут он застынет на мгновение, чтобы прислушаться: не сулит ли каких неожиданностей загадочная русская ночь. Потом поднимет ногу, чтобы начать первый шаг.

В сей момент и действовать сочинителю с его смертоносным шнурком.

«Хо-хо, — мысленно вздохнул Станислав Гагарин, — видел бы меня сейчас Валерий Воротников, старинный, еще по Свердловску, к е н т, а ныне и главный компаньон. Глядишь — и взял бы меня в группу «Альфа». Впрочем, и «Альфу» у него отобрали после августа прошлого года, и  б э т т у, и  г а м м у. Не пришелся молодой и талантливый генерал по убеждениям и нраву д е р ь м о к р а т и ч е с к о м у двору».

Часовой подошел так близко, что писатель явственно ощутил смешанный запах американских сигарет и французской туалетной воды, исходивший от него.

«Чужой запах, — отметилось в сознании Станислава Гагарина, и писатель на мгновение ощутил себя начальником муравьиного патруля Икс-фермент-Тау, в которого превращал его уже Метафор — дьявольское устройство л о м е х у з о в. — Известно, что появление чужака в колонии крыс вызывает взрыв агрессивности, она долго не исчезает даже после того, как пришелец уничтожен. А пчёлы, термиты и мои соотечественники из рода Formica rufa, рыжие муравьи, по запаху отличают чужака и немедленно убивают любого вторгшегося к ним и н т е р в е н т а. Знают ли об этом д е р ь м о к р а т ы, безоветственно призывающие в Россию войска ООН и НАТО? Русские люди особенно чувствительны к появлению на их родной земле иноземного солдата».

Ему вдруг представился тот механизм убийства, который Станислав Гагарин должен был через мгновение запустить, и писатель явственно осознал, что движет им не стремление к убийству ради убийства, не з л о б н а я  а г р е с с и я — bosartige Agression Фромма, не шопенгауэрова з л о б а — Bosheit, а исключительно стремление спасти жизни сотен тысяч ни в чем не повинных жителей столицы и ее гостей, неустанно заполняющих Москву и днем и ночью.

И в тоже время Станислава Гагарина настораживала та готовность к убийству, которую неизменно проявлял его литературный герой и в романе «Вторжение», и в романе «Вечный Жид».

Технику убийства сочинитель живописал неоднократно и прежде, один его роман «Мясной Бор» чего стоит… Но там убивали другие, несовокупленные с личностью писателя индивиды. А в последних двух романах убивал Станислав Гагарин. И делал это, если уж быть до конца откровенным с самим собой, с удовольствием. Конечно, убийства эти были всегда вынужденными, как и в данном случае с часовым — вот он стоит рядом, сейчас повернется и — раз! — но писатель почувствовал: неспроста он так любовно описывает процесс насильственного лишения жизни, процесс, осуществляемый им самим.

«Видимо, события последних месяцев, связанных с разбоем Федотовой и ее головорезов, сняли с души моей этические барьеры, — подумал Станислав Гагарин. — И психологически я готов уничтожить тех, кто покусился на Идею, предпринял попытку разрушить ее…»

И еще он подумал о том, что не перестал быть коммунистом, а это значит не исчезла в нем готовность умереть за Идею, эта готовность всегда отличала коммунистов-романтиков от коммунистов-циников. Эти циники будто по мановению волшебной палочки, а вернее с помощью долларового факела из рук Белой Дамы, стоящей у входа в нью-йоркскую гавань, превратились в поборников буржуазной демократии, предателей собственного Отечества.

А коли Станислав Гагарин готов умереть за Идею, то равнозначно будет уничтожать тех, кто Идее угрожает.

«С этими же, — подумал он о часовом, — проще… У него оружие в руках, он — иноземный солдат. Внимание! Оп!»

Часовой повернулся, и в тот же момент Станислав Гагарин набросил ему на горло эластичный шнурок. Одновременно писатель подобрал слабину, не давая врагу ни сантиметра люфтовой форы, резко дернул шнурок, закручивая его так, чтобы не скользил он по шее противника.

Негромкий хрип возник в ночном воздухе. С обочины поднялись тени — это спешили спутники писателя.

Станислав Гагарин, не ослабляя захвата, перенял концы шнурка в левую руку, уперся локтем в спину запрокидывающегося навзничь часового, чтобы усилить давление на горло, а правой, выхватив из ножен узкий и длинный нож, ударил противника в сердце.

Но удар оказался неточным. Помешала некая бляха или пряжка на груди часового. Лезвие глухо звякнуло и скользнуло в сторону.

Часовой захрипел сильнее.

Станислав Гагарин поднял нож и снова ударил пониже шнурка, охватившего горло, стараясь в кромешной тьме на ощупь попасть в адамово яблоко, которое ничем у часового не было защищено.

Но, видимо, ужас вплотную придвинувшейся смерти придал иноземцу сил. Он увернулся от страшного удара, и нож вонзился в левую ключицу, причинив сильную боль, но вовсе не прикончив бедолагу.

Хватка на горле несколько ослабла, и часовой соскользнул вниз и влево, освобождаясь от надежного казалось бы капкана.

В предыдущих случаях Станислав Гагарин без проблем уничтожил часовых, а затем он с товарищами отсек охрану. Соратники дали возможность Агасферу выбросить вагоны с сейсмическим оружием в иное пространство и время, охрану же оставили невредимой для будущих р а з б о р о к с милицией и МБ.

В самом первом случае, под Клином, им пришлось порядком пострелять. Видимо, и сейчас к этому шло.

Поняв, что без шума не обойтись, Станислав Гагарин отшвырнул от себя недорезанного и недодушенного — увы! — им часового, выхватил из деревянной кобуры с т е ч к и н  и дважды выстрелил в морского пехотинца, воевавшего за имперские интересы Штатов на всех континентах, а нашедшего смерть в апрельской России 1992 года.

— Уходим на запасную позицию! — крикнул он товарищам. — По-тихому не вышло… Работаем вариант два!

К началу этой, уже последней операции, Станислав Гагарин как-то незаметно для себя и окружающих стал неформальным лидером, ненавязчиво, но достаточно жёстко руководил остальными людьми.

Агасфер, представлявший высшие силы, в н и к а л лишь в те моменты, когда сие соответствовало его чину.

В стоявших на запасных путях вагонах уже открывались двери, но никто пока по товарищам не стрелял.

Когда возник ответный огонь, Станислав Гагарин с Верой и оба друга-соседа заняли уже достаточно безопасное место.

Ударили сразу из трех гранатометов, выпустили дюжину гранат, дополнили ночной с ю р п р и з напалмовыми бомбами и завершили огневой удар очередями из четырех автоматов.

— Хватит, хватит! — услышали они голос Агасфера. — Объект вы подготовили в лучшем виде… Никого в живых не осталось! За чем они пришли, то и получили… Приготовьтесь к изъятию! Сначала их, потом вас…

Еще мгновение назад ярко пылали вагоны со смертельным оборудованием, засланным в Россию с вероломными целями под видом г у м а н и т а р н о й  п о м о щ и. Округа была освещена бушевавшим пламенем, в котором взрывались гранаты из арсенала охраны и трещали в огне автоматные патроны.

И вдруг… Тьма сомкнулась над полем боя. Всё стихло.

— А что же мы? — спросила Вера, приподнимаясь на локте за естественным бруствером, который предохранял их от пуль теперь навсегда исчезнувшей в ином измерении охраны.

Станислав Гагарин почувствовал, что неожиданно затвердела земля, на которой лежал он, обстреливая страшные вагоны и тех, кто обслуживал и охранял их. Он подтянул левую ногу, чтобы упереться на колено и приподняться, увидел, что вокруг достаточно светло, встал на оба колена и обнаружил, что он и его спутники лежат на брусчатке Красной Площади.

Послышался тихий смех Вечного Жида.

— Поднимайтесь, поднимайтесь, друзья, — сказал Агасфер, стоя от спутников в пяти шагах. — Не то милиция вас не поймет… По Красной Площади либо идут, либо на ней стоят. А вы улеглись… Поднимайтесь!

Еще разгоряченные боем, увешанные оружием, люди поднялись на ноги.

— Мне показалось, что вам будет приятно оказаться именно здесь, в  с в я т о м для русского сердца месте, — продолжал серьезным тоном Вечный Жид. — Да и попрощаться здесь символично, в традиционном духе… Машины ждут. Они развезут вас по домам. А пока… Спасибо за службу, товарищи!

«Для с о с е д е й он по-прежнему в роли Федора Константиновича — представителя Президента, — подумал сочинитель. — А как отвечу Зодчему Мира я, посвященный в истинный расклад?»

— Служу Отечеству! — просто сказал Станислав Гагарин.

III

Однажды еще в молодые годы он прочитал в «Письмах» Сенеки латинскую фразу и остался верен ей на всю жизнь.

Природа дает достаточно, чтобы удовлетворить естественные потребности.

Что может быть разумнее сего изречения?! Позднее Станислав Гагарин и воззрения киников сюда подверстал, и Бритву Оккама, и самостоятельно шутливый коммерческий закон сформулировал: «Если можешь заплатить меньше, не плати больше».

Сочинителю в с е г д а хотелось жить на лоне природы, трудиться на земле и довольствоваться плодами рук собственных… Может быть, и процесс писания романов был ему так по душе именно тем, что в основе имел вождение зажатым в пальцах правой руки пером по листу бумаги. Как знать…

Разумная экономия всегда и во всем, хозяйское отношение к любому делу отличали Станислава Гагарина, даже если добро не принадлежит тебе лично, а считается государственным, то бишь, общенародным, иначе говоря, н и ч ь и м.

А известную притчу Льва Толстого «Много ли человеку земли надо», прочитанную нашим героем в детстве, Станислав Гагарин помнил всю жизнь.

В третьей книге «Опытов» Мишеля Монтеня сочинитель, вздыхая от некоей зависти к тем, кто был напрочь лишен чувства собственности, прочитал:

«Сократ, видя как проносят по городу бесчисленные сокровища, драгоценности и богатую домашнюю утварь, воскликнул: Сколько вещей, которых я отнюдь не желаю!

Ежедневный паёк Метродора весил двенадцать унций, Эпикура еще того меньше. Метрокл зимой ночевал вместе с овцами, а летом — во дворах храмов…»

Разумно и расчетливо относясь к материальным ценностям, не прибранному в дело добру, справедливо понимая, что из любого г о в н а можно изготовить конфетку, Станислав Гагарин высоко ценил человеческую жизнь, неустанно повторяя: человеческая личность суть Вселенная.

А вот на тебе! Сколько вселенных разрушил он в сегодняшний отчаянный Час Быка, действуя к а л а ш н и к о м  и ножом, с т е ч к и н ы м  и безобидным по внешнему рассмотрению шнурочком, да и гранатометом не брезговал, покидал г у м а н и т а р и с т а м ответные роковые гостинцы.

Бессмысленно сравнивать любые ценности с человеческой жизнью, Станислав Гагарин и не пытался это сделать, а вот мысль-расчет «А скольких же я сегодня уделал?» неотвязно крутилась в сознании, когда в составе боевой группы покидал он Красную Площадь.

— Оружие оставьте здесь, — сказал им Агасфер. — Вот-вот начнут проводить баллистические экспертизы. Часть трупов осталась на поле боя, м е н т ы  и  э м б э ш н и к и с прокуратурой сейчас примутся за расследование этих, по их мнению, мафиозных р а з б о р о к. Оружие я сейчас приберу.

— Разве вы не доложите Президенту? — с некоторой растерянностью в голосе спросил л у б я н е ц.

— Хотите получить новый российский орденок? — с изрядной долей сарказма спросил Станислав Гагарин. — Придется вам, Геннадьевич, перебиться.

— Ладно, — усталым голосом произнес Вечный Жид, — передаю всю информацию по этому д е л у. Сейчас вы узнаете правду обо мне.

Они подходили уже к Никольской, бывшей улице 25 октября, где напротив ГУМа л о м е х у з ы на месте русского храма кощунственно и нагло соорудили общественную сральню.

Ни молния не сверкнула, ни гром не ударил, серой тоже не пахнуло, а Станислав Гагарин почувствовал, как знание об Агасфере и Зодчих Мира вошло и намертво укоренилось в Юозасе и полковнике с Лубянки.

— Ё-моё, — скромно и корректно определил собственное отношение к полученной информации Олег Геннадьевич.

Подполковник ГРУ Генштаба Вилкс индифферентно промолчал. То ли потрясен был тем, что служил в эту ночь не представителю Совета безопасности, а звездному пришельцу, то ли не успел обозначить для себя режим, в котором ему подлежало действовать.

— Где наш транспорт? — спросил писатель, дабы разрядить обстановку и отвлечь некоим образом с о с е д е й от непривычных размышлений. В конце концов, хотя парни они к р у т ы е, не каждый день даже им приходится узнавать о реальном существовании Вечного Жида, богоподобного Зодчего Мира.

— Между Новой и Старой площадями, — ответил Агасфер. — Два автомобиля… Они и отвезут вас по домам вполне земным способом.

— Мне бы в больницу надо, — вяло засопротивлялся Станислав Гагарин, хотя ему вдруг неудержимо захотелось очутиться рядом с женою на Власихе. — Впрочем, можно и по домам…

«Нет чтобы перебросить меня туда во мгновение ока», — мысленно проворчал сочинитель, адресуясь к Федору Константиновичу или Фарсту Кибелу, надеясь втайне, что Вечный Жид именно так и поступит.

Но Агасфер будто не слышал телепатического посыла, а может быть и отключил на время устройство, позволяющее ему с л ы ш а т ь мысли Станислава Гагарина.

А последнего охватила вдруг пронзительная тоска одиночества. Писатель ощутил себя заброшенным в безбрежный космос, просторы которого, конечность и бесконечность, взрывали обыкновенное человеческое сознание.

Он явственно видел себя приближающимся к углу г у м о в с к о г о здания, за которым начиналась Никольская улица, видел устало бредущих — четыре боя в разных точках Подмосковья не шутка! — соратников, понимал, что ранним утром находится в Москве, что скоро попадет в собственную уютную квартиру на Власихе, где ждут его знакомые книги за стеклами полок, тихий домашний кабинет с удобным письменным столом, за которым он только воскресным утром 15 ноября 1992 года сумеет описать эту сцену, там ждет Вера, вернее, не ждет — думает муж снимает давление на Каширке, там редко одолевают писателя приступы одиночества, а такого, к о с м и ч е с к о г о, ему не доводилось испытывать никогда.

Он понимал это и, странным образом раздвоившись, находился между Трехзвездным Поясом Ориона и Звездой Барнарда в Змееносце. А может быть, вселенская тоска вынесла Станислава Гагарина в созвездие Волопаса или в Туманность Андромеды?

«Что э т о?» — робко спросил он, адресуясь к Агасферу, и Вечный Жид тотчас же отозвался, будто ждал вопроса, находился рядом наготове.

— Отношение с о с л а н н о с т и, — ответил Вечный Жид. — Чтобы вы не говорили о вашем материализме, а на генетическом уровне в душе каждого землянина сохранилась вера в Бога, отсюда и отношение с о с л а н н о с т и. Земляне полагают: они с о с л а н ы в мир планеты по имени Земля. В глубинах сознания у вас теплится уверенность, будто настоящее Отечество лежит где-то вне Земли. И самое важное ждет вас только в неких запределах: в раю, в космосе, на Олимпе или в Валгалле.

Но существует, увы, только материальный мир в его бесчисленных вариациях…

— А Бог? — спросил Станислав Гагарин.

— Бога нет, не было и не будет, — строго ответил Вечный Жид.

— А как же религии, у которых сотни миллионов приверженцев?

— Религии? — переспросил Агасфер. — Интересный вопрос… У вас будет возможность л и ч н о задать его тем, кто эти религии основал. Будда и Магомет, Лютер и Конфуций, Христос и Заратустра. Товарища Сталина спросите, наконец. Он ведь тоже основал религию.

— Еще какую! — воскликнул Станислав Гагарин.

Тоска одиночества, терзавшая его, отступила. Так теперь было всегда, если писатель вспоминал о друге-вожде.

— Запомните: любая религия всего лишь система взаимоотношений человека с Богом, — наставительно передал Агасфер писателю. — Позднее у вас будет время и возможность развить это положение. Сейчас ваших товарищей убьют, и одиночество вновь войдет в вашу душу…

— Как? — вслух произнес Станислав Гагарин и резко остановился. — Как убьют?

Спохватившись, последние два слова он произнес мысленно.

— Что-нибудь случилось, Папа Стив? — встревоженно спросила Вера, и писатель подумал, что его беспокойство передалось молодой женщине.

— Нет, нет, — пробормотал он. — Все в порядке.

«И Юозаса, и Геннадьевича с Лубянки, и Веру? — спросил он у Агасфера. — Но кто и за что?»

«Есть кому и есть за что, — отозвался Вечный Жид. — Уже предопределено, Станислав Семенович. Ничего не поделаешь — детерминизм. Провидение, если хотите, Рок, fatum».

— И вы ничего не захотите сделать?! — воскликнул Станислав Гагарин. — Вы, всемогущий Зодчий Мира, который перебросил во времени целую планету!?

«Нет, — передал Агасфер. — Они сейчас умрут. И исключений здесь не будет…»

Они миновали подъезды ГУМа, с правой руки открылся проезд Сапунова. Вечный Жид двигался чуть впереди группы, уверенно держался в роли ведущего, затем оба с о с е д а, а немного позади шли Станислав Гагарин с Верой.

«Детерминизм, говоришь!? — чертыхнулся писатель. — Л о ж и л  я на твой детерминизм!»

— Сюда, парни! — неожиданно для всех и в первую очередь для себя заорал Станислав Гагарин. — Рванули по проезду Сапунова! Так мы скорее выйдем на Старую площадь…

Веру он подхватил под руку, а  с о с е д и дружно повернули в проезд вслед за писателем.

Боковым зрением Станислав Гагарин видел, как Вечный Жид послушно двинулся за всеми.

«Ну и как? — задорно спросил писатель. — Клёво я  п о и м е л ваш детерминизм, партайгеноссе Агасфер? Получили информацию о том, что на Никольской или еще где по этому маршруту нас ждет засада и на тебе — закон причинных связей неумолим… Рок, Судьба! А мы по другой дороге! По левой пойдешь — жизнь потеряешь, а тут только коня лишишься… И хрен с ним, с мерином!»

Вечный Жид, конечно же, прочитал, у с л ы ш а л мысли писателя, только не единого звука в ответ к Станиславу Гагарину не пришло.

— Вперед, друзья, и выше! — проговорил писатель, увлекая спутников в проезд Сапунова. — Выйдем на Куйбышева, потом свернем налево — и вот она, Старая площадь…

Они приближались к издательству «Советская Россия», где рядом, но при входе со двора, размещался Московский областной арбитражный суд, печально знакомый Станиславу Гагарину по делу 13–101, связанному с иском его Товарищества к главе Одинцовской администрации Александру Георгиевичу Гладышеву — пусть останется сей фигурант по кляузному делу в памяти потомков! — и бандформированию недавних еще наемных работников Российского творческого объединения «Отечество».

Именно из этой подворотни выступили неожиданно двое с револьверами в руках.

Но едва щелкнул первый выстрел, как молодая женщина по имени Вера резко оттолкнула Станислава Гагарина и встала на пути той пули, которая назначалась писателю.

Но тут позвонила Ирина Лиханова, принесла перепечатанными предыдущие страницы. Станислав Гагарин лихорадочно дописал фразу о той пуле, которую определили для него неизвестные пока убийцы, судорожно вздохнул, отнес листки в прихожую, вручил Ирине, удостоился от нее, улыбающейся, не совсем понятных слов: «Ну и хулиган вы, Станислав Семенович!», вернулся к письменному столу, чтобы впрячься в архирабскую, но такую с л а д к у ю работу.

Больше всего нравилось Станиславу Гагарину впервые перечитывать сочиненный им текст после того, как изладила его машинистка.

Писатель никогда не перечитывал того, что родилось под его пером. Более того, после чтения и правок, разумеется, нового текста Станислав Гагарин с еще большим воодушевлением писал роман.

Принесенные Ириной страницы сочинитель читал в последние воскресные часы 15 ноября 1992 года.

Написанное до того, прежде, ему почти понравилось, хотя и смущало писателя то обстоятельство, что застрял он на событиях еще апреля нынешнего года и никак не свяжет прошедшие более чем полгода с сегодняшним днем.

…Каждый из нападающих успел выстрелить трижды. Стреляли профессионалы: только одна пуля ушла в  м о л о к о.

Первая, которую метили в Станислава Гагарина, ударила ринувшуюся на нее Веру в левую часть груди и пробила молодой женщине сердце.

Две других из этого револьвера принял на себя Олег Геннадьевич, полковник с Лубянки, фамилию которого писатель так и не успел узнать.

Четвертая была неприцельной, а вот две последних пришлись в голову Юозаса, и рослый прибалт с размаху грохнулся об асфальт проезда Сапунова, приложившись о него уже мертвым.

Выскочившие из подворотни налетчики собирались стрелять в упавшего от толчка Веры писателя, но Агасфер уже отбросил убийцу силовым полем в подворотню, так же накрыв им живого пока Станислава Гагарина.

А тот уже вскочил на ноги, затем склонился над бездыханным телом молодой женщины, пытаясь сообразить, чем может он ей помочь.

«Детерминизм, мать его так! — матерился писатель. — Хотел, как лучше… Спасти всех задумал!»

— Не терзайтесь, — спокойно проговорил Агасфер, тон его был бесстрастным и до отвращения ровным, вроде как у Николая Юсова, называвшего себя в шутку генсеком партии п о х у и с т о в. — Так все было и задумано. И ваш порыв с неожиданным поворотом направо тоже… Как говорили древние: согласно инструкции, записанной в Книге Судеб.

— Клал я с прибором на вашу Книгу! — взорвался Станислав Гагарин. — Что с мужиками? Можно ли спасти Веру?

— Товарищи ваши уже в раю, а Вера… Пуля пробила ей сердце, но мозг еще жив. Пока… У нас еще сорок секунд. Или чуть больше минуты.

— Так что же вы медлите!? — заорал сочинитель. — Сделайте что-нибудь… Ведь она приняла на себя мою пулю! Пусть уж лучше бы меня, старого и драного козла, застрелили! Действуйте, Агасфер, мать вашу ети!

— Хорошо, — просто сказал Вечный Жид, кивнув в знак согласия, не уточняя при этом в каком смысле упомянул Станислав Гагарин его мамашу, если таковая у Зодчего Мира вообще имелась.

И молодая женщина исчезла.

Станислав Гагарин остолбенело смотрел на асфальт, который только что был окроплен ее кровью, а теперь оказался девственно чист, и не лежала на нем еще мгновение назад его боевая подруга.

Фарст Кибел тронул сочинителя за плечо.

— Пора уходить… Товарищей придется оставить. Им ничем уже не помочь. Так было надо.

— Кому надо? — горько спросил Станислав Гагарин.

Ему больно и тяжело было смотреть на такие неподвижные, с п о к о й н ы е, мёртвые — увы — тела товарищей.

Агасфер не ответил.

Он подхватил писателя под руку и едва ли не силой увлек в сторону улицы, которая шла параллельно Никольской.

— Сейчас сюда прибудут оперативники МУРа и МБ, — на ходу разъяснил Вечный Жид. — Мы им вряд ли сможем помочь… А вот убийц они найдут с оружием в руках, я их немного нейтрализовал, сопротивляться не будут. Возмездие убийцам воздастся.

«Эти люди погибли, спасая миллионы соотечественников… Какие люди! — горестно размышлял Станислав Гагарин. — Они ведь и за меня тоже отдали жизнь… Сто́ю ли я того, чтобы за меня умирали другие?»

IV

Писатель возвращался из города Электросталь.

Прошли недели и месяцы с того рокового апрельского утра, когда по возвращении с боевой операции Станислав Гагарин потерял товарищей, с которыми прожил вместе менее суток, но какие это были сутки!.. Они предотвратили сейсмическую катастрофу, в п р а в и л и сустав времени, и время вновь потекло в привычном русле, принося барахтающимся в изменчивом временем потоке маленькие человеческие радости и огорчения.

Последних было куда больше. Смутное Время — оно и в Африке никому не ф а р т и т, хреново жилось Святой Руси на исходе лета одна тысяча девятьсот второго от Рождества Христова. Кое-кто, разумеется, х а п а л  и слева и справа, но Станислав Гагарин ощущал, что даже пирующим во время чумы кусок лез в горло со скрипом, ибо несмотря на браваду, с которой влезали в  я щ и к  и вещали оттуда голые короли биржи, омерзевшие народу политиканы, авантюристы от лжебизнеса и протчие отечественные н у в о р и ш и, все испытывали жуткий страх перед Грядущим и пытались задавить сей страх новыми и новыми миллионами наворованных долларов и рублей, моднейшими иномарками, на которые пересели даже российские чиновники, презрев родные автомобили. Демократическим жлобам стали поперек горла купленные за смехотворную цену государственные дачи, секретные банковские счета в зарубежных банках не утешали и подготовленные — на всякий случай! — и под завязку заправленные дефицитным керосином б о и н г и, готовые при малейшем х и п и ш е  в стране вылететь спасаться к  з а б у г о р н ы м покровителям.

Седьмого июля 1992 года Московский областной арбитражный суд постановил отдать имущество бывшего гагаринского объединения, захваченного Федотовой и ее сообщниками, которых подобрал, обогрел и накормил наш писатель-идеалист, Российскому товариществу «Отечество», которое Станислав Гагарин зарегистрировал в Октябрьском райисполкоме Москвы еще девятого октября прошлого года.

Подобное решение принималось еще в марте, но с помощью одинцовского м е н т а, некоего Емельянова, не пустившего судебного исполнителя в помещения, захваченные павленками и головановыми, Федотовой удалось в подозрительно короткий срок добиться в Российском арбитраже отсрочки исполнения.

И судебная б о д я г а потянулась по второму кругу… Дело усугублялось тем, что Станислав Гагарин числился в Одинцове как бы п е р с о н о й  н о н  г р а т а. Никто и ничего ему в глаза не говорил, вроде отдавали должное: как-никак, а местный сочинитель, диковина… Но вот влез за неким хреном в предвыборную борьбу, пошел против желания горкома и горсовета протащить в народные депутаты куровода Гришина.

Горком и горсовет давно канули в лету, а  м н е н и е сохранилось — ведь на различных постах в так называемой администрации оставались всё те же, что и прежде, функционеры-бюрократы.

И противодействие их законному, не говоря уже об этической стороне дела, справедливому разрешению кляузного разбора, сказывалось постоянно.

Не раз, и не два п о д ъ е з ж а л заместитель председателя Дураидин к сочинителю:

— Плюньте вы на собственную гордость, Станислав Семенович! Давайте сходим вместе к главе администрации, покланяемся ему, разъясним что к чему, авось, Гладышев и нашу руку станет держать…

Но Станислав Гагарин хорошо помнил, как новоиспеченный городничий Одинцова, еще недавний секретарь парткома совхоза «Заречье», почтенный ныне господин Александр Георгиевич бегал по совхозным цехам и с пеной у рта требовал от сельчан голосовать против писателя, осмелившегося пойти наперекор л и н и и.

Первого августа областная газета «Подмосковные известия» опубликовала статью Дмитрия Королева «ГКЧП районного масштаба». В редакционных прологе и эпилоге газета подчеркивала:

«Тревожные сигналы о том, что в Одинцовском районе власти разных уровней проводят, мягко говоря, жесткий курс, поступали в редакцию и раньше. То власть не нашла общего языка с судьями, и те забастовали, то было приказано ОМОНу обеспечить строительство линии электропередач в ущерб жителям Баковки… Теперь узнаем, что в одном из сельских Советов района грубо попирают законы о землепользовании. К этому случаю мы еще вернемся в наших ближайших публикациях.

Но сейчас речь о другом… Оказывается, в Одинцовском районе трудно жить и предпринимателям. По существу, ничем не защищены они от любых посягательств на их права и кошелек. А решения судебных органов, вставших на защиту предпринимателей, власти района не торопятся исполнять. Но по порядку…»

А далее шла статья, которую Дима Королев, слегка подправляя и меняя название — «Украли… «Отечество», «История одного путча», «Правда об «Отечестве» — опубликовал в ряде других газет, что, впрочем, для федотовцев явилось как бы припаркой для бесчувственного трупа.

Подмосковный вариант заканчивался стараниями Вячеслава Сухнева, главного редактора и  к р у т о г о писателя, такой информацией:

Материал стоял уже в номере, когда редакции сообщили, что подобную акцию Федотова пыталась уже осуществить, будучи администратором одинцовского Дворца спорта «Искра».

____________________

Ирина Васильевна подбивала коллектив отстранить от власти руководство Дворца, «прихватизировать» грандиозное сооружение, построенное на наши с вами средства, а затем выколачивать из спортсменов деньги и делить их между собой. То есть, в районе знают, что представляет собой Федотова. И посылают милицию для охраны… навешанных ею печатей на чужом имуществе!

В статье о вероломном предательстве собственных сотрудников Станислава Гагарина, неблагодарных наёмных работников Дмитрий Королёв писал:

«Печальная история эта началась по теперешним представлениям нетипично: не было широковещательных «Обращений к народу», наспех собранной пресс-конференции, чарующих звуков «Лебединого озера». Впрочем…

Впрочем, собственный ГКЧП в Российском творческом объединении «Отечество», где и произошел переворот, создан все же был. И действовал куда более решительно.

Предыстория описываемых событий такова.

Весной 1989 года известный русский писатель Станислав Гагарин создал при Воениздате Военно-патриотическое литературное объединение «Отечество». Затем буквально на пустом месте организовал Российское творческое объединение при Литфонде России…»

Историю ограбления сочинителя Воениздатом журналист опустил. А ведь там, в Воениздате, случилось нечто подобное, только тогда Станислав Гагарин не стал бороться с генералом Пендюром и  л о м е х у з о й Рыбиным. Писатель попросту ушел и начал все сызнова. Потом, правда, коснулся несколько истории ограбления молодой и нестандартной издательской организации в романе «Вторжение».

«Печатались интересные книги, — писал Королев, — снимались кинофильмы.

У Станислава Гагарина и его соратников, ратующих за патриотическое воспитание молодежи, были и другие творческие планы. Но их осуществление, увы, пришлось надолго отложить…

В ночь с 27 на 28 октября 1991 года, воспользовавшись отсутствием на работе председателя и его заместителя — Станислав Гагарин был тяжело болен, а Геннадий Дурандин находился в отпуске, группа заговорщиков-авантюристов в составе коммерческого директора Федотовой, отставных подполковников Литинского, Павленко и Голованова, работавших снабженцами коммерческого отдела, двух экспедиторов этого же отдела, секретарши Савельевой и технолога Панковой, кассира Красниковой и бухгалтера Калининой совершили в «Отечестве»…переворот с целью захвата власти, а главное имущества».

— Вроде бы ни одного по происхождению л о м е х у з ы! — мысленно воскликнул сочинитель, считывая с машинки эти страницы во вторник, 24 ноября 1992 года. — А с какой злобностью действовали они… Неужели алчность, страсть к наживе могут так преобразить человека? Или у всех у них замещены личности и это уже иные существа, нежели прежде?

«Силой были отобраны чековая книжка и печать, ключи у водителя председательской машины. Станислава Гагарина, приехавшего в РТО несмотря на болезнь — не допустили в его собственный (!) кабинет. Созвав незаконное собрание, на котором не было ни одного члена творческого совета и действительных членов РТО «Отечество», шайка-лейка из ГКЧП местного масштаба в нарушение действующих Устава и Положения о членстве в РТО провели выборы нового «творческого» совета.

Кстати, как выяснилось позднее, Станислав Гагарин при тайном голосовании получил подавляющее большинство: из двадцати голосовавших только один голос «против».

Только не захотели работать с бунтовщиками все без исключения творческие люди. Честные профессионалы, патриотически настроенные люди хорошо понимали: «воцарение» Федотовой и ее алчных подручных — ничего несмыслящих в издательском деле — приведут к гибели «Отечества» как творческой организации. К этому, увы, все и шло… Так оно и получилось.

Официальным письмом в типографию города Электросталь, где уже готовились набранные еще при Станиславе Гагарине книги, Федотова заявила: «…заниматься издательской деятельностью мы… больше не будем» (?!) И потребовала уничтожить фотонаборы девяти книг, в том числе сборников «Ратные приключения», «Ратники России», «Необычайные приключения», Четвертого и Пятого томов подписного «Современного русского детектива». Аналогичное письмо, направленное в типографию «Красный пролетарий», з а р е з а л о еще немало книг, ожидаемых читателями…»

Больше всего удручало Станислава Гагарина именно сие обстоятельство. Когда уже в июле 1992 года он попал с судебным исполнителем в литературный отдел, то интересовали писателя только рукописи…

«Федотова и ее подручные «скумекали», — говорилось в статье, — что им в ы г о д н е е сплавить наворованное ими у прежнего хозяина добро, накопленное Станиславом Гагариным имущество, на сторону. Они сразу же приступили к разбазариванию и прикарманиванию находящегося в их руках имущества. За бесценок были проданы автобусы «Икарус» и рафик, срубы двухэтажных коттеджей, предназначенных для нуждающихся в жилье сотрудников, кинооборудование и кинокопии, многие полиграфические материалы. При странных обстоятельствах у г н а л и новенькую, купленную Гагариным «Волгу». Вторую «Волгу» разбили вдребезги. Товары, полученные для бартерных операций при обмене на бумагу и картон, распределялись среди сообщников Федотовой по ценам 1990–91 годов…

Потом было много судебных дрязг. Океан потерянного времени. Миллиарды уничтоженных нервных клеток.

Решением арбитражного суда Московской области «гэкачеписты» были как будто бы посрамлены — их обязали в кратчайший срок вернуть «Отечеству» имущество. Но… Когда Станислав Семенович вместе с судебными исполнителями явился в штаб-квартиру РТО, то обнаружил на дверях… здоровенные печати. Их только что навесили два милиционера, посланные ответственным работником местного УВД Емельяновым. Почему так поступил Юрий Семенович? Почему с р а б о т а л на руку Федотовой?»

Здесь необходимо добавить, что тот же Емельянов сфабриковал уголовное дело против членов творческого совета РТО, вменив им р а с с т р е л ь н у ю 93-ю «прим» статью. Дело было на удивление блефовым, но Федотова тут же воспользовалась самим фактом, разослала десятки порочащих писателя писем во все концы.

«Через пару дней, — продолжал журналист, — двери распечатали. Но для Гагарина и его коллег они по-прежнему оставались закрытыми: Федотовой хватило времени на то, чтобы в ы б и т ь в Высшем арбитражном суде России приостановление исполнения по этому делу. Полученную отсрочку захватчики использовали для того, чтобы «прихватизировать» как можно больше имущества. Не ограничиваясь расхищением дефицита, они перебросили средства РТО в созданное ими частное предприятие. Федотова прибрала к рукам даже… рукописи писателя Станислава Гагарина, что является грубейшим нарушением авторского права.

Тем не менее, Федотова потребовала за рукопись каждого из семи романов писателя, хранящихся в РТО, по 50 тысяч рублей. От обалдевшего от беспредела и хищного цинизма автора!»

Да, такого черного беспредела не смог бы вообразить и сам сочинитель, наторевший в изготовлении детективных сюжетов. Патологическая тяга к наживе толкала путчистов на удивительные по наглости действия.

«А в это время подписчики ждали, увы, новых книг, новых томов «Современного русского детектива».

…Кроме того, против писателя была развернута мощная клеветническая кампания. Федотова разослала коммерческим партнерам писателя и в редакции центральных газет письма о… привлечении Станислава Семеновича к уголовной ответственности (?!) Она же явилась к первому секретарю Союза писателей России Борису Романову и заявила, что член СП Станислав Гагарин… украл восемь миллионов и подкупил на них Литфонд, суд и прокуратуру! Почему же не самого Господа Бога… Свинячий бред, одним словом. Но слово не воробей…

А беспринципный в о ж д ь российских писателей Борис Романов, подогреваемый г р а д у с а м и от щедрот Федотовой, не переговорив даже с коллегой, встал на сторону проходимцев, не имеющих никакого отношения к литературе.

Попыткой ударить по Станиславу Гагарину и оказать давление на Высший арбитражный суд России стала и заметка в «Московском комсомольце» Юлии Рахаевой «Три лица Януса». Автор пасквильного материала переложила, что называется, вину с больной головы на здоровую. В прикарманивании денег подписчиков и всякого разного ширпотреба Рахаева обвинила… Станислава Гагарина. Это ограбленного-то подчистую основателя «Отечества»!

Дополнительно к этому у Рахаевой читаем:

«…Эмблемой РТО при Гагарине был ратник, пронзающий копьем змею с шестиконечной звездой на конце хвоста. Оставшиеся сотрудники избавились от юдофобской символики».

Вот, выходит, куда намеки! Знакомое дело, привычное направление вонючего ветра.

Но только п о з о р н о ошиблась Рахаева. Платить дань антисемитизму «Отечество» Станислава Гагарина никогда не собиралось. Что же касается шестиконечной звезды на хвосте дракона, то надо очень-очень х о т е т ь, чтобы увидеть звезду Давида в… средневековой булаве, украшенной шипами. Все, оказывается, так просто.

Теперь главное. П у т ч, конечно, задержал выход в свет многих книг и фильмов «Отечества». Предприятию Станислава Гагарина, возникшему на пустом месте, из интеллектуального капитала известного писателя, нанесен ущерб, привышающий сто (!) миллионов рублей.

Как говорится, нули состаришься писать!

В настоящее время суд вновь подтвердил права Станислава Гагарина, в третий раз создавшего новое Российское товарищество «Отечество», которое называется сегодня и вторым именем — Товарищество Станислава Гагарина. Дело поправляется и перечень выпускаемых книг даже расширен. Вскоре к читателям придут не только в с е тома «Ратных приключений» и «Современного русского детектива», но и первенцы новых серий — «Ратники России», «Памятство Руси Великой», уникального многотомного «Русского сыщика», первый том которого уже пришел к читателю, а также замечательной Библиотеки «Русские приключения».

____________________

Подписаться на издания несложно. Переведите простым переводом 1500 рублей задаток за последний том «Сыщика» и 1600 рэ за Библиотеку «Русские приключения» по адресу: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товариществу.

Можно и перечислить деньги на р/счет 340 908 Западного отделения ЦБ России, МФО 211 877. Адрес отделения банка: Москва, К-160.

____________________

Писем и заявок читателей по-прежнему ждут в Товариществе. Пишите, дорогие соотечественники! Соратники Станислава Гагарина трудятся ради вас, ваших детей и внуков.

Дмитрий Королев

Post scriptum. Материал стоял уже в полосе, когда мне сообщили, что сходную а к ц и ю Федотова уже пыталась осуществить, когда работала администратором Одинцовского Дворца спорта «Искра».

Подобное произошло с Федотовой и на предыдущем месте работы, в научно-исследовательском институте. Увы, обо всем об этом не знал Станислав Гагарин, простодушный инженер человеческих душ.

А может быть, мы имеем дело с хроническим маниакальным психозом, суть которого в неистребимой жажде завладеть ч у ж и м имуществом? Тогда место Федотовой и ей подобных в специальном лечебном заведении… Или все-таки п л а ч е т по федотовым, савельевым, павленкам, панковым и литинским Уголовный кодекс?»

— Плачет, — сказал Агасфер, когда Станислав Гагарин показал ему свежий номер «Подмосковных известий». — И будьте уверены — уже в этом году против Федотовой и ее подручных будет начато уголовное преследование.

Все они, между прочим, и  в  н а ш и х списках тоже. Возмездие придет к каждому из них. Только вы сами, Станислав Семенович, соблюдайте спокойствие. Не берите в голову, как любили говорить ваши соотечественники в славные застойные времена.

— Хорошо вам, партайгеноссе Вечный Жид, толковать о спокойствии, — ворчал сочинитель. — Ведь вы о с о б о чувствуете… У нас же, землян, нервы не железные.

Агасфер усмехнулся.

— Вы правы, — с неким значением произнес он. — Понятия ч у в с т в о  и  н е р в ы для меня иррациональны.

Разговор происходил в очередной визит Фарста Кибела к Станиславу Гагарину уже в июле, когда товарищи писателя сумели отнять к Федотовой малую толику добра. Описывая с судебным исполнителем имущество, сочинитель искренне удивлялся: ничего, кроме приобретенного им прежде, у Федотовой, как тигрица дравшейся за любую вещь, оспаривавшей каждый стул, будто бы в них были упрятаны бриллианты мадам Петуховой, комиссия не обнаружила.

За девять месяцев вдохновительница и организаторша заговора не умножила богатства объединения ни на йоту!

Впрочем, ну их, жалких хапуг и ничтожных предателей, в баню!

Для Станислава Гагарина вопрос этот был не столько имущественным, сколько нравственным, моральным. Он обязан был выстоять и победить!

Навсегда останется в душе его теплое чувство к Алексею Петровичу Корнееву, генеральному директору юридической фирмы «Матик-Юрис», который первым предложил «Отечеству» помощь и довел дело почти до конца.

Потом м а т и к у надоест грязное и кляузное сутяжничанье Федотовой и её к л е в р е т о в, но помощь весьма порядочного человека, юриста Корнеева Станислав Гагарин не забудет…

Но сейчас его насторожили слова Агасфера. Предыдущее поведение Вечного Жида среди землян не давало повода для сомнений, но всё же, всё же…

Писатель понимал, что ему никогда не постичь ни психики, ни образа мышления Агасфера. Как мы с м е е м судить о пресловутом м е н т а л и т е т е — модное ныне словечко! — существа, которое проходит по рангу настоящих олимпийцев!

Разумеется, не об участниках спортивных игр идет речь, а о тех, кто в древности обитал на горе Олимп.

Что знал об истинных мотивациях Вечного Жида наш сочинитель? Ничего не знал…

«Всегда ли космический разум исповедует этические принципы человечества? — подумал Станислав Гагарин. — Мы, люди, давно внушили себе, что разум, а тем более Высший, просто обязан печься о свершении Добра… Но ведь это наш с о б с т в е н н ы й вывод! Это мы мечтаем превратиться в  д о б р у ю цивилизацию, несмотря на варварские бомбардировки Ирака, за которыми прячется стремление Америки жить по собственным меркам, несмотря на кровь Абхазии и Приднестровья, пролитую тщанием западных спецслужб разрушить Державу, и другие малые и большие бойни Двадцатого Века.

И всё равно — человечеством движет Идея Вселенского Добра, иначе мы бы так и не слезли с деревьев. Но вдруг окажется, что Космический Разум, а ведь мой партайгеноссе Агасфер олицетворяет сей Разум, гуманен на особицу, и Вечный Жид вовсе нам не друг-приятель. Вдруг он видит в человеческом обществе гигантский гадюшник, где ядовитые твари кусают друг друга? Что, кроме брезгливости и отвращения, может испытывать Агасфер, взаимодействуя с людской средой, сталкиваясь с человеческой злобностью, стремлением подмять под себя ближнего и дальнего?

Не появится ли у него искушение поступить по законам з л а, которое для Агасфера не считается злом? Что ему стоит раздавить нас, как смердящих клопов или юрких, суетящихся тараканов? В лучшем, оптимальном для нас, случае плюнуть на гнусный террариум и с олимпийским спокойствием удалиться к Звездам…»

Восстанавливать контакты с полиграфистами Электростали, вновь з а м ы с л о в а т о общаться с хитроумным Степаном Королем и не менее о д и с с е и с т ы м земляком его Евгением Назаром Станислав Гагарин поехал с Агасфером, принявшим обличье его шофера, и новым технологом — Верой Георгиевной Здановской, заменившей предателя и дезертира Сорокоумова.

О ней еще будет речь впереди. А сейчас Станислав Гагарин почувствовал вдруг, что сюжетная к р у т и з н а романа становится несколько р а в н и н н о й и подумал: издательские заботы надо пока отложить и отправиться с читателем в фантастически далекие времена.

V

Человек не знал еще собственного имени, и город, который лежал перед ним, был ему знакомым, но чужим.

Город считался древним, хотя сегодня не казался таковым, и согласно Библейской энциклопедии, а также по свидетельству евангелистов, описывающих вход Иисуса Христа в Иерусалим, последний неожиданно представал перед путником, поднимающимся на гору Елеонскую, мраморными башнями и позолоченными кровлями синагог, великолепием богатых кварталов и внушительной мощью охраняющих город трех вершин, одна из которых — Голгофа — навсегда останется в памяти человечества.

«Войдет или в о ш л а уже злополучная вершина в эту память?» — подумал человек, пытаясь постичь тот рубеж Времени, на котором он оказался у знаменитого поворота, на нем путешественники останавливали коней или прерывали шаг и, пораженные открывшимся выразительным пейзажем, благоговейно замирали.

Он вспомнил вдруг, что видел уже, как Иисус Христос уселся здесь на молодого осла, которого ученики взяли под уздцы и повели по зеленым полям под тенистыми кронами окаймляющих дорогу деревьев.

Дорога круто поворачивала к северу, открывая взору и Верхний Город, и дворец Ирода, и соединяющую его со дворцом Асмонеев Стену Давида, и величественный Сион с храмом Яхве.

И человек вспомнил, что да, он уже видел, как окружившие Христа люди принялись срывать с себя верхние одежды и бросать их под копыта кроткого ослика вперемешку с оливковыми ветвями.

Кто-то из учеников — кажется, это был Иоанн — крикнул:

— Осана Сыну Давидову! Благославен грядущий во имя Господня! Осанна в вышних…

Толпа дружным ревом подхватила клич, а некая дряхлая старуха с горящими глазами схватила человека за плечо костлявыми пальцами и захрипела, тыча другой рукою в смущенно улыбающегося Христа:

— Это он! Это он воскресил Лазаря из мертвых…

Сейчас здесь было пустынно и тихо. Приблизился несусветно жаркий полуденный час, движение на дороге замерло.

Он стоял, любуясь городом, залитым беспощадным солнцем, зной не беспокоил его и не мешал любоваться царственной мантией гордых башен.

Беспокоило другое. Человек не знал, в каком времени он живет. Да, это Иерусалим времен Иисуса Христа, и вход в город Мессии уже состоялся, ведь он был тогда здесь, на этом месте.

Но случилось ли уже трагическое восшествие на Голгофу?

Жив ли тот, на встречу с которым он снова пришел, не зная еще, кто он и откуда явился в эти древние времена.

«Погоди, — сказал себе человек. — Если я считаю времена древними, значит, живу в ином, далеком отсюда мире. Это уже кое-что… Теперь бы узнать, зачем меня послали в странную командировку…»

Он вздохнул и неторопливо двинулся к городу, стараясь не ступать босыми ногами на разбросанные в обилии по дороге острые камни.

«Путь для меня знакомый», — подумал человек, резко подаваясь в сторону, чтобы идти по обочине, и ощутив под мышкой закрепленный на ремнях длинный нож в кожаных ножнах.

Присутствие оружия напомнило ему о задании, которое надлежало исполнить, хотя человек еще смутно представлял, как поступать ему дальше.

«Мне надо встретиться с кем-нибудь и получить дополнительную справку, — пробилось в сознании. — Но почему Иисус так горько плакал, когда входил в этот город?»

Чувство глубокой, но пока неясной скорби наполнило душу босого странника. Он попытался понять истоки великой печали, и внутренний голос вдруг произнес:

— Как и Христос, ты знаешь, что случится с Иерусалимом пятьдесят лет спустя. Помнишь его слова: «Это сокрыто ныне от глаз твоих; ибо придут на тебя дни, когда враги обложат тебя окопами, и окружат тебя, и стеснят тебя отовсюду и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне за то, что ты не узнал времени посещения твоего»? И тебе известно, что сотворит с Иерусалимом Тит Флавий… Но разве ты и родичи твои несут ответственность за злодеяния, свершенные римским наследным принцем?

Оставь печали и смело иди туда, где ждет тебя н е к т о.

Голод напомнил о себе уже у Сузских ворот храма, и человек свернул к ближайшему кварталу, присел в короткой тени — солнце стояло еще высоко — отбрасываемой высоким забором, достал лепешку и горсть сушеных фиников, принялся размеренно и осторожно жевать, смачивая скупой слюною сухую немудреную пищу.

Стараясь не думать о предстоящей пока неизвестно с кем и опасной, судя по смутным подозрениям, встрече, человек осознал вдруг, что первые упоминания об Иерусалиме содержались в письменах, заполненных в Пятнадцатом веке до Рождения Христова. Это были письма царя Урсалиму к египетскому фараону Аменофису Третьему.

«Сколько же времени прошло с тех пор? — прикинул человек с ножом под мышкой. — От сегодняшнего дня — полторы тыщи лет. А от того века, из которого я прибыл?»

Последнее соображение обрадовало его, ибо со всей очевидностью доказывало: он вневременной гость в древнем городе, и гость, явившийся по отношению к иисусовскому Иерусалиму из будущего.

«Несчастный город, — подумал, вздохнув, наш странный путник, прекрасно знающий прошлое Иерусалима и ведающий его грядущее, только не могущий вспомнить собственное имя и время, из которого его занесло сюда. — За шестьсот лет до Рождения Христова тебя захватит Навуходоносор, царь вавилонян, в 588 году снова на полтора года осадит Иерусалим и полностью его разрушит. Да так, что вплоть до 537 года, до тех пор, пока евреи не начнут возвращаться из вавилонского плена, город будет лежать в развалинах».

Он старался не думать о страшном будущем этого ладного, уютно обжитого южного города, ибо хорошо знал, как в семидесятом году после Рождения Христова Тит Флавий, сын римского царя Веспасиана ворвется в город после дикого штурма и разметёт Иерусалим до основания.

— Иди за мной, — вполголоса сказал ему бедно, едва ли не в рубище, одетый иудей, с головой, покрытой рыжими космами, и редкой рыжей, даже ярко-рыжей бороденкой, который, прихрамывая, протащился мимо.

Человек встал и неторопливо двинулся следом.

Когда рядом никого не было, он спросил:

— Куда мы идем?

— Я передам тебе слова, сказанные им, расскажу о деле, которое он поручает…

— Кто он? О ком ты говоришь?

— Сейчас узнаешь…

Они двигались в сторону Верхнего Города, пересекли Акру, прошли некоторое расстояние, направляясь к Голгофе, затем по неприметной тропинке повернули назад, и человек вскоре догадался, что они возвращаются к Иродовому дворцу, к городским воротам Гинав, расположенным рядом с башней Гиппика и Фасаила.

«А дворец Ирода все перестраивается, — машинально отметил человек, ведомый рыжим иудеем. — Уже за полсотни лет перевалило с тех пор, как Ирод взялся за ремонтные работы. И преуспел, как говорится, мнози…»

Да, иудейский царь Ирод Великий вернул Иерусалиму прежнее великолепие, украсил город новым театром, гипподромом, храмовым кварталом, богатым предместьем. В северо-западном углу Верхнего Города Ирод воздвиг чудесный дворец, наружные стены его и башни сливались частично с городской стеной и до сих пор еще были кое-где покрыты строительными лесами.

«Перестройку закончат в шестьдесят четвертом году, — механически отметил в сознании путник, — чтобы через несколько лет превратить дело рук человеческих в прах и мерзость запустения».

— Сегодня день ш а б а д, суббота, — как бы отвечая на размышления того, кого рыжий иудей упрямо вел к известной лишь ему цели, пояснил, не поворачиваясь, ведущий. — Евреи-строители прекратили работы вчера перед заходом солнца, в день приготовления — параскеви, чтобы достойно встретить день покоя — субботу. Сейчас там, у стен дворца Великого Ирода, ни души, там и поговорим с тобой, чужеземец.

«Еще одна информация, — с бесшабашной веселостью подумал странный путник, в полном беспамятстве оказавшийся в древнем Иерусалиме. — Меня считают чужеземцем… Это уже что-то. Но веселиться-то с какого фуя? В эти времена иностранцев не жаловали нигде. Чуть что — и в конверт. Лазутчик, дескать… Да еще нож за пазухой держит».

Но любая дорога кончается. Завершилась и эта. Рыжий проводник нырнул в некое замысловатое сооружение у стены Иродова дворца, напоминавшее примитивный подъемник, опущенный на землю, втянул костлявой, но сильной Рукой замешкавшегося чужеземца.

В подъемнике, сплетенном из тростника, было достаточно светло, солнце настойчиво просвечивало сверху, и только теперь человек увидел, что поводырь его о д н о о к и й. Правая глазница была пуста, образовалась внушавшая сострадание впадина на заросшем рыжей редкой бородой лице, второй же зрак дерзко, но с потаенным страхом, всматривался в того, кого он привел в столь опасное по близости к дому судей место, в котором обитал римский наместник Понтий Пилат, дом его называли еще Преторией, и столь же укромном, ибо с этой стороны дворец Ирода не охранялся.

— Не знаю, кто ты, и ни к чему мне запоминать твое имя, — начал рыжий иудей. — Тогда меньше скажу во время пыток и облегчу себе страдания…

Иерусалимец усмехнулся.

— Меня послал к тебе Иисус Христос.

«Как он похож на Виктора Юмина, этот одноглазый! Но ведь Юмина уже нет… Вот уже скоро год, как его прибрал Господь Бог или кто-либо еще», — подумал человек.

И смутился.

И тут вспомнил, что сообщил ему о кончине Виктора Юмина один из активистов борьбы за трезвость из клуба «Оптималист», и случилось сие 20 ноября 1992 года от Рождества Христова…

Юрий Александрович Ливин, да-да, именно так его звали… Сначала он позвонил вечером, а утром был сам в резиденции Товарищества в подмосковном городе Одинцово.

«Но как я мог подумать об этом сегодня, в жаркий полдень месяца ф а м м у з, на тридцать третьем году Иисусовой жизни? — удивился человек. — Виктор Юмин еще не родился и не успел, естественно, предать русского писателя Станислава Гагарина и их общего дела, которому они обязались служить вместе… Все это еще случится в будущем. Но как похож этот одноглазый посланец Иисуса на того рыжего якобы борца с  л о м е х у з а м и, которому я доверился спустя столетия?!»

Вслух он спросил:

— Это правда, что тебя направил ко мне Христос?

— Да-да-да! — закивал рыжий одноглазец, столь похожий на Виктора Юмина, успевшего родиться в глубине грядущих веков и умереть преждевременной смертью.

«Не явилась ли эта смерть карой за предательство? — подумал тот, за кем якобы послал Иисус Христос, несколько смущенный сходством одноглазого иерусалимца и криводушного коммерческого директора в будущем. — Могу ли я верить этому типу?»

— Как зовут тебя? — спросил человек.

— Что в имени тебе моем? — вопросом отозвался рыжий. — И тебе будет легче на дыбе, когда палач начнет прижигать чувствительные места. Меньше знаешь — меньше отвечаешь.

— Зачем же ты привел меня сюда?

— Так просил Учитель… Ты веришь ему?

— Верю, — просто сказал странник по Времени.

— Тогда выполни его просьбу. Надо зарезать Понтия Пилата.

— Об этом просил Учитель?

«Не вяжется… Лапшу мне вешает на уши, паренек. Не по Христу затевать подобные хохмы».

Промолчавшему рыжему он сказал:

— Не верю! Не мог Христос просить об этом… Не верю!

— А в историческую необходимость ты веришь, козёл? — озлился одноглазый. Ситуация в Иерусалиме революционная сложилась, ты понял!? Иудеи идеологически и социально готовы взять в руки оружие, изгнать римских легионеров из Святого Города, истинного святилища Иеговы во всем царстве Иудейском… Нужен сигнал! Нужен психологический толчок! Ты и подтолкнешь боязливых иерусалимцев. Выбор пал на тебя…

— Но почему?

— Ты пришлый, тебя никто не знает. Пришел-ушел… Главное — смерть Понтия Пилата. Насильственная смерть! Она всколыхнет город… Легионеры начнут репрессии, это озлобит иудеев, они восстанут, и мы провозгласим Царство Божие на земле.

— А при чем здесь Иисус Христос?

— Христос здесь абсолютно не при чем. Мы объявим, что убийство Понтия Пилата освещено его и з б р а н н о с т ь ю  и объявим Христа Сыном Божьим. Будем править его именем. Только и всего.

— Так поручал он мне убивать Пилата? Нет? Или это только часть плана вашего подпольного комитета?

— Поручал-не поручал… Мы, кстати, называем себя греческим словом с и н к л и т. Иисус Христос входит в синклит, который и принял решение убить Понтия Пилата. А уж мне было поручено найти тебя и передать решение…

— Политбюро, — закончил чужеземец и усмехнулся.

«Все правильно, Папа Стив, — подумал он, — все путем… Триста включают в синклит, о чем сам Иисус даже не подозревает. Но его именем шайка-лейка эта уже освящена. Они принимают преступное решение, которое приведет к гибели тысяч ихних же единоверцев, но подают собственное решение как санкционированное Христом, о чем Учитель не ведает ни сном, ни духом.

Ну и ловкачи! Впрочем, разве мало их, рыжих в наше Смутное Время?!»

В сознание его пробился знакомый голос:

— Мы на Лифастротоне сейчас… Оба идите сюда.

— Что значит Л и ф а с т р о т о н? — спросил Папа Стив у рыжего члена синклита. — Нам надо срочно пройти туда.

— Так ты согласен убить Пилата?

— Вот так?!

Он мгновенно выхватил из под мышки нож и приставил к горлу рыжего иудея.

Лицо последнего перекосило страхом.

«Как он похож на Виктора Юмина и на Павленко с Литинским одновременно!» — подумал гость древнего Иерусалима, хотя три предателя из Двадцатого Века вовсе не походили друг на друга. — Хлипкие на расправу, беспредельно вонючие козлы!»

Но сейчас он, прежде не будучи кровожадным, не задумываясь, уничтожил бы всех троих.

— Не бойся, — сказал онемевшему от смертельного ужаса иудею, убирая за пазуху нож. — Твое время еще не приспело… Как нам пройти на Лифастротон?

— Это каменный помост перед жилищем Пилата, — объяснил рыжий. — Мы, евреи, зовем его Гаввафа…

«Да-да, я вспомнил, — подумал Папа Стив. — Именно оттуда начнет крестный путь Учитель».

— Пойдешь со мной, — строго сказал он рыжему провокатору, и тот послушно закивал.

Едва они оказались на Гаввафе, к ним подошли двое.

Агасфера чужеземец узнал сразу, а затем и вспомнил собственное имя.

«Далеко же меня занесло! — весело подумал Станислав Гагарин. — Впрочем, мезозойская эра, где я резвился в обличье тираннозавра, находится еще дальше».

Лицо спутника Агасфера показалось ему знакомым, впрочем, он и догадался, кто перед ним, но ждал, когда Вечный Жид представит товарища.

— Я обещал вас познакомить, — сказал Фарст Кибел. — Пользуясь случаем. Ваш гость из Двадцатого Века, писатель Станислав Гагарин. А это мой друг — Иисус Христос.

— Здравствуйте, — приветливо улыбаясь, негромко произнес приветствие Христос и протянул русскому сочинителю руку.

Держался он так естественно и просто, что Станиславу Гагарину показалось, будто они знакомы тысячу, нет, без малого две тысячи лет.

— Рад с вами познакомиться, — проговорил он, несколько озлясь на себя: не сумел приискать иных слов, кроме таких затертых и банальных.

— Я вижу, что с Иудой вы уже встретились и беседовали, — проговорил Христос, проницательно посмотрев на рыжего иудея, стоявшего чуть поодаль, с потупленным долу половинным взглядом.

— Так это и есть партайгеноссе Иуда! — воскликнул Станислав Гагарин, и рука его инстинктивно дернулась к левой подмышке. — Ах да! Иуда был рыжим…

«Жаль, что не зарезал тебя в тростниковой корзине, — подумал сочинитель. — Может быть, все рыжие — предатели? Ахнуть тебя, суку переметную, ножом, и некому будет бежать к Анне и Каиафе за тридцатью серебрениками. И честного служаку Пилата не подставишь, не придется старому пердуну лишний раз мыть руки и оставаться оболганным на века. Сейчас я тебя и кончу, Иуда из Кариота!»

Он нащупал рукоятку ножа, крепко сжал ее пальцами и уже потянул было жадное и хищное лезвие из ножен, как вдруг услышал внутренний голос Агасфера:

— Охолоньте, письме́нник! Мы здесь вопреки закону причинных связей. Нельзя убивать Иуду прежде, нежели предаст он Иисуса Христа. Оставьте нож в покое… Мы уходим! Попрощайтесь с Учителем… А  и у д а м воздастся по делам их.

VI

Вернувшись из древнего Иерусалима, Станислав Гагарин с надеждой и уверенностью в полезном для Отечества исходе ждал Седьмого Съезда народных депутатов.

Конечно, сочинитель, как и многие его земляки, давно утратил веру в народных избранников, р а з м я т ы х той злобной пародией на демократию, каковая воцарилась на огромных территориях-кусках безжалостно и цинично Разорванной Державы.

И в глубине души верил Станислав Гагарин лишь тому еще неизвестному миру человеку, который скажет однажды х в а т и т бобонисам, зухраям, козырьманам, четвертушкам и прочим похмельцыным.

— Наполеон! — восклицал Станислав Гагарин. — Когда же явится русский Наполеон и разгонит ф а н т а с е г о р и ю?!

Наполеон не появлялся.

Едва намечался-обозначался н е к т о, похожий на кандидата в общенациональные герои, вырисовывался лидерский протеже из рядов оппозиции, как на него набрасывались теле-егоры и отпопцовывали так, что становилось до слез обидно за ошельмованного вконец парня.

…После большого, на газетную полосу, интервью с председателем, которое поместили в сорок втором номере «Книжного обозрения», подписка на две дюжины книг Библиотеки «Русские приключения» и многотомный «Русский сыщик» значительно оживилась. Посыпались переводы со всех концов Державы, количество средств на банковском счете увеличивалось, но их было вовсе недостаточно, чтобы приобрести полиграфические материалы на первые пятьдесят тысяч «Русского сыщика» и семьдесят тысяч пятого тома «Современного русского детектива», его Станислав Гагарин решил все-таки выпускать, несмотря на разорение «Отечества», в которое повергла им с любовью и тщание выпестованное предприятие дьяволица Федотова и ее банда.

Книгу Феликса Чуева «Так говорил Каганович» наш сочинитель выпустил, не залезая даже в долги — выкрутился. Затем слетал в Сибирь и в Красноярске продал издательскую технологию на эту книгу, с помощью Воротникова пристроил собственный тираж к приличной и приятельской фирме с половинной предоплатой и полностью закинул б а б к и на сырье — закладывал базу на будущее.

Станислава Гагарина больше всего на свете удручало то обстоятельство, что сотрудникам его было абсолютно, как ему представлялось, до ф е н и держать в голове и сердце как складываются финансовые, типографские и литературные, понимаешь, дела фирмы.

Ну ладно литературные… Тут его никто заменить не мог, и здесь был относительный порядок, материала хватало лет на пять, наверное, не меньше. А вот как быть с финансами — никого это не к о л ы х а л о. Самое обидное — сидели на деньгах. В Товариществе сохранились десятки тысяч книг от старых тиражей, только почти никто не озаботился об их реализации.

Дима Королев родил идею: рассылать книги подписчикам «Русского детектива». Станислав Гагарин подкорректировал ее, довел до отдела распространения, кое-что сдвинулось, но так все медленно проходило, р у т и н н о, со скрипом, с постоянными подталкиваниями со стороны шефа. Противно ему было такое наблюдать, до тошноты противно. Не было, увы, в людях задора и огня, хотя и появился на горизонте призрак безработицы, и платил Станислав Гагарин людям не так уж и мало, и работа была в основном не бей лежачего, не переламывались сотрудники Товарищества Станислава Гагарина на работе, нет, не горбатились, чего уж там…

Раздражало и то, что никак не удавалось прижать х в о с т ы Федотовой и головорезам Павленко с Панковой. Последняя такой скандал учинила в Электростали, что директор типографии Король разъярился. Не будем, мол, работать ни с теми, ни с этими. Пришлось писателю мчаться туда, улещивать Степана Ивановича, выслушивать его незаслуженные упреки, сносить удары по самолюбию, подвергаться унижению…

А что делать?

Книги из разворованного экс-полковником Павленко склада в Звенигороде продавались по всей Москве, о чем постоянно докладывали Станиславу Гагарину, повергая его в стрессовое состояние.

А как он мог противостоять наглым преступным действиям беспредельщиков?

Написали заявление о сих фактах начальнику Одинцовского УВД Глушко, а тот возьми и поручи расследование… Емельянову. Да-да! Тому самому Юрию Семеновичу, который весною так ловко п о т р а ф и л Федотовой, не допустив к выигранному Станиславом Гагариным в арбитражном суде имуществу судебных исполнителей.

В довершение ко всему Павленко угнал со стоянки новую «Волгу», которая теперь, после того как Российский арбитраж лишил банду Федотовой правопреемства, принадлежала вновь возникшему объединению «Отечество» с председателем Гагариным во главе.

Закон был на стороне писателя, а вот добиться его исполнения Станислав Гагарин не мог, хотя и общался с представителями высших космических сил. Но в самом деле — не просить же ему Агасфера или товарища Сталина наказать Федотову?! Это равносильно тому, как гигантским космическим прессом давить вшей и гнид в обывательской одежонке.

Не сомасштабно, калибр не сопоставимый…

Конечно, если б бросил сочинитель дела, не готовил бы новые книги к изданию, не давал бы интервью, чтоб расширить подписку, не мотался бы к Королю — иначе выгонит из плана! — не сколачивал бы отовсюду б а б к и, дабы продолжался процесс, не сочинял бы рецензий на будущие книги — надо заранее возбуждать интерес, да и сей роман бросил бы писать, а навалился сам на преступников, их песенка давно была бы спета и сидели бы они, зэки-голубчики, в разных камерах.

Но Станислав Гагарин жил и работал для будущего, а прошлое хватало его за ноги, мешало двигаться вперед.

Как тут не проклясть еще раз Федотову и Павленко, Литинского и Панкову, других алчных отщепенцев и не пожелать им невероятных бед и несчастий, хотя бы на бумаге безжалостно расправиться с презренными существами.

Написав эти строки, Станислав Гагарин, взглянул на часы — без десяти минут два уже воскресного дня 29 ноября 1992 года, пора и обедать — вздохнул и подумал, что, видимо, не по-христиански он поступает, ежели и не помышляет о прощении, а токмо одержим местью без меры и не избудет эта месть, никогда не простит он мерзавкам и мерзавцам, кои останутся для него сосудами зла навсегда.

«Впрочем, я не христианин, — утешил себя Станислав Гагарин, — а те, кто поклонялись Яриле и Даждь-богу, умели мстить за поруганный Дом-Идею… И потому, я верю, что у меня будет возможность поговорить об этом с Иисусом. Великий Христос уважал людей крепких в вере. А месть — тоже вера».

Внимание Станислава Гагарина зацепилось за понятие Дом-Идея, которое возникло сейчас в его сознании, и о котором не возникало прежде никаких соображений.

Он подумал, что Идея «Отечества», которое он принялся выстраивать еще в Воениздате, замешанная на понятии большой с е м ь и единомышленников, и была тем духовным Домом, который он мечтал выстроить материально в течение жизни.

Материальный дом писателю построить так и не удалось. Может быть, когда-нибудь и удастся воздвигнуть ему некую сараюшку, но пока это так проблематично…

А вот Дом-Идею он принимался поднимать в небо уже несколько раз. Стены, по крайней мере, уже обозначались, порой ложились и стропила под крышу, потом все рушилось до фундамента, а из него, фундамента, и возникало вновь, потому как он, Станислав Гагарин, и есть фундамент, корень, если хотите, любого сооружения, военно-патриотичиского ли, литературного объединения или Товарищества Станислава Гагарина.

Основанием надо быть, этим, как его… б а з и с о м, а не облаком в штанах! Без разницы, в розовых или голубых…

В дверь позвонили.

Станислав Гагарин прервал бег паркеровского пера китайского происхождения по бумаге, прислушался. Не сразу вспомнил он, что в квартире находится один. Вера Васильевна поехала с Леной и Николаем в цирк, прихватив с собою старшего внука Льва.

Надо идти открывать… «Кого еще принесла нелегкая», — негостеприимно проворчал сочинитель, раздосадованный тем, что его оторвали от работы над романом «Вечный Жид».

За дверью стоял Эльхан Байрамов, молодой друг писателя, который ведал в Товариществе отделом информации.

— Заходи, Алик… Что-нибудь стряслось? — приветствовал гостя Станислав Гагарин, с тоскою прикинув, что сегодня за письменный стол он вряд ли сядет.

— Проходи на кухню, чай будем пить, а я в кабинете сигареты возьму, — продолжал хозяин, отмахнувшись от слабо запротестовавшего вдруг Эльхана: я, дескать, на минутку, не хлопочите с чаем.

В кабинете сочинитель подержал в руке полуисписанный листок, шел он под номером сто шестьдесят первым, со вздохом положил на стопку ожидавшей его бумаги, достал из ящика письменного стола сигареты с ментолом «Belair» — подарок зятя — и вернулся в кухню.

Эльхана Байрамова там не было.

VII

Цветочный базар у Белорусского вокзала был заполонен товаром, но цены к у с а л и с ь, продавцы стойко держали планку, монопольно уходили под высший уровень, предоставляя покупателям небогатый выбор альтернатив: да — нет. Либо ты облегчаешь кошелек на э н н у ю сумму, равную трехдневному, а то и больше, заработку, либо заработок остается с тобой, но и цветы, которыми мечтал порадовать любимую женщину или родного человека, пребывают у владельца кепки-аэродрома.

Закон свободного, мать его ети, рынка, фули тут поделаешь…

Станислав Гагарин и без цветов бы обошелся, но Вера Васильевна, зная что муж собирается в Москву, просила купить цветы — ладились к Воротниковым на день рождения главы семейства.

— Нужны генералу КГБ твои гвоздики или там розы, — ворчал сочинитель, который страсть как не любил ходить по базарам да еще и торговаться с южным народом.

Но пообещал заехать на Грузинский вал, если случится оказия проезжать мимоходом.

В тот день и оказия случилась, и  м и м о х о д образовался… Остановил сочинитель автомобиль на обочине и сунулся в цветочные ряды.

Торговаться Станислав Гагарин умел, но больше для лицедейства, для игры старался, выгода шла у него на последнем месте, в балагурстве душу отвести, посостязаться в базарном красноречии — дело другое…

Партнер по рыночной дуэли попался Станиславу Гагарину не по южному к в е л ы й. Отвечал односложным «нэт», иной раз молча покачивал головой, не соглашался. Как заломил несусветную цену за гвоздички, так и стоял на ней. То ли базарный кремень-мужчина, то ли мафиозных земляков боялся.

Поначалу Станислав Гагарин собирался тринадцать цветочков-рублесосов купить, надеялся, что торговец в аэродромной кепке цену сбавит. Наткнувшись на железное упорство, сочинитель ограничился семью цветками, цветик, мол, семицветик, пришла на ум детская реминисценция, хватит Валерию и семи знаков внимания, тем более, что можно по поводу Седьмого Съезда сострить.

— Возьму семь гвоздик, — сказал Станислав Гагарин и полез в задний карман брюк за кошельком.

— Тринадцать лучше смотрятся, — сказали у него за спиной. — Бери, дорогой, весь букет. Карим Бахтияр оглы дарит тебе эти цветы…

Писатель повернулся.

Позади стоял тридцатилетний мужчина южного обличья, упакованный в джинсовую спецодежду с копной вьющихся волос на голове, с залетевшими в волосы и не тающими там снежинками.

Кивком головы он поздоровался с Папой Стивом, которому смутно напомнил Агасфера, вроде как брательник Вечного Жида, затем устремил взгляд больших оливковых глаз на торговца цветами.

— Ну что же ты, Каримчик? Подай дяде Славе цветы. Ведь ты же давно решил подарить их ему…

— Да-да, — зачастил, засуетился Карим Бахтияр оглы и принялся трясущимися руками заворачивать чертову дюжину гвоздик в прозрачную пленку. — Прими, дорогой, в подарок, для тебя и твоей красавицы-подруги…

— Для хорошего друга, — уточнил незнакомец с оливковыми глазами, принимая цветы и передавая их, мягко говоря, удивленному Станиславу Гагарину. — Берите-берите, партайгеноссе… И отойдемте подальше. Как и Христос, я не люблю мест, в которых чем-либо торгуют…

Незнакомец вздохнул.

— Бесконечное количество раз говоришь барыгам всех времен и народов о честности, благородстве, искренности в поступках… И как в стенку горох! Хоть кол на голове теши…

А ведь ложь и обман сродни торговле. Потому и надо о ч и щ а т ь торговлю милостыней, добрым поступком. Надо отдавать сколько-нибудь на дела милосердия, как бы в искупление за неизбежные, видимо — слаб человек! — торговые грехи. Воистину: Бога гневит обман, а милостыня смягчает Его Гнев.

Не правда ли, русский брат мой?

Заинтригованный разыгравшейся сценой и некоей таинственностью, коей так и веяло от неизвестного доброхота, Станислав Гагарин, увлекаемый незнакомцем, который взял его за локоть, двинулся вместе с ним к станции метро Белорусская-Кольцевая.

На углу они остановились.

— Судя по всему, вы меня знаете, — проговорил писатель. — А я вот…

— Меня зовут Магомет, — просто сказал незнакомец.

— Мы не встречались с вами в Дагестане? — спросил сочинитель. — Там я дружу со многими. Как-никак, а почетный гражданин. И знакомцев по имени Магомет хватает. Однажды я ехал из Махачкалы в аул Телетль с названным братом Мирзой Мирзоевым. У встречных мужчин я спрашивал, как их зовут. За несколько часов дороги до Телетля мне встретилось тридцать три Магомета.

— Согласен, — сказал новый знакомый писателя, — весьма распространенное в мусульманском мире имя. Чего не скажешь о христианстве. Я знаю только одного человека по имени Христос. Самого Иисуса…

Внезапная догадка осветила сознание писателя.

— Позвольте, — спросил уже отвыкший чему-либо удивляться Станислав Гагарин. — Так вы, может быть, и есть…

— Да, — просто сказал человек в джинсовой куртке и с непокрытой головой, на которой не таяли редкие снежинки. — Вы угадали. Я и есть тот самый Магомет.

Юрий Кириллов

КУМИРЫ ПАДАЮТ В ЦЕНЕ

Станиславу Гагарину

Не сотвори себе кумира —

Кумиры падают в цене;

В их адрес —

Мат вдоль стен сортира,

От них —

Бикфордов шнур к войне.

Кумиры —

Свора демагогов,

Не признающих истый труд,

Где каждый стал вдруг недотрогой,

Хоть весь багаж —

Словесный блуд.

Кумиры —

Божества для слабых,

Наставники,

Поводыри…

Но мир силен

Безумством храбрых,

И слава им,

Черт подери!

АКАДЕМИЯ ДЛЯ ТЕРРОРИСТА

Звено четвертое

I

СТАЛИН В СМУТНОМ ВРЕМЕНИ

Фантастический роман-детектив Станислава Гагарина о явлении Вождя народу

Явление, подобное тому, что случилось в российской книгопечатной фирме «Товарищество Станислава Гагарина», в мировой литературе и международной практике не имело места.

Товарищество выпустило в свет уникальный и сногсшибательный по форме и содержанию фантастический роман-детектив «Вторжение». О том, как в наши дни возник вдруг из небытия товарищ Сталин, стакнулся с писателем и издателем, большим мастером книжного маркетинга Станиславом Гагариным, и вдвоем они окунулись в такие приключения, дают такого ш о р о х а, что у читателей волосы встают дыбом, а взъерошенный обыватель не спит по ночам, проглатывая обалденный и офуенный роман страницу за страницей.

— Станислав Семенович, — сказал неадекватному выдумщику, талантливому русскому сочинителю наш корреспондент, — вы не роман, а какой-то наркотик придумали… Верите: думал, что меня ничем нельзя уже удивить, а тут принялся читать роман в пятницу вечером и только к понедельнику оторвался от «Вторжения» — побежал в редакцию, чтоб позвонить вам и условиться об этой встрече. Как вы дошли до подобной темы, как рискнули поставить собственное имя рядом с Вождем всех времен и народов?

— Идея романа пришла ко мне, когда отсыпался в Голицынском Доме творчества после выборов в народные депутаты России.

— Вы их проиграли?

— Во втором круге и с минимальным недобором. Если бы не компания разнузданной клеветы, которую развязали тогдашние Одинцовский горком и горсовет, стремясь провести с о б с т в е н н о г о кандидата, то бабушка могла бы распорядиться надвое.

— Нет худа без добра. Стань вы депутатом — не было бы замечательного художественного произведения.

— Возможно. Но тогда у меня была бы возможность бороться за пост Президента России, что я, впрочем, и собирался сделать в случае победы на выборах. Что же до Сталина… Я уже попытался к р у п н о показать его в романе «Мясной Бор», посвященном трагедии Второй ударной армии в тот период, когда ею короткое время командовал генерал Власов.

— Там Сталин у вас вовсе другой…

— Верно. Отношение к Сталину у меня менялось. От юношески-восторженного, он умер, когда мне было уже восемнадцать, и я плакал в тот день, до изумленно-критического после Двадцатого съезда КПСС. Затем возникло философско-реалистическое, в момент написания «Мясного Бора», и, наконец, забытованно-родственное, когда я на близком, вплоть до кухонного и боевого уровней откровенно житейски общался с Отцом народов.

— И даже перевоплощались в него…

— Превращений, фантастических метаморфоз в романе предостаточно. Мне пришлось побывать в обличьях тираннозавра эпохи мезозоя и муравья-солдата, вождя первобытного племени и комбата морской пехоты, быть заложником мафиози и ликвидатором научного центра л о м е х у з о в, где эти агенты влияния космических Конструкторов Зла замещают личности, в т о р г а ю т с я  в сознание соотечественников.

Любовь в романе идет рука об руку со смертью, так оно всегда и бывает, особенно в Смутное Время, где год засчитывается за три, как на фронте.

— Наряду с фантастикой у вас много современной политики, вы пишете также о собственной издательской практике и предателях, которые обнаружились среди ваших якобы соратников.

— Предательство — главная примета гнусного постперестроечного периода. Роман «Вторжение» посвящен и этому. Товарищ Сталин, который наделен сверхмогучими, космическими возможностями, помогает мне р а з о б р а т ь с я  с теми подонками, которые разрушили первое «Отечество», созданное мною при Воениздате.

— А история путча, организованного полковничихой Федотовой в литфондовском «Отечестве», вошла в роман?

— Нет, эта история о том, как у к р а л и «Отечество», рассматривается в следующем романе, он уже на выходе и называется «Вечный Жид».

— Мне доводилось слышать, и сейчас я внутренне ежусь от этого, что многие из тех нехороших людей, о которых вы написали в романе «Вторжение» и «Вечный Жид», в реальной жизни плохо кончают. Вернее, уже к о н ч и л и…

Видимо, есть смысл вас побаиваться, Станислав Семенович, и оставаться вашим другом.

— Да, кое-кто из тех, кого заклеймил в романах, по разным причинам покинул этот мир или претерпел различные несчастья. Возможно, это просто случайность, совпадение. Но возможно, что проклиная предателей на бумаге, я развязываю зловещую энергию, пробуждаю космические силы, которые целенаправленно карают изменников Нашего Дела. Видимо, за меня заступаются также и мне помогают п р и ш е л ь ц ы. Ведь и товарищ Сталин, и Вечный Жид, Агасфер работают на Земле как представители Зодчих Мира, другими словами, галактических богов, да и сами этими божествами являются.

Не вижу для того же товарища Сталина особых затруднений, чтобы отправить на тот свет десяток-другой тех, кто покушался разрушить Идею.

Разумеется, наше Товарищество преследует грабителей и как уголовных преступников, прибегая к помощи правоохранительных органов.

Надеюсь, следователи прокуратуры и арбитражные судьи удачно дополняют деятельность наших з о м б и, мистических заступников Святого Дела.

— Н-да, жутковато… Как я понимаю, собственным творчеством вы создаете особое к а р а ю щ е е поле. Но вернемся к роману «Вторжение». Вождь всех времен и народов у вас удивительно родной и близкий. Замечательный человек, одним словом. Вы на самом деле считаете товарища Сталина таковым?

— Того, кто целый год делил со мною хлеб и соль, щепоть чайной заварки и автоматные патроны к  к а л а ш н и к у, именно таковым и считаю. Да вы перечитайте роман еще раз! Разве вам лично не понравился м о й Сталин?

— Еще как понравился! Это меня и тревожит… Миллионы людей, а я верю, что роман разойдется миллионным тиражом, прочтут с упоением роман «Вторжение» и… полюбят товарища Сталина! Что же тогда будет?

— Нам именно и не хватает любви к кому либо… В данном случае — Сталин есть символ общенациональной Идеи. Сейчас соотечественникам не за что любить ни тех, кто у власти, ни тех, кто оппонирует режиму, ибо они, оппозиция, тоже пока не ясной масти коты в мешке.

А Сталин — это Великая Держава.

Вы знаете, я каждое утро просыпаюсь с мыслью: не пришел ли русский Наполеон, чтобы разогнать Директорию… Но история повторяется только в виде фарса. Вот личину фарса мы и видим сегодня на многострадальном российском челе.

— И все-таки я поражен буйством вашей фантазии, Станислав Семенович. Один альтернативный мир, где Отечеством правит Лига сексуальных меньшинств, чего стоит! Лесбиянки и педерасты у руля государственной машины… До такого и великому Джонатану Свифту не додуматься!

— Когда я был молодым литератором и чересчур расходился в высказываниях, ко мне подходила маленькая дочь и говорила: «Скромнее, папа, надо быть, скромнее». Тогда и положил за правило ни с кем ни себя, ни других не сравнивать. Я попросту Станислав Гагарин — и этим все сказано.

— Простенько, как говорится, и со вкусом… Виват, российский сочинитель, автор романа «Вторжение»! А как его приобрести, сей шедевр русской и мировой литературы?

— Проще пареной репы. Пишите заявку: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товариществу Станислава Гагарина. Мы высылаем книгу в любой медвежий уголок Державы наложенным платежом.

— Пользуюсь случаем спросить: не закончилась ли подписка на ваши добротные серии — две дюжины книг Библиотеки «Русские приключения» и Двадцатитомный «Русский сыщик»?

— Подписка на эти издания не прекращается никогда. Недавно доложили: у нас сто пятьдесят тысяч новых подписчиков, а последний тираж той и другой серий — на сто тысяч… Прекрасно, говорю я, выпускайте еще один стотысячный завод.

— Значит, те, кто не успел подписаться…

— Посылают простым переводом в наш адрес 1500 рэ задатка за «Сыщика» и 1600 рэ за «Русские приключения» — и дело в шляпе. Вы наш подписчик — ждите наложенным платежом первый и второй том. Они уже вышли в свет.

Задаток за последний том — 1500 и 1600 рэ соответственно — можно и перечислить на расчетный счет 340 908 в Западном отделении ЦБ России, МФО 211 877. Адрес отделения банка: Москва, К-160. Храните квитанцию у себя! Ваши данные мы переносим в компьютер с почтового перевода. Хотите, чтоб мы вам ответили? Положите в письмо конверт с обратным адресом. Извините, конечно, но сто тысяч конвертов — это для фирмы два миллиона рублей или пять тонн бумаги.

Читайте на здоровье роман «Вторжение». Пусть товарищ Сталин и ваш покорный слуга навсегда поселятся в вашем доме.

— Спасибо за беседу, за радость, которую вы доставили нам всем романом «Вторжение»… Дай вам Бог здоровья, Станислав Семенович, и личного счастья!

Слава Отечеству и товарищу Сталину, который, как тут ни крути, а был великим р у с с к и м человеком!

II

— Вы уверены, что реальные события в России развернутся именно так, как расписали наши аналитики и эксперты?

— Есть несколько вариантов возможного развития событий, ряд тщательно расписанных сценариев. Суть каждого из них в сжатом виде изложена в общем докладе о ходе операции «Most», который я представил руководству Организации.

— Почему вы зашифровали сие интимное дельце словом «Most»?

— Его выбрал компьютер, который скрупулезно изучил все досье, так или иначе связанные с предстоящей акцией. Мне трудно судить о логических настроениях супермозга, но если мерить его поведение по человеческим параметрам, в остроумии электронному умнику не откажешь.

— Исполнители?

— Архинадежны. Друг с другом различные группировки не связаны ни в коей мере! Каждому известен исключительно его собственный участок… И все! Мы используем систему «Мозаика», разработанную в Шелтонском институте криминалистики, который служит прикрытием для деятельности специальных научных групп Организации.

— Профессор Захария Моруа?

— Да, Моруа не только автор идеи, но и руководитель группы разработчиков.

— Хорошо, в «Мозаику» я верю. Но в длинной цепочке есть последнее звено — последний исполнитель. Тот, кто нажмет спусковой крючок. К сожалению, без этого звена не обойтись ни в одной акции устранения.

— Эта проблема решена гениально просто. Последний исполнитель будет надежно з а к о д и р о в а н, у него з а м е с т я т личность. И звено это не явится результатом простого нажатия пальцем на спусковой крючок. Есть, правда, и варианты, надежно засекреченные, конечно…

— Не слишком ли мудреное затеяли дело? Старый дедовский способ — снайперская винтовка, фугас большой силы, фанатик с пистолетом в руке, по случайности оказавшийся за кордоном личной охраны…

— Такой уж нестандартный случай… Впрочем, детали этого варианта в приложении «Гамма» к моему докладу.

— Читал я ваши приложения, читал… Хорошо. Допустим сработало ваше последнее звено. Объект операции «Most» устранен. Что дальше?

— Место объекта занимает второе лицо. В принципе он подготовлен и  р а з м я т нашими людьми из аппарата советников. Немедленно формируется Комитет национального спасения…

— Остроумно! По аналогии с  ф р о н т о м говорунов из оппозиции…

— Совершенно верно! Только говорунов в Комитете не будет. Я подготовил для вас список тех крайне жестких людей, которые войдут в Комитет. Вот он, посмотрите и верните мне. Список существует в единственном экземпляре, и после того, как вы прочтете его, я на ваших глазах уничтожу этот клочок бумаги.

— Так-так-так… Любопытно! Ваша осторожность оправдана. Посмотрим, посмотрим… И этот сюда включен! Правильное решение. Да, список ваш многого стоит. Будьте и впредь осмотрительны. Я не поручусь за надежность наших рядов, равно как и за надежность л ю б ы х рядов. Не исключено: за этим списком, за гипотетической возможностью его существования охотится какой-нибудь товарищ полковник из ГРУ или КГБ.

— КГБ больше нет, осмелюсь вам напомнить.

— Ну тогда МБ! Какая разница… Хотя демократы и почистили существенно эту к о н т о р у  г л у б о к о г о  б у р е н и я, изгнав в отставку настоящих профессионалов, хотя пресса постаралась этически р а з м я т ь, опорочить в глазах общественности специальные службы Советской Империи, а их новые шефы услужливо постарались с д а т ь нам немалые секреты, нынешняя госбезопасность России вовсе не разрушена до конца, и нам необходимо учитывать этот фактор при проведении крайне серьезной операции «Most».

Мы ведь так и не выяснили обстоятельств, при которых была сорвана операция «Rock and Roll», ни на дюйм не продвинулись в разгадке этого феномена. Как ловко сорвали нам попытку испытать сейсмическое оружие…

— Дело мы все еще не закрыли…

— Оно, видимо, постоянно будет открыто. По крайней мере, на весь период оставшейся нам с вами жизни. Впрочем, вы гораздо моложе меня, возможно и доживете до разгадки. А в о с ь, как говорят русские…

— Авось да небось хоть неси хоть брось — так еще говорят.

— Новая поговорка из вашей коллекции? Поздравляю… И вижу — лавры полунемца-полудатчанина Даля не дают вам покоя. Впрочем, вы у нас, кажется тоже п о л у…

— Четвертинка, если вы имеете в виду то самое…

— А хотя бы и восьмушка! Все равно вы н а ш, с потрохами и бебехами. А другая славянская четвертинка пусть вас не к о л ы ш е т. Она придает вашему имиджу аналитика Организации, координатора ее боевых акций дополнительный интернациональный шарм. Вы — профессионал. И этим все сказано. Одна ваша деятельность в роли друга дома стоит происков армии суперагентов.

— Благодарю за достойную оценку моих скромных усилий.

— А список к р у т ы х ребят из Комитета национального спасения возьмите. Я его одобряю. Жгите, жгите его на моих глазах, как требуют законы конспирации! И да не попадет сия бумаженция в руки эмбэшника или парня из ГРУ…

— Уж постараемся… Кстати, есть некие соображения, по которым можно сделать вывод: к срыву операции «Rock and Roll» причастны и МБ, и ГРУ.

— Доложите позднее. Сейчас я хотел бы проиграть вместе с вами ситуацию в России после успешного исполнения операции «Most». Итак, глава государства убит, вина возлагается на оппозицию, Комитет национального спасения объявляет…

— Правовой террор!

— Как вы сказали? П р а в о в о й террор? Ха-ха-ха! Самое остроумное и циничное выражение, которое доводилось мне слышать за последние годы…

Валяйте, молодой человек, излагайте возможный ход события, предусмотренный сценарием по схеме «Гамма»!

III

Верблюд с останками великого батыра Али, мужа Фатимы, дочери Магомета, приблизился к могиле верного ученика Пророка, с достоинством наклонил голову, будто осознавая, какая почетная миссия возложена на благородный к о р а б л ь пустыни и на мгновение замер, являя собравшимся на похороны м у с л и м а м вселенскую скорбь, которая, казалось исходила пусть и от неразумного, но такого понятливого животного.

Воздавая молитву Аллаху, родичи Али и самого Пророка благоговейно припали к земле, а когда подняли головы, то увидели вместо одного к о р а б л я пустыни с телом покойного зятя Магомета — семь верблюдов.

Семь одинаковых верблюдов смиренно стояли у могилы по кругу, все семеро со склоненными головами и с каждым находилось тело покойного Али.

Ошеломленные фантастическим видением родственники и друзья Али, не могли ни приподняться с колен, ни вымолвить ни слова, разве что мысленно произнести: «Велик Аллах!»

А верблюды, меж тем, степенно, не суетясь, как и подобает почтенным к о р а б л я м пустыни, медленно развернулись в полукруге и двинулись в семь разных сторон, не погоняемые и не удерживаемые никем.

«Вот родилась и еще одна чудесная легенда о том, что у Царя мужей, так со временем назовут славного Али, семь могил, — с легкой грустью подумал Магомет. — Многое присочинят, привоображают бескорыстно доверчивые ученики мои, ведь их уже сейчас миллионы и миллионы… Но сказочный флёр народного эпоса только украшает любую религию, закрепляет созданное мною ли, Христом ли, принцем Гаутамой или Заратустрой, это неважно, в сознании людей на уровне первичного, созерцательного понимания.

П о н и м а н и е — великая вещь!

Выдастся свободное время — займусь-ка я  г е р м е н е в т и к о й. Через эту науку о толковании можно овладеть дополнительным аргументарием в пользу Ислама».

Магомет вздохнул и усилием воли отогнал несвоевременные и потому праздные мысли: надлежало скорбить о кончине верного Али. Ведь именно ради любимого ученика он покинул обитель Аллаха и вернулся к людям, незамечаемый ими.

Пророк Ал Амин, что означает Верный, так называли Магомета, или Абу-Касим — отец Касима, еще одно имя пророка, Магомет с легким смущением вспомнил, в течение земной жизни он старался не вспоминать о том неудачном посланническом почине, а сейчас вспомнил, как впервые собрал родичей-корейшитов из рода Хашема на холме Сафа, близ Мекки, чтобы сообщить им вести, которые осчастливят их.

Но едва пророк заговорил о тех откровениях, которые через него, Магомета, посылает Аллах собственным неразумным, погрязшим в идолопоклонничестве детям, как дядя Абу-Лахаб стал поносить Ал Амина:

— Из-за подобных пустяков ты собрал нас, несчастный!? — закричал Абу-Лахаб. — Как посмел занять время таких серьезных людей, как мы?!

И дядя, ободряемый насмешливой и словоблудной женой, языкастой Ом-Джемилей, схватил камень, намереваясь бросить его в Магомета.

Пророк взглядом остановил это движение и проклял руку, поднявшую на него камень.

«Наверное, я был несколько категоричен, начиная проповедь ученикам, — подумал Магомет с запоздалым сожалением. — Безоговорочно поверив в истину, открывшуюся мне, я постулировал единственный принцип: постигнутое мною должно адекватно восприниматься другими. Иначе говоря, мерил окружающих на собственный аршин… Этот прием на практике срабатывает далеко не всегда… Но ведь учение, подсказанное мне Аллахом, все-таки победило!»

— Потому, Магомет, что были рядом с тобою люди, подобные Али, — услышал он внутренний голос и привычно подумал: с ним снова разговаривает Аллах.

Да, он хорошо помнит вторую попытку найти путь к сердцам хашемитов. На этот раз Магомет собрал их у себя в доме, угостил бараниной и молоком, а затем сказал:

— С неба пришли ко мне откровения и пожелания Бога передать их вам… О, дети Абд-ал-Могаллеба, именно вам, предпочтительнее пред другими людьми всемилостивейший Аллах даровал драгоценные дары! От имени Его, я предлагаю вам блаженство в этом мире и бесконечные радости в будущем. Кто из вас согласен разделить со мною ниспосланное бремя? Кто хочет быть моим братом, моим заместителем, моим визирем?

Молчали корейшиты из рода Хашема, удивленные настойчивостью, с которой пытался донести до них Слово Божье такой же как они, пусть и работящий, высокопорядочный и честный, добрый к людям, только ничем не выдающийся соотечественник.

Молчали, но улыбались презрительно. Выискался, дескать, умник, много о себе понимает…

И вдруг… Встал и подошел к пророку сын Абу-Талеба, вовсе еще юный Али.

— Я слишком молод, наверное, и не такой уж силач, но готов последовать за тобой, Учитель! — воскликнул Али. — Располагайте мною, Ал Амин…

Сейчас, когда семь верблюдов направились к семи могилам ушедшего из земной жизни Али, Магомет с нежной грустью вспомнил о том, как порывисто обнял он великодушного юношу, прижал к груди.

«Что я тогда сказал? Смотрите, воскликнул я, обращаясь к соплеменникам, не пожелавшим стать м у с л и м а м и, вот мой брат, мой визирь и мой наместник! Теперь пусть все слушают его и повинуются ему…»

Магомету пришлось припомнить и тот взрыв злобного хохота, который завершил эту сцену. Потому он отогнал воспоминания, подумав лишь о том, что именно самые близкие не захотели сразу принять его учения, а вот д а л ь н и е довольно быстро поверили Пророку.

Верблюды уходили дальше и дальше, и Магомета уже не было среди родственников и друзей Али.

«Интересно, — думал Пророк, покидая место, предназначенное для последнего покоя останкам Али, — что стало со знаменитым мечом Джуль-Факар, который достался мне по жребию после сражения при Бедере. Я не расставался с ним никогда, а после моей смерти меч-шило по праву достался Али… Теперь их тоже семь, этих мечей замечательного закала?»

Уже находясь далеко-далеко во времени и пространстве от того места, где возникли семь верблюдов, Магомет решил, что вовсе не случайно он через полторы тысячи лет получил звание почетного колхозника в дагестанском ауле Телетль, папаху коричневого — каракуля, казацкую шашку Златоустовского булата и старинный аварский кинжал с особым лезвием-шилом.

«Тогда я и имя новое получил, — улыбнулся он: воспоминание было приятным. — Как же меня назвали тогда? Ага, вспомнил! Сираж-ут-Дин… Орёл Аравии или Символ Веры! Хорошее имя, хотя и редкое в мусульманском мире».

Прозвучал знакомый ему и уже привычный трубный звук. Магомет встрепенулся и почувствовал прилив душевных сил, да и особую мощь ощутил в жилах. Он знал, что за трубным звуком последует высочайшая просьба стремглав нестись в иное время, иные земли, где ждут его помощи разные народы и языци.

— На этот раз иди в многострадальную Россию, — услышал он знакомый голос и в знак согласия с горделивым достоинством склонил голову.

IV

Вечный Жид прошел вслед за Станиславом Гагариным в его домашний кабинет, присел на краешек тахты, служившей писателю для сна, когда тот оставался ночевать на рабочем месте.

— Тесновато, — критически поджав губы, поглядывая на плотные ряды книжных полок, с двух сторон подпирающих потолок, заметил Агасфер.

Меж сплошными шкафами, будто зажатый гранитным ущельем разнообразных наук, которые всю жизнь с неослабевающим неистовством грыз сочинитель, стоял письменный стол.

Пробраться к подоконнику мимо стола можно было только бочком.

— Вам бы еще домик в деревне, для работы творческой и огородной, — сочувственно произнес Агасфер.

— Мечтаю о таковом едва ли не с детства, — промолвил Станислав Гагарин. — Но вот уже скоро на пенсию собираться, а домика как нет, так и нет.

Писатель вздохнул.

— Ничего у меня нет… Ни дома в деревне, ни достойной меня славы, ни предметов роскоши, ни грамма золота в доме. Толковых помощников тоже нет. Одна лишь литература да перманентное, то бишь, постоянное разочарование в тех, кто меня окружает.

— О, зохен вэй! — воскликнул Вечный Жид. — И вы имеете переживать за такую, простите, хреновину? Стыдитесь, капитан! Вы таки кондовый Алеша Карамазов… Мне с вас даже смешно, молодой человек. Слушайте сюда!

Фарст Кибел откинулся на тахте и от души расхохотался.

— Ладно, — сказал он, отсмеявшись, — если говорить серьезно, то вы типичный нравственный мазохист, не нравится такое определение гагаринской натуры? Ну хорошо, хорошо… Этический самоистязатель! Годится? Вы постоянно мучаетесь от того, что разочаровываетесь в людях. А ведь могу вам подсказать, как весьма просто избавиться от этого комплекса.

— Научите, — просто сказал писатель.

— Раз и навсегда р а з о ч а р у й т е с ь  в человечестве. Только и всего… Примите на вооружение единственно верный постулат: человек суть вместилище разнообразных грехов и пороков. Сосуд зла — как метко окрестили вы Федотову. Но весь мир состоит из федотовых, рыбиных и павленок. Весь мир, партайгеноссе письме́нник! Хотите возразить?

— Вы дьявол, — неуверенно проговорил Станислав Гагарин. — Мы это уже проходили. Николай Макиавелли, Великий Инквизитор, Игнатий Лойола, Адольф Гитлер и сотни других, исходивших из посыла: в человеке заложено злое начало. Но ведь это антидиалектично!

Вечный Жид заметил у изголовья небольшого формата книжицу, взял в руки, прочитал вслух:

— Анатолий Петрович Скрипник «Моральное зло в истории этики и культуры». И это читается вами на сон грядущий? А как же традиционная библия у изголовья? Ах да, я забыл: вы не относитесь к последователям Христа… Каким вам, кстати, показался Иисус?

— Слишком короткое знакомство, — ответил Станислав Гагарин. — С удовольствием продолжил бы его. Мне Христос пришелся по душе. Симпатичный молодой человек. Спасибо вам, Фарст Кибел, за то, что спасли его тогда в Иерусалиме.

— И отбыл за это двухтысячелетний почти срок в земном ГУЛАГе. Но о чем бы вы стали говорить с Иисусом Христом при встрече?

— О моральном зле.

Агасфер улыбнулся.

— Вы прямо зациклились на моральном зле, Станислав Семенович. Не дает оно вам покоя…

— Не дает, партайгеноссе Вечный Жид. Я недавно открыл сие понятие для себя и не могу успокоиться. Ведь признание факта существования морального зла разрушает мою этическую концепцию, которой руководствовался в жизни. Добро — нравственное начало, и я его по этой причине приемлю. Зло — выведено за этические скобки, оно вне морали и, следовательно, вне человеческого закона. Поэтому: всякое зло — к ногтю!

— А как же диалектика, по которой зло и добро сосуществуют? Вы как-то говорили, что даже законы Природы диалектичны… Не так ли, Папа Стив?

— Верно. И сейчас в этом убежден. Но законам Природы человек может противопоставить только п р а в и л а, а не произвол.

— Совершенно согласен с вами, Станислав Семенович, — согласился Фарст Кибел. — У произвола не существует никакой внутренней закономерности, которая бы позволила детям Божьим, полагаясь на нее, элементарно в ы ж и т ь  в этом греховном мире. Хаос в нравственных отношениях, в том числе и в отношениях потомков Адама и Евы привел бы к вырождению рода человеческого.

— С той же необратимостью, — подхватил Станислав Гагарин, — с какой протекают э н т р о п и й н ы е процессы, когда любая энергия становится тепловой, а эта последняя неотвратимо превращается в  н и ч т о. Проимскуитет, с в а л ь н ы й грех разрушает общественную ранговую систему, а без подобной системы общество утрачивает динамический потенциал и распадается, увы…

— Абсолютно не могу противоречить вам, и не станут противоречить те, с кем Станиславу Гагарину придется увидеться еще. Это порядочные люди, они помогут вам в тех испытаниях, которые еще предстоят.

— Разве недостаточно трех часовых, которых я  с н я л  в Подмосковье? — недовольным голосом, — а роман «Вечный Жид» когда писать? — проворчал Станислав Гагарин.

— Так вы и пишете роман о том, что довелось и доведется испытать, — усмехнулся Агасфер. — И материал черпаете в наших с вами заварушках… Не так ли?

— Так, — согласился писатель. — И заварушки эти…

— Увы, не прекратились. Новая беда нависла над Россией. Но, может быть, двинем на кухню и соорудим крепкого чаю?

— Соорудим, — кивнул Станислав Гагарин. — Только подальше от плагиата, товарищ. С о о р у д и м — не для вас характерное слово.

— Ваше, ваше любимое выражение! — Вечный Жид поднял руки. — Но если мне нравится оно, могу я пользоваться им?

— Валяйте, — махнул рукою сочинитель. — Чаю так чаю… Заварки пока хватает.

Когда хозяин, опередив в холле гостя, задержавшегося у витрины, где красовалась огромная бабочка, привезенная писателем из Малайзии, заглянул в собственную кухню, то увидел в ней сидевшего на гостевом месте — ящике с картошкой — Эльхана Байрамова.

— Привет, Алик, — сказал Станислав Гагарин, нимало не удивляясь тому, что Эльхан очутился здесь, в его доме. — Ты куда исчез в прошлый раз?

— Здравствуйте, Станислав Семенович, — приветствовал гость хозяина, и тот увидел, что на кухне у него вовсе не Алик, а незнакомец с цветочного базара, который у б е д и л южного торговца отдать писателю гвоздики для Валерия Воротникова.

— Извините, — продолжал незваный гость, который, как говорит современный вариант древней пословицы, лучше татарина, — извините за вторжение, но обличье Эльхана принимаю для окружающих, посторонних. Для вас я, Станислав Семенович…

— Понятно, — сообразительно покивал хозяин, — для меня вы — Магомет.

— Вот именно, — сказал пророк.

Тому, кто обучен грамоте

ВОЛШЕБНАЯ СТРАНА ПАПЫ СТИВА

Его зовут ещё Карлсоном, замечательного выдумщика, сочинителя Папу Стива, известного русского писателя Станислава Семеновича ГАГАРИНА. И Одиноким Моряком…

Штурман дальнего плаванья и корифей в области теории государства и права, Папа Стив сотворил Волшебную Страну Необыкновенных Приключений.

Если ты — мужественный к р у т о й парень и мечтатель одновременно, если ты — смелая девушка с богатым воображением, если вы пребываете на почетном отдыхе и не испытали в жизни сногсшибательных передряг гагаринских героев — немедленно подпишитесь на двадцатичетырехтомное собрание сочинений знаменитого романиста СТАНИСЛАВА ГАГАРИНА!

Детективные романы «Третий апостол» и «Ящик Пандоры», фантастические романы «Дело о Бермудском треугольнике» и «Вторжение», приключенческие боевики «Преступление профессора Накамура» и «Альфа Кассиопеи», а также знаменитый «Мясной Бор» и еще два десятка острозанимательных сочинений. Одни романы «Вечный Жид» и «Гитлер в нашем доме» чего стоят…

Папа Стив зовет всех в Волшебную Страну Фантастики и Приключений! Поторопись!

Пропуск в нее — подписка на две дюжины томов Библиотеки «Русские приключения»! Не опоздайте!

Переводите всего 1600 рэ задатка за последний том: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товариществу Станислава Гагарина — и пожалуйте в Мир Крутого Измерения.

Задаток можно и перечислить на расчетный счет 340 908 Западному отделению ЦБ России, МФО 211 877. Адрес отделения банка: Москва, К-160.

Добротные, в твердом переплете, пятисотстраничные книги, рассчитанные как минимум на с т о л е т н ю ю сохранность.

Книги Станислава Гагарина нужны любой семье, школьнику и студенту, рабочему и селянину, офицеру и учителю, любому, кто любит Отечество и болеет за Державу.

Добро пожаловать в Сказочную страну Фантазию щедрого волшебника Папы Стива!

V

— Канис мортус нон мордет, — сказал, наставительно подняв указательный палец, основной е г о инструктор-опекун. — Мертвая собака не кусается. Ферштеен?

Была у него, наставника, привычка — лепить словечки и целые фразы, заимствованные в живых и мертвых языках.

То по латыни бабахнет, то спросит «а н д е с т е н д?» или каким-нибудь неприличным х а у  д у ю  д у ошарашит, а чаще х у  и з  х у полоснет, не говоря уже про ф а к  ю  или ф а к  е  м а з е р, а порой и гомеровским гекзаметром ахнет, про некую э к з е г е з у намекнет… Словом, жаловал опекун разноязычные вкрапления в устную речь, хотя ни одного л э н г а толком не знал, окромя расейского да матерного.

Опекунов у спецвоспитанника было до хрена и больше, но именно сей л и н г в и с т подвизался в ранге симбиоза денщика и дядьки, был одновременно и Савельичем, и Вергилием — проводником по необычным кругам особого мира специальной, террористической подготовки.

— Поэтому кусачую собачку лучше стрелять в голову, там где серое вещество хранится, — продолжал дядька Вергилий, который ученику назвался Гаврилой Минычем, и никто из общавшихся с ним людей в так называемой педгруппе — педагогической, в смысле, не путать с  г о м о п е д а м и! — не знал, как на самом деле зовут внешне Добродушного и покладистого профессионала-убийцу.

— Вообще, ш м а л я т ь надобно только по к у м п о л у, май френд, — объяснил Гаврила Миныч. — В груди Мослов навалом, о ребра можешь пулю повредить, рикошет, опять же… Да и сердчишки ныне доктора-маэстры штопать научились. А  ц е р е б р у м слегка лишь свинцом стронешь — клиент и окачурится не отходя от кассы. Так-то, брат Первый.

Имени собственного он так и не узнал и, впрочем, не особенно к этому стремился. Однажды спросил у лечащего врача, который пользовал его в лесном медицинском домике на одну персону, там его выхаживали после катастрофы, вернется ли к нему память.

— Вам это необходимо? — вопросом на вопрос ответил врач-недоросток, карлик не карлик, но сто сорок сантиметров — не рост для мужчины.

Тогда Первый неопределенно пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он.

— И хорошо, — оживился врач, — легче начинать новую жизнь. Тем более, вы действительно — Первый. Второго, подобного вам не будет.

На том и порешили. И Первый больше не вспоминал об этом, его перебросили на спецобъект, где у него появился Гаврила Миныч с полудюжиной других полунаставников-полуслуг, они берегли его покой, предвосхищали любое желание, обучали премудростям терроризма и, стерегли, разумеется, его самого.

Первый о последнем обстоятельстве догадывался но значения не придавал, ведь сие не мешало ему тщательно и аккуратно готовиться к Миссии.

И если Гаврила Миныч, обучая Первого изощренным приемам убийства, занимался и подпиткой идеологического начала потерявшего память подопечного на бытовом, так сказать, уровне, то теоретиком духовной подготовки спецсубъекта был экс-преподаватель научного коммунизма из ВПШ — Высшей партийной школы, кандидат философских наук, сорокалетний, брызгающий вокруг жизненной энергией мо́лодец, некто Семен Аркадьевич Танович.

Во время о́но С. А. Танович, который хорошо знал, какое выражение дают его инициалы вместе с фамилией, и даже непринужденно бравировал этим — случайным? — обстоятельством, защитился по философским категориям Добра и Зла, что есть сил педалируя при этом: коммунизм, разумеется, изначально Добро, а капитализм, особенно высшая его стадия, стало быть, империализм, есть бяка и какашка.

С развертыванием гласности и плюрализма С. А. Танович не спешил особливо — митингово и истерично — пинать раненого льва, не бросился очертя голову в разгул д е м о к р а т и и, но тему разрабатывал, доказывая в новой ипостаси идеолога реформ и ускоренного движения к рынку, что Зло неизбежно, оно даже предпочтительнее для Сынов Божьих, и носители его, не местечкового и банального, а Вселенского Зла, особые, редкостные существа, коих человечество обязано превозносить в молитвах и холить в прямом и переносном смыслах.

Заметили Семена Аркадьевича довольно быстро. Устроили консультантом в особый НИИ, из образовавшихся уже в  п е р е с т р о е ч н ы й период, получающих щедрые субсидии из-за океана. Конечно, по линии гуманитарной помощи, конечно, в порядке идеи развития теории приоритета общечеловеческих ценностей.

Одновременно пригласили Тановича в некое СП по оказанию услуг в области маркетинга и менеджмента, где после этапа тщательного присматриванья и приглядыванья к апологету Зла ему предложили читать интимно-приватные лекции по любимому предмету перед аудиторией, состоявшей из… одного человека.

Другими словами, превратился С. А. Танович в секретного преподавателя спецслужбы, свившей уютное гнездо — воспользуемся привычной метафорой славных лет застоя и волюнтаризма! — в самом сердце России.

Получку Тановичу определили в долларах, работа была не пыльной и приятной — развивать любимые идеи перед пусть и одним, но слушателем, да еще и таинственным к тому же…

Наш Первый завершал уже десяток подготовленных С. А. Тановичем б у р ш е й.

Лекции кандидата наук Первому нравились. В прошлой жизни, о которой смутно, на уровне неких внечувственных образов, вспоминалось, праведностью Первый не отличался, с признанной обществом этикой и моралью были у него серьезные конфликты.

Первый не знал их существа, но ощущал подсознательно, и потому слова Семена Аркадьевича о том, что и  п а д ш и е  с точки зрения человеческой нравственности существа представляют собой н е о б х о д и м у ю часть духовного мира, смутно согревали душу подопечного.

И когда С. А. Танович пафосно восклицал:

— Многие из тех, кто по-настоящему опускался на самое дно пропасти Зла, за всю жизнь не совершил ни одного д у р н о г о поступка!

Первый согласно кивал и испытывал неукротимое желание о п у с т и т ь с я тотчас же.

Вот и сегодня, когда Гаврила Миныч, сварив им кофе, Удалился восвояси — у м н ы х разговоров Миныч на дух не переносил, Семен Аркадьевич, отхлебнув душистый — бразильский нескафе! — напиток, душевно и наставительно сказал Первому:

— Помните, молодой человек, что великим можно быть и в Добре, и во Зле. Последняя ипостась даже более редкостна, более исключительна, нежели первая. Быть святым куда проще, нежели возвыситься до титула Великого Грешника.

Зло с большой буквы положительно по сравнению с теми мелкими пакостями — убийством, воровством, изнасилованием, садизмом и мазохизмом, казнокрадством, которые люди называют преступлениями или безнравственными поступками.

Истинный Грех — редкостное явление, событие уникальное. Стать настоящим грешником куда труднее, нежели святым. Покуситься на свершение Великого Зла — означает стать д е м о н о м, постигнуть истину, которая отнюдь не присуща простому смертному, превратиться, таким образом, в сверхчеловека.

В мещанском, обывательском восприятии подобное Зло иррационально, ибо не приносит житейской пользы тем, кто постиг его могущество и величие.

Человеку по душе яркий солнечный день, но существуют особи, которые предпочитают глухую беззвездную ночь.

Зло может беспредельно заполнять человека, который для себя уповает на роль доброго Отца народов и носителя счастья, для тех, кем он правит и вершит над ними якобы справедливый суд.

Великие грешники такие же, если не большие, скромники, как и святые.

От Гитлера осталась обугленная головешка, от Сталина пара штанов и четыре курительных трубки…

— А что останется от меня? — спросил Первый.

VI

Когда Чжун-ни украдчиво и сторожко, дабы не разбудить недавно успокоившихся товарищей, покинул фанзу и в кромешной темноте принялся спускаться к реке, деревня, в которой он жил вторую неделю, проповедуя ж у-ц з я о, уже крепко и надежно спала.

Чжун-ни, или как его звали уменьшительно, с оттенком ласковой почтительности — Цю, хорошо видел в темноте и порою шутливо сравнивал себя с большой кошкой или средних размеров тигром.

Знакомая по дневному, многократному хождению к реке тропинка вывела Цю на берег полноводной реки, которая, шумно и сварливо ворочалась в тесноватой долине, привычно торопилась исчезнуть в далеком отсюда океане.

«Превратиться бы в реку, — подумал Чжун-ни, — беззаботно б катиться не задумываясь о конце пути…»

Цю не стал спускаться к самой воде, а подался левее тропинки, чтобы устроиться на укромном пригорке, который облюбовал в первый же день прихода сюда с учениками.

Сейчас, сидя у реки, и едва ли не физически ощущая ее исполинскую мощь, живое з м е и с т о е тело, Чжун-ни с нежностью подумал о преданных ему парнях, они, не колеблясь, порвали с родными домами, чтобы уйти с ним в неизвестность, и вместе приобщали соотечественников к  р е л и г и и  у ч е н ы х.

«Мы вместе поверили в ж у-ц з я о, — подумал Цю, — и будем стоять на истинных принципах до конца…»

Он улыбнулся, вспомнив ярого задиру Мо-цзы, который доказывал, что следует полагаться лишь на собственные силы, вечных спорщиков Чэн ляна, утверждавшего, что первоматерия — Ци — всегда выше принципа, идеи — Ли, и его оппонента Лу Сян-шаня, которого спустя века назвали бы субъективным идеалистом.

Лу Сян-шань так и заявил, ни коим образом не смущаясь:

— Мир есть мой разум и сердце, а мой разум есть мир.

«Традиция, — подумал Чжун-ни, — вот главное… Сохранить то разумное, что открыли до нас предки и закрепили открытое собственным опытом. Сохранить традицию — вот что!»

Он понимал: недостаточно одной «Книги перемен», хотя Чжун-ни и сам черпал из нее необходимые знания, осваивал диалектику взаимодействия двух начал — и н ь  и  я н, в коем и заключена сущность любого движения и изменчивости мира.

Надо идти дальше, полагал Чжун-ни, закрепляя пройденный путь заметными вешками, чтобы выбраться из тупика, если доведется нечаянно свернуть с тропинки, заблудиться и оказаться в темной пещере без выхода и света.

«Вовсе нетрудно запомнить: государь должен быть государем, подданный — подданным, отец — отцом, а сын — сыном, — привычно рассуждал Цю, полагая, что утром он еще раз подчеркнет незыблемость этого положения в прощальной речи перед селянами приютившей их деревни. — Я скажу им о том, что идеальным, всесторонне — и в отношении «Ци», и в отношении «Ли» — развитым человеком можно стать независимо от происхождения или того положения, которое вы заняли среди соотечественников.

Нет, благородным мужем, идеальным человеком — ц з ю н ь ц з ы — вы станете лишь в результате самостоятельного стремления к добролюбию, справедливости, честности и верности, а главное — благодаря сыновней почтительности, уважению к предкам».

Он вспомнил, как завзятые материалисты Чэн лян, Е Ши и Ван Чун, его ученики, к которым будущий Кун-фу-цзы, или Конфуций, так потом его имя прочтут в Европе, питал особую симпатию, хотя и скрывал ее, памятуя, выделять кого-либо несправедливо, ребята эти подталкивают его к объяснению мироздания.

— Нет, — ответил им Цю, — давайте останемся на земле… Космогонических теорий люди напридумают в избытке, каждому захочется самолично определить место для звезд и солнца. Наш удел — Человек. В нем одном больше тайн, чем во Вселенной. Поможем человеку найти самого себя.

Близилось утро.

Кун-фу-цзы, будем называть его привычным для благодарного человечества именем, можно и просто Кун-фу покороче, поднялся и обратил лицо к посветлевшему востоку, откуда двигалась река, в нее так хотелось превратиться проповеднику школы ф а ц з я, школы законников и ученых.

«Но если я убегу к океану, кто за меня исполнит мой долг? — грустно улыбнувшись, спросил себя Кун-фу. — Кто научит народ хранить традиции, соблюдать верность прошлому, на которое будущее отбрасывает собственную тень?»

До берега реки, на котором размышлял Кун-фу, или Чжун-ни, или ласково — Цю, донесся неясный звук. Он пришел из деревни, и поначалу воспринят был молодым л ю б о м у д р о м, как петушиное возвещенье рассвета.

Но звук повторился.

Кричала женщина.

И вдруг деревня, едва различимая в ранних рассветных сумерках, взорвалась разнообразными возгласами, переходящими в душераздирающие вопли — женские, мужские и детские.

На северной стороне скопища человеческих жилищ вспыхнула и быстро заплясала огнем несчастная фанза, за нею занялась пламенем вторая, в полуденном и закатном концах деревни так же возникли пожары.

Взметнулся и заклубился над домами торжествующий вой тех, кто предательски, гнусно, безнаказанно напал на беззащитную и безмятежно почивавшую в рассветный час деревню.

Кун-фу стремглав мчался вверх по тропинке, обнажив короткий меч, с которым Цю не расставался никогда.

Учитель школы ф а ц з я знал о том, что провинция Шан-дунь, по которой он блуждал с учениками, неспокойное в нынешней, Шестого до Рождества Христова века, Поднебесной Империи место. В ближних и дальних лесах укрывались шайки разбойников. С ними не в состоянии были управиться краевые власти, переложив дело помощи притесняемым в руки самих притесняемых.

Хотя налоги с тружеников правительство взимало более чем исправно, изобретая новые и новые поборы — за урожай, за фанзу, за свадьбу и похороны, за каждый чих, а также за малую и большую н у ж д у.

«Один к одному как у правительства Гайдара, — мелькнула у Кун-фу, хотя и годящаяся на роль критерия, но праздная в грозовой ситуации мысль. — Неужели маразм и предательство постоянные и неисправимые для человечества язвы?»

Деревня горела уже с трех сторон, восточная сторона была пока целой, и Кун-фу вспомнил: там остались на ночлег соратники его, там они сразу отбили нападение неизвестных х у н х у з о в  и сейчас продвигались к середине поселка.

Кун-фу был уже на краю деревни, он подобрался к ней с южной стороны, столкнулся с бандитом, которого ловко, на ходу ткнул мечом и побежал дальше, не глядя, как завалился х у н х у з наземь.

Вбежав в деревню, он увидел Мо-цзы, отчаянно рубившегося с тремя головорезами.

— Держись, Мо-цзы! — крикнул Кун-фу и включился в кровавую сечу.

Вдвоем они легко расправились с  х у н х у з а м и  и продолжали бой, помогая соратникам Чэн ляну, Е Ши, Ван Чуну и Лу Сян-шаню теснить насильников к северному краю, откуда и началось нападение на деревню.

Воодушевляемые учениками Кун-фу в бой вступили ратники из деревенской дружины самообороны, вооруженные чем попало.

В разгар сражения вновь посторонняя мысль вдруг посетила Кун-фу.

«Придет мое время, и я умру где-то в здешних краях, — подумал л ю б о м у д р. — У могилы поставят храм, где будут жить мои потомки и служить в нем, дабы память обо мне не угасла. Вот в чем истина истин — не дать угаснуть памяти! Сохранить преемственность времени…»

Он успел даже услышать в голосе будущего, что через двадцать пять веков на месте этого боя будет стоять город Цюй-фоу-сян.

Кун-фу не увидит его, но сейчас, в прошлом, защищает будущих жителей Цюй-фоу-сяна.

«Таков закон жизни», — успел подумать Кун-фу, и тут возник длиннорукий лучник, который осы́пал защитников будущего роем смертельных стрел-молний.

Вскрикнул раненный в плечо Е Ши, безмолвно пали ратники из деревенской самообороны.

Кун-фу неловко повернулся, правая нога его оступилась, он беззащитно открылся лучнику грудью, и тот не замедлил выпустить одну за другой две стрелы.

Им бросился наперерез неизвестный воин в странной пятнистой одежде, прикрыл Учителя, и обе стрелы ударили ему в спину.

Лучника срубил материалист Чэн лян, полагавший первооснову «Ци» выше идеального «Ли», а незнакомец в пятнистой, будто кожа лягушки, одежде помогал Кун-фу подняться.

Бой затихал.

Неизвестный повернулся к Учителю спиной и попросил выдернуть торчащие стрелы.

— Как ты уцелел, мой спаситель? — изумленно спросил Кун-фу, трогая пальцами наконечник стрелы.

На нем не было крови.

— Выручил бронежилет, — просто сказал Станислав Гагарин.

VII

«Может быть, именно сегодня произойдет н е ч т о», — подумал сочинитель и записал фразу в дневник, куда он заносил события первой половины дня.

С утра он неплохо поработал над романом, закончил очередную главу, прогулялся по Власихе, посмотрел в гараже на сиротливо замерший автомобиль: Дима Бикеев должен был сегодня работать на тяжелом з и л е. Но Станислав Гагарин уже знал, что намеченные перевозки, видимо, сорваны разфиздяйством водителя Ситникова, а вот сумел ли Бабченко, оставшийся за Дурандина, справиться с новой ситуацией и найти варианты — этого председатель Товарищества не ведал.

И в нынешний четверг, когда дело явно шло к государственному перевороту, а на шее писателя висела необходимость хоть как-то продвинуть роман, не хотелось ему вникать в существо возникших передряг.

И потому велел Вере Васильевне сообщить Диме, будто он уехал уже в город, пусть, дескать, выпутываются собственными силами.

Предстояла серьезная встреча с Агасфером, и Станислав Гагарин желал сохранить ясными ум и душу, не затуманиваться житейскими проблемами, они возникали в фирме ежечасно, и тогда все бросались за разрешением их к шефу.

То ли он приучил подчиненных к такому порядку, то ли набрал бестолковых помощников, в любом случае состояние духа сочинителя было архихреновым, потому он и положил себе на четверг: не дергаться. А вечером Татьяна Павлова расскажет ему про возникший расклад.

Сказано — сделано.

После завтрака он закончил главу с Конфуцием, прочитал Вере эффектную, как представлялось автору, концовку и пошел провожать супругу на автобус — собралась в Одинцово.

Затем, прогуливаясь, заглянул в гараж, отметил, что на спидометре двенадцать тысяч пятьсот пятьдесят восемь километров, оглядел кипы рукописей, которые предстояло еще разобрать, и двинулся к гастроному — навестить Тамерлана.

Оказалось, что земляк его нынче в отгуле. Что делать, прихватил батон за четвертной — ровно в сто раз дороже Догайдаровского хлеба! — на почту заходить не стал, торопился к письменному столу, чтоб успеть до прихода Фарста Кибела написать хоть пару страничек.

Этого сделать не удалось.

По радио кипели страсти. Съездом руководил вовсе не Хасбулатов, и по некоторым репликам Станислав Гагарин понял: в Кремле случилось н е ч т о.

На все лады упоминали о некоем обращении президента, суть его предстояло еще выяснить нашему герою, а пока говорилось о необходимости выслушать министра безопасности и милицейского начальника, а также Грачева, который, дескать, в госпитале лежит.

Что там со здоровяком-десантником приключилось — неизвестно, но вскоре министр обороны в зале появился и коротко, по-армейски, выступил вслед за Баранниковым и Ериным.

Все трое заверяли съезд в лояльности, верности Конституции и закону, а Хасбулатов вновь заруководил съездом, не забывая повторять, что глава государства нанес ему смертельное оскорбление.

Пока Станислав Гагарин пытался сообразить, что же н а к о л б а с и л неуправляемый д у ш к а популист, видать, п е р е л о ж и л накануне лишку, не подозревая о затеянном против него настоящем заговоре, время подошло к перерыву, тогда и показали вновь в двух эфирах сразу — по радио и на ТВ — злополучный с п и ч, обращенный к народу.

Накануне весьма метко и к месту охарактеризовал Хасбулатов обратную связь президента с обществом, когда зачитал информацию главе государства от советника имярек:

«Разгоняйте съезд, Борис Николаевич! По нашим расчетам вас поддерживают девяносто процентов населения…»

Обращение президента, повторяемое в эфире, они слушали уже втроем: Вечный Жид пришел в дом писателя вместе с Магометом.

— Обсудим последние события по отношению к объекту, — сказал Агасфер. — Позднее придет еще один наш соратник.

— Я его знаю? — спросил Станислав Гагарин.

— Как будто бы, — улыбнулся Вечный Жид.

Пока депутаты Седьмого Съезда народных депутатов расходились для перекусона, Агасфер распластал принесенный хозяином свежий батон и принялся аппетитно намазывать куски белого хлеба сливочным маслом. От наваристых щей Фарст Кибел и Магомет отказались.

Последний застенчиво сообщил, что совсем недавно лакомился люля-кебабом, но бутерброд, сооруженный партайгеноссе Агасфером, схарчит за милую душу.

Заседали, как водится, на кухне.

— Не записать ли мне десятое декабря девяносто второго года как некий термидор или брюмер? — спросил у Вечного Жида Станислав Гагарин. — Какую аналогию выхватить из истории? Якобинский переворот или разгон Учредительного собрания?

— Вы ведь знаете, партайгеноссе письменник, — история не повторяется однозначно, — уклончиво и с долею укоризны промолвил Агасфер. — Потерпите… Сегодня вы сами делаете историю. Уже спасли Москву и вскоре спасете Россию.

— Честно говоря, мне кажется, что президент напрасно положился на всенародный опрос, — заметил Магомет. — Неоправданно рискует, ставит на карту все. В политике так нельзя…

— Ладно, — прихлебнув из чашки с чаем, решительно сказал Станислав Гагарин, — пусть с президентом разбирается Съезд народных депутатов. Как я понимаю, наша задача — спасти всенародно — тьфу! — избранного главу государства от наемного убийцы. Вернее, не его, а Россию, против народа которой используют сей акт, развяжут массовый террор, организуют избиение патриотов. Поэтому volens-nolens, а я готов жизнь положить за президента, хотя и не выбирал его, более двадцати лет зная, чего он стоит.

— Дело обстоит почти так, как вы сказали, увы, — вздохнул Вечный Жид. — Нам в решении задачи помогут другие товарищи, один из них подойдет с минуты на минуту. Кое-что о готовящейся операции мы знаем, остальное станет известным в ближайшее время.

Но вот убийца, к сожалению, не наемный, с этими как всегда проще. Убийца из категории идейных. Его готовят д у х о в н о. Пока это все, что нам удалось узнать.

— Такие люди надежней, если нет опасности в том, что их переубедят, — сказал Магомет. — Я с удовольствием помогу русским братьям, тем более, что от хаоса, беспредела в России пострадают и миллионы м у с л и м о в, моих последователей и учеников.

Защищая Россию, я помогаю соратникам по вере, и Аллах поможет мне, когда я, основатель религии меча, вновь возьму в руки оружие во имя благого дела.

— Я ни мгновения не сомневался в вас, Магомет, — с улыбкой тронул пророка за плечо Агасфер. — Вам мы и поручим боевое обеспечение нашей группы, военное руководство операцией. Скоро участники соберутся вместе, и тогда…

— Что будет поручено мне? — спросил писатель.

— Занимайтесь главным делом вашей жизни — сочинительством, — мягко, но тоном, не допускающим возражений, сказал Вечный Жид. — Конечно, вы будете рядом с Нами, может быть, придется и пострелять, тут вы большой мастер. Не только книжного маркетинга, как писала о вас «Независимая газета», к слову сказать. Опишите развернувшиеся события, расскажите о тех, кого я Машиной Времени вызвал из небытия, из Другого Мира, где они, давно умершие на Земле, продолжают реально, правда, в ином измерении, существовать.

— Ну хоть какую-то оперативную роль, помимо ипостаси летописца! — взмолился Станислав Гагарин.

— Будет, будет вам роль! — засмеялся Агасфер. — Отправлю в логово врага, на разведку, может быть посмотрите и на и с п о л н и т е л я  и доложите остальным. Я жду прибытия руководителя группы. Он сейчас в соседней Галактике, отбыл с миротворческой миссией. Но скоро появится на Земле.

Небольшой сюрприз для вас, между прочим.

— И в других галактиках возникают конфликты? — спросил хозяин.

Агасфер и Магомет переглянулись и заулыбались оба, как бы извиняя з е м н у ю наивность литератора.

— Конструкторы Зла и их агенты-ломехузы, о которых говорил вам товарищ Сталин и с которыми вы дрались уже не на жизнь, а на смерть, действуют повсюду, — откровенно сообщил Вечный Жид. — И Земля ваша вовсе не исключение. Третья планета Солнечной системы — лишь один из участков общего фронта, который постоянно держим мы, Зодчие Мира.

— А я с товарищами только добровольные помощники тех, кто вечно борется во имя Добра, — скромно заметил Магомет.

В холле зазвонил звонок.

— Вот и еще один помощник, — сказал Агасфер. — Вы уж извините, Станислав Семенович… Не спросясь хозяина, назначаю здесь встречу.

— Ничего особенного, успокойтесь, — произнес писатель и пошел открывать дверь.

Впустив нового гостя в прихожую Станислав Гагарин сразу узнал его, хотя тогда, в Иерусалиме, он был одет соответственно эпохе.

И пусть укоротил бородку, подрезал волосы и сменил темную до пят хламиду на китайский пуховик и варенки с кроссовками из Рима, голова была непокрытой, как и в те далекие времена…

В прихожей гагаринской квартиры стоял, приветливо улыбаясь и протягивая хозяину руку, Иисус Христос.

ВОЗВРАЩЕНИЕ СТАЛИНА, ИЛИ ВЕРТОЛЕТ ДЛЯ МАРТИНА ЛЮТЕРА

Звено пятое

I

Уже в последнем часу десятого декабря 1992 года позвонил Владимир Федорович Топорков, народный депутат России.

Станислав Гагарин недавно встречался с ним, членом Союза писателей и первым секретарем Липецкого обкома партии, их еще раньше знакомил Валерий Поволяев, а Дима Королев, ездивший недавно в Липецк, привлек бывшего вожака коммунистов-липчан к сотрудничеству с Товариществом.

— Ну как, Владимир Федорович, — спросил сочинитель, — матроса Железняка не дождались сегодня?

Писатель шутил, но в шутке сей была великая толика сермяжной правды.

— Пока нет, — ответил Топорков. — И дух наш крепок. Сплотились и никого не боимся, ни дьявола, ни президента.

— Вы хоть службу безопасности какую-нито образовали?

— На закрытом заседании позаботились… Будем охранять себя сами.

Хотел Станислав Гагарин сказать депутату, чтоб предложил коллегам вообще не уходить из Кремля, там и спать до р а з м я г ч е н и я ситуации, но подумал: пусть сами соображают, у меня собственных проблем навалом и до фига.

День, в котором закипели кремлевские страсти, в Товариществе, его лишь на сутки оставил председатель, бездарно п р о с р а л и. Злополучного з и л а не получили, бумвинил из Дворца спорта не вывезли, просуетились, околачивая груши неприличным предметом.

Начался одиннадцатый день декабря, пора было ложиться в постель, завтра придется ехать в Москву подписывать договор на бумагу для текста романа «Вторжение», а Станислав Гагарин все сидел и сидел за письменным столом, размышляя над текущим моментом и продолжал одновременно писать сей злополучный роман, в котором задался целью раскрыть сущность Зла, надеясь хоть как-то потеснить Зло, широко разлитое и вокруг него, и по бескрайним просторам Матушки России.

Прекратил сочинитель работу только около двух часов ночи.

Пятница одиннадцатого декабря прошла как будто бы для дел Товарищества успешно. Станислав Гагарин выехал на м о с к в и ч е  в половине девятого, подвез Дурандина и Татьяну Павлову в Одинцово, а супружницу Веру аж до станции метро «Добрынинская», где ждала его другая Вера — главный технолог, заместитель по производству.

Вдвоем они добрались до комнатки, добытой Воротниковым, где были два стола и телефон, связались с брокерами, решили не ждать их сюда, а ехать в отель «Измайлово», где в одном из номеров держал офис концерна «Сан» Виктор Павлович Губенко.

Со вторым — молодым парнем по фамилии Поленов — сочинитель был уже знаком по прежним сделкам, но лично брокера, которого Вера Георгиевна весьма хвалила, еще не видел.

С делами порешили быстро.

Станислав Гагарин подписал контракт на пятьдесят тонн бумаги, взяв ее по относительно недорогой цене и обеспечив печатание текста романа «Вторжение».

И личный контакт опять же… Дело не пустяковое… Писатель по книге «Третий апостол» мужикам подарил, небольшую декларативную речь произнес о задачах и целях Товарищества, о гибельном состоянии отечественной литературы и о тех усилиях, к которым он прибегает, дабы хоть как-то помочь и читателям, и коллегам, доедающим, как принято выражаться в народе, десятый хрен без соли…

Трудно судить: пронял ли письме́нник каменные сердца ж е л е з н ы х брокеров, но Станислав Гагарин никогда не сомневался в действенности собственного красноречия и всегда пускал его в ход, памятуя о том, что в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

Договор подписали, руки друг другу пожали, условились о встрече у продавца в понедельник, сочинитель посадил в машину Веру и молодого брокера Михаила, чтобы подвезти последнего, и через центр помчался в Одинцово.

Перекусив и выпив чаю в конторе, которую он оборудовал на прежнем месте в спортивной школе ДОСААФ, Станислав Гагарин прикинул с финансовым директором, чем они заплатят за бумагу, узнал, что поступили х о р о ш и е деньги от подписчиков на «Русский сыщик» и Библиотеку «Русские Приключения», обрадовался этому весьма — не надо было клянчить б а б к и  у компаньона Воротникова.

Клянчить что-либо вообще, одалживаться у кого-нито Станислав Гагарин терпеть не мог, болезненно относился к самой идее существования взаймы.

Тут вскоре подошла грузовая машина, ее заказали, чтобы отвезти беседы с Кагановичем в «Конверсию», последняя приобрела у Товарищества Станислава Гагарина стотысячный тираж книги, к которой сочинитель написал весьма концептуальное предисловие «Евангелие от Лазаря».

Сделка была сама по себе подходящей, только вот деньги получить с фирмы явилось почти неразрешимой проблемой, четвертую часть предоплаты — сущие пустяки для к о н в е р с а н т о в — так и не удалось пока выбить.

Книги загружать отправились все — сложилась традиция, шеф одним из первых, он любил сие бездумное, но такое приятное дело: таскать пачки с духовной пищей, изготовленной тобою со товарищи.

Увлеченный погрузкой, Станислав Гагарин поначалу и не заметил человека среднего роста в кавказской кепке, надвинутой на глаза. Тот брал сразу по четыре пачки и юрко шмыгал мимо сочинителя, когда им доводилось встретиться на лестнице или в коридоре.

Вообще-то им часто помогали привлеченные Дурандиным люди со стороны, дело привычное, но когда забивали в  к у н г автомобиля последние у в я з к и книг, писатель улучил мгновенье, отвел Геннадия Ивановича в сторону и спросил:

— Что это за кавказца вы сюда сноровили?

Дурандин пожал плечами.

— По доброй воле таскает. Я его прежде не видел. Кажется, новый работник в  д о с а а ф е.

Свежеиспеченный грузчик проследовал впустую мимо, направляясь на второй этаж, где высились штабеля откровений Кагановича.

До боли знакомый образ взорвал вдруг память сочинителя.

Станислав Гагарин догнал добровольного помощника на лестничной площадке.

— Минуточку, — сказал писатель, беря его под руку и настойчиво сворачивая вправо, — минуточку, товарищ… Мы с вами где-то встречались.

— Еще как, понимаешь, встречались, — ответил тот и мелко-мелко закашлял. — Рад вас увидеть снова, партайгеноссе письме́нник.

— Товарищ Сталин! — воскликнул сочинитель, невольно оглядываясь по сторонам. — Но Агасфер меня не предупредил…

«Как же, — подумал он, — намекал о сюрпризе… Теперь мы не пропадем! Пораньше бы вождю прилететь со звезд, когда путчисты-федотовцы торжествовали».

— Не мог, понимаешь, — отозвался Иосиф Виссарионович. — Вселенский конфликт улаживал в созвездии Гончих Псов. Такая наша доля, понимаешь, миротворческих сил. Одним словом, миссия доброй воли.

— Это хорошо, что вы теперь здесь, товарищ Сталин. Привычнее с вами. И надежнее.

— Родной и близкий Отец народов? — насмешливо сощурился Вождь. — Не творите кумира, Станислав Семенович. Но по-человечески я понимаю вас. Испытываю аналогичное чувство. Другими словами, соскучился, понимаешь.

Вождь полуобнял писателя, похлопал правой рукой по спине, отстранился, внимательно посмотрел в лицо.

— Не изменился, понимаешь… И даже вопреки логике помолодел, — сказал Иосиф Виссарионович. — Наверное, вам на пользу, понимаешь, подобные заварушки.

Закаляют характер…

— Не дай Бог! — отмахнулся Станислав Гагарин и почувствовал: за спиною стоит н е к т о.

— Со мною товарищ прибыл, — проговорил Сталин, пока сочинитель поворачивался к тому, кто возник за его спиной. — Из Китая товарищ. Помогать нам, понимаешь, будет.

Перед шефом Товарищества находился молодой человек, лет тридцати, наверное, не больше. Впрочем, возраст у китайцев определить сложно, мерки иные. Этот, впрочем, китайца напоминал лишь некоей у з и н к о й  в глазных разрезах.

Одет незнакомец был в духе постперестроечной эпохи, походил на преуспевающего владельца к о м к а, комиссионного, то бишь, магазина из Хабаровска или Владивостока.

— «Сталин и Мао слушают нас?» — едва ли не пропел сочинитель. — Из самого Пекина?

— Почти, — добродушно осклабясь, отозвался китаец. — Вы не помните меня, товарищ Гагарин?

— Вроде припоминаю, — неуверенно произнес писатель.

— К Мао сей товарищ отношения не имеет, — назидательно поднял указательный палец вождь. — Хотя Мао к моему другу мысленно обращался постоянно и читал его, понимаешь, особенно на склоне лет.

Станислав Гагарин начинал догадываться, кто стоит перед ним.

— Чжун-ни? — спросил писатель. — Цю?

Китаец, радостно улыбаясь, закивал.

— Слава Богу, — добродушно проговорил Иосиф Виссарионович, — признали друг друга… Конфуций — ваш должник, Станислав Семенович. Давным-давно вы спасли ему жизнь, понимаешь. Теперь Кун-фу прибыл из Иного Мира, чтобы помочь России и вам лично.

— Будем работать вместе, — просто сказал Станислав Гагарин. — А за погрузку книг — спасибо.

— Не за что, — отозвался вождь. — Не мог отказать себе в удовольствии, понимаешь, носить книгу бесед с Лазарем. Честно говоря, после сорок девятого года, когда меня предали те, кого я направил на Ближний, понимаешь, Восток, Лазарю доверял с оглядкой. А на поверку оказалось, что Каганович, понимаешь, один из немногих, кто не изменил товарищу Сталину.

— Не изменил, — эхом отозвался автор статьи «Евангелие от Лазаря».

— Кончим новую заварушку, вы подпишите, понимаешь, эту книгу ему, — попросил Сталин. — В Ином Мире я передам Кагановичу. Пусть порадуется нарком путей.

«Покойникам давать автографы еще не доводилось», — с веселым озорством подумал Станислав Гагарин.

Вслух сочинитель сказал:

— Разумеется, подпишу.

II

Геометрически равные тени, отбрасываемые стройными рядами высоких пальм, идеально разграфили землю, на которой лежал он, пытаясь расслабиться до конца, раствориться в искусственном н е б ы т и е, ибо н е б ы т и е естественное означает смерть.

«А что есть с м е р т ь?» — вяло шевельнулись мысли.

Ни о чем думать не хотелось.

Да и нельзя было оставлять в сознании ничего суетного, мирского, житейского. Он и старался исключить любые желания, ибо давно понял, что желание — главный разрушитель Духовного и Человеческого.

Затерянность человека среди странных, враждебных ему миров он осознал, едва вырвался из мира безмятежности, в который погрузил его отец, в реальный мир людского бытия, где постиг ту, ставшую основополагающей для него, истину о том, что Бытие определяет Страдание.

«Живи я в Европе в Двадцатом веке от Рождения моего последователя из Капернаума и Назарета, меня назвали бы философом экзистенциалистом», — усмехнулся Гаутама.

То, что он первым проложил для человечества путь к философии существования, Шакья Муни не волновало. Какая разница! Может быть, коллегу Заратустру озарило несколько раньше. Хотя нет, он как будто старше Заратустры, родился раньше этого пророка, которому открыл истину добрый Ормузд.

«Существует, правда, легенда о том, что Заратустра проповедовал за пять тысяч лет до Троянской войны, — вспоминал бывший принц Сиддхартха. — Но разве мало мифов и легенд обо мне самом?»

Просветленный Гаутама подумал о том, что когда-нибудь, в Ином Существовании, он встретит Заратустру и уточнит, кто из них раньше появился на белый свет. Потом он открыл глаза и снова увидел стройные стволы высоких пальм.

«Параллельные линии не пересекаются, — вспомнил принц Сиддхартха. — Это по одному канону… А по другому — линии пересекаются, но в слишком отдаленной, не постигаемой человеческим сознанием точке пространства. Какому следовать правилу?»

Гаутама полагал, что четырех доводов в пользу б л а г о р о д н ы х истин достаточно, люди приняли тезисы Просветленного, уверовали в Мировой закон Дхарма.

«Надо идти, — подумал Просветленный, — меня ждут в Варанаси, а я задержался в Урувельском лесу, н е ч т о удерживает меня на берегу Нераджаны, невозмутимо плывущей в будущее, такой спокойной и ласковой реки, напоминающей безмятежное детство наивного принца Сиддхартхи…»

Порою он позволял приходить к себе л е г к и м воспоминаниям о том искусственном мире блаженства и счастья, который создал для него властелин Магадхи, раджа Шуддходан. Воспоминания были невесомыми, призрачными, как бы и не воспоминаниями даже, а просто так, нежными перистыми облаками, таковыми хотел их осознавать Гаутама, не желающий обременять себя прошлым в процессе с а н с а р а — перерождений, ведущих к просветлению.

Как мираж возникали нежно-голубые пруды, в которых росли белые лотосы, водяные розы и лилии. Среди прудов бродил, не постигший еще смысла порочного мира, наполненного страданием, неведующий о существовании Зла принц Сиддхартха, наряженный в благоуханные одежды из тончайших тканей.

Его берегли от зноя или прохлады вереницы слуг, окружали певицы и музыканты. И жил Гаутама в трех дворцах. Один предназначался для зимнего бытия, другой был летней резиденцией, а в третьем принц пребывал в те четыре печальных месяца, когда начинались беспрерывные дожди.

«Да, — усмехнулся Просветленный, уже стоящий на ногах и готовый к походу на Варанаси, — в юности квартирный вопрос меня не беспокоил, да и прописки не требовалось никакой…»

Мелькнуло мимолетно еще одно видение — образ красавицы Яшодхары, на которой женил его во время о́но отец. Мелькнуло и исчезло, ибо Шакья Муни увидел Шарипутру и Маудглаяну. Его ученики направлялись к Просветленному, намереваясь сопровождать его в многодневном пути.

Прежде они веровали в недоступность познания мира, но услышав от Гаутамы о том, что с т р а д а н и е  и освобождение от него, иным словом — дхарма, есть субъективное состояние человека, психофизический элемент его деятельности, Маудглаяна и Шарипутра прониклись доверием к Учителю.

«Агностики, мать бы вашу так и эдак, фомы неверующие, — ласково выругался про себя Шакья Муни, с нежностью глядя на подходивших учеников. — Ведь это же так просто! В  м е т а м п с и х о з надо верить, в переселение Душ, перевоплощение живых существ. Сегодня ты человек, а завтра обезьяна, а до того ты был свиньею или тигром… Котяры вы сиамские!

Понять иллюзорность тех ценностей, которыми дорожит обыватель, будь он крестьянин или рабочий, могущественный раджа или обожравшийся долларами бизнесмен — вот что!

Спасение в нравственной жизни и в господстве над чувствами и страстями, в любви ко всему живому, следовании разумному началу…»

— Как в дом с плохой крышей просачивается дождь, — проговорил Гаутама, — так в плохо развитый ум просачивается вожделение.

— Легко увидеть грехи других, собственные же грехи увидеть трудно, — с готовностью подхватил мысль Будды ученик Шарипутра. — Ибо чужие грехи люди рассеивают напоказ, как шелуху, свои же, напротив, скрывают, как искуссный шулер несчастливую кость. Мы готовы, Просветленный!

Маудглаяна промолчал.

Он тоже приготовил цитату из «Джамманады», цитату космогонического толка, связанную с происхождением Вселенной, только произнести её не решался. Маудглаяна знал, что когда Будду спрашивали о происхождении мира и его создателя, то Учитель отвечал благородным молчанием.

Ученикам же принц Гаутама твердил: никто не видел, как Бог творит мир. А если он все-таки создал Вселенную, то вовсе не всесилен! Или преисполнен зла, ибо позволил человеку жить среди страданий.

— И потому наша задача в том, чтобы исправить мир, — говорил Шакья Муни, — помочь людям. Конкретика должна быть в нашей работе, парни, конкретика! А разговоры о том, как и за сколько дней или там пятилеток Бог обустраивал звездное пространство, создавая на Земле свободную экономическую зону — пустой треп, достойный разве что болтливых демократов-популистов.

И затем он произносил знаменитые слова, которые сейчас приготовил и не стал повторять Маудглаяна.

— Человек, в теле которого застряла стрела, — втолковывал Гаутама, — должен стараться извлечь ее, а не тратить время на размышления по поводу того, из какого материала она сделана и кем пущена.

…Судьба не позволила им начать долгий путь в Варанаси. Гаутама и его ученики не успели сделать и двух сотен шагов, как среди стройных пальмовых стволов мелькнуло ч е р н о-ж е л т о е, затем исчезло, снова мелькнуло, и перед остолбеневшими путниками возник вдруг огромный тигр.

Тигр не пытался п о к а наброситься на Маудглаяну, Шарипутру и Шакья Муни, но и доброжелательным его назвать было нельзя.

«Испытываю ли я страх перед этой большой кошкой? — стараясь оставаться бесстрастным и невозмутимым, спросил себя Гаутама, удовлетворенно отметив, что бывшие агностики ведут себя достаточно отважно. — Надо постараться ничем не спровоцировать животное на агрессивные действия… Страха у меня нет, но ведь я столько тренировался! Но избавился ли я от страха вообще? Постой, постой! Ведь именно в этом стержневой смысл моего учения… Именно так!»

Перед мысленным взором Просветленного раскинулся во времени и пространстве теоретический расклад понятийного образа с т р а х а, от писаний римского поэта Стация, который в поэме «Фиванда» утверждал что «богов первым на земле создал страх», до утверждений основателя новой философской школы, преподавателя в Уральском университете Екатеринбурга Анатолия Гагарина, опубликовавшего недавно научную работу «Феноменология страха».

Тигр, меж тем, угрожающе зарычал, недвусмысленно оскалив желтые, внушительного размера клыки.

Шарипутра и Маудглаяна придвинулись к Учителю, и Гаутама остро почувствовал, как стремительно убывает их мужество.

— Я не боюсь тебя, — медленно произнес Шакья Муни, обращаясь к тигру, изо всех сил пытаясь произносить слова твердо, не дать голосу задрожать. — Да, не боюсь… Иди собственной дорогой, а нам не засти нашу. Она ведет в Варанаси, она ведет к храму…

Тигр перестал рычать, склонил голову, будто прислушиваясь к голосу Гаутамы.

«Страх выступает одной из основных экзистенциальных категорий власти со свободой, страданием и виной… Так считает молодой философ Анатолий Гагарин, — подумал Шакья Муни. — И хотя его к а р м а отстоит от нашего времени на двадцать пять веков, этот парень неплохо разобрался в существе проблемы страха. Впрочем, я сам вижу теперь в страхе суть собственного учения. Именно страх создал меня как Будду — Просветленного!»

— Ты уходи, — вслух проговорил он, — или дай нам уйти самим…

Осторожно поднял Гаутама ногу и ступил ею назад.

Тигр с любопытством смотрел на троицу первых на планете Земля буддистов.

«Известный русский буддолог Резенберг потом напишет обо мне, что главным центром собственного учения я сделал человека, его личность и самопознание, — мысленно усмехнулся бывший принц Сиддхартха. — Наверное, такое случится, ежели нас не съест сейчас эта кошка…»

Гаутама успел еще подумать о том, что с т р а х поселяется в душах, которыми завладело чувство з а в и с и м о с т и собственных личностей от природных сил, государственных институтов, социальных бурь и материальных благ.

Р а з о р в а н н о с т ь бытия — вот основа для страха!

Он отступил уже на два шага, ученики неуверенно следовали за Шакья Муни, копируя его движения. Когда число шагов достигло пяти, тигр вдруг равнодушно зевнул, прилег наземь и неуклюже стал ползти назад.

Это выглядело так смешно, что принц Гаутама едва не рассмеялся.

Над ползущим тигром в воздухе возник небольшой смерч. Он накрыл животное, полосатая кошка исчезла, и вместо Царя джунглей появилась банальнейшая пегая свинья.

Свинья не задержалась перед глазами Гаутамы и его учеников. Свинья растворилась, и продолжающий крутиться в воздухе смерч выбросил из неизвестного измерения зеленого крокодила.

Вид у крокодила был агрессивный. Рептилия разинула метровую пасть и сунулась было к оторопевшим буддистам, но смерч закрутил и эту опасную зверюгу, сменив ее на ухмыляющуюся обезьяну, о которой впоследствии Маудглаяна и Шарипутра говорили, что им являлся бог Хануман.

Для бога обезьяна была чересчур суетливой и вела себя развязно, если не сказать х у л и г а н с к и. Мало того, что она корчила непотребные рожи, неприличных жестов, которыми обезьяна приветствовала Шакья Муни, Маудглаяну и Шарипутру, было в ее арсенале выше меры.

Обезьяну сменила здоровенная кобра, и Гаутама понял, что Брахма показывает ему чьи-то к а р м ы — последовательные превращения существа, которое, видимо, будет иметь или имело и человеческое обличье.

«А может быть, сие и есть моя к а р м а? — успел подумать Шакья Муни, и вздрогнул от истового рычанья поджарого, со стройными ногами серебристо-белого жеребца. — Таким существом мне бы тоже хотелось стать…»

Жеребец нетерпеливо топнул раз и другой копытом, будто призывая неведомого седока, и уступил место, исчезнув в неугомонном смерче, странному человеку, облаченному в пятнистое одеяние, напомнившее Гаутаме причудливые узоры на теле юрких ящериц.

На человеке — носителе новой кармы — красовалась черная шапочка с неведомой для Просветленного эмблемой, ноги в высоких шнурованных ботинках, нижнюю часть лица обрамляла рыжая борода.

«Русский морской пехотинец? — удивился Гаутама. — К чему бы это…»

— Тебя прислал Брахма? — спросил он м о р п е х а, — Он позволяет нам идти дорогой, которая ведет к храму? Нас ждут в Варанаси…

— Нет, Просветленный, — ответил бородатый морской пехотинец. — Варанаси придется оставить на потом, принц Сиддхартха. Тебя приглашает к себе Вечный Жид. Дорога к храму пролегла через Россию…

III

Полагаясь на невидимый покров, которым обеспечил его Агасфер, Станислав Гагарин, тем не менее, знал о том, что физическая сущность его не исчезла. Инфракрасные датчики либо другие контрольные приборы, работающие на рентгеновском ли, радиолокационном ли принципе, обязательно засекут его самого, а также оружие, если таковое он прихватит с собой, направляясь пусть и в ипостаси Человека-Невидимки в интересное, но и опасное приключение.

Никто Станислава Гагарина в рискованное предприятие сие не втравливал — напросился.

Когда они вшестером — Агасфер, Христос и Магомет, примкнувшие недавно товарищ Сталин с Конфуцием и сопровождавший их сочинитель — собрались в Центральном доме литераторов и расположились в нижнем вестибюле, там проходил очередной вернисаж столь модного ныне авангарда, Вечный Жид сказал:

— Ну вот, теперь мы почти все вместе, товарищи…

— Почти? — переспросил Иосиф Виссарионович. — Ожидается подкрепление?

— Как вам сказать?! — задержался с ответом Фарст Кибел. — Конечно, мы справимся с возникшими трудностями и сами. Но пополним наши ряды для символического решения еще одной, духовной задачи, ее мы возлагаем на Станислава Семеновича, нашего хозяина. Готовы, партайгеноссе сочинитель?

— Всегда готов, — серьезно ответил писатель и поднял правую руку в пионерском салюте.

Товарищи его заулыбались.

— Я мыслю в боевой группе шестерых Основателей, — продолжал Агасфер. — Товарищ Сталин — седьмой. Иосиф Виссарионович — политический, а значит, и основной руководитель группы.

«Ему это пойдет, — весело подумал Станислав Гагарин. — И опыт есть. Боевой тоже… Какие операции проводил в младые годы! Исполнял Камо, а режиссером оставался Коба… Впрочем, товарищ Сталин одновременно и Основатель тоже. Великую религию создал с собственным культом в базисе!»

— Ладно вам, — услыхал он мысленно возражение вождя. — Какая религия, понимаешь, что в ней великого если советскую Державу п р о с р а л и  и  п р о ч м о к а л и  в два счета!

— Давайте не злоупотреблять телепатией, — мягко укорил их Вечный Жид. — Собравшиеся успешно владеют сим качеством, но пусть окружающие нас в ЦДЛ люди видят, что мы разговариваем… Что вы скажете о положении в России, друзья?

— Хреновое, понимаешь, положение, — проворчал товарищ Сталин. — Напрасно я переключился на созвездие Гончих Псов. Здешняя стая шакалов беспредельно, понимаешь, распоясалась. И  л о м е х у з ы подменили-таки союзного Президента монстром. Не усмотрел, прозевал подобное, понимаешь, безобразие товарищ Сталин!

— Вашей вины здесь нет, — успокоил вождя Агасфер.

— За все, что происходит в России, в с е г д а отвечаю я, — отрезал Иосиф Виссарионович.

Наступила неловкая пауза.

— Стрелять пора! — воскликнул, блеснув желтыми глазами, Основатель р е л и г и и  м е ч а Магомет.

— Я разрушителей Державы имею в виду, — несколько смутившись под укоряющим взглядом Агасфера, пояснил он.

Товарищ Сталин тяжко вздохнул, хотел сказать нечто, но сдержался.

— Как озлобились, ожесточились люди! — сокрушенно проговорил Станислав Гагарин. — Я редко езжу сейчас в электричках и на автобусах, чаще хожу пешком или жгу дорогой бензин на автомобиле, и все-таки, соприкасаясь с кем-либо на улице, шкурой ощущаю исходящее ото всех недоброжелательство.

— Народ добр, когда у него ничего нет, — заметил Конфуций. — Чем меньше у людей желаний, тем ближе они к совершенству. Потому разговоры о тотальном обнищании населения России п о к а не соответствуют действительности, увы…

— Согласен с Кун-фу, — снова включился в разговор Магомет. — Умеренность и еще раз умеренность — вот к чему должны призывать из я щ и к а яковлевы и поповы!

— Яковлева уже нет, — напомнил Кун-фу.

— Новый экс-цековский хрен не лучше старой масонской редьки. А скоро ваш популист-народник еще один сюрприз по этой части поднесет, — усмехнулся Иисус Христос. — Откровенно признаться дивлюсь я на вас, россияне! Откуда навылупляли вы такое множество бездуховных монстров с кучками «зелененьких» вместо души и мозгов?

— Самое обидное в том, товарищ Христос, — заметил) Отец народов, — что высшие служители культа не противятся гонениям на православный русский народ, не защищают в должной мере его тело и душу.

— Так, — согласился Иисус. — Среди иерархов православной церкви слишком много чуждых моему учению людей, чистых выкрестов, половинок и четвертинок. Русский народ для них лишь средство. Да и явных, открытых предателей хватает, не только в церковных, но и в светских институтах власти. Поистине — наступило Иудино Время!

— Достаточно, — сказал Вечный Жид. — Ситуацию уяснили, теперь за дело! Небольшая информация по операции, которую заговорщики обозначили одиозным словом «Most», и общее руководство группой переходит к товарищу Сталину.

«Какая же роль отводится мне?» — подумал Станислав Гагарин.

— Мы будем считать вас комиссаром, — просто сказал Вечный Жид. — Вроде как Фурманов при легендарном Чапае. Годится?

Писатель вспомнил его слова, когда беспрепятственно прошел через парадный подъезд Фонда, охраняемый двумя молодчиками в униформе, сшитой из черного сукна, с желтым вензелем на груди, вензелем, составленным из так хорошо знакомых Станиславу Гагарину букв, инициалов человека, с которым еще полтора года назад встречались вместе с товарищем Сталиным при невероятных обстоятельствах.

____________________

Соотечественник! Хочешь узнать подробности??? Немедленно закажи фантастический роман-детектив Станислава Гагарина «Вторжение» по адресу: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товарищество Станислава Гагарина.

Тебе срочно вышлют сей сногсшибательный, потрясающий воображение, остроприключенческий и попросту о б а л д е н н ы й роман наложенным платежом за скромную по нынешним временам плату.

Поторопись — тираж ограничен! Внуки не простят тебя, если оставишь их без столь занимательного супер-чтения…

____________________

«Хо-хо, — ухмыльнулся сочинитель, заключая вышеприведенный текст в рамку. — Ай да Гагарин, ай да сукин сын! Надо же придумать подобный пропагандистский трюк…»

Он хотел еще что-нибудь добавить к написанному, но пора было ехать в типографию города Электросталь, шел восьмой час утра 17 декабря 1992 года, и Станислав Гагарин сожалеючи отложил в сторону шариковую ручку.

…На первом этаже, который служил прикрытием тайной резидентуры, никакой особой аппаратуры электронного характера Станислав Гагарин не обнаружил.

Беспрепятственно — невидимка! — прошел он мимо дюжих черно-суконных молодцов, те даже и не ч у х н у л и с ь, пропустили письме́нника в предбанник хитроумной, затеянной как прикрытие более чем шпионской ф о н д я р ы.

«Хорошо устроился лысый и меченый п и д о р, — вздохнул сочинитель, обходя роскошные представительные помещения первого этажа. — Выделил бы хоть комнатуху-другую под контору Товариществу моему…»

Разумеется, это он так, по инерции, от фонаря думал. Никаких милостей от номинального хозяина фонда Станислав Гагарин никогда бы не принял. Слава Богу, четверть века писал он романы о разведке и контрразведке, знал тысячи способов вербовки, да и просто по-человечески ему было до омерзения противно иметь дело с изменником Отечества, хотя в семьдесят пятом году Станислав Гагарин довольно мило встречался с ним в Ставрополе, где готовил материал для «Сельской жизни».

Совместные похождения в альтернативном мире товарища Сталина — особая статья.

Теперь он понимал, что роль первого этажа — отводить клиентам глаза. Вроде как в Кенигсберге до сорок пятого года резиденцию абвера прикрывала контора по искусственному осеменению животных, там перед входом даже скульптурный племенной бык красовался. Когда-то писатель сообщил об этом в шпионском романе «Три лица Януса».

На второй этаж вела парадная лестница, тоже охраняемая ч е р н я к а м и в вензелях, но поднималось туда официальное начальство: сам главарь Фонда, его зам-академик, советники из эпохи перестройки, словом, племенные и среднепородистые осеменители русского народа идеями и н о г о мышления и так называемых общечеловеческих ложных ценностей, прислужники Нового Мирового Порядка, Pax Americana, одним словом.

«Здесь тоже мимо я б л о ч к а, — подумал Станислав Гагарин. — Формальная ходка, лаз для вышедших в тираж л о м е х у з о в четвертого сорта. Жалкие ш е с т е р к и! Вряд ли хозяева доверяют им серьезные дела сейчас, скорее держат как идеологический мусор, который всегда можно поджечь и напустить туману, вонючего дыма и копоти. Шантрапа и скунсы! Надо искать…»

Невидимый окружающими сочинитель толкался среди американированных клерков первого этажа, ловко лавировал мимо стаек причепуренных с е к р и т у т о к, явно служивших в неурочное время персональными фото-моделями для верхних фондовых боссов, едва удерживался от озорного, мальчишеского желания — хорошо быть невидимкой! — легонько — садистом писатель никогда не был — ущипнуть ту или иную т е л о ч к у за упругую попку.

В глубине души он поругивал себя за столь легкомысленное желание и в действительности не ущипнул ни одну из сновавших мимо к у р о ч е к, но объективности ради напишем откровенно — хотелось…

«Главная начинка здания находится наверху, — размышлял Станислав Гагарин. — Моя задача — найти секретный лифт. Может быть, это обыкновенная лестница, хотя вряд ли л о м е х у з ы откажутся от элементарных удобств».

Ни лестницы подходящей, ни потайного лифта обнаружить писателю-невидимке не удалось. В задумчивости остановился он посередине некоего роскошного холла, вовсе забыв, что невидим для окружающих. И конечно же налетела на Станислава Гагарина некая кандидатка на роль служебной п у т а н ы, а может быть, таковой и являющаяся, как знать…

На полголовы длиннее сочинителя, обладательница крепкого породистого тела, высокой груди — пятый размер, прикинул председатель — и длинных, будто из горла́ растущих ног, но с тронутым налетом стервозности лицом, т е л к а едва не сбила его с ног, а сама завалилась бы на Узорно-паркетный пол, если бы наш герой не подхватил ее за руку.

Материть ее писатель не стал, вовремя спохватился, вспомнив о прозрачной ипостаси. Чокнется, пожалуй, сексуальная модель, услышав голос из н и ч е г о.

Но удержаться не сумел. Звонко шлепнул ладонью по заднице — любимое Станислава Гагарина действо, и  с е к р и т у т к а заскакала по коридору, оглядываясь и кося сумасшедшим кобыльим глазом в то место, где, как она полагала, невероятным образом приложилась аппетитным задиком о паркет.

Как ни странно, только именно: сей инцидент помог сочинителю разобраться с секретным лифтом, ведущим в потаенные закрома фонда.

Возбужденный несколько случившимся, Станислав Гагарин внимательно огляделся и обнаружил в просторном холле цветочную горку-пирамиду, за которой приютился кривой диванчик, на нем к а й ф о в о мыслилось умоститься и в спокойной, понимаешь, обстановке обсудить с самим собою сложившуюся ситуацию.

Председатель Товарищества так и сделал. Более того, утратив бдительность вовсе, он достал из невидимого, разумеется, кармана сигареты и, чиркнув зажигалкой, закурил, хорошо понимая, как дико смотрятся для наблюдателя висящая в воздухе сигарета и выходящий из неизвестного источника дым.

Но полагаясь на маскирующие его шалость цветы, сочинитель пренебрег сим обстоятельством.

И напрасно. В холле возник относительно молодой чиновник, по внешности — преуспевающая ш е с т е р к а, готовая стать б у г р о м среднего калибра, или около того.

Мелькнул на лацкане пиджака красненький эмалевый отблеск.

«Ого! — подумал сочинитель. — Народный, понимаешь, депутат… Интересно девки пляшут! И что потом, и что потом…»

А потом было вот что. Омандаченный слуга народа зыркнул по сторонам, на дым за цветочной горкой ноль внимания, конечно, затем подскочил к выключателю верхнего света, разместившемуся рядом со встроенным в стенку зеркалом, двинул выключатель по его оси на сто восемьдесят градусов, и зеркало повернулось, превращаясь в метровой ширины дверь, в нее и прошмыгнул проворно начинающий б у г о р или зрелая политическая ш е с т е р к а.

Зеркало как ни в чем не бывало возвратилось на прежнее место.

«А ларчик просто открывался», — процитировал сочинитель байку Ивана Андреевича и сунул недокуренную — сразу неприятно загорчило во рту и защипало язык! — штатовскую «пэл-мэлину» в горшок с мексиканским кактусом.

Выждав немного, Станислав Гагарин повторил операцию с выключателем и, едва приоткрылся вход в Зазеркалье, ловким движением проскользнул, невидимый, в довольно просторную комнату без мебели, но с двумя дверями, не считая той, через которую прошли и депутат давеча, и письме́нник ныне.

Как и в первом случае, зеркальная дверь возвратилась в исходное состояние, и Станислав Гагарин оказался в запертом по сути помещении.

«Не бзди, родной, ведь завтра выходной», — флотским еще присловием ободрил себя бывший штурман дальнего плаванья и принялся осматриваться.

За одной из дверей обнаружил он каморку без окон, заставленную аппаратурой неизвестного ему назначения. За второй прятался небольшой, с одностворчатой дверью лифт, безо всяких следов кнопок для вызова или чего-нибудь подобного в этом роде. Как пользоваться лифтом было непонятно, пока Станислав Гагарин не обнаружил справа специальную прорезь.

— Усек, — пробормотал сочинитель, ощупывая пальцами замочную по сути скважину. — Сюда суют личный жетон-перфокарту и — пожалуйте бриться! Карета, то бишь, лифт к вашим услугам. Но мне-то нечего сюда сунуть! Сунуть-то нечто я, конечно, могу, но это будет, увы, типичное не то».

Он прикрыл дверь недоступного ему лифта и отошел в угол, прикидывая, что выход обязательно найдет. Надо остыть, подумать, понадеяться на случай или на закономерность, по которой выходило, что в Зазеркалье появится еще один к о з е л.

Новый тип возник у лифта минут через пятнадцать. Был он примерно такого же обличья, как и давешний слуга народа, и Станислав Гагарин узнал его, поскольку часто видел на экране п о п ц е в и д е н и я комментирующим Русскую политическую б ы т о в и н у  с антирусских позиций.

«На ловца и зверь бежит, — плотоядно ухмыляясь, подумал сочинитель. — Через экран достать невозможно, так я тебя здесь…

И едва п о п-к о з е л достал из бумажника металлическую пластинку с комбинацией дырочек в ней, составляющих своеобразный код-пароль, и приготовился засунуть в щель, Станислав Гагарин резко вывернул комментатора от лифта и рубанул правой ладонью по сонной артерии.

Этот прием не был смертельным, но лишь отключал сознание объекта, изымал его из реального бытия на некоторое время.

К о з е л свалился, будто подкошенный, и сочинитель, подхватив и спрятав в карман перфокарту, затащил комментатора в чуланчик с приборами. Писатель не пожалел бы для него и приема ш л а г б а у м, но ш л а г б а у м был пропуском на тот свет, а Станислав Гагарин не считал себя вправе единолично судить и приговаривать к смерти сукиного сына. Хотя его лживая и подстрекательская болтовня с экрана уже унесла десятки и сотни жизней в Карабахе и Южной Осетии, в Приднестровье и Таджикистане.

«Хоть ты и наглая вошь-кровопивец, а соцзаконность распространяется и на тебя, негодяя», — мысленно проговорил сочинитель, доставая из кармана к о з л а его собственный платок.

Платок он полил жидкостью из флакона и положил на лицо лежавшего навзничь п е р ф о к а р т о ч н о г о проходимца.

— Так надежнее, — заключил председатель. — Найдут нескоро, очнется тоже не сразу… Словом, как в кино: поскользнулся, упал, очнулся — гипс!

Дырчатая пластина сработала как нельзя лучше. Лифт загудел, гостеприимно спустился, Станислав Гагарин открыл дверь, затем захлопнул за собой, и кабина, дернувшись, повезла сочинителя наверх.

Там его ждали два черно-суконных парня. Разумеется, не его лично, а того, кто лежал сейчас в каморке с платком на сытой и усатой морде. Но лифт пришел пустым. Станислав Гагарин ловко, не задев охранников, покинул кабину, и с улыбкой смотрел на глупые рожи мордоворотов, едва ли не обнюхивающих подъемное устройство.

— Заибанская перестройка, — проворчал, наконец, старший наряда. — Спецтехника — и та не фурычит. Лифт сам по себе поднимается, препадлина.

— Доложим в рапорте? — предположил с у к о н е ц помоложе.

— А на фуя? — вопросом на вопрос ответил старшо́й. — Нам же и  в с п и д я т за потерю з ы р к о с т и  и шпиономанские размышления… И вообще ты, Сидоров…

Дожидаться продолжения разговора Станислав Гагарин не стал. Он вошел в большую комнату, скорее — весьма уютный конференц-зал, предназначенный для приватных, полуинтимных заседаний. Посередине размещался круглый стол, его обнимали со всех сторон шесть кресел. Седьмое, видимо, предназначалось для председательствующего, оно было повыше других, и спинка опять же подлиннее.

За столом сидели трое, председательское место пустовало. Станислав Гагарин всмотрелся в лица этих троих и в одном из них узнал бывшего члена Политбюро.

IV

К ночи в пустыне похолодало, и тепло, идущее от костра, было ласковым и непостижимо умиленным, искренне нежным.

Большие и яркие южные звезды, разогнанные пламенем костра, попряталась до поры, но присутствие их осознавалось. Они будто звери из таинственного бора наблюдали за путниками, ставшими ночлегом на лесной опушке.

Песок, на котором сидели эти двое, стал уже прохладным, завтра к полудню в нем можно будет варить яйца. И никакого леса вокруг, песок да песок, разве что редкие пятнышки зеленых оазисов, возникших вокруг спасительных колодцев, дающих продление жизни и людям, и овцам, и растениям, и неутомимым покорителям песчаных просторов, философски спокойным и невозмутимым кораблям пустыни — верблюдам.

Ярко горел костер.

Блики его пламени трепетали, перемещаясь на лицах Вечного Жида и Станислава Гагарина, метнувшихся сюда через пространство и время, отражались в глазах, завороженно восхищенных огненным танцем таинственной саламандры.

— Как любите вы, земляне, открытое пламя, — нарушил молчание Агасфер. — Не раз и не два сиживал у костра, за две тысячи лет бывало таких мгновений бесчетно, и всегда наблюдал, как приходит к глядящему в огонь человеку особое чувство.

— Древнее чувство, — заметил сочинитель. — Оно возникло в сознании человека в доисторические времена, когда пращуры досыта насмотрелись на небесные молнии, лесные и степные пожары, еще до того, как сумели приручить огонь.

Впрочем, до конца огонь так и не приручили… И в сердцевине о с о б о г о чувства, о котором вы изволили заметить, дорогой товарищ Агасфер, лежит атавистический страх перед могуществом и беспощадностью огненной стихии.

— Все-то вы знаете, Станислав Семенович, — с легкой язвительной усмешкой заметил Фарст Кибел. — Материалист вы наш неисправимый…

Писатель хотел было обидеться на Вечного Жида, на хрена ему эти подначки, хотя бы и от Зодчего Мира, небожителя, стало быть, олимпийца, да передумал. В конце концов, если носитель Вселенского Разума сыронизировал по поводу твоего якобы всезнайства, то обидного в этом вовсе нет. Вспомни о сократовской ма́ксиме «Я знаю, что я ничего не знаю» и успокойся, Папа Стив…

Вслух он сказал:

— Материалистом меня воспитали, материалистом я и помру… Но я не вульгарный, не примитивный, я — диалектический материалист. В этом суть, в диалектике. Я допускаю, более того, безоговорочно признаю огромную роль и д е а л ь н о г о, духовного, но в человеческих отношениях. В то же время полагаю: то, что вчера казалось нам и д е а л ь н ы м, вернее, идеалистическим, тот же в и р т у а л ь н ы й фактор, при дальнейшем развитии нашего знания, при более пристальном, скрупулезном рассмотрении обнаруживает материалистическую сущность.

И вы никуда не денетесь, партайгеноссе Агасфер, от того, что вот эта пляшущая саламандра невозможна без кислородной среды. Оксиген ей потребен, оксиген! Без кислорода никакой огонь в принципе не состоится…

— Хорошо, хорошо! — поднял руку Вечный Жид, останавливая собеседника. — Как материалист, вы безупречны… Но ради Бога не говорите так при моем друге, которого я пригласил на встречу у костра. Сейчас он будет здесь. И тоже почитает огонь. Борец со здешними л о м е х у з а м и в чистом, так сказать, виде. Кажется, я слышу его…

Слабое шуршание песка достигло и слуха писателя.

В очерченное пламенем костра с в е т л о е пространство вступил молодой человек, облаченный в свободно облегающие его одежды белого цвета. Поверху шла широкая сорочка с открытым воротом, полузакрытая своеобразным кафтаном или сюртуком, трижды подпоясанным ремнем со шнурками. На эти шнурки сочинитель сразу обратил внимание, хотя лишь впоследствии узнал: они символизируют этическую триаду, ради которой жил незнакомец, вышедший из ночи к свету костра, ради них шли за ним на лишения и смерть его ученики.

Добрые мысли.

Добрые слова.

Добрые дела.

Выписав сейчас символы нравственного триединства в многозначительный столбик, хотя собирался перечислить в рядовой строчке, Станислав Гагарин вспомнил работу Владимира Ильича Ленина «Три источника и три составные части марксизма», подумал о том, как приятно удивлен был он, заметив в понедельник 21 декабря 1992 года портреты вождя Октябрьской революции в кабинетах главных редакторов, от Евгения Сергеевича Аверина в «Книжном обозрении» до Александра Михайловича Андрианова в газете войск противовоздушной обороны «На боевом посту».

В этот понедельник, поздравив товарища Сталина с днем рождения, он просил сообщить о сем факте Ильичу в Иной Мир, пусть Старику будет приятно.

— Сомневаюсь, понимаешь, — возразил Иосиф Виссарионович. — Старик терпеть не мог внешних почестей. У него хватало ума на неприятие суеты, понимаешь, сует и всяческой суеты.

— Дело не в культе Ленина, — не согласился случившийся рядом Иисус Христос. — Наш друг Станислав Гагарин намерен подчеркнуть приверженность этих людей к прежним принципам, их постоянство в убеждениях.

Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит. Вдвойне же и втройне ценен тот, кто не искусился, устоял перед соблазном.

— Я так и сказал им, — ответил Станислав Гагарин. — Теперь же передам и вашу оценку их позиции. Иисус Христос, мол, высоко вас ценит.

Сын Человеческий мягко улыбнулся.

— Если ссылка на меня укрепит их силы, валяйте, Папа Стив.

«До чего же он приятный в общении товарищ! — подумал сейчас писатель, вспомнив молодого Назорея, но переключая внимание на высокого и стройного незнакомца, который вышел из тьмы к свету, проговорил «Мир и покой вам, люди», аккуратно поддернул легкие шальвары, заправленные в башмаки из красного сафьяна, и присел у костра, с благородной грацией скрестив длинные ноги.

Незнакомец был красив по всем параметрам, в том числе и тем, каковые имели цену для сочинителя. Орлиный, аккуратных размеров нос, большие черные глаза, изящно очерченный подбородок, изогнутые дугою брови и пышные, слегка волнистые, у х о ж е н н ы е усы.

Вообще, черты лица того, кого судьба послала к ночному костру, были скорее европейскими, хотя в целом свидетельствовали о том, что родина незнакомца лежит неподалеку.

Обменявшись приветствиями, все трое молчали. Нарушил затянувшуюся паузу Вечный Жид.

— Как идут дела на вашем участке фронта? — спросил Агасфер.

— С переменным успехом, — отозвался незнакомец. — Наступает Ормузд — убегают прочь, поджав хвосты, Ариман и его подлые дэвы. Потом ищут лазейку, чтобы вернуться и вновь творить зло. Ныне главное беспокойство от Аэшма-дэва, он заведует насилием и гневом, противостоит доброму гению Сраоша. Демон Аэшма прототип вашего библейского Асмодея. Слышал я, что Асмодей в том времени, откуда вы прибыли, особенно разнуздался.

Последние фразы адресовались писателю, и тот, не зная что ответить, вопросительно посмотрел на Агасфера. Вечный Жид не удосужился их познакомить, хотя Станислав Гагарин и догадывался, с кем свела его судьба на этой неведомой ему земле — то ли в древней Мидии, то ли в некоем Адербейджане.

— Извините, — сказал Фарст Кибел. — И на такую старуху, как я, бывает э т и к е т н а я проруха. Я вас еще не представил друг другу. Русский писатель Станислав Гагарин. Мыслитель и философ Древнего Ирана — Заратустра.

— Давно мечтал встретиться с вами, — приветливо сказал писатель.

— Рад тому, что вы — русский, — сказала Заратустра. — Знаю, что ваши современники не располагают достаточной информацией о моей личности, а древние авторы, особенно греки, вообще написали обо мне бог знает что. Вплоть до того, что жил я за пять тыщ лет до Троянской войны. Да, родился я в Бактрии, за тысячу лет до Рождения Христова, если судить по принятому у вас летоисчислению, проповедовать начал в мидийском городе Рай, затем, подобно Магомету, перебрался в атропаненский Шиз. Но отец мой — выходец из Северного Причерноморья.

— Уж не скиф ли ваш отец случайно? — осведомился Станислав Гагарин.

— У нас общие предки — венеды, — ответил философ. — Поэтому позвольте считать меня родичем вашим.

— Почту за честь, — склонил голову сочинитель. — Мне по душе и ваше учение тоже. Простота и естественность его подкупают. Сущий мир распадается на два царства. С одной стороны — свет и добро. С другой — мрак и зло. Первую олицетворяет Агура-Мазд, он пребывает в мире вечного света…

— Мы зовем его также Ормуздом, — заметил Заратустра. — Именно Ормузд призвал меня на высокую гору, где открыл Слово Божье.

«Это был мой коллега, один из Зодчих Мира», — протелепатировал сочинителю Вечный Жид.

Станислав Гагарин, впрочем, давно уже догадался, что Учителей и Пророков посещали в разные времена Зодчие Мира — вечные защитники Вселенского Добра, духовные наставники тех, кого они посвящали на борьбу с кознями Конструкторов Зла.

— А в противоположном царстве, — продолжал говорить он, — правит дух зла Ангро-Майньюс…

— Он создал ледяную зиму, иссушающую жару, уничтожающий посевы град, отвратительных змей и скорпионов, забрался под землю и открыл там собственный ГУЛАГ, — подхватил Заратустра. — Этот проклятый Ариман — виновник всего злого и отец лжи.

Но хватит о нем. Священную зароастрийскую книгу Авесту вы прочтете еще не раз, и Зенд-Авесту, и пехлевийские глоссы к ней.

— Пожалейте русского письменника, — усмехнулся Вечный Жид. — Вы знаете, Заратустра, сколько научного материала перелопатил Папа Стив, готовясь к встрече с основателями религий?

— Представляю, — сочувственно проговорил Заратустра. — Тем интереснее мне будет общаться с товарищем из Двадцатого века… И позвольте мне… Для вас, Станислав Гагарин!

После произнесенных слов никаких действий Заратустра не производил. Никаких пассов, заклинаний, сыпанья порошков в огонь или пошлого дерганья волос из усов или головы.

Не сводивший с создателя зороастризма глаз сочинитель ничего подобного не заметил.

Улыбка тронула полные, чувственные губы Заратустры, и костер превратился вдруг в большой розовый куст, осыпанный махровыми цветами красного цвета.

По логике развития событий их всех должна была накрыть темнота, ведь исчез костер, а с ним и свет пламени, оттесняющий мрак.

Вместо костра был розовый куст, а свет не исчезал, он даже расширялся и расширялся.

Вдруг донесся чудовищный грохот, затем леденящий душу вопль, который сменился оглушающим рычанием.

Путники стремительно и ловко поднялись, Агасфер был невозмутим, а сочинитель, скрывая тревогу, посмотрел на Заратустру.

— Ариман ведет дэвов в атаку, — спокойно ответил создатель Зенд-Авесты. — Нам поможет добрый гений Сраоша, защитник от злых духов в ночное время. Помогут и  я з а т ы — боги древней религии иранцев, я включил их в собственную систему религиозных представлений.

Словом, нет причин для беспокойства. Ангро-Маньюсу не по душе ваше присутствие. Я предполагал сие и принял меры. Вы не вмешивайтесь…

Заратустра воздел руки, и вокруг разлился ровный и мягкий свет. Звезды исчезли, не было ни Солнца, ни Луны, лишь выгнулось над ними голубое-голубое небо.

Зазеленел оазис, на краю которого расположили они костер. Громоздились неподалеку высоченные горы.

С другой стороны уходила к желтому окоему таинственная пустыня.

Пустыня вдруг вздыбилась коричневым валом. Вал превратился в крутящиеся смерчи. Разом выросшие в сотни и более метров смерчи клубились и оглушающе выли на разные голоса, неукротимо приближались к бывшему костру, ставшему кустом из роз, и трем путникам, один из которых был Богом, второй — пророком, а третий — простым смертным, заброшенным в иное время и иное пространство.

Смерчи, размерами побольше, чем любое высотное здание в Москве, неуклонно приближались, и Станислав Гагарин уже различал среди бешено крутящегося желто-коричневого песка искаженные злобой и ярой ненавистью лица тех, кто так часто таращился в последнее время из я щ и к а.

«Вот бы видели их избиратели сейчас», — подумал Станислав Гагарин, искренне сожалея о том, что не дано соотечественникам видеть события его, писателя, глазами.

Заратустра, тем временем, горделиво выпрямился, грациозно подтянулся, построжал лицом.

— Приступим, — будничным тоном произнес он.

Заратустра повернулся к горным вершинам, простер в их направлении руку, затем резко повернулся и показал рукою на рвущихся к костру-розам дэвов.

С горной вершины сорвался гигантский камень, стремглав пролетел по воздуху и ударил в основание одного из смерчей.

Смерч задрожал, искривился, осыпался и бесследно исчез.

Второе движение Заратустры — уничтожен еще один дэв, крайний с левого фланга.

Третий, четвертый… Пророк Ормузда уничтожал демонов Аримана, размеренно и привычно швыряя в них огромные скалы, которые усилием одной лишь воли отрывал от горного кряжа и ударял ими по основаниям дьявольских, чудовищных в размерах смерчей.

Девять песчаных монстров, скрученных злым энергетическим полем Ангро-Маньюса, рвавшихся к Заратустре и его товарищам, были побиты камнями и рассыпались в пустыне безобидным желто-коричневым песком.

— Ловко вы их, — приходя в себя и стараясь контролировать голос, с трудом выговорил Станислав Гагарин. — Одним махом девятерых побивахом… Это как? Глобальный телекинез?

— Неисправимый вы материалист, — сокрушенно пожал плечами Вечный Жид. — Ему, понимаешь, чудо показали, радоваться надо, собственными глазами, понимаешь, видел… Так нет! Он обязательно доискивается до причинных связей. Детерминизм ему, видите ли, подавай.

Заратустра загадочно улыбался.

Затем наклонился и, не опасаясь шипов, сорвал розу, протянул Станиславу Гагарину:

— Передайте любимой женщине… Сегодня победило д о б р о. Но бывает и наоборот. Тогда за каждый успех злого творения надо наносить Ариману новые и новые удары, уменьшая число его злобных и вредных тварей. Отомстить тем, кто творит зло — вот что!

— Я отомщу, — пообещал председатель.

V

Станислав Гагарин обошел круглый стол и, вспомнив о собственной невидимости, постоял некоторое время перед бывшим членом Политбюро, в упор рассматривая его одутловатое с в и н с к о е рыло, с кустистыми бровями, дряблыми, по-бульдожьи обвисшими складками кожи щек, мутными, невыразительными глазами, лысиной, испещренной морщинами, лопаточным утиным носом и жалкими кустиками волос над большими, как лопасти колесного парохода ушами.

«До чего же гнусная и тупая рожа! — мысленно сплюнул сочинитель. — В какой барак подземного ГУЛАГа, имени Аримана поместил бы его мой друг Заратустра?»

Он перевел внимание на других собеседников. В одном узнал народного депутата, который невольно показал ему ход в Зазеркалье, а второй был Станиславу Гагарину незнаком, но вскоре сочинитель догадался: чисто говоривший по-русски, хотя и с некоторым, едва уловимым акцентом, был консультантом фонда, прибывшим в Россию из Соединенных Штатов.

«Известная схема, — подумал председатель. — Про американских советников в штате русскоязычного вице-премьера Чубайса мы уже читали. Только тогда на сообщение «Советской России» никто и ухом не повел. А в этом логове-фондяре самая что ни на есть для ломехузов м а л и н а. Они для себя эту х а з у  в Москве и создали».

Председательское место пустовало.

«А я что, лысый разве?» — мысленно воскликнул Станислав Гагарин и взгромоздился на з а в ы ш е н н о е кресло.

Разговор между темными личностями начался прежде, чем он появился, но прислушавшись, сочинитель понял, что речь идет о пакте Молотов-Риббентроп, по этой части бывший член Политбюро считался сверхнепревзойденным корифеем.

— Как я понял, — сказал омандаченный третий, — договор этот был заключен едва ли не по прямому указанию н а ш и х…

— Не совсем так, — снисходительно усмехнулся корифей. — Стороны и не подозревали, что к сговору их искусно подталкивают опытные кукловоды н а ш е й Организации. Теперь это уже история, но весьма поучительная, с коей нам, верным неофитам Организации, надлежит брать пример.

— Руководство высоко ценит достигнутые вами успехи, — вклинился мистер с акцентом. — Мне поручено сообщить о том, что имеет место дополнительное поощрение. Или же, если по-русски, премия…

— Рады стараться, — с живостью отозвался бывший член Политбюро.

Денежки — всякие: доллары и дойчмарки, фунты и пиастры, лиры и песеты — он любил всегда, не брезговал и отечественными д е р е в я н н ы м и, лишь бы числом побольше, и теперь был счастлив от того, что нет необходимости таиться ото всех, скрывать истинное, как у Шейлока или Кащея хобби.

— Как-нибудь я расскажу вам о миссии Варбурга к Гитлеру, — ловко вернул корифей разговор в прежнее русло. — Чтобы столкнуть фюрера с русским вождем н а ш и решили профинансировать Гитлера. Разумеется, последний не подозревал, каким был источник, не знал, тем более, о целях, каких достигали н а ш и долларовыми инъекциями в истощенное инфляцией и разрухой, кабальным Версальским миром тело Германии.

Варбург прикрылся фальшивым именем, скрыл расовую принадлежность, солгал по поводу тех, кто направил его к вождю партии и германского народа. Варбург заявил: Я представляю крупный капитал Соединенных Штатов и от имени Уолл-стрита готов обещать крупную материальную поддержку национал-социализма. Взамен — давление со стороны Германии на Францию, правительство которой проводит, дескать, политику, углубляющую кризис в экономике Америки.

— Какова была цель этой акции н а ш и х? — подал голос с л у г а народа.

— Главной целью н а ш и х была провокация войны, а в том, что Гитлер — это война, сомнений ни у кого не было.

— Ситуация повторяется, — сказал заокеанский гость-хозяин. — И если Гитлера надо было вооружить и подтолкнуть к войне, то нынешних ваших горе-вождей надо было разоружить и опять-таки подвигнуть на войну.

Но поскольку глобальная война между континентами чревата, мягко говоря, планетарными осложнениями, нужна, как это по-русски… Ах да, гидра! Многоголовая война, в разных зонах и территориях…

— Какая метафора! — восхитился омандаченный прислужник. — Одну голову, значит, отрубили, притушили конфликт, он в другом месте вспыхнул, новая голова выросла… У вас отличный слог, мистер…

— Не надо, — поднял руку американец. — Без мистеров, прошу вас! В России стены имеют хорошие уши. Зовите меня просто Миша. Я и в самом деле есть Майкл.

Станислав Гагарин вспомнил, как в Антверпене близ порта, на Фальконплейн, он видел вывеску на русском языке: «Заходите! Меня зовут Миша». Это был один из многочисленных магазинчиков-гнидников, которые наоткрывали в портовых городах Западной Европы российские эмигранты третьей волны.

Ехали в Тель-Авив, на историческую, так сказать, родину, понимаешь, а оказались в Антверпене и Роттердаме, Гамбурге или в каком-нибудь Марселе.

Тогда в Бельгии, в рождественские дни 1982 года, Станислав Гагарин познакомился с таким у д р а л ь ц е м из Кутаиси. Звали его Шалва Бениашвили, и держал он лавку с многозначительным названием «Рамтекс» на Фальконплейн. Но это уже другая история…

«Теперь столица-матушка заполонена р а м т е к с а м и по самые некуда», — с горечью подумал Станислав Гагарин и не символически, а натурально сплюнул на лысину бывшего члена Политбюро.

Тот вздрогнул, поднял глаза на зажженную люстру, вздохнул и, достав большой клетчатый платок, степенно обтер оплеванное место.

«Хватит хулиганить, — одернул себя писатель. — Видела б Вера Васильевна твои фокусы, глаза у нее совсем бы погрустнели…»

Он вспомнил, как третьего дня жена вошла в кабинет с «Книжным обозрением» в руках и показала сообщение о выходе романа мужа в издательстве «Патриот». Это был многострадальный приключенческий опус «У женщин слезы соленые», который к о з л ы из «Патриота» переименовали в «Ловушку для «Осьминога».

— Ты знаешь, Слава, почему у козы глаза всегда грустные? — спросила вдруг безо всякого перехода Вера.

Многознающий сочинитель этого как раз и не ведал.

— Потому что у нее муж козел! — ответила жена.

«Это, разумеется, про меня», — самокритично отметил Станислав Гагарин, вновь вникая в любопытный, касающийся судьбы Отечества разговор.

Сольную партию перехватил т о в а р и щ из-за океана.

— Первым и, если по крупному счету, е д и н с т в е н н ы м врагом н а ш и х является христианство, — говорил мистер по имени Миша. — Раскол между приверженцами малохольного Назорея мы пытались и пытаемся поддерживать с момента возникновения столь пагубного для н а ш и х интересов учения. Русский коммунизм в основе собственной религиозен, он круто замешан на христолюбивых принципах православия. Потому он и оказался, этот марксистский вариант, переваренным в русских желудках.

— Какашки оказались не теми, какие ожидались на выходе, — захихикал холуй с красным значком на лацкане.

— Верно, — благосклонно улыбнулся гость-хозяин. — Удачная метафора! У вас тоже ничего себе слог, сэр…

— Стараемся, Майкл.

— Миша! Зовите меня просто Миша. Так оно и обыкновеннее, привычнее для вас, и демократичнее. Так вот… Если бы Сталин, который вовсе не был ортодоксальным марксистом, сумел бы одолеть официальный атеизм и взял на вооружение православие, то н а ш и м пришел бы настоящий конец. Говорю это вам откровенно, у нас нет права недооценивать эту опасность.

— И если нынешние русские коммунисты, — заметил корифей, — которые рьяно оживились после решения Конституционного суда, поймут, в чем была главная ошибка Сталина, этого несомненно самого великого правителя России, то силы их удесятерятся.

Поэтому я лично вижу, более того, я уверен в необходимости постоянно расширять и углублять любые расколы, любые социальные противоречия, любые разногласия между партиями и общественными группами, крестьянами и рабочими, казаками и переселенцами, русскими и татарами, интеллигенцией и лавочниками, армией и гражданским людом, парламентскими фракциями, товаропроизводителями и банками, министрами и депутатами всех уровней, президентом и остальным населением Российской Федерации. Глобальные противоречия между всеми и личностью! Все против всех, один я — за себя!

— Хорошие лозунги, товарищ, — со значением произнес заокеанский Миша. — Только имя президента не поминайте промежду прочим. О нем — второй вопрос в повестке дня.

— Главный информатор в задержке, — взглянул на часы бывший член Политбюро. — Надо справиться…

Он протянул было руку к одному из телефонов, добрая полудюжина их громоздилась эдаким островком на необъятном столе, но мистер Миша взглядом остановил его.

— Не торопитесь, — мягким, только не допускающим возражений тоном, сказал он. — Связник в пути. Мы обсудим сейчас готовность средств массового воздействия на умы гипотетических россиян, и способность развернуть глобальную кампанию в поддержку правого террора. В каких одеждах мы представим эту бяку русскому народу?

«Правовой террор?!? — встрепенулся Станислав Гагарин. — Нечто новенькое… Ну-ка, ну-ка!»

— Облапошить так называемый народ в  э т о й стране — что два пальца… помочить, — самодовольно изрек идеологический корифей. — Мною лично и моими нукерами-мозговиками разработаны ж е л е з н ы е приемы, основанные на особенностях российской с и т у е в и н ы. После а к ц и и мы причисляем невинно убиенного, бывшего коммуниста… к лику святых. Агенты влияния и внушения, давно внедренные в руководство церкви, нам в этом помогут. Обнародуем планы и наметки, записи из дневника, рабочих тетрадей а к ц и о н и р о в а н н о й особы, которые были направлены якобы на улучшение благосостояния народа. Хотел воплотить всенародно любимый — не дали воплотить мерзавцы из числа красно-коричневых консерваторов, которые мстили ему за демократический выбор.

И святой готов… А распалить толпу на отмщение убийцам — вопрос техники. Плюс материальное поощрение тем, кто за бутылку отца родного зарежет. Такими мы в крупных городах располагаем в избытке. Шпаны наберем за рубли и доллары. Глубинка же российская молча проглотит сие варево, уткнувшись мордами в  т е л е я щ и к и.

Из резервов подкинем подачку, что-то там понизим временно в цене, объявим кое-какие льготы.

— Каждой семье — четверть гектара земли под дачу! — подал голос н а р о д н ы й депутат. — И мы у себя в говорильне дружно поддержим…

— Немного походит на идею ГКЧП, но есть то, что вполне годится, — милостиво одобрил Миша. — Ведь давать землю на самом деле вовсе не нужно. Главное — как это по-русски? Ах да: пообещать и ошарашить!

— Комплекс пропагандистских мер готов, мы ждем ваших указаний, дорогой Михаил, — сообщил тот, кому Станислав Гагарин плюнул на лысину.

— Мне бы хотелось поглядеть на комплекс, — сообщил закордонный Майкл.

— Извольте! — с готовностью протянул ему г о л у б у ю папку бывший член Политбюро.

— Здесь, — продолжал он, — идеологические мероприятия. Отдельно — арест лидеров оппозиции, запрет на деятельность любых партий, кроме президентской, закрытие всех газет, кроме правительственного официоза и вполне благонамеренных изданий, телевидение только на одном канале…

— Про Невзорова не забыли? — спросил заокеанец.

— Его первым надо в  к о н в е р т! — воскликнул депутат.

— В гробу ему место, — мрачно подытожил лысый субъект.

«Это по тебе, мудила, крематорий плачет!» — в сердцах подумал сочинитель, но плевать п о н о в о й на лысину не стал: ни в чем не любил повторяться.

Заокеанец-заибанец деловито просматривал голубую папку, переданную ему бывшим членом Политбюро.

«Снять бы копию, — мысленно вздохнул Папа Стив, — да отнести в редакцию… Только фули толку! Каких только документов не публиковали отечественные издания! Да что там «День» или «Советская Россия»! Американские газеты пишут об а г е н т а х  в л и я н и я, фамилии называют, сообщают о намерениях Штатов купить Сибирь за доллары… И хоть бы хрен по деревне! Жалкая кучка продажных д е р ь м о к р а т о в продолжает дурачить великий в собственном простодушии и удивительной наивности народ…»

И так стало писателю за Державу обидно, что прослушал, прозевал он поначалу реплики, которыми обменялись лысый доморощенный господин-старпёр и куда более молодой Михаил.

А говорили о сочетании стратегических и тактических начал, и Станислав Гагарин понял, что г о л у б а я папка и ее содержание, заговор с целью убийства главы государства и последующий за ним п р а в о в о й террор — только часть тактического плана.

— Глобальное о б е д н е н и е — вот что! — многозначительно поднял палец молодой кукловод Миша. — Операция же «Most» — только превентивные меры против тех сил в  э т о й стране, которые противятся о б е д н е н и ю государства и населения…

«Все ясно, — с горечью подытожил Станислав Гагарин. — Всякое обеднение в экономике дает расцвет паразитизма. Это мы уже воочию наблюдаем… Капитал же суть самый крупный на планете паразит! Как могли вы забыть об этом, русские люди?»

Омандаченный третий решил было вклиниться в разговор и открыл рот, произнеся «разрешите мне…» Но вдруг в скрытых динамиках заиграла торжественная музыка из сусанинской оперы. Лысый экс-член вскочил, лицо его перекосилось, и Станислав Гагарин понял, что под звуки государственного гимна архимудрые с т р а т е г и из фондяры замаскировали сигнал тревоги.

Замигала красная лампочка на одном из аппаратов, стоявших на столе, и лысый ткнул пальцем в желтую кнопку.

— Что случилось? — спросил он.

— Нашли вашего гостя, — ответили срывающимся голосом из аппарата. — Было совершено нападение. В помещение проник неизвестный!

— Вызывайте спецохрану! — распорядился бывший член Политбюро, стараясь не смотреть на посланца из Вашингтона: что скажет княгиня Марья Алексеевна…

«Сейчас начнется кутерьма, — подумал сочинитель, поднимаясь с председательского кресла. — Надо смываться!»

VI

Строки эти пришли к нему в аэропорту Кольцово в двадцать один ноль-ноль, когда первого февраля 1972 года он вылетал из Свердловска в Москву.

Так вот сразу возникли и сложились… А потом двадцать с лишним годов стихи пролежали в бумагах, ибо стихов, сочиненных им в течение жизни, Станислав Гагарин никогда не печатал по самой что ни на есть прозаической причине — не хватало времени… Достало бы его, чтоб справиться с прозой…

«Вот и скаламбурил невольно, — усмехнулся писатель, выводя эти строки в девятом часу утра воскресным днем 27 декабря 1992 года. — Да, на стихи времени недоставало… Нет, не писать их — пристраивать. Так же как и с пьесами моими получалось. Может быть, во мне Лопе де Вега или Потрясающий Копьем не состоялись…»

Порою было ему едва ли не до слез обидно за абсолютное непризнание творчества Станислава Гагарина со стороны секретарского литначальства, официальной литкритики, да и коллеги-собратья сочинительства Папы Стива не видели в упор.

В последнее время грели писателю душу письма читателей, которые он вылавливал иногда в общем потоке, идущем в Товарищество Станислава Гагарина.

Поток усилился после большого интервью в «Книжном обозрении», которое написал Александр Щуплов. А теперь, когда 25 декабря 1992 года, Евгений Сергеевич Аверин, главный редактор «КО», душевно относящийся к нашему герою и его делу, дал на первой полосе шикарный плакат-рекламу с портретом сочинителя в центре, можно было ожидать цунами весточек, желающих подписаться на две дюжины книг Библиотеки «Русские приключения» и Двадцатитомный «Русский сыщик».

____________________

Соотечественник!

Ты дочитал роман до этого места и подумал: как быть? Ведь пока я еще не стал подписчиком на эти уникальные серии, где каждый том — 500 страниц к р у т о г о текста в твердом переплете, шикарные — в духе Гюстава Дорэ — рисунки, остросюжетная русская проза без пошлой порнухи и грязных смакований.

Поправь дело! Срочно вышли 1600 и 1500 рэ по адресу: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товарищество Станислава Гагарина.

Или перечисли эти задатки за последние тома на расчетный счет 340 908 Западному отделению ЦБ России, МФО 211 877. Адрес отделения банка: Москва, К-160.

И сразу получишь первые тома удивительных сериалов, они уже хранятся, ждут тебя на складах Товарищества.

Готовь для них место на полках домашней библиотеки.

Время не ждет!

____________________

«Вот уж поистине как в поговорке: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, — усмехнулся Станислав Гагарин. — Не хотят пропагандировать мои книги в народе — буду делать это силами Товарищества…»

Он поднялся из-за стола, шел уже десятый час, и день обещал быть солнечным, и ясным, к двенадцати часам ждала его у себя дома Татьяна Павлова для назревшего давно процесса подписания документов, Станислав Гагарин перешел в комнату, где помимо широкой тахты стоял второй его рабочий стол с пишущей машинкой, и нашел полученное вчера письмо Леонида Коваля.

Вот что писал почитатель творчества нашего письменника из поселка Бородинский Киреевского района Тульской области, который жил в квартире восемь двадцать второго дома улицы Советской:

«Добрый день! Многоуважаемый Станислав Семенович Гагарин!

Обращаюсь к Вам с большой просьбой. Я ваш подписчик на оба издания — «Сыщик» и «Приключения», и в данное время занимаюсь уговорами среди знакомых подписаться на Ваши издания. Сам я подписался сразу, как только прочитал беседу в «Книжном обозрении».

Многоуважаемый Станислав Семенович Гагарин!

Не смогли бы Вы прислать мне по любой цене — последние два слова были подчеркнуты — наложенным платежом «Мясной Бор», «Вторжение» в двух томах и роман «Ловушка для «Осьминога», а также «Вечный Жид», если он уже вышел в свет…»

— Ага, — сказал Станислав Гагарин, прекратив писать и выйдя с письмом в руке на кухню, где Вера Васильевна в а р г а н и л а воскресный завтрак — сей Коваль знает уже о книге, вышедшей в досаафовском «Патриоте», а я и в глаза эту книгу не видел…

— Вот получишь авторские экземпляры и пошли тульскому книголюбу, — предложила супруга. — А дальше что он пишет?

Дальнейшее цитирование было для Станислава Гагарина — слаб человек! — делом весьма приятным.

— Слушай, — сказал он. — Леонид Коваль пишет: «Ваши книги пользуются огромным спросом и успехом, их нигде и никогда не найдешь в свободной продаже. Я обращаюсь к Вам и очень-очень прошу Вас, как исключение, выслать мне эти книги за любую цену наложенным платежом».

Редактируя роман, Галина Попова написала в этом месте на полях «Повтор».

— Но, Галочка, позволь, — не согласился Станислав Гагарин. — Это не я повторяюсь, это подлинный Коваль так пишет в письме, подтверждая готовность платить за мои книги любые деньги.

— Ладно уж, — вздохнула умница-редактор. — Роман ваш вообще ни на что не похожий… Бог с вами… Оставляйте!

— «Прошу Вас, очень прошу, — продолжал читать сочинитель, — не откажите! Я буду Вам очень и очень благодарен.

Желаю большой удачи. Всего доброго. Жду ответа. С уважением — Леонид Коваль».

— Зря куксишься по поводу якобы н е п р и з н а н и я, — сказала Вера Васильевна. — Тебе этого письма мало?

— Мало, — честно признался Станислав Гагарин. — Хочу чтоб меня прочитал каждый землянин, а когда на Марсе объявят русский язык средством межнационального общения народов Красной Планеты, то чтобы, значит, и на Марсе… Премий никаких марсианских не надо, а чтобы читали — хочется!

— Ладно, всепланетный письменник, — отмахнулась занятая готовкой жена. — Завтрак пока не поспел. Иди в кабинет и выдай пару строк, пока запал имеешь.

Станислав Гагарин вернулся к столу и вспомнил о стихах «Придет на помощь Русь». В сентябре нынешнего года он случайно увидел их среди бумаг и тут же, одиннадцатого числа, присочинил два четверостишия, которые разом осовременили его вирши.

Он выслал их Юрию Кириллову, львовскому соратнику и доброму помощнику фирмы, и тот, приехав в Москву по вызову Товарищества, привез украинский перевод, осуществленный тамошним поэтом Василем Мартыновым — «Прийде на допомогу Русь».

На пригляд автора романа «Вечный Жид» малороссийский вариант звучал вовсе неплохо:

Як сум вночi охопить душу,

Я у рoзгубi не схитнусь.

Щоб сумнiви моi порушить,

Iде на допомогу Русь.

Юрий Кириллов писал, что они с Василем рассылают перевод стихов московского письме́нника во все украинские газеты. И просил присылать еще — Мартынов с удовольствием на украинску мову переложит…

«А что, — подумал Станислав Гагарин, — стихи символические… Народам Советской Державы только и остается уповать на Русь, всегда приходящую к ним на помощь. Так было и так будет!»

Когда охватит ночью душу

Сиреневая грусть,

Чтобы сомнения разрушить

Идет на помощь Русь!

Вот оставляет вдохновенье,

За стол к бумагам не сажусь.

И вдруг нежданно озаренье:

Идет на помощь Русь!

В глухой тайге, порой ненастной,

Подумаешь: не доберусь…

И вертолет взнуздав лобастый,

Идет на помощь Русь!

Хватаются слепые руки

За мокрый корабельный брус.

Под писк морзяночной поруки

Идет на помощь Русь!

Беда над островами реет,

Забот наваливая груз.

Далекие народы верят —

Придет на помощь Русь!

Когда соседу злые черти

Грозят обрезать ус,

Сжав кулаки, забыв о смерти,

Идет на помощь Русь!

И так всегда, в любые годы,

Во имя добрых уз,

Забыв о собственных невзгодах,

Идет на помощь Русь!

Во Смутном Времени терзаясь,

Слезами скорби обольюсь…

Но верю: против зла дерзая,

Поднимет алый вымпел Русь!

И тем сынам, что в Зарубежье,

Развеять одиночья грусть,

Придет, как Рока неизбежье,

Придет на помощь Русь!

О, Русь!

Великая гордыня!

Безудержная доброта!

Дай силы мне

Сыновье имя

На деле оправдать!

Да,

Русский я —

С рожденья и до праха…

И кровной родиной горжусь!

Пусть мир избавится от страха…

Придет на помощь Русь!

Он сидел за кухонным столом и допивал вкусное какао, которым решила побаловать его жена, как вдруг из холла донесся характерный звонок междугороднего телефона.

— Наверное, Толик, — с надеждой произнесла Вера Васильевна, поднимаясь с места, но супруг опередил ее и поднял трубку.

— Папа! — кричал из Екатеринбурга Анатолий. — Тут у меня знакомый был, в Индии с ним встречался. Едет в Москву! Хочет к тебе зайти… Конечно, индус! Раз из Индии… Обещает статьи мои напечатать, у него фирма издательская в Бомбее. И о страхе, и Homo Solus, и про л ю б о в ь  к оружию… На английский язык переводит!

— Когда он приедет? — спросил охваченный предчувствием Станислав Гагарин.

— Скоро! — прокричал — слышимость была хреновая — Анатолий. — Он, видимо, уже в Москве и позвонит тебе. И зовут его — обалдеешь! Однофамилец Будды! Гаутама его фамилия… Представляешь?

— Представляю, — усмехнулся отец. — Пусть звонит… Приму как твоего друга и коллегу-издателя. Не сомневайся.

— Спасибо, папа. Марина кланяется…

От входной двери позвонили.

Станислав Гагарин бросил односложное п о к а, передал трубку жене и отправился открывать.

За дверью стоял элегантно одетый товарищ-джентльмен, в пальто из шотландского м о х е р а, с белым к а ш н э на груди и в серой велюровой шляпе.

Выглядел неизвестный со смуглым лицом будто манекен с витрины карденовской одёжной лавки в каком-нибудь Париже.

«Принц он и в Африке принц», — подумал Станислав Гагарин, нимало не сомневаясь в том, кто позвонил ему в дверь.

— Добро пожаловать, принц Сиддхартха Гаутама! — сказал он, приветливо улыбаясь и отступая вглубь прихожей. — Вовремя появились… К а к а в у будем пить.

VII

В тот день Первому показали фильм «Убийство Троцкого».

— Кто такой Троцкий? — спросил Первый у Семена Аркадьевича, когда услыхал от него название картины, которую им предстояло увидеть — кино они всегда смотрели вдвоем. Танович постоянно комментировал увиденное, а по завершении сеанса делал разбор фильма, затем заключал некоей сентенцией, имеющей целью закрепить у подопечного теорию величественности имморализма и апологии Зла.

— Гений Зла, — ответил Первому проповедник. — Великий человек, титан духа и рыцарь н а ш е й революции. Большой человек, одним словом…

Большой человек и  р ы ц а р ь Первому не понравился. Козлобородый амбиционист, тщеславный местечковый интеллигент, сбежавший от Папы Оси за тридевять земель и погибший от пошлого альпенштока.

Не поверил он и в существование заговора, который изо всех сил тщились показать создатели фильма. Смазливый французик, игравший убийцу, показался Первому самодеятельным фигурантом, маньяком-одиночкой, захотевшим выставиться на весь свет.

Об этом со всей очевидностью свидетельствовали последние фразы фильма, когда жалкий дилетант, не сумевший прикончить козлобородого сразу, одним метким ударом ледоруба, самодовольно пролепетал в камеру:

— Я убил Троцкого!

Не поверил Первый и в причастность к убийству Сталина. Намеки и явные выпады в адрес Отца всех времен и народов лишь позабавили его.

«Больно надо было Хозяину посылать в Мексику Алена Делона, — внутренне усмехаясь, подумал Первый. — Не хватало других забот у кремлевского горца!»

Вслух он, однако, ничего не сказал.

Но бывший преподаватель научного коммунизма заметил, что фильм не вызвал у Первого ожидаемых эмоций. Поэтому С. А. Танович решил отложить разбор фильма. Время, мол, позднее, отдыхайте…

— А завтра поедем на экскурсию, — сказал он.

Подготавливая Первого к террористическому акту, его наставники расчет делали на идейность исполнителя, его готовность совершить а к ц и ю добровольно и с энтузиазмом, действовать не за страх, как говорится, а за совесть.

Идеологический фактор мыслился как основополагающий. К сожалению для л о м е х у з о в, агентов космических Конструкторов Зла, они лишены были пока центра по замещению личности, который весной 1991 года был уничтожен при участии русского сочинителя, автора этих строк, а также товарища Сталина.

Тогда союзный президент дал санкцию на ликвидацию очага психической заразы. Это потом ломехузы, судя по всему, президента подменили все-таки монстром, что и повлекло за собой трагические последствия и его собственную политическую гибель. И теперь было неясно, кто покупает особняки на Канарских островах: тот, с кем столкнулся на Красной Площади наш герой, находясь в альтернативном мире, или же сотворенный Конструкторами Зла монстр на нейтринной основе.

Впрочем, сие было уже историей. В центре российских событий и нынешнего романа «Вечный Жид», над которым ежедневно трудился Станислав Гагарин, возникал второй президент, от судьбы которого напрямую зависела судьба Земли Русской.

До дня и к с оставалось меньше двух месяцев, когда на уютную дачу, расположенную в относительно ближнем Подмосковье, где размещался полигон для замены у Первого личности старым дедовским методом — электронный центр спешно строился в южной части области, на Оке заглянул Семен Аркадьевич Танович и объявил:

— Едем в Москву, дорогой Первый! Народ поглядим и себя покажем… Проветриться надо и познакомиться с облюбованным шефами м е с т о м. Но по этой части вам Гаврила Миныч все скажет. Он профессионал-мастак. Я больше для духовности, чтоб не скучали, Первый, байками вас буду развлекать.

Первый несколько равнодушно пожал плечами. Впрочем, равнодушным он, разумеется, не был. Скорее спокойным. Последнее в первую очередь и  г р е л о тех, кто готовил его к  а к ц и и.

Против того, чтобы посмотреть откуда и куда он будет стрелять или бросать бомбу, нажимать кнопку взрывательного радиоустройства — принцип свершения терракта еще не выбрали — Первый никаких возражений не имел. Почему бы не посмотреть? Готовили его профессионалы высшего класса, они успели внушить Первому, какое огромное значение для успеха в любом убийстве имеет разведка на местности, привязка к будущей ситуации, просчеты на той арене, где развернется кровавая мизансцена.

Да и к общению с С. А. Тановичем Первый привык. Он испытывал даже некую психологическую зависимость от бывшего преподавателя научного коммунизма, с едва скрываемым нетерпением ждал бесед с Семеном Аркадьевичем, жадно внимал его лихим разглагольствованиям о предпочтительности и бо́льшей значимости в жизни человечества Вселенского Зла, удела сильных личностей, сминающих собственными руками жалкий воск мировой истории. Любил он разговоры и о разнице между Высоким Злом и ублюдочным д о б р о м — уделом слабых и нищих тварей, весь смысл существования которых в том, чтобы повиноваться и грызть выделенную им корку хлеба.

Семена плевел, вот уже двадцать пять веков насаждаемых Конструкторами Зла, посеянные сегодня при содействии С. А. Тановича в опустошенной беспамятством душе Первого, уже проросли и дали некие всходы.

Предстояло поливать их и холить, дабы закрепить ядовитые побеги, и быть уверенным в том, что в день и к с Первый не дрогнет, твердо выполнит миссию, верною рукою направит карающий удар в цель.

Сказано — сделано.

В Москву отправились втроем.

За рулем м е р с е д е с а, крытого серебристой краской «металлик», сидел Гаврила Миныч, отвечающий непосредственно за прибросочную рекогносцировку. На заднем сидении уютно устроились по обе стороны походного бара, встроенного между спинками сидений, Первый и С. А. Танович.

Они быстро домчались до окружной дороги, пронзили Большую Москву до Садового кольца, пересекли его, вывернулись у «Националя», одетого в леса австрийской строительной фирмы «Rogner».

— Сами разучились строить, спидоносцы ваучерные, — ворчал Гаврила Миныч, закрывая чудо-машину, которая была вовсе не одинока среди таких же или похожих классом роскошных лимузинов, сгрудившихся в одном из самых з а в ы ш е н н ы х местечек российского Вавилона.

Гаврила Миныч по-своему был патриотом, ему не нравились иностранные вывески в Москве, отсутствие отечественных товаров в магазинах, всевластие в России оккупантов-закордонцев. Он и получку, довольно немалую таки, получал бы в рублях, если бы за доллар, а их прилично выдавалось профессионалу-убийце, не кидали ныне едва ли не по штуке д е р е в я н н ы х.

Сейчас он вышел на тротуар, посторонился, пропуская Первого и С. А. Тановича, чтобы следовать за ними, прикрывая тыл, проворчал нечто нелестное в адрес вконец заборзевших м э р и н о в из муниципалитета, безудержно собирающих б а к ш и ш со своры нахлынувших в  м е г а п о л и с разношерстных м е т е к о в, и обреченно поплелся за этими двумя, коих требовалось ему охранять от случайностей, мимо бывшего американского посольства, старого доброго здания университета, устроенного поморским сыном из трескоедских Холмогоров, через начало улицы имени Искандера, к угловому зеленому строению, в котором всесоюзный староста, дедушка Калинин долгие годы принимал жалобщиков-челобитчиков, демократично общался с ходоками, идущими к нему за помощью от Москвы до самых до окраин.

Гаврила Миныч остановил идущую впереди пару лишь дважды.

Оба этих места находились на разных концах линии будущего выстрела. И хотя Первый об этом пока не знал, а Семену Аркадьевичу ни о чем подобном — не надо к о н к р е т и к и! — сказал бы Гаврила Миныч — знать было не положено, опекун-убийца попросил Первого остановиться и внимательно осмотреться, привыкая к обстановке. Р е к о г н о с ц и р н у т ь с я, одним словом.

Затем прогулка по Манежной площади продолжалась.

— Любить человечество нельзя, — наставлял меж тем С. А. Танович будущего террориста. — Люди слишком несовершенны. Любить можно лишь Идею, или Бога, что, впрочем, одно и то же.

— Но боги имеют некое обличье, — возразил Первый. — А Идея бесформенна и бестелесна…

— Позвольте, — не согласился бывший преподаватель научного коммунизма, — а старый, испытанный временем иудейский Ягве? Он вообще невидим, лишен всякого образа, равно как и Аллах, или Ормузд с Ариманом. У конфуцианства вообще нет какого либо божества, его заменяет всеобъемлющее Небо.

— Любовь к человеку убила бы меня, — сказал Первый, и эрудированный С. А. Танович заинтересованно покосился на него: подопечный цитировал Ницше, хотя его досье исключало знакомство Первого с «Книгой для всех и ни для кого».

«Совпадение, — подумал Семен Аркадьевич. — Такое бывает…»

Вслух он сказал:

— Жестокость — изначальная отметка, с которой человек начинает путь. Все дело в том, что многие жестокие люди чересчур трусливы для жестокости.

— Это я понял давно, — отозвался Первый. — Преодолеть барьер, прыгнуть с обрыва в реку, пересечь минное поле или выстрелить в кого-нибудь — означает одно: совершить действие.

А любой шаг к действию требует мужества.

Они дошли до перекрестка, откуда открылись темно-серые колонны Ленинской библиотеки. Повернувшись к Библиотеке спиной, все трое ждали появления зеленого зрачка на светофоре.

— Георг Вильгельм Фридрих, который Гегель, утверждал в лекции о философском осмыслении истории, он прочитал ее в Берлинском университете, Гегель говорил о том, что личности мирового масштаба — Александр Македонский и Гитлер, Юлий Цезарь, Наполеон и Сталин — претворяют в жизнь волю мирового духа, являются инструментом Провидения, — заговорил Семен Аркадьевич. — По Гегелю подобные герои черпают собственные цели не из спокойного, упорядоченного хода вещей, освященного существующей системой, а из некоего особого источника. Он скрыт от глаз простых смертных. Таких гигантов питает «внутренний дух Земли, который стучится в нее, словно в скорлупу и взрывает ее».

К таким существам высшего порядка нельзя, утверждал профессор Иенского университета, подходить с меркой личных добродетелей, для них теряет значение смысл понятий смирения и скромности, малосердия и любви к ближнему.

— Добродетели придумали слабые, — отозвался Первый. — Это всего лишь попытки защититься от тирана. И тщетные, добавлю… Ибо тирания — единственно справедливая форма обуздания тех мерзостей, которыми переполнен «мыслящий тростник».

«Браво! — мысленно воскликнул С. А. Танович. — Мой ученичек дает и шороху, и пыли… Где это он так н а б л а т ы к а л с я?»

Загорелся зеленый свет, и террорист с духовником эскортируемые Гаврилой Минычем, двинулись по переходу в сторону Боровицких ворот Кремля.

Переход улицы, да еще в центре столицы, в разгар воскресного дня, когда полуобнищавшая Москва, грязная и разоренная горе-реформаторами, все еще кишит наивными гостями из глубинки, упрямо полагающими будто в метрополии они кое-что все-таки добудут, пространственный прыжок от светофора к светофору вовсе не способствовал философскому разговору, и потому до Боровицких ворот н е с в я т а я троица шла молча.

Миновали Манеж и двинулись не по крепостному мосту, а левее и вниз, на аллею Александровского сада.

— Видимо, человечеству не дано постигнуть Зло как особый с п л а в взаимоисключающих противоположностей, — продолжал развивать тему С. А. Танович. — На такое способны лишь боги… Или герои. Титаны духа, одним словом. Куда проще определить Добро и Зло по разные стороны баррикады, назвать источники и носители того и другого, присобачить ярлык со знаками «плюс» или «минус»…

— Для здорового образа жизни, — заметил Первый, — необходимо сочетание сладкого и горького… И даже этого люди не понимают. Как я презираю тупое и безмозглое быдло, мириады жалких, копошащихся на поверхности планеты существ!

— Положим, не все так уж и плохи, — примиряющим тоном сказал Семен Аркадьевич, испугавшись возникшей вдруг мысли: а не перегнули ли в данном случае палку, внушив Первому ненависть к человечеству?

«Двадцать два — перебор, — подумал он. — Не свернул бы он в глобальное неприятие всех и вся. Надо осторожно вывернуть на мессианскую тропку».

— Но в определенном смысле вы правы, Первый, — для разгона к дальнейшим выводам согласился С. А. Танович. — Человечеству присущ эгоцентризм, Homo sapiens, едва возникнув, мнил себя пупом Вселенной. И сей неразличимый из космоса пуп прикидывает действительность исключительно с точки зрения собственных потребностей, самонадеянно исключая из мозгов соображение о том, что у Бытия может существовать собственная логика. Бытие, неподвластное человеку, имеет собственное понимание Добра и Зла.

Определение того, что есть Зло д л я  н а с, не может быть постигнуто без раскрытия механизма действия Зла в  с е б е.

Но до сих пор ломают копья, порою не только символические, увы, этические д у а л и с т ы, которые полагают Добро и Зло самостоятельными силами, и этические м о н и с т ы, по ним лишь Добро субстанционально, а Зло собственного порождающего принципа, увы, не имеет.

— Вы, наверное, дуалист, — предположил Первый, а Гаврила Миныч навострил уши, услыхав новое ругательное слово.

— Нет, я монист… Только не традиционный, а наоборот. По мне лишь Зло управляет миром, а Добро суть жалкие попытки тех самых мириадов выжить в этом мире, который должен принадлежать только сильным.

«Как же мне теперь поизящнее выражаться? — подумал о своем Гаврила Миныч. — Замонить тебя в дуализму или задуалить в этическую моню? Так и эдак получается н е х и л о…»

Миныч был доволен. Слово м о н и з м щекотало в нем определенные рефлексы.

— Так за каким же хреном вы готовите меня к  а к ц и и, с которой начнется Миссия по освобождению этих мириадов? — усмехнулся Первый и задержал шаг, повернулся, испытующе глядя Семену Аркадьевичу Тановичу в глаза.

— Сильным нужны рабы, — ничуть не смутившись, ответил С. А. Танович. — Это естественно, а потому и не постыдно… Натуралиа нон стунт турпиа!

— Вот я и говорю: натурально пришли в необходимое место, — воодушевляясь, подхватил Гаврила Миныч. — На этой площадке и будет находиться ц е л ь  в день ИКС. Давайте потопчемся здесь, озираясь… Надо привыкнуть к Лобному для кое-кого, три ха-ха, месту!

Они стояли у могилы Неизвестного Солдата.

VIII

Ночью шел снег.

Видимо, незадолго до позднего рассвета, в декабре дни короткие весьма, снегопад прекратился, и брат Иоанн, карауливший это мгновение, немедля выбрался на монастырский двор, чтобы расчистить дорожки от тяжелого сырого снега.

Звуки, возникавшие от шкрябанья деревянной лопаты о древние камни, разбудили спавшего неровным сном отца Мартина. Накануне он поздно отошел ко сну — просматривал Шмалькольденские статьи, давно хотелось ему переиздать хлесткий ответ папе Павлу Третьему, затеявшему созвать всемирный собор.

«Для уничтожения возникшей ереси», — говорилось в папском акте, посвященном собору. Павел Фарнезе угрожал протестантам, оскорблял их, поносил непотребными словами, изрыгал хулу на головы тех, кто последовал за отцом Мартином.

Что же, ответ отца Реформации был убийственным. Он изложил условия, на которых католический Рим мог бы п р и с о е д и н и т ь с я  к лютеранству. Конечно, тот, кто осмелился прибить к дверям виттенбергского храма 95 тезисов, отрицающих права папы на анонимное — за деньги! — отпущение грехов, этот смельчак понимал: священные вожди католиков никогда не примут его условий, они рискуют навсегда потерять собственное значение.

Некоторое время отец Мартин лежал, вытянувшись под медвежьей шкурой, подбитой изнутри вюртембергским сукном. Шкуру подарил ему ландграф Филипп Гессенский, она выручала Лютера в такие вот холодные декабрьские ночи.

«Сегодня последний день сорок пятого года», — механически отметил отец Мартин, и эта мысль-констатация не вызвала у него никаких эмоций.

О том, что новый год будет годом его смерти, Мартин Лютер, разумеется, не предполагал.

Вылезать из-под шкуры, вставать, одеваться, свершать утренние обряды, предваряющие завтрак с братьями, ужасно не хотелось. Юркнуть бы снова в привидевшееся сновидение, где главными действующими лицами были две прелестные забавницы, супруги Филиппа Гессенского, на которых ландграф был р а з о м женат, а Мартин Лютер не во сне, а в реальной жизни оправдал сей грех двоеженства соответствующим текстом.

В тех волшебных картинах, игриво возникших в подсознании отца-протестанта, были крайне молодые гессенские подружки, а ему, Мартину, исполнилось уже двадцать два. Тогда он учился в Эрфурте, где по воле отца овладевал юриспруденцией, не ведая еще, что Провидение уже накапливает электрический заряд, чтобы убить им во время грозы его друга Алексиса, убить на глазах потрясенного этим веселого и добродушного парня.

Тогда он и дал обет поступить в монахи.

Сегодня ночью Лютер снова был двадцатидвухлетним, но предстоящая гроза еще не разразилась, и Мартину так хорошо было с красотками, что отец-реформатор едва преодолел желание уйти в ту призрачную страну, из которой вернулся четверть часа назад.

— Господи, — воззвал отец Мартин, — помоги мне одолеть искушение, отгони греховные возжелания!

Он выбрался из-под шкуры, стараясь не вспоминать имя дарителя, ибо имя сие неумолимо заставило бы вновь пережить сладкие грезы.

— Грех, грех, грех! — пробормотал Лютер и, надевая одежды, усилием воли переключил сознание на государственные и богословские дела.

«Только бы не было войны», — повторил он привычное присловье, которым всегда заклинал уже начавшиеся и грядущие кровопролития.

Последних было, увы, предостаточно на его веку, и Мартин Лютер хорошо знал, какова его собственная роль в том Великом Брожении, которое он затеял, и которое потомки назовут Реформацией.

Когда тридцать лет почти тому назад он решительно выступил против торговли индульгенциями, заявив, что папа римский не имеет права отпускать грехи за деньги, осудил коммерциализацию святого таинства, встал поперек рыночных отношений в области духа, которые пытался навязать в Германии некто Тецель, доминиканский монах, комиссар курфирста Альбрехта, епископа Майнцского — ему папа Лев Десятый доверил торговлю индульгенциями, ни Мартин Лютер, ни его друзья и враги не могли и представить себе, во что выльется этот бунт священника-одиночки.

А потом Лютера, что называется, понесло. На публичных прениях в Дрездене отец Мартин, который ранее осторожно отзывался о папстве, в споре с Николаем Экком заявил: «Учреждение папства не есть учреждение божественное, это дело истории». Когда Лютеру указали на Гуса, отец Мартин заявил: «Гус во многом был прав». И добавил: «Гуса сожгли, но правда его уцелела».

Рубикон был перейден, отступать стало невозможно.

А в двадцатом году отец Мартин опубликовал два сочинения, в которых потребовал, чтобы светскую власть отняли у папы, а церковь вообще подчинили государству.

— Никаких присяг римскому папе со стороны епископов!

— Германии — независимый престол!

И пошло-поехало… Непримиримые войны заполыхали повсюду. Их разжигали и сверху, и снизу. То поднимались против князей и дворянства благородные рыцари, то вздымался вдруг неумолимый гигантский вал крестьянского бунта, бессмысленный и беспощадный.

Один фанатик Фома Мюнцер чего стоил…

Неописуемы пером свершенные крестьянами, доведенными до отчаяния, зверства и глобальные погромы. Но бледнеют они на фоне того, что сотворили с восставшими те, кто призван был обуздать дикий разгул демократических страстей.

И тут Мартин Лютер, справедливо обвиненный в том, что был идеологом бунта, испугался… Слишком велика была ответственность, не справился с нею обладатель пусть и сильного характера, железной воли, но — человек, всего лишь человек… Он срочно пишет памфлет, который ему не забудут потомки, грубое, резкое, непримиримое сочинение «Против грабительских и разбойничьих банд крестьян».

— Бейте их, как собак! — призывал феодалов бунтарь-реформатор. — Морите их голодом! Изнуряйте работой…

«Да, — подумал священник, отворяя дверь кельи, в которой он спал, и ступая на лестницу, ведущую во двор, — я великий грешник… Одного у меня нет — страха признать ту кровь, которую вызвал действиями своими. Но ведь я не хотел этого! Я учил лишь одному: между Богом и людьми нет и не может быть иного посредника, кроме Иисуса Христа…»

Дорожкой, уже расчищенной от снега, отец Мартин подобрался к воротам монастыря, поздоровался с двумя молодыми послушниками из стражи, которые охраняли наружный вход, благословил их.

Начальник караула, дюжий и опытный боец, брат Теодор, сказал почтительно кланяясь реформатору, он глубоко, с некоей даже долей экзальтации, уважал отца Мартина:

— Я пошлю с вами Генриха, святой отец. Генрих — к р у т о й парнишка, зело искушен в ратных приемах. Нынче прогулки за стенами монастыря небезопасны.

— Спасибо, брат Теодор, — благодарно улыбнулся Лютер. — Меня хранит Бог. Все, брат Теодор, в его воле.

С тем и сошел на заваленную снегом дорогу, крепкий еще мужчина: несмотря на шестьдесят третий год от роду Мартин Лютер не чувствовал себя стариком.

До конца года оставался серый декабрьский день, ранние сумерки, молитвы да литературная работа, которой реформатор занимался непрестанно.

С трудом вытаскивая ноги из снега, его изрядно навалило ночью, отец Мартин добрался до участка дороги, свободного от белого покрова — место здесь продувалось ветром, и снег на дороге не задержался.

Продолжая мурлыкать знаменитую Gottenlied — Божественное Песнопение, которую написал на народную музыку еще в тридцатом году, Мартин Лютер остановился и зачем-то постучал правой ногою о твердый наст.

«Поверхность достаточно прочная, — подумал он, — выдержит…»

— Что выдержит? — тут же спросил себя вслух реформатор. — О чем это я?

Ответить на собственный вопрос отец Мартин не успел. Со стороны пришел странный, никогда им не слышанный гул. Реформатор покрутил головой, разыскивая источник звука, и увидел на востоке темную точку в воздухе.

Точка приближалась и росла, неясный поначалу гул превращался в рев мощных вертолетных двигателей.

Тяжелый «Ми-8» завис над свободным от снега участком дороги, поерзал-поерзал, примериваясь, и мягко, осторожно плюхнулся на землю.

Едва замерли лопасти, как дверца в брюхе распахнулась, оттуда спустился человек в пятнистой одежде и побежал к застывшему от изумления монаху.

Последний поднял руку, защищаясь от наваждения.

— Изыди, сатана! — закричал он, закрещивая желто-зеленое существо. — Сгинь, проклятый Богом дьявол!

— Помилуйте, партайгеноссе Лютер, — улыбнулся неведомый гость, сошедший с небесной колесницы. — Я вовсе не дьявол…

— А почему на тебе шкура саламандры? — подозрительно спросил священник, удерживая, впрочем, руку на весу, чтоб сотворить новое крестное знамение.

— Это попросту маскировочная одежда, — объяснил доверчиво неожиданный незнакомец. — И я к вам по делу, святой отец. Вас срочно просят вылететь со мной в Россию.

— Кто прислал тебя? — недоверчиво прищурясь, спросил Лютер.

— Вечный Жид, — ответил незнакомец в пятнистой одежде.

ВЕЧНЫЙ ЖИД СТАВИТ ЗАДАЧУ

Звено шестое

I

Его тянуло в сон.

Станислав Гагарин закрыл было глаза и приготовился подремать на заднем сиденье, хотя какой уж тут д р ё м  в автомобиле…

— Не спи, — внятно и наставительно произнес внутренний голос, и сочинитель, вздрогнув, открыл глаза.

— Следи за дорогой, — повторил неведомый указчик. — Будь повнимательней…

К внутреннему голосу надо прислушиваться в с е г д а. Сию истину председатель Товарищества уяснил задолго до того, как стал встречаться с посланцами Зодчих Мира, умеющими читать его мысли и общаться с писателем телепатически. А уже после контактов с вождем и Агасфером Станислав Гагарин постоянно ждал мысленных указаний любого рода.

Поэтому хотя и не понял, кому принадлежал внутренний голос, а только послушался его, превозмог сонливое состояние, выпрямился, стал озираться, стараясь делать это незаметно, дабы водитель не удивился: чего это шеф завертелся на сиденье, будто вошь на гребешке.

Их мышиного цвета м о с к в и ч довольно бойко к о л е с и л по окружной дороге.

Уже промелькнуло слева Строгино, справа ожидался вскоре поворот на Рублево, а там, чуть подале, можно свернуть на любимую писателем дорогу, мимо Барвихи и Дальней дачи Сталина приводящую к родной Власихе.

«Моральное зло суть изначальная порочность человека… Или добродетели рождаются вместе с ним, а затем, вытесняются воздействием аримановского мрака, злобным тщанием л о м е х у з о в, — привычно стал размышлять Станислав Гагарин, ибо примеры проявления отрицательных сторон человеческой натуры множились перед его глазами постоянно. — Видимо, безнравственный тип отличается от нормального человека, а добро есть норма, тут меня не своротишь, разнится с обычным индивидом тем, что а м о р а л у нравятся собственные пороки, он л ю б и т их. Да, но это скорее говорит о распущенности, нежели о космической враждебности вообще…»

Писатель вспомнил о попытке платоновского эпигона Плотина повернуть от этического дуализма к монизму. Материя не содержит в себе ничего от е д и н о г о  и потому есть зло, говаривал Плотин.

«Старик Плотин заблуждался, равно как и афинский корифей Платон, — мысленно усмехнулся Станислав Гагарин. — Вещи разрушают друг друга не в силу хаотического состояния, но именно потому, что обрели некую форму. Там, где отсутствует внутреннее обособление, там невозможен антагонизм. Проявляет зло лишь то, что уже о ф о р м и л о с ь… Вот как этот ж и г у л ь, что пытается зайти к нам справа…»

Писатель уже заметил темно-коричневого ж и г у л е н к а, который опасно зашел к ним с правой стороны и явно пытался выдавить мышиного м о с к в и ч а на встречную сторону.

— Дима, — сказал председатель шоферу, — обрати внимание на соседнюю мандавошку… Чего он трется рядом, скунс замоскворечный?

Водитель чуток сбавил газ, и коричневый ж и г у л ь проскочил несколько вперед. Тогда и увидел сочинитель номер. Девять и пять, а потом единица с нулем…

— Да это же головорез родимый! — возбужденно закричал Станислав Гагарин, — Что ему надо? Может быть, записку от м а д а м ы хочет передать…

Ах, как ему хотелось разрядить обойму с т е ч к и н а по колесам опять сближающегося с ними коричневого ж и г у л я, но после боевой операции в Подмосковье Вечный Жид велел огнестрельное оружие сдать.

— Не хватало, чтоб м е н т ы двести восемнадцатую статью вам припаяли, — ворчал Агасфер в ответ на робкие попытки Папы Стива оставить хотя бы завалящий м а к а р о в на разживу.

Правда, после указа Президента сочинитель приобрел шикарный ч е м п и о н, забугорный с т в о л  с шестикамерным барабаном, но из этого м а л ы ш а только вырубить противника и можно, а вот даже хреновенький корпус вазовского драндулета не прошибешь.

Чувствуя к е р о с и н н ы й оттенок возникшего ситуационного з а п а х а, Станислав Гагарин достал ч е м п и о н, ласково поерзал правой ладонью по изогнутой рукоятке и взвел курок револьвера.

— Дима! — крикнул он водителю. — Сделай так, чтоб мое окно пришлось на окно водителя…

В этот момент ж и г у л ь ударил в правый борт м о с к в и ч а, и шофер, стараясь смягчить удар, машинально выскочил на встречную полосу.

Идущая с противоположной стороны машина едва увернулась от лобового удара.

— Сучья морда! — выругался Станислав Гагарин. — Пришмандовка…

Но как ни ругайся, а  п и д о р прижал их к разделительной черте и не давал уйти на свободу, тем более, что ж и г у л ь лучше маневрировал и быстрее набирал скорость.

Только теперь, когда враждебный автомобиль маячил перед глазами меньше чем в метре, сочинитель рассмотрел, что стекла на нем зеркальные, через них ничего не увидишь, отражается лишь корпус попавшего в беду м о с к в и ч а.

Собственное стекло Станислав Гагарин уже опустил, напряженно всматривался он в переднюю дверцу противника, к которой приближалось его окно. Револьвер ч е м п и о н он держал до поры на колене, стискивая рукоятку правой рукой.

И когда его открытое окно поравнялось с зеркальным стеклом передней левой дверцы, Станислав Гагарин что есть силы ткнул по нему стволом.

Стекло разлетелось с первой попытки.

Сочинитель обомлел.

Он готовился увидеть за рулем хорошо знакомую о т в р а т н у ю морду, но морды председатель не обнаружил.

Сквозь разбитое стекло глянуло на Станислава Гагарина гнусное свиное рыло. Нет, это не была розовая и добродушная мордочка веселого Хрюши или достойная голова почтенной Хавроньи.

За рулем громоздился безобразный худющий и хищный х р я к  с двухдюймовыми клыками, с которых капала желто-зеленая пена. На втором сиденье еще один монстр козлиного — дьявольского? — обличья. Впрочем, пассажира-сообщника писатель рассмотреть не успел.

Не задумываясь, выхватил писатель револьвер и дважды выстрелил в свиное рыло.

— Гони! — крикнул председатель Товарищества Диме.

М о с к в и ч рванулся что есть сил, сразу оставив монстров позади. И тут же возник невесть как оказавшийся на кольцевой трассе зеленый бронетранспортер. Он подался чуть вправо, освобождая им дорогу, и едва м о с к в и ч обошел БТР, тот закрыл массивным корпусом свободное пространство и резко затормозил.

Что происходило за кормой бронетранспортера, ни водитель, ни его шеф видеть, разумеется, не могли. Но оба они чуть ли не физически ощутили, как преследовавший их ж и г у л ь со всего маху врезался в стальное тело боевой машины.

Вновь они увидели БТР, когда вышли на развилку, с которой можно было повернуть на совхоз «Горки Вторые», на Одинцово или ехать прямо — на Власиху.

Бронетранспортер, невесть как опередивший наших героев, как ни в чем не бывало стоял на обочине.

— Тормози, — сказал писатель водителю.

Едва Станислав Гагарин вылез из машины, с бронетранспортера спрыгнули два мужика в танкистских шлемах и пятнистых десантных робах, направились к председателю.

— Придется вас всюду на этой к о р о б к е сопровождать, — вместо приветствия сказал тот, что был высок рос том.

Он снял шлем и оказался писаным красавцем, брюнетом с голубыми глазами, мечтой всех, наверное, женщин.

— Охотятся на вас, партайгеноссе письме́нник, — проговорил второй десантник, белобрысый обладатель невыразительной наружности, добродушный на вид, но по глазам — самостоятельный и серьезный мужичок. — Здравствуйте, Станислав Семенович…

— Доброго вам здоровья, — ответил сочинитель, испытующе глядя на десантников. — Вас что? Павел Сергеевич Грачев ко мне отрядил? Помнится, подписывал он со мной полтора года назад договор о творческом содружестве между «Отечеством» и ВДВ…

— На хрена вы ему сдались, письменник, — грубовато, но откровенно ответил тот, что был п о с л а в я н и с т е е лицом. — У Павла Сергеевича другие теперь крылья.

— Понял я, кто так моей персоной озабочен.

— Вот и хорошо, — оживился брюнет с голубыми глазами, — вот и ладненько! Меня вы должны помнить, я вам с Агасфером фокусы показывал в пустыне. А товарища моего зовут Мартин. Лютер он, тот самый…

«Теперь, кажется, собрались мужики до кучи, — внутренне с удовлетворением вздохнул Станислав Гагарин. — Бригада контрзаговорщиков готова… И какая бригада! Не хватает, правда, Моисея. Но я думаю, что и без него обойдемся. Тем более, Моисей через Второзаконие и чтящих его иудеев присутствует в Матушке России всюду, от президентского окружения до электронного злобного я щ и к а, являющего зрителям дьявольских монстров».

Вслух он сказал:

— Здравствуйте, дорогой Заратустра и отец Мартин! Рад тому, что все мы волею Зодчих Мира в сборе… Не хватает только Моисея. Но, думается, как-нибудь без него обойдемся.

— Моисей на собственном хозяйстве, так сказать. Один в лавке остался, — с улыбкой пояснил Лютер. — У Моисея достаточно хлопот с приверженцами его, до сих пор мечтающими о мировом господстве. Бог мой! Скольким земным существам не давали покоя эти дурацкие грезы!

— Итак, вас шестеро, отцов-основателей… Да плюс товарищ Сталин, — проговорил сочинитель. — Великолепная семерка — да и только!

Заратустра и Мартин Лютер, как люди скромные, хотя и пророки, но в России прежде не бывавшие, слегка потупились. Может быть, не доводилось пророкам видеть фильмов о семи самураях и американских к р у т ы х парнях?

— А с теми что? — спросил Станислав Гагарин. — Которые в  ж и г у л е, значит… На кольцевой дороге?

— Форшмак, — однозначно ответил отец-протестант.

II

Неудержимо и как-то стремительно наступил Новый год.

В последний день старого — мать бы его в канатный ящик да еще и через канифас-блок! — високосного — отсюда все и беды! — девяносто второго года председатель в контору не поехал. В раздолбанном с а а ф е возник очередной скандал, теперь связанный с тем, что сочинитель решил снять панели, которыми опрометчиво украсил во время оно собственный кабинет.

Об этом пронюхал пришмандовка и  к у р в е ц, заклятый д р у г Станислава Гагарина, разорался, привел, п о ц эдакий, городового… Словом, дабы не разжигать страстей, соратники уговорили Папу Стива пока не в о з н и к а т ь. Тем более, вечером тридцатого декабря вернулся из Саратова Дурандин, пускай, дескать, Геннадий Иванович и поищет компромисс с  к у р в е ц о м  и муденко, оба они два чобота и гробовых тапочков пара.

Признаться честно, Станислав Гагарин с облегчением воспринял возможность не ездить в контору. С одной стороны, он хотя бы пару строк добавит в сей роман, который ты сейчас читаешь, дорогой соотечественник, а во-вторых, в последнее время противно ему стало бывать на службе.

Последнее обстоятельство обусловливалось, наверное, не только тем, что еще до п у т ч а  с руководством д о с а а ф а были у него нелады, об этом он и в романе «Вторжение» написал.

____________________

Куда послать заявку на сей обалденный, сногсшибательный, супер-фантастический роман-детектив о подвигах и приключениях Иосифа Виссарионовича, Президента Советского Союза и писателя Станислава Гагарина ты узнаешь на странице сорок пятой… И на 83-й!

Торопись заказать книгу!

Опоздаешь — ни хрена не узнаешь… Такие пироги.

____________________

Довогорившись с Дурандиным — у того настроение заметно упало — мол, примет удар д р у з е й на себя, Станислав Гагарин наскоро перекусил, чем Бог послал, и отправился в обычный п р о м е н а д по Власихе.

Крепкий мороз выжал из воздуха влагу, и превратившись в сверкающую под утренним солнцем бахрому влага изукрасила деревья того смешанного леса, который окружал дома на улице Заозерной, и тот, двенадцатый, в котором вот уже второй десяток лет жил в военном городке русский сочинитель.

Скорым шагом — медленно ходить Станислав Гагарин не умел — вывернул председатель направо и очутился на дорожке, которая развернулась вдоль верхнего озера, где жители Власихи купались в летнее время.

Выйдя на берег озера, писатель сначала сошел с дорожки, чтобы подойти поближе и поздороваться с дюжиной виргинских черемух, которые он посадил здесь, были подобные растения еще и у самого дома, несколько лет назад. Вообще, стараниями Папы Стива росли у двенадцатого дома липы, клены и любимые сочинителем рябины.

Была и березка, которую он принес из леса в день Первого Мая, тонюсенькую такую, гибкую, как хлыст. За три-четыре года березка раздалась, закрупнела, стала вполне солидным, хотя и весьма молодым еще деревом.

После виргинских черемух Станислав Гагарин направился вдоль озера к лесу, поднимаясь вверх по течению речушки, питающей три озера городка, скорее большие пруды, перегороженные дамбами и мостами. По оврагу, где бежал лесной ручеек, два века тому назад скрытно пробирался Денис Давыдов, выходил к Большой Смоленской дороге в тыл французам и напоминал им, кто истинный хозяин пусть и оккупированной пришельцами, а все одно несгибаемой Земли Русской.

«Когда же прекратится нынешняя оккупация?» — с горечью подумал Станислав Гагарин.

Вспомнились соображения британских журналистов в недавнем номере «Санди телеграф», по сути это был сценарий возможного развертывания предстоящих событий. По прогнозу лондонских оракулов выходило, что в апреле Ельцин добровольно уйдет в отставку, а место его займет Руцкой.

«Хрен редьки не слаще», — усмехнулся сочинитель, который на деловой основе встречался с Руцким весною 1991 года.

Обещаний и посулов Станислав Гагарин получил тогда вагон и маленькую тележку, а приближенные Руцкого — явные л о м е х у з ы! — превратили беспроигрышное, казалось, дело в конфузный пшик.

Собственно говоря, авторы сценария в «Санди телеграф» ничего нового, кроме фигуры летчика-агронома в качестве вождя нового курса, не придумали. Они повторили требования оппозиции, обильно цитировали патриотические издания.

Но характерным в их выступлении было изложение реакции Запада. Впрочем, сие совпадало и с прогнозом писателя. Он давно говорил, что Запад не станет активно вмешиваться в возможный поворот событий, не будет ни санкций, ни протестов. Скорее, наоборот. Здравомыслящие деловые люди увеличат инвестиции, справедливо решат сербские проблемы на Балканах, убедят Германию резко увеличить выдачу денежки для вывода наших войск…

«Умные люди в Европе соображают, что под обломками России они погибнут сами, — подумал Станислав Гагарин. — Только твердолобые л о м е х у з ы, одержимые маниакальным бредом о мировом господстве, могут затевать заварушки, подобные той, которую нам предстоит еще размотать с Великолепной Семеркой».

Он вспомнил, что не подготовил Веру к визиту Сталина и Агасфера в новогоднюю ночь, а супруга всегда терялась при появлении неожиданных гостей, и невольно прибавил шагу, хотя смысла торопиться не было: писатель нагуливал не километры, а часы.

Весьма сомнительным было утверждение ребят из туманного Альбиона, будто Президент добровольно уйдет в отставку. Сие соображение писатель безоговорочно отбросил прочь. Тем более, до апреля вдвое больше времени, нежели до покушения, ибо они, антизаговорщики, уже знали: а к ц и я состоится во второй половине февраля.

«Тогда Руцкой автоматически становится главой государства, — подверстал итоговую мысль Станислав Гагарин. — А летчик-фермер уже давно и основательно р а з м я т. Но поладят ли с ним организаторы террора?»

О собственном присутствии на секретной встрече эксчлена Политбюро, слуги с мандатом и вашингтонского Мишани сочинитель никогда не забывал, а Вечному Жиду он дотошно наблюдения доложил, присовокупил даже соображения и выводы.

Лес начался мощными — одному не охватить! — елями. Хоть и ярилось бронзовым блеском зимнее солнце, а среди деревьев было сумрачно, заснеженные хвойные лапы не пропускали света.

Снега в этом году выпало вовсе немного, и Станислав Гагарин без помех пришел к могучей ели, ствол которой был обильно покрыт потеками янтарной смолы.

Меж корней красивого русского дерева покоился маленький попугай Кузя, веселый и жизнерадостный член семьи Гагариных. На второй год жизни на Власихе его принесла дочь, приобрела на птичьем рынке всего-то за семь рублей…

«Бог мой, — мысленно воскликнул сочинитель, — неужто были когда-то такие цены…»

Кузя отлично прижился в доме Гагариных. Летал, ничего не опасаясь, по квартире, кормился из рук, расхаживал по обеденному столу, пил чай из блюдечка, а главное — во всю разговаривал, подражая голосу и хозяина, и хозяйки, пел на разные птичьи голоса, подслушав чириканье и пенье других пернатых, когда дни напролет проводил на балконе, расположенном в сторону леса.

Теперь он лежал в русской земле, волнистый зеленый попугайчик, чьи предки прибыли из Австралии и удачно вписались в российское житье-бытье.

«И даже не требуют при этом двойного гражданства, — провел аналогию Станислав Гагарин, помимо воли возвращаясь к проблемам современности. — А ломехуза, он и в Австралии ломехуза…»

Лесная дорожка вела вдоль ручьевой долины, на которой несколько лет назад сочинитель видел трех диких кабанов. А позднее, когда возвращался с женою из Одинцова, едва ли не под колеса автобуса метнулся огромный лось. Такие здесь были чуть ли не заповедные места, в добром русском месте жил Станислав Гагарин.

Он дошел до крайней границы той площади, на которой размещался городок, и свернул на другую тропу, под острым углом выходившую в это же место, и направился почти в обратном направлении, чтобы через десяток минут выйти к семнадцатому дому, в котором в однокомнатной квартире ютились Николай Юсов, дочь писателя Елена и внуки, Данила и Лев.

Миновав их дом, Станислав Гагарин свернул, чтобы дойти до Лапинской проходной и повернуть назад — набирал сажени для прогулки.

«Будущее отбрасывает собственную тень в прошлое, — вспомнил писатель крылатую фразу, уже внесенную им на страницы романа «Вечный Жид». — А если обнаружить эту тень в настоящем и по ней предсказать будущее?»

Сочинитель вдруг воочию увидел рассказ «Агасфер из созвездия Лебедя», который написал много лет назад, а затем вмонтировал его в первые главы «Вечного Жида» — и будто мороз по коже.

«Судовая роль! — вскинулась дыбом мысль. — Случайность это или…»

Вот именно — или… Когда помполит «Воровского» Игорь Чесноков смотрит судовую роль и ищет там Феликса Канделаки, он видит фамилию Сергея Калугина и Евгения Лучковского, между ними и был Канделаки. Теперь его там не оказалось… Но дело не в Агасфере, выступавшем, так сказать, в миру под таким псевдонимом. Когда Станислав Гагарин писал в Свердловске рассказ, то Женя Лучковский, знакомец его по «Сельской молодежи», крепкий и здоровый московский таксист в прошлом, благополучно осваивал Надым и прибыл в столицу Среднего Урала получить гонорар за книгу, выпущенную СУКИ — так аббревиатировалось Средне-Уральское книжное издательство.

А Сергей Калугин — статный красивый парень, умница — возглавлял областной студенческий отряд, и сочинитель с ним некоторым образом дружил.

Оба этих имени пришли ему тогда на ум, и писатель объединил их в одной судовой роли.

Евгений Лучковский вскоре преждевременно скончался от неизвестной болезни, а Сергей Калугин кончил жизнь — во цвете лет — самоубийством.

Случайность или… А Виктор Юмин, о предательстве которого написал Станислав Гагарин в романе «Вторжение»? О его преждевременной — год тому назад — смерти рассказали Гагарину в октябре.

Кто еще? Кого писателю запечатлеть в  э т о м романе?

Как знать, может быть, трансцендентные, потусторонние силы наделили Станислава Гагарина способностью предрекать тем, кого он обозначает в собственных сочинениях, определенную жизненную зарубку и даже отсекать их напрочь от мира сего?

«Пророчества писателей суть интуитивный хроноклазм, сотворенный духовной энергией художника, — подумал штурман дальнего плаванья. — Я слышу отголоски б у д у щ е г о, еще не разразившегося шторма… Но кто следующий? Кого мне обозначить в списке персонажей, за которых немедленно примутся силы возмездия!?»

Ему стало немного жутковато от осознания возможного могущества, которым наделили его небесные — космические? — силы. Это же так просто и величественно одновременно. Написал, зафиксировал, отразил имя обидчика в романе — и вот она, расплата очередному к о з л у за содеянное.

«Имею ли я право всеохватно пользоваться подобной силой? — с великим сомнением спросил себя Станислав Гагарин. — Как бы не злоупотребить… Я — человек горячий, вспыльчивый. Заденет меня кто-либо ненароком… Или мне покажется, что меня задели. А я с ходу: бах-бах! И нет человека… А человек, может статься, и не виноват вовсе. Такое уже бывало. Н-да… Впрочем, у них, у Зодчих Мира — кто же еще наделил меня способностью наказывать Зло?! — есть какой нито Вселенский ОТК. Не дадут мне наломать дров…»

Так рассуждая, он вернулся от Лапинской проходной и мимо вертолетной площадки двигался вдоль среднего озера, миновал КПП, через который ходил некогда к прежним главкомам Владимиру Федоровичу Толубко, царство ему небесное, и к Юрию Павловичу Максимову, такому хорошему человеку. А вот новый; шеф РВСН, Игорь Дмитриевич Сергеев, которого Станислав Гагарин хорошо знал прежде на незначительных тогда должностях, вот уже второй месяц не удосуживается принять сочинителя.

Забегая вперед и правя этот текст перед сдачей рукописи в набор уже 3 апреля 1993 года Станислав Гагарин счел нужным отметить, что генерал Сергеев так и не принял ракетного летописца…

«И хрен с тобой, — весело подумал сочинитель о Сергееве, вписывая эти строки. — Главкомы приходят и уходят, а Станислав Гагарин остается».

«Меняются времена — меняются люди», — философски отметил писатель, проходя у величественного памятника, стратегической ракеты среднего радиуса действия, SS—4 по н а т о в с к о й классификации, шестьдесят третий проект по-нашему, значилась она в американском реестре и под кликухой Sandal — б а ш м а к, значит. А в  б а ш м а ч к е этом находился заряд, равный двум сотням хиросимских бомб.

Сейчас сие чудовище, вернее, пустая оболочка, шкура страшного дракона, весьма элегантно вписывалась в пейзаж очень напоминавшего курортное местечко городка.

За ракетой шло третье, нижнее озеро, на котором привольно плавали белые и черные лебеди, заведенные еще при маршале Толубко. Сейчас лебеди ютились в зимних домиках и ждали с нетерпением, когда кончится тягостная зима, расширится дневное время, растает на озере лед, вернется привольная и безмятежная жизнь.

Лебедям с Власихи не суждено было увидеть заморские страны, но Станислав Гагарин знал, что птицы и не тоскуют по з а б у г о р н ы м прелестям бытия, как не тосковал и сочинитель, всегда удивлявшийся непостижимой тяге туда иных соотечественников, забывших сермяжную истину: хорошо там, где нас нет.

Он приближался уже к огороженному внушительным забором кооперативному гаражу, где в одном из боксов стояла и его азлковская машина, и не заметил, как со стоянки, что была напротив Четвертого здания выехала черная «Волга», догнала Станислава Гагарина и затормозила, чуть опередив писателя, у тротуара.

Дверца со стороны водителя открылась, и на тротуар ступил Мартин Лютер.

— Какими судьбами, святой отец?! — воскликнул сочинитель, уже сообразивший: догулять ему сегодня не удастся. — Не ожидал увидеть вас за рулем автомобиля.

Отец Реформации вздохнул.

— Обязали обучиться, — сказал он. — Что делать… Святое слово: надо! А я за вами, сын мой. Вечный Жид прислал. Совещание по итогам года.

— Хвала Господу! — воскликнул Станислав Гагарин. — Вновь слышу я знакомые слова. Итоги года, итоги года… О плане на девяносто третий не будет толковища?

— И об этом потолкуем, херр Гагарин, — невозмутимо ответил Мартин Лютер. — И про соцсоревнование тоже…

III

Черную пузатую бутылку он выбрал в батарее разнокалиберных сосудов с пойлом машинально, движение было заученным, механическим, привычным.

Округлый хрустальный бокал, напоминающий женскую грудь в разрезе, уже стоял на черной полированной столешнице, контрастно отражаясь в едва ли не зеркальной поверхности.

Человек принял бокал в ладони, п о н е ж и л его, затем приблизил ко рту и два раза дохнул внутрь.

Затем вернул бокал на прежнее место, свинтил бронзового цвета пробку с горлышка бутылки и аккуратно плеснул на донышко. Тем же движением, что и давеча, он принял в ладони бокал с жидкостью и легонько с о г р е л в цепко охвативших хрусталь пальцах.

Затем медленным движением п р и н я л жидкость, но глотать не стал, задержал ее во рту, перекатывая языком от щеки к щеке и по нёбу.

Пропускал он питье, зажмурив от удовольствия глаза.

— Старый, добрый коньяк, — произнес, наконец, и с сожалением посмотрел на собеседника, сидевшего напротив и пробавлявшегося шотландским виски «Длинный Джон», слегка разбавляя его тоником. — Вы по-прежнему отказываетесь дегустировать эту необыкновенную жидкость, Майкл?

— У меня принципы, сэр, — почтительно, но вполне независимо и уж совсем не подобострастно ответил Майкл.

Если бы Станислав Гагарин вновь невидимо присутствовал при разговоре, то он узнал бы в этом молодом парне советника из Фонда, так упорно требовавшего, чтоб называли его Мишей.

Тут, сидя напротив худощавого джентльмена, внешне похожего на полузабытого американского президента Трумэна, заокеанский Миша ничего не требовал, разумеется, но держался самостоятельно, как младший напарник, подельщик, но отнюдь не шестерка.

— Я верен Америке, демократии и старому доброму виски, — усмехнулся молодой, вызвав тем самым у старшего п о д е л ь щ и к а снисходительную, но одобрительную улыбку.

— Вы правы, мой мальчик, — сказал любитель а р м а н ь я к а. — Принципы — прежде всего. И каждому свое, — говаривали во время оно немецкие партайгеноссы. Я рад снова вас видеть на родной земле, хотя и полагаю, что вам, Майкл, сейчас и на день нельзя покидать Россию.

Только я не мог отказать себе в удовольствии из первых уст узнать, как идет подготовка операции «Most».

— Определены сроки, готовы исполнители, отработаны мероприятия, которые развернутся после а к ц и и, — четко ответил Майкл.

— Чтобы произнести только эти слова, не стоило лететь через океан, — проговорил старший собеседник. — Извольте повторить в деталях, парень!

— Хорошо, сэр, — невозмутимо согласился Майкл.

На детали ушло полчаса. Затем босс или скорее сообщник Миши сказал:

— В работе «Искусство любить» Эрих Фромм утверждает: «В современном капиталистическом обществе смысл понятия р а в е н с т в о претерпел изменение».

Майкл недоуменно поднял брови, не понимая, какое отношение к операции имеют высказывания некоего Фромма, о котором ему, разумеется было известно, но тут же сдержал себя, принялся заинтересованно слушать.

— Под «равенством» понимается равенство автоматов, равенство людей, потерявших собственную индивидуальность, — продолжал цитировать Эриха Фромма старший товарищ. — Равенство теперь означает с к о р е е «единообразие», н е ж е л и «единство». Это — единообразие людей, которые выполняют одинаковую работу, одинаково развлекаются, читают одни и те же газеты, одинаково чувствуют и одинаково думают… Вам это понятно?

— Вполне. С собственным быдлом мы уже совладали. У нас все так, как утверждает фрейдист-сочинитель.

— А в России? Готовы ли русские стать автоматами? Все ли сделано вами, чтобы процесс нивелирования населения э т о й страны, усреднения и стандартизации жителей шестой части суши, этот глобальный и такой жизненно необходимый для нас процесс по-настоящему пошел?

— Далеко не все… Должен заметить, что русские люди никогда не были в и н т и к а м и  в прежней России, как бы не вопили об этом повсюду наши содержанцы из ультрарадикальной п я т о й когорты.

Я бы разочаровал вас, сэр, если бы поддался искушению принимать желаемое за действительное.

— Вы правы, Майкл. Ваши соображения совпадают с теми выводами, которые сделаны другими экспертами. Россия — крепкий орешек. И я не уверен, что нам удастся так легко его разгрызть. Однако попробуем…

— Мы обречены пробовать, сэр.

— Теперь о конкретной ситуации. Нам известно, что некие силы — характер их уточняется — готовятся сорвать а к ц и ю  и последующие за нею мероприятия, связанные с правовым террором. Поэтому слушайте внимательно, мой мальчик.

Первое. Мы уточняем, откуда дует противный ветер, срочно информируем вас, а уж вы знаете, что необходимо в таких случаях делать.

Второе. Немедленно готовьте дезинформацию о существе наших намерений. Разработайте ложный финт, продумайте обманный маневр, который завлек бы неизвестного пока противника в ловушку.

Третье. Ориентируйте российскую печать, московское радио и останкинское телевидение на усыпление бдительности населения. Пусть временно прекратят нападки на силы национального толка. Тогда массированный удар по национал-патриотам после свершения а к ц и и будет куда более результативным.

Действуйте, Майкл! В расходах не стесняйтесь… Мы за ценой не постоим. Превращение России в историко-географическое понятие стоит тех долларов, которые мы вкладываем в разрушение последнего барьера на пути к Новому Мировому Порядку.

Наш идеал — Pax Americana!

Жаль, что вы не любите коньяк. Я подарил бы вам бутылку а р м а н ь я к а из моей коллекции…

— Такой подарок я завещал бы внукам, сэр.

— Вы находчивый парень, Майкл! Бутылка ваша…

IV

Ехали недолго.

От Лайковской проходной на совхоз Горки-Два, через Успенское на мост, откуда когда-то с б р о с и л и  в мешке президента, и мимо дач Николиной Горы в Звенигород.

Уверенно повиляв по улочкам древнего города, отец Мартин бережно въехал в заснеженный тупичок и остановился у добротного деревянного дома, по виду — типичный, как говорится, частный сектор.

В большой и просторной горнице с иконой Богоматери в красном углу и теплящейся перед ней лампадкой стоял круглый стол с самоваром. А за столом сидели Агасфер с товарищем Сталиным, они расположились рядом. От Вечного Жида, от его правой руки, устроились: Иисус Христос, Магомет и Будда. От левой руки Иосифа Виссарионовича — Конфуций и Заратустра.

Два стула были свободны. Рядом с основателем зороастризма сел Мартин Лютер, и Станислав Гагарин, таким образом, оказался между ним и принцем Сиддхартхой Гаутамой.

«Ну просто тайная вечеря да и только! — ухмыльнулся сочинитель. — Разве что апостолов помене…»

— Друга нашего и соратника вы знаете, — проговорил Вечный Жид, приветливо кивнув писателю. — Представлять его каждому нет ни времени, ни потребности. Мы впервые собрались вместе. Поговорим о текущем моменте, подведем итоги истекшего года.

— Хорошая, понимаешь, традиция, — заметил товарищ Сталин. — Годится для всех эпох и народов.

— Но сначала о боевом обеспечении нашей группы, — сказал Вечный Жид. — Слово Магомету…

Когда обговорили все, казалось бы, вопросы, Иосиф Виссарионович поднял руку.

— Еще полчаса, понимаешь, прошу мне уделить, — обратился он к Агасферу. — Ведь об этой встрече наш друг — сочинитель напишет в романе. Сотни тысяч, миллионы русских людей прочтут его. И русские, понимаешь, люди спросят: почему товарищ Сталин не сказал о главном? Как нам жить в безверии, куда стремиться, что делать, вокруг чего и кого объединяться, кому верить, наконец? Правильно я говорю, партайгеноссе Христос?

— Верно, — наклонил голову Иисус.

— А коли так, то наш долг, моя, наконец, обязанность дать людям, читателям романа «Вечный Жид» некую направляющую, понимаешь, идею…

— Иосиф Виссарионович прав, — подал голос Заратустра. — Мало утверждать, что добро победит зло, и Ормузд загонит Аримана в подземный ГУЛАГ… Надо зажечь людям факел и показать дорогу из пещеры тьмы к свету.

— Объяснить россиянам, что им должно сохранить традиции — в них сила, — с привычной упрямостью заявил Кун-фу.

— Говорите, Иосиф Виссарионович, — предложил Просветленный Гаутама. — Нам ведь тоже интересно послушать вас, вождя русского народа.

— Наверное, в первую очередь необходимо выслушать товарища Сталина русскому писателю, — сказал председатель Товарищества. — Итак…

— Вам никуда не деться без объединяющей русских, понимаешь, людей Идеи, — пыхнул ароматным дымом товарищ Сталин. — Крайне необходима концепция или, если хотите, доктрина национальной безопасности России!

— Об этом на все лады с т р е к о ч е т ваша патриотическая пресса, — заметил с усмешкой Мартин Лютер. — Но идеологический воз по-прежнему завяз на обочине словоговоренья.

— В каком, понимаешь, смысле в а ш а? — вскинулся вдруг Отец народов и ткнул мундштуком трубки в сторону основателя протестантизма.

«Давай, давай, Иосиф Виссарионович! Прихвати отца Мартина, — весело подумал Станислав Гагарин. — Ведь, в конце концов, это он, Лютер, поставил европейскую духовность, образно говоря, р а к о м, подорвав авторитет католической церкви, которая столетиями возводила защитную стену символов «против жуткой жизненности, таящейся в глубинах души».

Да-да, именно Мартин Лютер, как основатель протестантизма, заменил авторитет церкви авторитетом Писания, но предоставил любому человеку возможность толковать Библию на собственный лад. Совсем как в наше время… И лозунг «Разрешено все, что не запрещено законом», который навязали нам в России л о м е х у з ы, стоит в том же безнравственном ряду».

Сочинитель хорошо знал, что именно учение Лютера и его последователей явилось основой для расцвета капиталистических, понимаешь, отношений. Да, прогресс, разумеется, был налицо. Прогресс т е х н и ч е с к и й. Во благо ли он человеческой душе?

Он вспомнил, как прочитал в книге Карла Юнга «Психология и религия», изданной в Лондоне в 1938 году, о том, как психическая энергия, которую раньше человечество расходовало на строительство защитных от Антихриста стен, благодаря Лютеру «освободилась и двинулась по старым каналам любознательности и стяжательства, а потому Европа стала матерью демонов, пожравших большую часть Земли».

Именно потому стали возникать одна за другой такие абсурдные социальные и политические теории-построения, что в душах людей образовалась пустота. Символический космос, оберегавший ранее духовность человека, стал для него чуждым, а потому и враждебным, махровым цветом распутался индивидуализм, и безумное коллективное б е с с о з н а т е л ь н о е овладело западным миром.

«Россия — последний оплот духовности на Земле», — мысленно произнес Станислав Гагарин и неприязненно посмотрел на Мартина Лютера.

— Но кто же знал, что процесс пойдет таким путем?! — отчаянно воскликнул отец-протестант. — Разве безнравственными были мои выступления против рыночных отношений в католицизме?

Агасфер успокаивающим жестом призвал к вниманию.

— Мы увлеклись, — просто сказал он. — Никто не сомневается в искренности первоначальных поступков отца Мартина. История Реформации — давно уже и с т о р и я. Другое дело — уметь верно оценить прошлое и сделать выводы. Сейчас мы уклонились… Продолжайте, Иосиф Виссарионович.

«Кто же здесь из них главнее — товарищ Сталин или Вечный Жид?» — озорно подумал сочинитель, но вслух ничего не сказал, приготовился слушать.

— Национальная целостность — вот основной принцип, из которого Россия о б я з а н а исходить, выстраивая собственную доктрину национальной, понимаешь, безопасности, — сказал товарищ Сталин. — Сейчас в России четыре пятых населения — р у с с к и е. Такой монолитной по национальному составу державы не сыщешь на планете.

— Русских в России больше, — уточнил Вечный Жид. — Восемьдесят пять процентов…

Вождь согласно и благодарно кивнул, продолжая говорить.

— Развал Советского Союза объективно превратил, понимаешь, русских людей в определяющую судьбу государства нацию, от нее зависят и те народы, которые давно связали собственную судьбу с Россией.

Русские принадлежат к индоевропейской расе и обладают особым качеством, редко встречающимся у других народов — русские умеют жить в мире и дружбе с другими людьми, независимо от цвета кожи соседей и их вероисповедания.

Ведь поверили же они, в конце концов, товарищу Сталину, представителю небольшого кавказского народа! Никогда не соглашусь, что любовь к товарищу Сталину вбивалась в русский народ к р у т ы м и парнями из НКВД!

— Вы правы, Иосиф Виссарионович, — заметил Вечный Жид. — Вас искренне любило большинство русских людей…

— И любит по сей день! — подхватил Магомет под одобряющие кивки собравшихся за столом.

— Потому именно русским и только русским людям определять сейчас пути возрождения России, — подхватил Отец народов. — И во главе угла, первоочередной задачей надо ставить концепцию б е з о п а с н о с т и русского народа, не забывая, конечно, и о национальных интересах тех народов, которые идут бок о бок с русскими.

Это исходная, ключевая данность, и не считаться с нею не может ни одно правительство, которое захочет управлять Россией!

— Интересный феномен, — заметил принц Гаутама. — Во всех республиках Содружества у власти стоят национальные или даже националистические лидеры. И только в России руководство яро антинациональное, антирусское. Русофобское даже… Удивительное дело!

— Это и ежу понятно, — откликнулся Иисус Христос. — Ставка л о м е х у з о в, Мирового Капитала и западных спецслужб как раз и состояла в том, чтобы посадить на ключевые посты агентов влияния из числа патентованных русофобов.

— Они успешно выступают против традиционных устоев России и русских моральных ценностей, — подал голос Конфуций. — И результат налицо…

— Беловежские заговорщики, понимаешь, — продолжал меж тем товарищ Сталин, — нагло и предательски расчленили русскую нацию. В зарубежье остались двадцать пять и даже тридцать миллионов русских людей! О какой национальной целостности в России образца девяносто второго года можно говорить?!

— Утверждают будто в «зарубежье» просто появилась «русская диаспора», — усмехнулся Заратустра. — Кивают при этом на армянскую и еврейскую диаспоры…

— Какая к черту диаспора, понимаешь! — воскликнул в негодовании вождь. — Русские люди просто не осознали еще того, что произошло. И вот-вот начнутся такие центростремительные, понимаешь, силы, что самозванные троны щ и р ы х самостийников рухнут, будут растоптаны в прах.

— Характерны в этом смысле события в Приднестровье, — сказал Магомет. — События приняли там столь бурный характер тогда, когда русские осознали: они будут жить не в Молдавии, а в границах «Великой Румынии».

— Крайне неспокойно в Прибалтике, особенно в Эстонии, где новоявленным расистам, выползшим из дремучих лесных хуторов, — вклинился в разговор Будда, — показалось вдруг лестным помыкать русскими людьми, составляющими чуть ли не половину населения республики. А на востоке русских подавляющее большинство… Как бы нам, друзья, не пришлось подаваться на рубежи России и гасить конфликты на Украине и в Баку, в Вильнюсе и в Средней Азии.

— Мусульманский мир беру на себя, — поднял руку Магомет. — По убеждениям я евразиец… Надеюсь, что и российские м у с л и м ы трезво осознают: их будущее в дружбе со славянскими последователями моего друга и пророка Иисуса.

— Коль мы ставим, понимаешь, проблему национальной целостности русских во главу угла при рассмотрении общей доктрины национальной безопасности России, — продолжал меж тем Иосиф Виссарионович, — то в первую очередь надо признать существование демографической катастрофы. В последние два года смертность в самых русских, понимаешь, землях превысила рождаемость!

Эту роковую тенденцию надо срочно переломить! Национальную энергию необходимо направить на преодоление внутреннего, понимаешь, кризиса… Вот о чем обязаны печься ваши нынешние говоруны в Верховном Совете, министры нового-старого, понимаешь, правительства, оппозиция, наконец…

— Вы всерьез думаете, что пустые родильные дома тревожат господ демократов? — иронически усмехаясь, спросил Мартин Лютер. — Дубленые шкуры новоиспеченных правителей не прошибешь миллионами неродившихся русских младенцев.

— Зачем м л а д е н ц а м и?! — воскликнул товарищ Сталин. — Разве перевелись на Руси настоящие джигиты? Рождаемость или нерождаемость — вот что главное. Надо все бросить на решение этой глобальной, понимаешь, проблемы. Стоит поступиться другими факторами, но спасти в массе русский народ. Например, забрать р у с с к и х из Закавказья.

— Всех? — спросил Станислав Гагарин.

— До единого человека! — рубанул воздух Иосиф Виссарионович. — Понимаю — обидно… Но в условиях внутреннего кризиса, в условиях, когда Армения и Грузия, вернее, правители этих регионов, понимаешь, делают ставку на русофобию, на угнетение русских, надеются за предательство старшего брата получить долларовые, понимаешь, серебреники, поддержку заокеанских покровителей, при таком раскладе лучше из Закавказья п о к а уйти.

Наведем порядок в собственном доме — сами позовут. И очень скоро, понимаешь, позовут… Но мне кажется, что в условиях существования проамериканской Турции, пусть Грузия и Армения останутся буферной зоной между Россией и мусульманским миром. Мы никогда больше не станем вмешиваться в заварушки, которые непременно, понимаешь, возникнут у Грузии и Армении с исламскими государствами.

Пусть Шеварднадзе и Петросян знают: для них солнце больше никогда не взойдет, понимаешь, на севере.

— Разумный подход, — покачал головой Магомет. — Тех, кто не оценил дружеской помощи и поддержки, надо оставлять вниманием навсегда.

— Серьезная опасность, — воинствующий индивидуализм, — тихо, но со внутренней силой произнес Иисус Христос. — Индивидуализм не приживется на русской почве, его не приемлет ни православие, всегда выступавшее против стяжательства, ни коммунисты-романтики, которых в России миллионы, и которых я с определенностью считал бы светскими, бесцерковными христианами.

— Значит, я, некрещеный атеист, вот уже три десятка лет состоящий в партии коммунистов, могу считать себя христианином? — спросил председатель Товарищества Станислава Гагарина.

— Конечно, — улыбнулся Иисус Христос. — Но демонстративно стоять в храме со свечкой или носить на груди крестик — вам вовсе не обязательно.

— Гнать отовсюду Аримана и его дэвов, постоянно бороться со злом — это и есть внутренние и внешние атрибуты верующего в Добро человека, — объяснил Заратустра.

— Сегодня вас превратили в выморочное общество, — закончив раскуривать трубку, затянулся и выпустил сизый дым изо рта товарищ Сталин. — У такого общества нет, понимаешь, исторической цели, нет и не может быть у нынешнего режима доктрины национальной безопасности. Такая доктрина оккупационному и компрадорскому режиму чужда и ненавистна. Но духовность всегда есть, понимаешь, качественная определенность нации… Ну и о границах Российской Державы подумать надо тоже.

— В каком смысле, партайгеноссе Сталин? — спросил улыбаясь, Вечный Жид.

— А в том смысле, дорогой наш Зодчий Мира, что любая доктрина, в которой речь идет о национальной, понимаешь, безопасности, предполагает у государства четко обозначенные границы. Можем мы сказать, что таким, понимаешь, государством является нынешняя Российская Федерация? Нет и еще раз нет! Условные, понимаешь, границы! И эти произвольные границы условного государства никогда не будут государственными границами Великой России… Это я вам обещаю!

— Давайте выдвинем вас, Иосиф Виссарионович, в российские президенты, — шутливо предложил Станислав Гагарин.

— А что?! — вскинулся Кун-фу. — Более половины голосов наш друг получит наверняка.

— Речь может идти о двух третях даже, — уверенно заявил Гаутама.

— Увы, — вздохнул Магомет, — нам не разрешит подобный эксперимент партайгеноссе Агасфер…

— Не разрешу, — подтвердил Вечный Жид. — Хотя чисто по-человечески мне любопытно было бы узнать, как пройдут такие выборы в России.

«По-человечески? — хмыкнул про себя писатель. — Но ты же не человек! Ты — Зодчий Мира… И по сути, и по назначению — настоящий Бог, товарищ Вечный Жид!»

— Ничто человеческое и мне не чуждо, — услыхал он мысленно насмешливый голос Агасфера. — И божеская, понимаешь, ипостась, каковой вы, Папа Стив, меня наделили, не мешает мне испытывать человеческие чувства.

Товарищ Сталин, меж тем, развивал идею новых союзников России. Уничтожение социалистических стран, разброд и шатание в странах бывшего Варшавского договора заставляют Россию пересмотреть её подходы в подборе друзей и союзников. Подогреваемая, и довольно активно, из-за океана антирусская истерия, конфликтные ситуации вдоль северо-западной, западной и юго-западной границ, сплошные территориальные претензии напоминают тридцатые годы.

— Ставку надо делать на воссоединенную Германию, — сказал Иосиф Виссарионович. — Вдвоем мы не только обуздаем агрессию американского империализма в Европе. Наш союз с Германией охладит горячие головы в Польше и Венгрии, в Румынии и Финляндии.

— Работа не одного дня, — вздохнул Иисус Христос. — Но цель оправдывает средства…

— Когда на карту поставлена судьба великого народа, м о е г о народа, — резко отрубил товарищ Сталин, — все средства хороши. И я первым, понимаешь, возьму в руки к а л а ш н и к, чтобы защищать Россию!

— Товарищ Сталин прав, — согласился с вождем Вечный Жид. — Россия настоящая, особая планетарная цивилизация. И мы, Зодчие Мира, не дадим этой цивилизации погибнуть. Конструкторы Зла, л о м е х у з ы, уже потирающие сладострастно руки и причмокивающие от предвкушения сожрать Россию, получат, извините за простонародное выражение, от фуя уши. Это я вам, Зодчий Мира, говорю, хотя ряд читателей и ваш редактор сочтут такую лексику не божественной, увы… Но вы, Иосиф Виссарионович, о дружбе с Китаем не сказали…

— Не сказал, понимаешь… Но это подразумевается само собой, дорогой Агасфер. Китай находится в геополитическом противостоянии с закордонниками — атлантистами. Наш братский, понимаешь, союз с Китаем и силы наши сплотит, и экономику поднимет, и на укреплении дальневосточных границ сбережем, полагаясь на верного союзника. А лексика ваша, партайгеноссе Вечный Жид, вполне соответствует Смутному Времени. И наша боевая группа — не студия бальных, понимаешь, танцев!

Но главным врагом России, именно в р а г о м, не побоюсь этого слова, была, есть и остается в обозримом будущем — Америка. Конечно, у нас есть в чем взаимодействовать с Соединенными Штатами. И надо эти, понимаешь, факторы развивать. Но еще больше зон противоречий — в арабском мире, в Европе, на Дальнем Востоке. Я не говорю уже об Африке и Латинской, понимаешь, Америке, куда янки нас и на дух не пускают.

— Авантюризм внешней политики вашингтонцев постоянно нарастает, — заметил Конфуций. — Новый Мировой Порядок — копия нацистского о р д н у н г а, но уже в масштабе планеты.

— У России нет иного выбора, кроме как рассматривать Соединенные Штаты в качестве недружественной, мягко говоря, державы, — подытожил Магомет. — И зверскую бомбардировку Ирака арабский мир долго еще не забудет.

— Блудливые антирусские правители России могут сколь угодно клясться в верности заокеанским хозяевам-кукловодам, — отметил Заратустра. — Их чахлый и вонючий костер на последнем уже издыхании. Не нужен России ни чужой общеевропейский дом, ни оскорбительная гуманитарная помощь, ни дебильная масс-культура, хлынувшая из-за океана, ни, тем более, рабский Новый Мировой Порядок, режим Pax Americana, планетарная тюрьма народов.

— Вот-вот, — оживился Мартин Лютер и помахал развернутой газетой, — именно так! Об этом, кстати, пишет некто Эдуард Володин в «Советской России». С вашего разрешения я прочту… Эти слова один к одному ложатся к нашему разговору.

И основатель лютеранства громко, хорошо поставленным голосом прочитал:

— Ставя вопрос о национальном выживании, надо везде и всюду утверждать, что наша страна — не проходной двор, не прибежище «демократических» экспериментаторов, не мусорная свалка, а великая, единая и неделимая Россия.

— На этом п о к а  и поставим точку, товарищи, — сказал Вечный Жид.

V

Темно-коричневый ж и г у л ь резко тронул со стоянки, вывернул на безлюдное, свободное ото всякого движения шоссе и помчался по нему, быстро набирая скорость.

Окружающий пейзаж не радовал человеческий глаз, но водителю было недосуг смотреть по сторонам. Цепко обхватив штурвал, напряженно всматривался он вперед, будто видел некую цель, которая против его воли и желания заставляла утапливать правой ногой педаль газа.

Мертвые огромные валуны у обочины, багровые скалы, громоздившиеся за ними, огненно-красное небо без признаков синевы, идеальная поверхность под колесами автомобиля — иссиня черный асфальт или особого рода бетон, без малейших выбоин, но прекрасных сцепляющих качеств — ничто не отвлекало водителя.

Словно одержимый, он лихо разгонял машину.

После ста пятидесяти в час наметился некоторый подъем, но приёмистый к скорости ж и г у л ь будто не заметил этого. Полотно дороги оказалось приподнятым, валуны остались внизу и отступили искареженные былыми судорогами Земли скалы. Впрочем, пейзаж казался вовсе неземным, но и это не задело внимания того, кто, подавляя нарастающий страх, гнал и гнал по зловещему шоссе.

Человек этого не осознавал, не мог еще предвидеть, что ждет его в конце пути. Никакой реальной информацией о цели гонки водитель не располагал. Но в подсознании его незримо копошился, скреб душу костистыми лапами еще неосмысленный им с к о р п и о н страха, который еще не ужалил его, но в нарастающем предчувствии этого становился нестерпимым ужасом.

Подъем усилился, но скорость движения автомобиля возросла.

Не снимая ее, водитель уже явственно различал сооружение впереди, напоминавшее ажурный, переброшенный через некую пропасть мост.

Неожиданно затеплилась надежда. Ему показалось, что все скоро закончится, стоит лишь миновать мост, и все будет путем, там исчезнут и непонятный страх, и ужасное предчувствие, и ощущение некоей неодолимой силы, которая заставляет его держаться по прямой и прибавлять газ.

Немного отпустило.

Недоверчиво прислушиваясь к новому состоянию, водитель не успокоился до конца, и в раздвоенном состоянии духа взлетел на мост.

Мост доходил только до середины чудовищной пропасти, перерезавшей дьявольскую дорогу.

Будто камень из пращи, вылетел коричневый ж и г у л ь  в неподдерживаемое фермами моста пространство. Некоторое время он летел по горизонтали, удерживаемый в воздухе силой инерции, и со стороны казалось, будто автомобиль вырастил крылья, превратился в летательный аппарат.

Но земное — или иной какой планеты? — притяжение неумолимо потянуло машину вниз.

Падал коричневый ж и г у л ь долго.

Он трижды перевернулся в воздухе, затем ударился о каменный склон, усеянный базальтовыми обломками, будто зубами гигантского дракона. Кинетическая энергия, которую автомобиль приобрел в полете, сплющила его корпус, но ж и г у л ь не развалился, он продолжал с грохотом катиться на дно пропасти, откуда поднимался синий дым, подсвеченный неестественно желтым, фантастическим светом.

Автомобиль взорвался на склоне, и взрыв растерзал в клочья тело водителя, смешав жалкие останки с обломками металлической колесницы смерти, которые продолжали катиться в роковую неизвестность.

Грозное эхо раз и два повторило душераздирающий последний аккорд трагической гонки к смерти, и зловещая тишина вернулась к многозначительному, но ирреальному, с подтекстом пейзажу.

— Что это было? — внутренне содрогаясь от увиденного, спросил Станислав Гагарин.

— Первая половина действа, определенного ему в наказание, — ответил Вечный Жид. — Смотрите вниз!

Писатель и Агасфер уютно расположились на особой смотровой платформе, которая непостижимым образом висела над пропастью, и отсюда хорошо был виден ажурный мост, вернее, только половина моста, нависшего над бездной.

Вечный Жид показал сочинителю едва заметную узкую грейдерную дорогу, по которой двум машинам было уже не разъехаться. Она уходила в синий туман, клубившийся в бездне, и была пустынна.

И вдруг из ядовито-синего тумана выкатился целехонький коричневый ж и г у л ь.

— Тот самый? — спросил Станислав Гагарин, начинавший кое-что соображать, и Агасфер кивнул.

Автомобиль довольно быстро выбрался на асфальтовое полотно, по которому он так лихо взлетел на мост, и покатил в обратную сторону.

— Последуем за ним, — нейтральным голосом произнес Вечный Жид, и воздушная платформа переместилась вслед за ж и г у л е м на стоянку, с которой начал он смертельный разгон.

Все повторилось.

Теперь Станислав Гагарин и Агасфер просто висели над стоянкой и коричневым автомобилем с номером 95–10 МЕО и последовали за ним, когда он сорвался с места и помчался к пропасти и половинке ажурного моста над нею.

Вечный Жид немного опередил того, кто мчался навстречу неумолимой смерти, и в момент падения развернул платформу так, что кувыркающийся автомобиль, его падение на каменистый склон можно было видеть с другой позиции.

— Так он погиб в жизни, и к этой же каре приговорили его Высшие Силы после смерти, — сказал Агасфер, когда ж и г у л ь  с грохотом взорвался на дне бездны. — На вечные времена осужден этот грешник испытывать смертельный ужас в те мгновения, когда автомобиль падает с моста и взрывается, наконец, внизу. Пусть Павленко узнает это…

Таково наказание, которому подвергается он за подлость и предательство, совершенные в вашем мире…

— Значит, именно такова преисподняя, пресловутый ад, подземный ГУЛАГ имени товарища Аримана? — задумчиво проговорил сочинитель.

Вечный Жид снисходительно улыбнулся.

— Ад вне географии, — сказал он. — Ад может быть и под землею и на небесах, в космосе… Всюду, одним словом. И в душе человеческой тоже. Преисподняя, г е е н а огненная, другими словами — Зло, равно как и Добро, рай, эдем, распространены во времени и пространстве.

Эта картинка, которую вы посмотрели, только вариант из бесчисленного количества ситуаций, в которые мы помещаем стяжателей и негодяев, изменников Отечества и потворщиков злодеяниям, которых особенно расплодилось в вашем теперешнем, так сказать, с о ц и у м е. Неужели те миловидные фифочки из грязного я щ и к а вестей и безбородые, но усатые к о з л ы из других телекомпаний полагают, будто им простят в Ином Мире за подстрекательство к братоубийству? Ведь их руки невидимо, но все одно обагрены кровью таджикских и карабахских детей и женщин, именно н е з а в и с и м ы е будто бы комментаторы направили ракету в борт несчастного вертолета, упавшего с невинными людьми в горах Абхазии.

И каждому из тех, кто самодовольно и нагло вещает из я щ и к а злобы и разрушительства, уготовано место в  г е е н е огненной!

— Довести бы сие до их сведения, — усмехнулся Станислав Гагарин.

— Вы и доведете, — уверенно и спокойно проговорил Вечный Жид. — Иначе ради чего я взял вас на экскурсию в Будущее?!

VI

Ему хотелось пригласить на Новый год всех без исключения пророков.

Прошло вовсе немного времени, а сочинителю казалось, будто знаком он с Магометом и Буддой, Конфуцием и Заратустрой, отцом Мартином и Иисусом Христом уже тысячу лет.

Впрочем, в некоей степени так оно и было. И заповеди христианства, и понятия раннебуддийской а д ж и в и к и, коранические суры, а также идеи зароастризма хранились с калейдоскопической причудливостью в  г е н н о й, наследственной памяти Станислава Гагарина.

Видимо, именно эти глубинные пласты подсознательных а р х е т и п о в  и прорывались в сознание писателя и создавали иллюзию з н а к о м о с т и его с отцами-основателями как с личностями, такими же простыми смертными, каковым являлся Станислав Гагарин и те, кто окружал его в бренном мире.

Именно память предков, коллективное бессознательное воздействовали на складывающиеся отношения между сочинителем и пророками, а не те книжные знания, которыми председатель Товарищества овладел за прожитые годы и особенно в те месяцы, когда сочинял и продолжает сочинять роман «Вечный Жид».

Но хотелось ему пригласить всех товарищей и будущих боевых соратников в собственную квартиру просто по-человечески, Папа Стив всегда был радушным человеком. И, разумеется, в уголке его духовного нутра позвякивало хвастливое чувство, хотелось погордиться малость перед женою, дочерью, а главное перед зятем Николаем — вот, дескать, какие кореша у вашего письменника завелись…

Смущало количество гостей. С ним вместе и с Отцом народов — девять человек, да своих уже трое. Дюжина получается…

«Почти как на тайной вечере», — грустно улыбался про себя Станислав Гагарин, прикидывая, как сообщить Вере Васильевне гостевой план-проект.

Выручил Вечный Жид.

— Простите, Станислав Семенович, — телепатически передал он сочинителю, когда тот так и эдак раскидывал ситуацию. — Вижу, как вы маетесь, и заглянул в ваши мысли… Не берите в голову! Пригласите меня и товарища Сталина. Это не столь обременительно для Веры Васильевны. Тем более, вы грозились родным, что мы у вас будем и даже просили подготовить вопросы к нам.

А что касается наших друзей — соратников, то в Новый год я определил им особое задание. Не соскучатся, уверяю вас!

Сочинитель принял в сознание слова Агасфера, благодарно посмотрел на него, кивнул и продолжал слушать доклад товарища Сталина о доктрине национальной безопасности России.

Сказано — сделано.

Председатель сообщил вечером, что пригласил в гости Агасфера и Отца народов. Подойдут, мол, ближе к полуночи. И Вера, и Ленка, и зять Николай сочли сие очередной писательской хохмой. Балуется, мол, родитель литературным воображением, утомил родных рассказами о вымышленных героях собственных сочинений.

Но ровно в двадцать три часа, когда готовились сесть за стол, изредка поглядывая в  я щ и к, где разыгрывались действа а ля «Пир во время чумы», в холле затренькал придверный звонок.

Вера, Ленка и Коля слегка растерянно переглянулись, а Станислав Гагарин с торжествующим видом бросил — «Ну что!??» — и пошел открывать дверь.

Товарищ Сталин был в надвинутой на глаза кавказской кепке с длинным козырьком и странного вида шубейке. «Не та ли, о которой писала его дочь Светлана?» — подумал сочинитель.

А Фарст Кибел выглядел пижоном. В шикарной дубленке и каракулевом п и р о ж к е Вечный Жид являл собою классную приманку для уличных г р а б ь м е н о в.

— Как Вера Васильевна? — шепнул Агасфер на ухо писателю. — Вы ее хоть предупредили?

— Непременно, — ответил Станислав Гагарин и громко позвал жену.

Но первым возник в прихожей Николай Юсов.

С товарищем Сталиным встречаться ему доводилось, а про Вечного Жида бывший летчик-истребитель знал от тестя, который не раз и не два рассказывал в доме дочери о том, какой обалденный и офуенный роман сочиняет он с весны девяносто второго года.

— С Новым годом! — возвестил Юсов, заполняя крупным телом прихожую. — Ждем, ждем, дорогие гости… С возвращением, Иосиф Виссарионович! А с вами я знаком по рассказам Станислава Семеновича… не знаю, как по имени-отчеству…

— Зовите меня попросту Агасфер, — сказал с улыбкой Вечный Жид, пожимая летчику-коммерсанту руку.

Пока Николай Юсов балаболил, Вера Васильевна пришла в себя от естественного шока — не каждый день к тебе приходит в гости Сталин! — и гостеприимно пригласила вновь прибывших в гостиную.

— Руки вымыть не хотите? — спохватилась она.

Сталин и Агасфер переглянулись.

— Спасибо, хозяюшка, — сказал Вечный Жид. — Мы только что были в бане… Хорошая парная у вас на Власихе!

— Так она же давно не работает! — наивно удивилась Вера.

— Мать, — укоризненно заметил Станислав Гагарин. — Не работает, так сказать, общественная, для народа. А наши гости, небось, в генеральской пребывали…

— Это точно, понимаешь, — подтвердил Иосиф Виссарионович. — Которая при плавательном бассейне…

— Сия не генеральская, — уточнил сочинитель. — Но тоже хорошая. Давайте, однако, за стол. Старый год проводим…

Было далеко уже за полночь, а оживленный и непринужденный разговор за новогодним столом продолжался.

Удивительно, конечно, только неожиданные гости довольно быстро нашли общий язык с домочадцами Станислава Гагарина.

Николай Юсов затеял с Иосифом Виссарионовичем разговор о применении авиации во Второй мировой войне, потом перешли на Саддама Хуссейна и «Бурю в пустыне», и товарищ Сталин рассказал подробности подлейшей провокации американцев по поводу Кувейта, куда они сами подтолкнули войти иракскую армию, а также неблаговидной, мягко говоря, роли в этой истории Горбачева и Шеварднадзе, активных участников грязного дела.

Вечный Жид толковал с Еленой о книжной графике, Дюрере и Гюставе Дорэ, о проблемах детского воспитания и нынешних направлениях в творчестве модельера Зайцева, не забывая похваливать кушанья, которыми потчевала гостей Вера Васильевна.

Во втором часу ночи от общих тем перешли ко дню сегодняшнему.

— Для чего я продолжаю бороться с наглецами федотовцами, разрушившими Благородное Дело, разорившими «Отечество» и продолжающими мешать нам работать — спрашиваете вы, — воскликнул Станислав Гагарин. — Почему я вновь и вновь на пустом месте возвожу Русский Издательский Дом, создаю кусок хлеба для российских писателей и рассылаю книги в любой медвежий угол Державы? Для чего я урывками, в редкие просветы рано утром, за полночь, в праздники и воскресные дни у п р я м о  и  у п о р н о пишу этот роман, наконец?

Voco vivos! Зову живых… Обращаюсь к умам и сердцам соотечественников, которые просто обязаны прозреть и оглянуться вокруг, понять, как и каким образом подловили их на обманный крючок лжедемократии и псевдогласности, демагогию и у д и н о г о мышления.

— Voco vivos, зову живых, — повторил Вечный Жид. — Хороший призыв, Станислав Семенович. Именно с этим лозунгом надо идти в атаку на расплодившихся в России н е к р о ф и л о в, апологетов всяческой мертвечины. Зовите живых — и да поможет вам вера в Добро!

Не хотите ли выйти перекурить?

На лестничную площадку пришли они только вдвоем: Юсову и товарищу Сталину хозяйка предложила удалиться для сего действа в кабинет писателя.

Вечный Жид табачным зельем даже для вида, для и м и д ж а, как вождь, не баловался, и Станислав Гагарин понял: выйти из квартиры ему предложили не просто так.

— Небольшой от меня новогодний подарок, — сказал Агасфер. — Отправимся на экскурсию в подземный ГУЛАГ.

ПОДЗЕМНЫЙ ГУЛАГ

Звено седьмое

I

Опушка леса была типично подмосковной, но в памяти возникли вдруг констеблевы пейзажи.

«Странные причуды цепочки представлений, — подумал Станислав Гагарин. — Почему мне вспомнился Джон Констебль и не пришел на ум Исаак Левитан? Тогда и в домике этом увижу Мервина, а вовсе не Бабу Ягу…»

Что ему сразу понравилось — оказались они здесь с Агасфером летом.

Еще мгновение тому назад находились в доме двенадцать на Заозерной улице в новогодней Власихе, и вдруг… Высокая трава по обе стороны проселочной дороги с двумя колеями, едва выбитыми колесами телеги, автомобилей здесь, видимо не знали, пение птиц в ближнем лесу и примыкавшем к нему поле, теплое ласковое солнце и вот этот бревенчатый домик на опушке, по материалу и манере строительства вроде русского завода, а по архитектуре черт-те что…

— Одно из наших отделений, — сказал Вечный Жид и протянул к страной избушке руку. — Не угодно ли взглянуть?

Первый этаж был довольно высоким да ещё крыльцо резное к нему. А сверху некая мансарда с большим окном во всю промежность от потолка основного до крышечной стрехи.

Да еще и петушок деревянный сверху сидит, на гостей из Бог знает какого измерения посматривает самодовольно.

Дом был новый, приятно тянуло от него сосновым запахом смолы и еще будто бы ладаном, подумалось сочинителю.

— Недавно срубили, — пояснил Агасфер. — Для новой клиентки, прибывшей для отбытия, так сказать, срока.

Он засмеялся.

— Простите за оговорку… Поднабрался, понимаешь, на вашей планете блатных оборотов. Здесь сроков принципиально не бывает.

«Да-да! — мысленно вскинулся Станислав Гагарин, стараясь унять внезапно возникшую дрожь. — Какие тут сроки… Ведь мы же в аду, в преисподней!»

Но б е з м я т е ж н о е вокруг ничем не напоминало ГУЛАГ, и идиллическая картина контрастирующим эффектом наполняла существо писателя неким дополнительно ожидаемым ужасом.

Едва они приблизились к деревянному крыльцу, как дверь распахнулась. На крыльце возникла крепкая бабища в джинсах и ярко-голубой футболке с надписью на объемистой груди красными буквами: Love men! Люблю мужчин!

— Нам с вами туда не опасно? — протелепатировал Станислав Гагарин, мужественно пытаясь придать вопросу шутливую интонацию.

— Внучка Бабы Яги, — представил даму в джинсах Вечный Жид. И мысленно ответил — Она вовсе не по этой части…

Станислав Гагарин вежливо поклонился внучке, услышал ее воинственное «Хо-хо, парни… Заметайтесь!» и бочком — внучка стояла в опасной близости — проскользнул в дом.

Вся его нижняя часть состояла из просторной комнаты, где высился камин-очаг с пылающими в нем дровами и стоматологическое, зубоврачебное кресло, то есть.

В кресле сидела бывшая гагаринская полиграфистка.

Именно она, Лариса Николаевна Панкова, в прежнем мире жительница города Одинцово, моталась в Электросталь, забирала там готовый фотонабор подготовленных писателем книг и по воле Федотовой безжалостно уничтожала их.

«Вандалистка несчастная!» — подумал Станислав Гагарин.

— Но почему я в уме назвал ее б ы в ш е й?

— А потому, — отозвался мысленно Вечный Жид, — что ее нет уже на белом свете. Мы же в будущем, Папа Стив! А ваша изменница Панкова уже в аду… Здесь же один из его филиалов.

Он обошел кресло и остановился против полиграфистки, которая с ужасом вытаращилась на Вечного Жида. Станислава Гагарина горе-терминаторша пока не замечала.

— Хотите спросить ее о чем-нибудь? — сказал Агасфер. — Тогда торопитесь. Язык ее только что регенерировал, и говорить она пока может.

Тем временем, внучка Бабы Яги подошла к камину и пошевелила лежащие на пылающих углях устрашающего вида щипцы.

При звуках голоса Вечного Жида обитательница зубопротезного кресла затряслась на кожаном сиденье, истошно и надрывно замычала, метнулась взглядом к огневому содержимому камина, страшным орудиям, нагревавшимся там, потом увидела зашедшего с другой стороны Станислава Гагарина.

Появление сочинителя напугало ее. Она попыталась вскочить из кресла, но руки и ноги были крепко схвачены ремнями, а крепкая внучка толчком в грудь вернула Ларису Панкову, вернее, грешную душу ее в зримом земном обличье, на сиденье.

— Зачем вы сделали это? — спросил писатель. — Уничтожили труд многих людей… Лишили духовной пищи миллионы читателей… И ведь пользы для вас от варварской акции не было никакой!

Полиграфистка распялила губы, высунула розовый язык, повертела им, будто желая убедиться в том, что он существует.

— Федотова велела, — произнесла грешница наконец. — Я выполняла приказ…

— Она служила Ваалу, и поклонялась ему, и прогневила Господа, — процитировал Агасфер Третью Книгу Царств. — А коль прогневила…

— И языком шибко много болтала, — проворчала внучка Бабы Яги, ловко выхватившая из пламени раскаленные щипцы.

— Давай-ка, подруга, начнем по-новой… Высовывай язык!

Станислав Гагарин понял, какая ужасная сцена развернется перед ним и, не дожидаясь начала ее, выскочил на крыльцо.

Вечный Жид догнал писателя уже на двухколейной дорожке.

— Напрасно убежали, — сказал он, поравнявшись с быстро идущим от такого уютного со стороны домика прочь сочинителем.

— Надо было досмотреть процедуру и описать в романе. Вечное страдание вашей бывшей сотрудницы в том, что милая внучка отщипывает ей раскаленными щипцами язык. За пять минут язык регенерирует, восстанавливается, так сказать, боль исчезает и — операция продолжается. И повторяется такое — в е ч н о!

Вы так и намерены бежать до следующего, понимаешь, экспоната пешком?

— А что, — спросил Станислав Гагарин, — объект расположен далеко?

— В другой зоне, — ответил Агасфер. — Туда не мешало бы подъехать…

И тут они увидели, как дорожка вывернула на вполне приличное шоссе. Едва вышли на асфальтированную дорогу, как откуда ни возьмись возник желтый рафик с неясным пока силуэтом водителя за лобовым стеклом.

— Прошу, — сказал Фарст Кибел и открыл дверцу салона.

Станислав Гагарин вошел и остолбенел: с водительского кресла, оборотясь к нему, ухмыльнулся писателю самый что ни на есть классический черт. Со свиным, точнее, мерзко-сатанинским рылом, козлиными рожками, волосатым торсом, который едва прикрывала пижонская, в металлических заклепках, безрукавка, расстегнутая на груди.

Ни дать, ни взять солист какой-нибудь модной рок-группы, вроде Яши Пидоренко из «Стрихнина». На нем, чертяка, сочинитель и штаны пижамные усмотрел.

— Пожалуйте, шеф, — закурлыкал черт в безрукавке. — В любую сторону любой души!

— Болтаешь много, — строго произнес Агасфер. — В  ш и з о захотел?

— Никак нет, — явственно скукожился адский водитель. — Прошу пардону, товарищ-сударь… Не угадал-с!

— Кати покудова прямо, — распорядился Вечный Жид. — Потом подскажу дорогу…

Р а ф и к бойко заколесил по асфальту, а Фарст Кибел повернулся к сочинителю.

— Опишите, опишите этот ГУЛАГ в романе, — сказал он. — Пусть грешники знают о том, куда попадут после земной жизни. Возмездие непременно их настигнет. Вот и сейчас мы догоним колонну тех, о ком недавно говорила вам супруга. Помните про киоски на Новом Арбате, где торгуют макетами интимных женских и мужских прелестей?

— Помню, — кивнул Станислав Гагарин.

— Тогда смотрите… Вот что ждет этих продавцов по завершении жизненного пути.

Ведомый дьяволом р а ф и к приближался к колонне. Теперь было уже видно, что гнали ее веселые, резво скачущие на высоких копытах черти, облаченные все как один в красные плавки.

Вооруженные длинными бичами, черти конвоировали абсолютно голых людей, которые тащились, спотыкаясь, по асфальту по четыре грешника в ряд.

В основном это были мужчины, но попадались среди них и женщины различных возрастов.

На шее каждого из них болталась гирлянда искусственных мужских членов и женских… Ну, этих самых, одним словом, г е н и т а л и й, если по-научному выражаться.

— Лихо, — покрутил головой Станислав Гагарин. — Но справедливо… Обязательно Вере расскажу. Уж очень она возмущалась!

Черти, завидев приближающийся р а ф и к, согнали колонну в сторону, на обочину асфальта, и теперь забавлялись тем, что ударами бичей старались достать гениталии грешников, не те, что надели им на шеи, а их собственные, настоящие, весьма чувствительные к любому удару.

Торговцы непотребностями на э т о м свете терпели теперь адские муки на т о м. Они вопили от боли, каждый удар достигал цели, пытались прикрыть руками чувствительные места, вертелись на месте, но искусные конвоиры-черти доставали их бичами, весело заливаясь хохотом и со спортивным азартом настигая очередную жертву.

II

Перед тем, как войти в помещение, его Станислав Гагарин счел поначалу лабораторией, симпатичная в е д ь м о ч к а предложила им, Агасферу и писателю, облачиться в белоснежные и даже накрахмаленные халаты.

Здесь, в напоминавшем некий НИИ здании было прохладно и тихо, пахло лесной свежестью, послегрозовым озоном и некоей домашностью, что ли… После идиллического камина с инквизиторскими орудиями в нем и сладострастным, и садистским щелканьем бичей на пустынной дороге атмосфера нового объекта настраивала на интеллектуальные ощущения от предстоящих контактов с пусть и дьявольской, но учёной общественностью.

— Общественности не будет, — разочаровал писателя Фарст Кибел. — Справимся и без учёных сатанинцев.

Он поднял перед массивной дверью руку, коснулся ладонью поверхности, и дверь разделилась на две створки, которые разъехались, будто в лифте, в разные стороны.

Интерьер комнаты, в которую они вошли, был типично лабораторным. Поблёскивающие экраны осциллографов и дисплеев, неведомые счетчики и колбы с бурлящей жидкостью, стеклянные трубки и непонятного назначения трубопроводы, изготовленные из непрозрачного материала, рубильники и пучки электрических кабелей различного сечения, мертвящий свет люминесцентных ламп, закрепленных на подволоке, стерильная чистота и дух господства сверхточных измерений, поисков экспериментальной, недоступной простому смертному истины.

В центре лабораторной комнаты, на опутанной проводами и стеклянными трубками подставке-тумбочке находилась человеческая голова.

Сверху на голову был опущен металлический колпак, навроде того, в который женщины в парикмахерской прячут прически, и потому Станислав Гагарин сразу и не узнал эту странную, явно существующую отдельно он туловища женскую голову.

Голова была живая.

Развернута она была так, что от входной двери виднелась в профиль. Но когда Вечный Жид, дав писателю время несколько освоиться, подвел его к зловещему лабораторному экспонату, Станислав Гагарин вздрогнул, встретившись взглядом с горящими от ненависти и бессильной злобы глазами собственного, правда, бывшего уже коммерческого директора.

Голова Федотовой узнала председателя.

Лицо головы исказилось, она быстро-быстро задвигала губами, силясь произнести некие слова, но попытки были тщетными, ничего, кроме шипения породить голова не сумела.

— Речевой аппарат отключен, — бесстрастным голосом гида сообщил Агасфер. — Говорить эта грешница не может… У нее совершенно иной удел. Смотрите!

Рядом с тумбочкой-подставкой, на которой покоилась голова, примостился столик пониже. На нем лежала правая рука Федотовой, охваченная паутиной проводов и разнообразного назначения сервоприспособлений, рычагов и передаточных механизмов.

Рука, которая существовала сама по себе, держала в руках вечное перо. Время от времени, рука дергалась. Под нею протягивалось бесконечное полотно бумаги, где-то разматывался рулон, бумага проходила под рукой, а рука зажатым в ней в е ч н ы м пером выводила некие слова.

Снова рывок, новое бумажное поле — и вновь жуткая в собственной отделенности от человеческого тела рука выводит т и п о в у ю фразу.

— При жизни хозяйка этой руки попала под электричку, — пояснил Вечный Жид. — Попала, прямо скажем, неудачно. Целыми остались правая рука и голова. Остальное, извините, обыкновенный форшмак, не подлежащий восстановлению. В таком виде это месиво и попало сюда, дав заботу руководству подземного ГУЛАГА. И вот до чего додумались местные изобретатели-умельцы. Прочитайте, какую фразу выводит и будет выводить в е ч н о эта несчастная!

Станислав Гагарин склонился над бумажной лентой, которая неумолимо выпадала из одного аппарата и, пройдя под пером непостижимого писца, уходила в жерло другого.

Вот поле для новой записи. Рука вздрогнула, пальцы, держащие вечное перо, напряглись, и на белой поверхности возникли слова:

НЕ В ДЕНЬГАХ СЧАСТЬЕ!

Поставлен восклицательный знак, рука переместилась в исходное положение, продвинулся белый бумажный поток, и вновь возникли слова:

НЕ В ДЕНЬГАХ СЧАСТЬЕ!

— Команду писать подает голова, — пояснил Вечный Жид. — Хотя и помимо воли той, кому голова эта принадлежала. В этом особенность наказания. Ведь она осознает собственное положение, вот и вас узнала… Память у нее сохранена. Но отказано в осуществлении любых действий, кроме одного: давать руке команду писать вечно, подчеркиваю, в е ч н о, одну и ту же фразу.

Рука вновь дернулась и написала:

НЕ В ДЕНЬГАХ СЧАСТЬЕ!

— Она так хотела разбогатеть, — пробормотал Станислав Гагарин, подавленный фантастическим зрелищем. — Сама мне призналась в этом однажды.

— Да, но при этом не добавила существенных слов — л ю б о й  ц е н о й, — возразил Агасфер. — Попыталась осуществить этот принцип — любой ценой! — на практике, и кое-что ей удалось…

— Мягкую мебель приобрела, — машинально вспомнил сочинитель отголоски разговоров, слышанных от бывших работников Федотовой.

— И еще кое-что, — уточнил Вечный Жид. — Не в этом суть… Федотова покусилась на Идею. А это в с е г д а чревато. Безыдейных рвачей не любят и в преисподней. Вот и будет сия грешница до скончания мира, до Страшного Суда писать эту сакраментальную, но такую справедливую истину. Да будет так!

Станислав Гагарин вздохнул и вновь посмотрел на строки, которые помимо воли хозяйки выводила ее отрезанная колесом одинцовской электрички рука.

НЕ В ДЕНЬГАХ СЧАСТЬЕ!

НЕ В ДЕНЬГАХ СЧАСТЬЕ…

НЕ В ДЕНЬГАХ…

НЕ В…

НЕ…

Он перевел взгляд на лицо Федотовой. Лицо по-прежнему было искажено бессильной злобой, переполнено ненавистью к человеку, от которого, кроме добра, эта б ы в ш а я женщина ничего не знала.

«Мне никогда не понять, что подвигло ее на предательство, — подумал писатель. — Ведь не жажда одного лишь богатства, в самом деле!»

Голова вновь попыталась произнести нечто, но снова одно лишь шипение возникло в лабораторной тиши, да пена запузырилась на тонких блеклых губах жертвы собственной алчности.

Станислав Гагарин пожал плечами и отвернулся.

— Как она попала под электричку? — зачем-то спросил он, хотя для свершившегося это не имело уже значения.

— Сейчас уточню, — ответил Фарст Кибел, подошел к пульту управления компьютером и тронул несколько клавишей.

На дисплее замелькали диковинные значки. «Сатанинская грамота, небось», — с интересом всмотрелся в дисплей сочинитель.

— Спешила на другую сторону Одинцова, в городской суд, — прочитал текст на Экране Судьбы небожитель. — Несла очередную кляузу на вас и ваше Дело. Вместе с нею так и попала в здешнюю зону преисподней.

— Тогда ладно, — проговорил Станислав Гагарин. — Пойдемте отсюда.

Он выбросил уже из сознания зловещую голову, хотя истину, которую вечно теперь писала отрезанная рука, помнил всегда.

Станислав Гагарин и прежде хорошо знал, что счастье вовсе не в деньгах.

III

Смотреть в камерный в о л ч о к ему не хотелось.

Писатель отвернулся от металлической двери и нерешительно глянул на Вечного Жида.

— Неловко, знаете ли, — со смущением проговорил Станислав Гагарин. — Ну чем этот г л а з о к отличается от замочной скважины?

— Я вас хорошо понимаю, — живо отозвался Фарст Кибел и повернулся к двухметровому верзиле-надзирателю и стоявшему подле приземистому бочкообразному начальнику ШИЗО.

Оба дьявола были весьма шерстисты, рогаты, с копытами и хвостами. Но зато в коротеньких пятнистых шортах, с кожаными ремнями, на которых болтались дубинки-демократизаторы с адовыми разрядниками, наручники и бластеры-распылители.

Между рожек чудом держались на их массивных башках форменные пилотки с узеньким козыречком. Клёвый был вид, одним словом, у чертей тюремной конторы!

— Нельзя ли без этой архаики, друзья, — ткнул рукою в прикрытый металлической пластиной г л а з о к спутник Станислава Гагарина.

— Разумеется, шеф, — жутко осклабился и подобострастно склонил голову толстый тюремщик-черт. — У нас давно на электронике все стоит, компьютеры завели, без кибернетики и фантоматики ни на шаг. Наисовершеннейший ШИЗО, первое место держим в зоне! Пожалуйте сюда…

Начальник-дьявол зацокал на выкрашенных бронзой копытах к соседней двери, открыл ее и знаком пригласил гостей.

Здесь стояли мягкие кресла, перед каждым — телевизионный экран. В углу высился холодильник, у стены — сервант с красивой посудой.

— Комната отдыха, — хрюкнул черт-тюремщик. — Ловим здесь кайф помалу… И специалистов-психологов пускаем… Общественность преисподней опять же. Депутаты адского парламента заглядывают, из комитета по соблюдению дьявольских прав и общесатанинских ценностей. Боремся за соблюдение гласности и плюрализма, а как же!

Сочинителю почудилась в хриплом голосе беса некая ирония, он внимательно посмотрел на него, но шеф штрафного изолятора выглядел и сам по себе как злая пародия на человека, ирония в его словах была бы уже перебором.

— Не успел вас предупредить, — вступил с поясняющим словом Агасфер. — Мы находимся в тюрьме для бесов, нарушивших законы преисподней. Но к зэкам-дьяволам подсаживают иногда и обычных грешников с Земли. В порядке особого наказания…

— И кто же здесь сидит? — спросил писатель.

— Сейчас увидите. Включайте, начальник…

— Как вам удобнее? — спросил тюремщик. — Дать изображение на экран или стену убрать? В смысле з а п р о з р а ч н и т ь…

— Давайте стену, — вежливо распорядился Фарст Кибел, и соседняя камера будто сама вошла вдруг туда, где расположились они в удобных креслах.

Камера была классически российской. Метров сорока или помене площадью, в одной половине высился десяток двухярусных коек-вагонок, а вторую половину занимал длинный узкий деревянный стол с двумя скамейками по обе стороны.

Ни умывальников, ни унитазов сочинитель не заметил, и только у входной двери узрел парашу с двумя ручками. Он догадался о назначении посудины, когда один из дьяволов-зэков вылез из-за стола, за которым черти играли в карты, подошел к параше и с видимым удовольствием з а б у р о в и л туда струю.

— Опять играют, — печально вздохнул ш и з о и д н ы й начальник. — Отбираем, отбираем карты — все без толку.

— Снова система запретов, — укоризненно проговорил Агасфер. — Не справиться вам с пенитенциарными, то бишь исправительными делами, черт вас возьми!

— Берет, берет нас эмвэдэшный черт! — зажалился тюремщик. — Такие грозные приказы рассылает… А фули толку? И в карты играют, и  ч и ф и р я т, и этим самым, словом, нехорошим делом, вовсе не дьявольским, занимаются. Впрочем, сами увидите…

В камере играли в карты.

За столом сидели черти.

Другие валялись на койках, изнывая от безделья, в дальнем углу между койками трое чертей рассказывали друг другу смачные анекдоты. Раскаты дьявольского хохота перебивали шумный галдеж за карточным столом.

Держа карты веером в руке, приподнялся на лавке наиболее гнусного вида дьявол.

— А где мой друг Тольша, однако? — сибирским говором вопросил он и с деланным упреком глянул влево и вправо на чертей, бывших в явно меньшем с ним ранге.

— П а х а н это, — пояснил начальник тюрьмы. — Совсем гадкий черт, рецедивист, давно готов в нейтринную переплавку. Однако сохранили пока… Авось, исправится.

— Под нарами Тольша, Богу молится, — под общий хохот ответил п а х а н у некто одноглазый, с красной тряпкой на лице — тьфу! — на морде, стало быть.

— Не поминай всуе, — с притворной суровостью сказал п а х а н  и дал ответчику такую затрещину, что тот слетел с лавки к великому удовольствию веселящихся сокамерников.

Тем временем, из-под койки выволокли единственного человека, сидевшего в камере для зэков-чертей.

Станислав Гагарин с трудом узнал его, бывшего работника коммерческого отдела, рекоменданта Геннадия Ивановича Дурандина, последний служил с предателем с десяток лет и не сумел распознать в нем алчной, ничтожной душонки.

Воспаленные вечным страхом и униженным состоянием глаза, провалившиеся и заросшие седой щетиной щеки, взлохмаченные волосы, гнусное подобие щегольских, ухоженных некогда усиков, жалкое рубище на покрытом синяками теле, босые, в ссадинах ноги и затравленный, постоянно ждущий пинка дьявольским копытом взгляд.

Неприглядный был видок у хмыря-пришмандовки.

«Видел бы его Дурандин сейчас, — злорадно подумал председатель, — вряд ли стал орать, как тогда, в ноябре 1991 года: «Я за него ручаюсь, как за самого себя! Мой друг — сверх порядочный и благородный человек!». Потом этот б л а г о р о д н ы й именно Геннадия Ивановича и вышвырнул вон из «Отечества». Ну да ладно…»

Тем временем, в камере явно готовилось очередное представление.

— Говорят, ты молился, Тольша? — невинным голосом спросил п а х а н.

Обреченный не знал, что ответить, только на всякий случай, дрожа от ожидаемой каверзы, робко кивнул.

— Но ведь ты некрещеный! — громовым голосом заорал п а х а н под бурное ликование сокамерников-зэков. — Сейчас мы печальный факт в твоем бытии исправим! Пусть и на том свете, но поможем тебе присягнуть!

Ликование чертей достигло апогея.

— Тащите его к параше! — распорядился п а х а н. — И окунайте, окунайте в тюремную купель!

Станислав Гагарин отвернулся.

— Не потому, что жалко, — мысленно пояснил Агасферу, — Он заслужил это… Попросту неэстетичная картина, вроде как из нынешних спектаклей авангардной волны…

— Согласен с вами, — вслух ответил Фарст Кибел и осведомился у  ш и з о и д а: разрешается ли зэкам разыгрывать подобные мизансцены…

— В общем и целом мы обязаны, конечно, пресекать, — пояснил начальник ШИЗО. — Но в практической жизни… Нет, мы не мешаем им веселиться. Знаете ли, черти, забавляясь, пар выпускают. Вот и с этим парнем тоже. Когда доведут его вовсе — в лазарет заберем, подкормим, подлечим. А потом — снова в камеру. Ведь срока у него нет. Он здесь н а в е ч н о. Дьяволы-зэки меняются, а этот грешник останется в камере навсегда.

Окунутого в парашу бывшего соотечественника кое-как обтерли его же рубищем и поставили перед п а х а н о м, который погрузился в раздумье, прикидывая, чем бы еще позабавить камеру.

— Давненько мы не б а л о в а л и с ь, черти, — жутко оскалил плотоядные желтые клыки дьявол-зэк, старший камеры, п а х а н, одним словом. — Делайте этого жопника, сейчас мы его о п у с т и м!

Радостно гогоча, с отвратительными ужимками подталкивая друг друга, черти-заключенные, обитатели штрафного изолятора для служителей геены, сорвали с жалкой ш е с т е р к и остатки той мерзкой рвани, которая служила ему одеждой.

Дьяволам раздеваться не пришлось. Адовы з э к и штанов не носили.

…С тягостным чувством — картина явилась вдруг вовсе неприглядной — Станислав Гагарин покинул комнату отдыха ШИЗО.

— Прошу вас в женский корпус, — любезно предложил Вечный Жид, сочувственно глядя на изменившегося в лице бледного председателя.

— Там вы сможете увидеть развлечения для вашей бывшей любимицы Ирины Савельевой, предметный у р о к для Красниковой, испытания, назначенные Балихиной. Про Калинину мы тоже не забыли. Есть з а н я т и я  и для предателей поменьше. Я собрал изящную, коллекцию из тех, кто платил вам злом за добро. Всех носителей зла в вашей жизни собрал. Даже анадырский Стрекозов попался! Помните его, надеюсь?

— Я  в с е х помню, — мрачно ответил Станислав Гагарин. — Но экскурсией вашей сыт по горло. И мне наплевать, какую роль вы отвели в аду той же Савельевой. Да простит ее Бог…

— А вы? — тихо спросил Агасфер, внимательно глядя писателю в глаза.

Председатель Товарищества выдержал его вовсе не человеческий, проникающий в душевные глубины взгляд.

— Никогда не делал никому зла, — твердо сказал Станислав Гагарин. — Но и прощения причинившие мне зло н и к о г д а не дождутся!

— Н-да, — хмыкнул Вечный Жид. — Толстовцем вас не назовешь… Но человек вы все-таки добрый… Честно говоря, я думал вы захотите посмотреть, как маются, страдают остальные… Тут ведь и те, кто еще п р и ч и н и т вам зло. Мы их авансом покарали… Но хорошо, пусть будет по-вашему. Возвращаемся на Землю!

IV

За окном лестничной площадки была новогодняя ночь, тусклая лампочка едва освещала их лица, и огонек сигареты красной точкой мерцал в полумраке.

Огонь добрался лишь до середины табачной палочки, и Станислав Гагарин заметил это.

— Недолго же мы отлучались, — сказал он. — И сигареты выкурить не успел…

— Сигарету вы курили в нашем измерении, — пояснил Вечный Жид, — а побывали мы с вами в ином… Понравилось?

— Как сказать, — пожал плечами сочинитель. — Теперь знаю, что их на том свете накажут, и знаю, к а к накажут, но радости от этого никакой… Ведь все равно не забуду вреда, какой они причинили Делу. А если не забуду, то н и к о г д а  и не прощу. От того и грустно.

— Грустить в новогоднюю ночь — грех, Станислав Семенович, — улыбнулся Агасфер. — Хватит травить себя никотином! Вернемся к столу…

И партайгеноссе Данте с Вергилием вернулись в квартиру.

— Где вы пропадали? — укоряюще, но мягко улыбаясь, спросила Вера Васильевна наших экскурсантов, не подозревая, конечно, о том, что побывали они в преисподней. — А нас товарищ Сталин анекдотами про Гайдара смешит…

— Анекдоты анекдотами, понимаешь, а дед его места себе в Ином Мире не находит, — сказал вождь. — Это же надо — внук идеалы предал, за которые Аркадий Петрович жизнью, понимаешь, заплатил… Одолел дед Гайдар руководство просьбами: отпустите его на Землю! Голову, говорит, срублю поганцу. Не пустят, конечно. А жаль…

— Давайте налью вам свежего чая, — гостеприимно предложила вождю Вера Васильевна.

По ее тону и по манере, с которой супруга общалась с Иосифом Виссарионовичем, писатель видел, что первое смущение Вера Васильевна одолела, исчезла из ее сознания фантасмагоричность ситуации, и теперь она воспринимала товарища Сталина как вполне естественного гостя, пусть и впервые посетившего их дом, но весьма воспитанного и порядочного человека.

— Спасибо, хозяюшка, — ласково отозвался Отец народов и подвинул блюдце с чашкой. — Чаю выпью с удовольствием, понимаешь… Особенно с таким замечательным вареньем!

Товарищ Сталин говорил о варенье из красной лесной рябины, которую сочинитель каждую осень собирал в окрестностях Власихи, а Вера Васильевна варила из ягод вкусное варенье.

Николай Юсов взял в руки дистанционный выключатель и прошелся по телевизионным каналам. Повсюду к р у п н о пили и произносили пошлые скабрезности, переходящие порой в  ч е р н у х у  и похабщину.

— О времена, о нравы! — риторически произнес Станислав Гагарин. — Выруби, Коля, сию фуебень с хренотенью… Лучше посидим рядком да поговорим ладком. Для того ведь и собрались за столом.

— Можно мне сказать? — с неким смущением произнесла Вера Васильевна и подняла бокал с нарзаном, глядя при этом на товарища Сталина.

Тот кивнул, улыбнулся и приготовился слушать.

— Говори, говори, мать, — ободрил жену Станислав Гагарин.

Сочинитель был доволен тем, что жена воспринимала явно не простую ситуацию с Вечным Жидом и Вождем всех времен и народов за новогодним столом как должное.

— Нельзя ли вам вернуться к власти, Иосиф Виссарионович? — спросила с утвердительной интонацией Вера Васильевна. — Ну, хотя бы ненадолго, товарищ Сталин. Порядок навести. Вот…

Супруга писателя залпом выпила нарзан и при общем молчании поставила бокал на стол.

Некоторое время за столом молчали.

— Ну ты даешь, мать! — воскликнул Станислав Гагарин, восхищенный словами жены и несколько раздосадованный от того, что сия гениальная в собственной простоте мысль не пришла в голову ему.

— А что, — подал голос Вечный Жид, — неплохая идея для новогодней ночи…

— Тогда мою «Гривну» закроют, — заметил Николай Юсов. — А я только-только на производственную деятельность зубы наточил…

— Это хорошо, майор, — сказал товарищ Сталин. — Производством, летчик, давно, понимаешь, необходимо заниматься… Во времена товарища Сталина ваш пресловутый, понимаешь, маркетинг определялся понятным народу словом с п е к у л я ц и я.

Превратили Великую Россию, понимаешь, в страну лавочников и казнокрадов. Может быть для того чтобы избавить Державу от подобной, понимаешь, нечисти, и стоит подумать над предложением Веры Васильевны.

Ее глас — глас народа, понимаешь… Товарищ Сталин только так это определяет.

— Правильно определяет товарищ Сталин, — согласился с вождем Агасфер. — Но история не повторяется… Опять же — помните про Сто дней Наполеона.

— Бонапарту не хватило решительности, понимаешь, — проворчал Иосиф Виссарионович. — Говорил я ему уже об этом. Не захотел опереться на революционный энтузиазм народных масс — и проиграл.

— Бонапарт Бонапартом, — увел разговор от опасной темы Фарст Кибел, — человек он, разумеется, незаурядный, великий труженик, р а б о т н и к на троне, навроде Петра Алексеевича, но кровушки народной пролил океан. Бог с ним, с Наполеоном. России нужны Минины и Пожарские.

— Генерал Лебедь нам нужен, — произнес Станислав Гагарин.

— И генерал, понимаешь, Лебедь в том числе, — согласно кивнул вождь.

Некоторое время за столом молчали.

— Что ваш роман «Вечный Жид»? — спросил Агасфер. — Продвигается дело?

— Сегодня листал сочинения Лейбница, он пробудил неплохие мысли для романа, — ответил писатель.

— Любопытно, — ответил Вечный Жид.

— Не много ли у тебя философии в романе, отец? — обеспокоенно спросила Вера Васильевна. — Не станут читать тебя люди…

— Это исключено, понимаешь, — заверил жену сочинителя товарищ Сталин. — Ваш супруг обречен писать увлекательно и интересно. Его роман «Вторжение» я одолел в рукописи за полтора дня.

Пить-есть был, понимаешь, не в состоянии, пока не дочитал до сцены нашего прощания с ним у стратегической ракеты, обозначенной н а т о в ц а м и как «Башмак».

И если ему нужен в «Вечном Жиде» Лейбниц, Шопенгауэр, Ницше, понимаешь, Юнг с Фроммом и Августин Аврелий, значит, их тянет в роман писательская интуиция, творческий, понимаешь, инстинкт, божественное начало, заложенное в вашем отце и муже.

Товарищ Сталин сунул в рот мундштук погасшей трубки и дважды б у д т о затянулся дымом из нее.

Вера Васильевна с неким о с о б ы м, ранее не наблюдаемым у нее писателем чувством смотрела на Станислава Гагарина.

— Так что там Лейбниц? — разрядил паузу Зодчий Мира.

— Число, по Лейбницу, совокупность единиц, — сказал писатель, — а человечество, по Станиславу Гагарину, совокупность личностей…

— Резонно, — отозвался Вечный Жид. — И что же дальше?

— А далее следует, что человечество — коллективная личность. И если классовая теория отвергает личность как таковую, более того, зачеркивает ее во имя интересов того или иного класса, то чтой-то неспокойно в Датском королевстве… Разве не так?

— Так, партайгеноссе сочинитель, — отозвался вождь. — Но с классовой, понимаешь, теорией вовсе не просто. Нельзя заключить однозначно: либо теория классовой борьбы безупречна, либо ее, борьбы этой, не существует, понимаешь, в природе.

— Я читал Лейбница, пока готовился к роману «Дети Марса», — пояснил сочинитель. — Роман о психологии военных, уничтожающих оружие, о ракетчиках-ликвидаторах. Побывал уже на полигоне Капустин Яр, в Сарнах, в Лесной… Лично подрывал ракеты СС-20, славные п и о н е р ы. В Америку собирался поехать в ранге наблюдателя.

— И отчего же, папа, не поехал? — спросила Елена.

— Ты ведь должна понимать. Началась эпопея с «Отечеством», готовилась к выходу первая книга, еще в Воениздате. Ради этого остался дома… А в январе 1989 года записывал в дневник характеристики героев, их имена и сюжетные повороты.

В частности, там есть и слова Лейбница о том, что форма есть начало движения в собственном теле. А свобода и сама произвольность свойственны только уму. Отсюда и мой собственный вывод:

Способность вооружаться идет у человека от инстинкта, а идея разоружения принадлежит разуму.

— Позвольте напомнить вам также слова Сократа…

Взоры сидящих за столом обратились к Николаю Юсову. Станислав Гагарин смотрел на зятя с некоторым удивлением: Сократа при нем Юсов еще не цитировал.

— Благо и красота — вот что по-настоящему скрепляет, образует и поддерживает Мир, — торжественно продекларировал бывший летчик-терминатор.

— Неплохо сказано, — отозвался Фарст Кибел. — Сократ — достойный человек, майор… И помните, что многим из того, что было присуще афинскому мудрецу, обладает ваш отец по закону — писатель Станислав Гагарин.

— Мы его любим не только за это, — несколько в дурашливой манере ответил, ухмыляясь, Николай Юсов.

«Засранец, — беззлобно выругал зятя сочинитель, — Козерог чертов…»

Летчик-истребитель, бывший в недавнем прошлом первым заместителем председателя, а ныне предприниматель первой волны родился пятнадцатого января и упрямым был вроде ишака.

«Ешак — он и в Африке ешак», — улыбнулся про себя сочинитель, вспомнив легендарные «Двенадцать стульев».

— А вот ваше обращение к Лейбницу симптоматично, — повернулся Вечный Жид к Станиславу Гагарину. — Что вас привлекло в нем в первую голову?

— Видите ли, Фарст Кибел, читая Лейбница, я понял, что философ не в силах вырваться из д е и с т с к и х стереотипов, утверждающих существование Бога в качестве безличной первопричины Бытия, но Лейбниц, тем не менее, наделяет собственного Бога, уже обладающего интеллектуальной функцией, высшими прерогативами ч е л о в е ч е с к о г о духа. И суть этого Бога в доведенных до абсолюта высших возможностях человека.

Именно этим Лейбниц загнал себя в тупик.

— Так ли? — лукаво вопросил товарищ Сталин. — Неоднозначный, понимаешь, нужен подход.

— Верно, — согласился писатель. — Точнее будет сказать: Лейбниц показал путь из тупика. Только вот самому выйти из него Лейбницу не удалось. Ему помешала принадлежность к христианству, оно заманивало умных людей прошлого и продолжает сужать кругозор честных людей Смутного Времени, в том числе, увы, и многих отечестволюбов, рядящихся в богостроительские тоги.

— Все может и должно быть объяснено п р и ч и н н о, говаривал Барух Спиноза, — подал реплику Николай.

— Когда он сие г о в а р и в а л, майор, он был уже, понимаешь, не Барухом, а Бенедиктом, — проворчал Иосиф Виссарионович.

Летчик-предприниматель поднял шутливо руки. Сдаюсь, мол, товарищ Сталин, неглубокий я, поверхностный знаток философских премудростей.

— Готовясь писать роман «Дети Марса», я записал пятого января 1989 года в дневнике:

«Мой собственный интерес к новому роману повысился за счет возможности создавать в нем собственные философские и психологические идеи».

— Похвальное стремление, — заметил Вечный Жид.

— С той поры, папа, ты уже столько моделей насоздавал, — с неким упреком произнесла дочь, — что подумать страшно, аж жуть… А кто о них знает?.. Когда ты «Вторжение» дописал? В мае девяносто первого! А где роман? Кто его читал?

— Ладно, ладно, — махнул Станислав Гагарин. — Скоро выйдет… В феврале.

— Если новая Федотова или грядущий экс-полковник Павленко не затеют п у т ч, — сердито проворчала Елена. — Себя печатать надо, только себя! Алеша ты наш Карамазов… Святой и наивный Ваня Федоров!

— Вы о моделях говорили, — мягко и тактично вклинился Вечный Жид, прикрывая сочинителя от резонных упреков дочери.

— Давно волнует меня: как превзойти Христа? — разом припечатал присутствующих Станислав Гагарин. — Какие более высокие принципы можно предложить человечеству?

Сила христианства и беда его в том, что оно планетарно. Христианство уравнивает, у с р е д н я е т народы земли, снижая тем самым их собственную духовность.

Но противоречие именно в том, что упрекая христианство в космополитизме, я предлагаю собственное универсальное учение тоже.

Но в моей совокупности нравственных принципов, этических установок нет места для Бога Начальника. Я повторял сие бесчисленное количество раз и повторяю снова и снова…

Ведь христиане гордятся, что они суть Рабы Божьи… Рабы!

С этим я не могу примириться.

И не надо бояться Кары Небесной! Надо бояться, нет, тут следует применить иное понятие… Надо с т ы д и т ь с я самого себя. Себя мерить нравственным аршином!

Бог все видит! — этот посыл заставляет не творить зла, когда ты один, нет свидетелей дурного поступка. Но ведь и человек в и д и т самого себя в момент свершения им зла!

Более того, человек о с о з н а е т грядущее дурное до того, как совершит недостойный поступок.

Надо пересмотреть и понятие греха!

Ведь сам я быстрее и искреннее, нежели Бог, сумею предостеречь себя от греховного деяния.

Значит, дело в нравственном и физическом совершенствовании человека.

Человеку Бог не надобен. Человеку необходим человек. При обязательном отношении его к природе как к Матери…

Не правда ли, все просто?

— Проще, понимаешь, не бывает, — отозвался первым Отец народов.

— Вас лично устраивает подобная концепция? — спросил Вечный Жид.

— Вполне, — ответил Станислав Гагарин.

— Зря вас не выбрали тогда в народные депутаты России, — искренне сокрушился Николай Юсов. — И президентом стать было бы впору. Не зря утверждал Платон: царям необходимо философствовать, а философам управлять государством.

Вера Васильевна не сдержалась.

— Что это вы за мужики русские такие! — в сердцах воскликнула писательская жена. — То о политике за новогодним столом уши прожужжали, а теперь вот философствуете почем зря… Лейбниц, Шопенгауэр, Сократ… А песни петь вы умеете? Стихи нам, слабому полу, прочитать слабо!?

— Верно говорит Вера Васильевна! — вскричал Иосиф Виссарионович. — Никакой, понимаешь, политики в Новый год!

Собравшиеся за праздничным столом гости Станислава Гагарина зааплодировали. А сочинитель поднял руку, призывая к вниманию и прочитал:

— Когда в кругу убийственных забот, Нам все мерзит — и жизнь, как камней груда, Лежит на нас, — вдруг, знает Бог откуда, Нам на душу отрадное дохнет, Минувшим нас обвеет и обнимет, И страшный груз минутно приподнимет.

Председатель Товарищества на мгновение смолк и с вызовом посмотрел на Агасфера. Но Вечный Жид, нимало не смущаясь, продолжил:

— Так иногда, осеннею порой, Когда поля уж пусты, рощи голы, Бледнеет небо, пасмурные долы, Вдруг ветр подует, теплый и сырой, Опавший лист погонит пред собою И душу нам обдаст как бы весною…

Невидимый ангел согласия и нежности вдруг возник в комнате и наполнил души людей несказанным светом сердечного тепла и покоя.

— Как хорошо! — воскликнула, не в силах сдержать чувств Елена Гагарина, обычно скупая на внешнее выражение будоражащих ее эмоций.

— Лучше не бывает, понимаешь, — прочувствованно произнес товарищ Сталин и красивым, грудным голосом запел вдруг народную песню «Гапринди шаво мерцхало».

Вождь проникновенно и грустно пел о ласточке, которая стремится к родному дому, пел на грузинском языке, и те, кто слушал Отца народов, не понимали слов, но выразительная музыка и слезы искупления на глазах Сталина красноречиво рассказывали о постылом и тревожном одиночестве этого человека, роковой печати безграничной власти, которой отметила его Судьба, выбравшая из миллионов и миллиардов земных существ безвестного прежде и невзрачного внешне сына сапожника.

V

ИЗ ДНЕВНИКА СТАНИСЛАВА ГАГАРИНА

2 января 1992 года, в половине второго ночи

Хотел вчера сделать запись, которая подвела бы итоги прошлого года, да поленился… Гости мои разошлись под утро, днем отсыпался да писал роман «Вечный Жид», который сочиняется — тьфу-тьфу! — легко и радостно.

Я уже на 315-й странице. Если считать с последней записи 10 декабря, то в среднем получается почти по десятку страниц в день. Неплохой, понимаешь, темп!

Можно бы и поактивнее работать над «Вечным Жидом», но уйма хлопот в Товариществе. Столько, что все и не переписать в дневнике. Да и надо ли? Кое-что отражено мною в романе, и то Вера говорит: напрасно ты это делаешь, кому интересно читать про твои издательские болячки? Не знаю, может быть, она и права.

Главное событие в жизни «Отечества» — появление 25 декабря на первой полосе «Книжного обозрения» рекламного плаката «Русский сыщик — Станислав Гагарин» с фотографией этого самого с ы щ и к а  в центре.

Получилось просто здорово!

Да и сегодня, вклеивая в дневник «Пензенскую правду» с двойным п о д в а л ь н ы м интервью и моим портретом, я подумал о том, что прежде не смел и мечтать о такой популярности! Повсюду публикуются беседы со мной и рецензии на мои сочинения, сопровождаемые фото.

Н е х и л о, как говаривали прежде.

А я по-прежнему недоволен достигнутым. Надо шире развивать и углублять пропагандистскую кампанию.

В издательстве «Патриот» вышла новая книжица — «Ловушка для «Осьминога». Роман, который назван был мною «У женщин слезы соленые», я еще не видел, но Дима Королев рассказал: продают у метро с рук за полтора с т о л ь н и к а.

В «Красноярской газете» Олег Пащенко опубликовал беседу со мной о романе «Вторжение» — «Сталин в Смутном Времени». Теперь читатели края гонят письма: шлите сей роман наложенным платежом. И все-таки решил выпустить только полста тысяч — боюсь хлопот с распространением издания.

Какие же проблемы волнуют меня на сегодня? Во-первых, нет бумаги на «Вторжение». Сорвалась перед Новым годом сделка. Во-вторых, надо искать помещение под контору. Извечные враги Товарищества «Отечество» гонют на улицу. В-третьих, у м н и к Антонов, арбитр Московского областного суда, издал приказ: отдать ранее переданное нам имущество, н е л ю д я м Федотовой, хотя Российский высший арбитражный суд лишил ее правопреемства.

В-четвертых, и это главное — нет толковых профессионалов. И это последнее всегда оставалось для меня проблемой номер один.

Надумал объединиться с почтовиками Одинцова в концерн, акционерное общество «Книга-почтой» или еще как. Без них мне, сделавшему ставку на читателей в глубинной Руси, не обойтись, а дело можно существенно расширить.

Может быть, привлечь администрацию района. И даже области — через Вячеслава Сухнева. Звонил ему вечером, не отвечает. Надо ехать на улицу 1905 года…

Перед Новым годом Дима Королев завез ему аванс за роман «В Москве полночь», пусть помогает Товариществу, ведь он теперь а в т о р, соратник, а не хмырь болотный… Не хотят, курвы, помогать Товариществу Станислава Гагарина, а вот денежки получать горазды… Тот же Феликс Чуев отхватил уже за Лазаря Моисеевича двести тыщ и еще получит, а ни одной рецензии на собственную книгу не организовал…

Кстати сказать, потрясен, и не только я один, его фантастическим ж л о б с т в о м. Вот чего не ожидал — того не ожидал…

Помимо соратников из великолепной семерки да Агасфера, поздравили меня с Новым годом лишь Дима Королев, сын Анатолий, Нина Ивановна — дай ей Бог здоровья! — командир ракетной дивизии Вася Руденко с женою Надюшей и Валерий Воротников. Звонку последнего я особенно был рад…

Первого января звонила Вера Здановская. И пока всё… Даже Дурандин и Татьяна Павлова не отозвались. Сам я решил никому не звонить в первый день года, а уже сегодня начну деловой обзвон. Такова перестроечная с е л я в и, мать бы ее так и переэдак!

Перед самым Новым годом сработал главу о 31 декабря 1545 года с Мартином Лютером, сам побывал перед этим в средневековье, взяв в проводники Тимофея Николаевича Грановского.

Толковый он историк и обаятельный человек! Мы с ним интересно провели время в шестнадцатом веке, воочию убедились, какую вселенскую кровь вызвала Реформация.

Мартин Лютер постоянно твердил нам: я вовсе этого не хотел, не ждал таких последствий от собственных действий, направленных им всего лишь против римского папы.

— Человек нетерпелив, — говаривал и мне, и отцу Мартину Тимофей Николаевич Грановский, читавший полтора века назад публичные лекции в Москве. — Человек думает, что с падением одного тотчас начинается лучшее, но история, увы, не торопится. Разрушая один порядок вещей, она дает время сгнить его развалинам, и разрушители прежнего порядка никогда не видят собственными глазами той цели, к которой они стремились…

Глава с Мартином Лютером, по-моему, получилась. Читатель ощутит, я думаю, дух средневековья… Теперь все шестеро Основателей Мировых Религий собрались в России, а до того я показал их в собственных эпохах.

Можно спасать президента…

Минувшим вечером тупо глазели с Верой в  я щ и к. Проклятое телевидение превратилось в некий опиум для народа, электронный наркотик!

Сейчас вычитаю статью Димы Королева о моем историческом романе «Память крови» да напишу пару-тройку писем читателям.

Ведь это такое интереснейшее занятие! Хорошо представляю себе состояние жителя захолустного поселка, получившего письмо из Москвы от писателя, книги которого он знает, держит на полке, перелистывает…

Как бы я хотел отвечать к а ж д о м у соотечественнику на его письмо! Но понимаю — сие невозможно. Ведь писем-то десятки тысяч… Но скольким-нибудь читателям отвечать буду, пока рука моя удерживает перо.

VI

Станислав Гагарин ехал в Москву.

Миновали четыре бесцельных новогодних дня, которые так раздражали председателя, который работал и в будни, и в выходные, и в модные ныне церковные праздники, работал днем и ночью, до выезда в Товарищество утром и приезжая из конторы на Власиху.

Даже Вера Васильевна, как будто бы уже привыкшая к фанатической приверженности мужа к труду, разводила руками и сердилась на сочинителя, который сидел за письменным столом до головокружения или часами названивал по телефону, обсуждая и решая деловые вопросы.

Но Станиславу Гагарину казалось, что так работает только он один. Остальные радовались новым праздничным дням, которые вводило безответственное в е р х н е е начальство Державы, стремились уйти пораньше с работы, по возможности отлынить и  с а ч к а н у т ь.

В общем и целом люди в Товариществе Станислава Гагарина были неплохие, но дело шефа не стало, увы, их делом. Конечно, в натуре писателя было до черта экстремистского, возможно, был он и излишне нетерпимым, не умел порою сдержаться, с м а з а р и н и т ь… Но почему не щадящий себя Станислав Гагарин должен был быть снисходительным к остальным? — так говорил себе и спрашивал остальных сочинитель.

В эти дни он дочитывал книгу Тарле о Наполеоне и уныло покачивал головой, когда читал сентенции бывших его генералов: «Император никак не желал понять, что не все его подчиненные — Наполеоны». Так-то оно так, но председателю от этого не легче…

Тут сочинитель прервался, решил написать несколько писем читателям, древнему другу Вячеславу Веселову и новому корреспонденту из сахалинского Невельска, рыбаку и книголюбу, Алексею Васильевичу Черненко.

Был вечер 26 января 1991 года, а писал Станислав Гагарин о событиях трехнедельной давности. Глава предстояла быть архисерьезной, потому, видимо, он и отложил ее, переключился на другую работу.

В половине восьмого вечера приехала из Москвы Вера. Ужинали вместе, смотрели антироссийские вести с физиономией обрыдшего монстра, узнали: за доллар дают уже 560 рублей.

Раздумья о сотрудниках, которых никак не удавалось ему превратить в фанатиков — «не все у вас, ваша светлость, Сытины и Гутенберги!» — о продолжающейся п р о в а л ь н о й экономической политике русофобов из Старого Дома повергли сочинителя в бездельное состояние, но письма написать читателям он все же себя заставил.

Уже за полночь Станислав Гагарин вернулся к роману. Но взялся он за страницы будущей главы, когда лежат они вдвоем с Иисусом Христом в засаде, ждут сигнала применить к а л а ш н и к, и Назорей рассказывает автору романа «Вечный Жид» о сирийском происхождении своем…

Завершил работу сочинитель во втором часу ночи 27 января 1993 года, в среду.

В тот первый рабочий день нового года добраться до Москвы обычным порядком писателю не удалось.

Мышиного цвета м о с к в и ч остановили, едва они с Димой съехали с моста на Минское шоссе.

Стоявших на обочине машин было довольно много, но по команде председателя водитель м о с к в и ч а стал обходить вереницу притормозивших автомобилей слева, пока не ткнулся в стоявший поперек дороги пятнистый бронетранспортер.

БТР загородил правую проезжую часть и был оцеплен вооруженными людьми в характерной для нынешнего Смутного Времени маскировочной одежде и металлических касках.

Находилась здесь и милицейская в о л г а, возле нее Станислав Гагарин увидел группу омоновцев в бронежилетах.

— Пропали мы, Станислав Семенович, — дрогнувшим голосом проговорил Дима Бикеев, резко стопоря и без того малый ход автомобиля.

— Не метай очком, Димуля, — бодро отозвался председатель, хотя — чего греха таить! — некая с т р у х н у т о с т ь возникла и в сочинительском существе.

К их машине ринулись сразу четверо молодцев с  к а л а ш н и к а м и наготове, по двое с каждой стороны, и писатель, усмехаясь, подумал, что даже руки они с шофером поднять не смогут — крыша автомобиля не позволит.

— Кто такие? — грозно вопросил усатый богатырь, отворяя гагаринскую дверцу с правого борта, писатель увидел на левом рукаве его якорек.

— Почему не остановились раньше? Выходи!

Станислав Гагарин повиновался. Два других морских пехотинца выволокли из-за штурвала Диму.

— Водителя оставьте в покое! — крикнул сочинитель. — Он ехал по моей команде…

— Разберемся, — сказал усатый, и председатель рассмотрел на его погонах три небольшие звездочки. — Ваши документы!

От милицейской в о л г и спешил тем временем мужчина в кожаном пальто и в шапке из овчины мехом внутрь, с небольшим козыречком, была такая шапка и у Папы Стива, это сегодня он вырядился в мохеровое пальто и каракулевый убор с высокой тульей.

— Спокойно, командир, — сказал к о ж а н ы й, обращаясь к старшему лейтенанту. — Это как раз те, кого мы ожидаем… Вы товарищ Гагарин?

— Так точно, — ответил писатель и полез в карман за пропуском на Власиху. Паспорт и другие к с и в ы лежали у него в  к е й с е.

— Нет необходимости, — остановил его движение мужик в гражданской одежде, было ему на пригляд где-то под сорок. — Я узнал вас, Станислав Семенович. Пожалуйте со мной.

— А водитель? — испугался за Диму сочинитель.

— Позаботьтесь о  м о с к в и ч е товарища Гагарина, старлейт. Поставьте его в безопасное место.

— Слушаюсь, товарищ комиссар! — лихо ответил, козырнув, морской пехотинец, и обращаясь к Диме сказал — Садись на место, парень, перегоним твою колымагу…

А председатель Товарищества, сопровождаемый человеком, которого назвали к о м и с с а р о м, обогнул корпус бронетранспортера и увидел черный з и л, который стоял на правой, перегороженной стороне дороги, фарами в сторону Москвы.

— Садитесь, Станислав Семенович, — любезно предложил комиссар и распахнул заднюю правую дверцу просторного автомобиля. — Вас ждут… К сожалению, не могу сопровождать: отлавливаем д а ч н и к о в.

— И многих отловили? — рискнул спросить Станислав Гагарин, догадываясь о каких д а ч н и к а х идет речь.

— Хватает, — односложно ответил к о ж а н ы й, но затем доверительно пояснил — Из ваших благословенных мест народец. Новогоднюю п о х м е л к у обеспечиваем бывшим… Извините за откровенность. В добрый путь!

Танков на улицах не было, но вооруженные автоматами Калашникова патрули попадались часто.

Станислав Гагарин видел их в Кунцево, на подъезде к Триумфальной арке, у Кутузовского моста, а еще раньше у памятника Дружбы Украины и России, потом на Новом Арбате.

Черный з и л мчался по опустевшему проспекту с предельной скоростью, не притормаживая перед светофорами, которые и не горели вовсе, не сдерживали бег правительственной машины.

Едва показался Белый Дом, Станислав Гагарин бросил взгляд на его башню и увидел на ней гордое алое полотнище.

«Свершилось?! — подумал сочинитель. — Явился русский Наполеон? Но кто пришел к власти… И почему именно меня волокут с такой скоростью к центру Москвы?»

Сомнения писателя разрешились, когда их черная и супербугорная карета п р о с к в о з и л а Новый Арбат и приближалась к ресторану «Прага». На ослепшем гигантском телетабло, занимавшем верхнюю половину фасада, красовался огромный портрет Сталина.

«Эге», — сказал про себя сочинитель, но осмыслить явление до конца не сумел, ибо з и л уже пробежал мимо кинотеатра «Художественный», а за ним, над входом в новое здание министерства обороны, Станислав Гагарин усмотрел второй, размерами поменьше портрет вождя.

«Когда же успели, черти!?» — весело подумал сочинитель о космической быстроте перевоплощения российских холуёв.

Ему все стало ясно, но конструктивного вывода пока придумать Станислав Гагарин не успел.

Черный з и л, почти не сбавляя скорости, влетел в Боровицкие ворота Кремля.

Когда Станислава Гагарина ввели в кабинет вождя, там только что закончилось совещание. Люди в гражданской одежде и десантной форме поднялись из-за стола и, переговариваясь, подались на выход мимо посторонившегося сочинителя, и тот внимательно всматривался в их лица, стараясь увидеть хотя бы тех, кого запомнил по телепередачам из парламента и с пресс-конференций различных союзов и комитетов, партийных съездов и трепливых форумов, только никого из тех, кто совещался в кабинете Сталина, знать прежде ему не доводилось.

Вовсе другие люди окружали вождя.

Иосиф Виссарионович стоял в дальнем конце просторной комнаты, зажав трубку в руке, и улыбался, отечески глядя на слегка обалдевшего партайгеноссе письменника.

— Еще раз с Новым годом, дорогой сочинитель! — приветствовал Отец народов Станислава Гагарина, истуканно застывшего у двери, и пошел навстречу гостю, на ходу переложив трубку из правой руки в левую, освободившуюся же руку приготовил для приветствия.

— Что произошло, товарищ Сталин? — спросил, наконец, писатель.

— Вернулся к власти, понимаешь, — просто ответил вождь. — И никому не надо убегать в леса, как предрекал, понимаешь, недавно ваш коллега Вячеслав Сухнев. Обстановка контролируется, армия с народом…

— А народ? — смело спросил Станислав Гагарин.

А фули ему, собственно говоря, было терять? Разве что голову… Но Папе Стиву казалось, что теперь он хорошо знает этого человека.

Иосиф Виссарионович мелко-мелко закашлял: вождь смеялся.

— Народ давно ждал товарища Сталина, — сказал он. — Даже прежнего, понимаешь, люди призывали навести порядок. А обновленный, и если хотите, демократический, понимаешь, товарищ Сталин почти всем пришелся по душе. Но чего мы стоим, понимаешь? Прошу к столу, сейчас самовар принесут…

Разливая в чашки заварку, Иосиф Виссарионович сказал:

— Правительство формирую, хлопот, понимаешь, хватает… Эти, которые сейчас вышли, новые губернаторы. Полетели в края, области и республики. Бывшие республики… Восстанавливаем губернии, понимаешь. Возвращаемся к идее культурной автономии.

— Той, что похерил Владимир Ильич?

— Было такое, понимаешь… Заблуждался Старик. В Ином Мире мы не раз говорили на эту тему, понимаешь. Действия мои на этот раз товарищ Ленин полностью одобряет. Пораньше, говорит, надо было к этому прийти… Задним умом крепки, понимаешь…

Товарищ Сталин крепко выругался, и писателю хотелось аплодировать матерщинному обороту вождя.

— Не хотите ли возглавить министерство печати и информации, а заодно и телевидение? — спросил, лукаво улыбаясь, Иосиф Виссарионович.

— Намекаете, товарищ Сталин? Нет, я не забыл, как эти посты предлагал мне покойный доцент-мафиози Головко. В романе «Вторжение» я упомянул сие…

— Тогда, может быть, в советники ко мне? Тайные или, понимаешь, явные — без разницы. Как захотите…

— Книги мне надобно писать, Иосиф Виссарионович. И выпускать их помаленьку. Быть издателем мне нравится. Пожалуй, это и есть, что называется, дело моей жизни.

— Быть по сему, — согласился вождь. — Оставим, понимаешь, Товарищество Станислава Гагарина как звено в многоукладной теперь советской экономике. На приключенческую и историческую литературу для юношества определим вам государственный заказ. Под него выделим хорошую беспроцентную ссуду и дадим фонды на полиграфические, понимаешь, материалы.

Готовьте серии «Пиф», «Памятство Руси Великой», «Морские приключения», «Ратники России». Можете образовать также журнал фантастики, понимаешь, и приключений. Что еще я могу для вас сделать?

— Более чем достаточно, товарищ Сталин… Только один вопрос, Иосиф Виссарионович. Что мне вот с этим романом делать? Я «Вечный Жид» имею в виду. Так и закончить его на счастливой и благополучной ноте? Хэппи эндом, так сказать…

Вождь всех времен и народов загадочно улыбнулся, весело посмотрел на Станислава Гагарина, подмигнул ему и мелко-мелко закашлял.

— Хитер, понимаешь, бобёр, — выговорил, наконец, Иосиф Виссарионович. — Но товарищ Сталин тоже не промах. Поезжайте покудова в Одинцово, вернее, на Власиху. Чрезвычайное положение я еще не отменил. Посидите дома, понимаешь, почитайте Юнга и Шопенгауэра, Фромма с академиком Тарле… Подумайте над феноменом Ста дней Наполеона, понимаешь…

— Уже думаю, — отозвался сочинитель.

— Еще раз перечитайте, понимаешь, и еще раз подумайте, — наставительно проговорил Иосиф Виссарионович. — Телевизор смотрите… Я всех говорунов, понимаешь, оставил.

— Как оставили?! — вскричал Станислав Гагарин. — Телекомментаторов? Сорокину и Киселева? Но ведь они…

— Правильно, — кивнул вождь. — За деньги вякали на одних, теперь, понимаешь, из страха за собственную шкуру будут вякать на других…

— Но это, как вам получше сказать… Цинизм, товарищ Сталин!

— А то, что творилось в эти годы, разве не цинизм, понимаешь, или что похуже? Вы сами, товарищ писатель, в сердцах предлагали повесить этих болтунов на Останкинской, понимаешь, телебашне… Было такое?

— Было, — согласился писатель. — Но в состоянии аффекта.

— В состоянии революционного, понимаешь, аффекта мы уже много чего натворили, — проговорил товарищ Сталин. — Трезвее надо быть, трезвее, партайгеноссе сочинитель!

Я, например, пообещал Агасферу, что не пролью ни капли крови. Если, разумеется, меня не вынудят открыть огонь…

— Бескровных революций не бывает, — возразил председатель.

— А это и не революция вовсе, — отозвался товарищ Сталин. — Возвращение к власти, понимаешь… Не термидор, а скорее восемнадцатое брюмера.

— Исторические параллели опасны, — рассмеялся Станислав Гагарин.

— Опасности полируют кровь, — с философским спокойствием ответил вождь.

VII

Никогда прежде не смотрел он с таким ожиданием в  я щ и к.

Приподнятость духа, которая охватила Станислава Гагарина, могла быть сравнима лишь с настроением 19 августа 1991 года, когда сочинитель ехал на в о л г е из Ялты в Коктебель вдоль Южного берега Крыма и всю дорогу туда и обратно с волнением слушал сообщения ГКЧП.

Правда, уже тогда смутило популистское обещание пятнадцати соток земли каждому. Негоже, подумалось сочинителю, поминать в серьезных государственных документах подобную мелочевку. Обещание сей к о с т и обывателю выдавало некую неуверенность тех, кто объявил чрезвычайное положение.

А дальше, уже на следующий день, дело пошло шиворот-навыворот. Писатель не отрывался от экрана телевизора, установленного в палате санатория Черноморского флота, в котором они обитали с Верой, жадно следил за развертыванием трагикомических событий, чертыхался по поводу бездействия нерешительных людишек, вызвавших джинна из бутылки и не сумевших четко сформулировать: чего же они хотят от послушного монстра.

А пока с л а б а к и распиздякивали, волокитили события, то есть, иные хитрожопые силы поднесли джинну кварту виски и хвост селедки на закуску, захмелили монстра и с его же помощью загнали вовсе не к р у т ы х, увы, ребятишек в бутылку, то бишь, в Матросскую Тишину.

На том и закончился фарсовый акт, разыгранный неведомой пока супер-моськой.

Впрочем, об этом написали уже тома и тома, одно обвинительное заключение составило более тысячи страниц, сочинение с его «Мясной Бор» по объему.

И сколько еще напишут…

А сейчас уже просто душа радовалась, когда Станислав Гагарин б е г а л  с канала на канал — работали все радиостанции Советского Союза! — с восторгом видел, как быстро и надежно восстанавливается порядок в Державе.

К идее Советского Союза, правда, пока не возвращались.

Видимо, готовил эту акцию товарищ Сталин на потом, выжидать кремлевский горец умел, этого у вождя не отнимешь.

Но так называемую Российскую Федерацию Отец народов одним махом превратил в унитарное государство. Упразднялись области, края и автономии, как особые субъекты федерального устройства. Границы не перекраивались, но вводилось новое понятие — з е м л я. Рязанская земля, Приморская, Ростовская, Саратовская и Казанская, Земля Бурятская и Самарская, Калмыкская и Архангельская. Все з е м л и были равноправны и управлялись земельными советами.

Автономия поощрялась, но исключительно к у л ь т у р н а я. Местный язык, искусство, национальные школы и народные промыслы.

Экономика — многоукладная. Земля в вечное пользование тому, кто на ней работает, с правом наследования.

Для государства сельское хозяйство становилось приоритетным.

Образование и медицина, естественно, бесплатные. Право на труд и жилище гарантируется государством.

Впрочем, ничего нового в этом не было. Как говорится, еще незабытое, недавнее старое.

— А фирму твою не прихлопнут? — спросила Вера Васильевна мужа, когда услыхала указ вождя — все указы подписывал товарищ Сталин — о ликвидации жульнических совместных предприятий. За взятки в валюте чиновники наделяли их особыми привилегиями, позволяющими гнать за рубеж несметные российские богатства.

— Не должны, — отозвался Станислав Гагарин. — Я ведь товар произвожу — материальный и духовный… Цены мне нет, Верунчик. Да и товарищ Сталин обещал помочь.

— А с Колей Юсовым что будет? — не успокоилась жена, и ее можно было понять.

— Коля давно мечтает о производстве… Вот и пусть начинает. Производителям, судя по всему, зеленая улица открылась.

На экране появилась ненавистная усатая морда, именно эту морду ударом по шее уложил Папа Стив в секретный чулан г о р б а т о й фондяры, поулыбалась морда умильно из я щ и к а  и, захлебываясь, произнесла:

— На аэродроме в Чкаловском приземлился военно-транспортный самолет, который доставил в Москву легендарного генерала Лебедя. Указом товарища Сталина Александр Иванович назначен министром обороны. Генерал армии Грачев подал в отставку, но ему приказано принять временное командование над воздушно-десантными войсками.

Бывший главком так называемого СНГ находится под домашним арестом.

До появления усатого п и д о р а выскакивала в российских вестях смазливая бабенка и по-сорочьи верещала о том, что Россия не признает беловежских соглашений, в одностороннем порядке распускает Содружество независимых государств, объявляет себя полноправным преемником Советского Союза, а все законы и договоры, принятые в годы правления Горбачева, признаются утратившими юридическую силу.

— Правительство России и лично товарищ Сталин ставят в известность все образования, ранее входившие в состав Союза ССР, что будучи правопреемником Советской Державы, Россия оставляет за собой возможность и необходимость соответствующих действий, — с торжествующим блеском в глазах проворковала п р и ш м а н д о в к а, которую вовсе не жестокий сочинитель предпочел бы видеть если и не в петле на останкинской телебашне, то с голым задом на Красной Площади под нагайками донских или терских казаков.

Вешать их, барбосов и мосек из т и в и, разумеется, не стоит, а вот всыпать публично плетюганов не мешало бы, конечно. Поротые вселюдно, они и вещать поискреннее будут.

— А может быть, их по приказу товарища Сталина уже отодрали? — вслух предположил председатель.

— О чем ты? — вскинулась супруга.

— Да так, — уклонился Станислав Гагарин. — Фрагмент из рекламы вспомнил…

Возвращаясь из Кремля, он заехал в спортивную школу, где п о к а еще размещалась его контора, и отпустил сотрудников по домам.

— Сидите у  я щ и к о в, — сказал председатель. — Исторические события происходят. Запоминайте, чтоб рассказать внукам…

И едва вошел в квартиру, сочинитель обратился к жене, гладившей белье на кухне:

— Ну и натворила ты, мать, делов!

— Что случилось? — спросила в тревоге Вера Васильевна.

— А ты телевизор включи… Выполнил товарищ Сталин твою новогоднюю просьбу: вернулся к власти!

…Тем временем на экране первого канала появился вполне порядочный и объективный Сергей Медведев.

— Новый указ товарища Сталина, — спокойно и уверенно произнес он, — восстанавливает Постановление Совета Министров СССР, в котором говорилось о том, чтобы с 1 марта 1950 года прекратить определение курса рубля по отношению к иностранным валютам и перевести на более устойчивую, золотую осно́ву, в соответствии с золотым содержанием рубля.

Этим же указом запрещается всякое свободное хождение в стране иностранной валюты. Единственным средством платежей объявляется новый российский рубль, на который могут быть обменены доллары, марки и фунты стерлингов.

Валютные счета частных фирм и совместных предприятий аннулируются. Владельцам счетов выдается компенсация в новых конвертируемых рублях из расчета один рубль за один доллар.

Станислав Гагарин вспомнил, что до июня 1944 года бумажный фунт стерлингов правил миром, приравнивался к золотому, и сие давно было не по душе разжиревшим на крови Второй мировой войны американским банкирам-ломехузам.

И вот в том самом июне они созвали в Брентон-Вуде финансовую конференцию, которая отняла у фунта приоритет в пользу доллара.

Поймал на удочку неукротимого вепря Черчилля не кто иной, как Бернард Барух, финансист из-за океана. Во время оно, в младые годы Черчилль проигрался на бирже, залез в долги, а Барух скупил его векселя.

И теперь высокородный лорд, которого не смог напугать Гитлер, покорно пошел на поводу хитрейшего слуги и приказчика Уоллстрита, президента Рузвельта-Розенфельда.

«Такими вот глобальными подлянками оборачиваются грехи молодости, — вздохнул сочинитель. — Но в чем согрешили мы, просравшие янкам едва ли не весь державный золотой запас?»

В 1950 году товарищ Сталин сделал блистательный ход, поручив Госбанку СССР резко понизить курсы иностранных валют и впредь соответственно менять курс рубля в отношении к другим иностранным валютам.

— Отличный ход, — двинув пальцем в сторону экрана, сказал Станислав Гагарин. — Он опять повторил его… Погоди, я ведь читал об этом в газете «Молния». Сейчас принесу…

Писатель метнулся в кабинет, разыскал в ворохе книг и бумаг на письменном столе орган ЦК Российской коммунистической рабочей партии номер сорок шесть, за декабрь 1992 года, вернулся в гостиную и прочитал жене:

— «В тяжелейшие времена Сталин собрал силу русскую да одним ударом и отрубил щупальца сосущего нас золотого спрута. Одним ударом лишил капиталистов надежды на Мировое Господство.

После разгрома фашистской Германии это было не менее жестокое поражение империализма. Реваншем для мировых банкиров могла быть только смерть Сталина, только восстановление ничем и никем не ограниченного господства доллара». Во!

— А это поможет? — с сомнением спросила Вера Васильевна.

— Еще как! — воскликнул сочинитель и переключил канал.

Незнакомый российский диктор сообщал из Кемерово:

— Шахтеры Кузбасса единодушно приветствуют и одобряют указы товарища Сталина. С большим воодушевлением и энтузиазмом шахтеры остались под землей на сверхурочную смену и  н а р у б и л и дополнительно тысячи тонн отборного угля.

Нагруженные черным золотом эшелоны отправлены в Москву, в подарок товарищу Сталину.

Председатель выругался.

— Перестарались, холуи… Не в Москву, а к доменным печам надо гнать уголек, — сердито проговорил он.

— Неугомонный ты наш, — ласково взъерошила мужу волосы Вера Васильевна. — И все-то тебе надо! Пусть у товарища Сталина голова болит… На то он и вождь! У тебя что, собственных забот мало?

Про неугомонность сочинитель знал, клял себя за нее, а вот измениться не мог. Вот было ему до каждой государственной крупноты и мелочи дело — и все тут. Такой уж несуразный человек Станислав Гагарин. Ни себе, ни сотрудникам, ни, тем более, домашним не давал покоя.

— Слушай, слушай! — воскликнул сочинитель, когда жена на минутку отлучилась на кухню. — Ну дает, Иосиф Виссарионович… Где ты, Вера?

Ему очень хотелось, чтобы жена лично оценила сообщение о том, что товарищ Сталин принял в Кремле группу депутатов Верховного Совета России во главе с его председателем и предложил им временно поработать в административных структурах, создаваемых вождем на период выхода Державы из кризиса.

— Вы, избранники народа, будете моими глазами и ушами в центре, понимаешь, и на местах, — сказал воодушевленным конкретной работой депутатам Иосиф Виссарионович. — Наведем порядок — вместе подумаем о формировании новых представительных органов.

Товарищ Сталин одобрил решение председателя Верховного Совета вернуться в экономическую науку.

— Верная, понимаешь, мысль, — сказал вождь. — Народ нас не поймет, если во главе русского государства будут стоять два лица кавказской национальности…

— Ну дает, Иосиф Виссарионович! — вновь восхитился остроумием недавнего гостя собственного дома и боевого соратника Станислав Гагарин и вновь навострил уши: передавали официальную хронику.

Виктор Черномырдин остался во главе кабинета и теперь по поручению вождя формировал правительство. Министром иностранных дел был уже назначен Сергей Бабурин, а на печать и информацию пошел главный редактор газеты «День» Александр Проханов.

Образовали также республиканский Совет по нравственности и защите населения от массовой антикультуры. Руководителя этой организации пока не было: его должны были определить на конкурсной основе.

Появилось еще несколько хозяйственных министров, но их имена Станиславу Гагарину ничего не говорили, он попросту не знал этих людей.

«Черномырдину виднее, — подумал сочинитель. — Наверное, это те замы, которых он тихой сапой уже подсовывал к  р е б я т и ш к а м  в голубых штанах из тимуро-егоровской команды».

В международных известиях сообщили, что Билл Клинтон прислал товарищу Сталину телеграмму. В ней только-только вылупившийся президент поздравлял вождя с возвращением и выражал надежду на то, что возродятся добрые отношения России и Америки времен Франклина Рузвельта, дух Ялты и Потсдама вновь восторжествует. Затем Клинтон приглашал Иосифа Виссарионовича посетить Соединенные Штаты в любое удобное для него время.

Товарищ Сталин в ответной телеграмме благодарил молодого президента за теплое послание, соглашался сотрудничать в духе нового российского курса, но от посещения Штатов отказался. Я слишком стар, чтобы покидать родной дом, писал вождь, да и слишком много мусора накопилось в стране. Пока вычистишь авгиевы, понимаешь, конюшни, немало времени на это уйдет. Но Билла Клинтона с супругой товарищ Сталин готов был принять в Москве со всей широтой русского гостеприимства.

Одними из первых приветственные телеграммы вождю прислали китайские товарищи, руководители западных европейских государств. Были депеши и от бывших участников Варшавского договора, но далеко не ото всех. Причина была прозаической. Лидеры этих стран, равно как и тех республик, которые отделились от России, попросту покинули государственные посты и сбежали в неизвестном направлении.

Были, увы, и случаи самоубийства.

«От страха, наверное, — подумал Станислав Гагарин. — Побоялись грядущей ответственности… А ну как Горец потребует в Кремль с отчетом?!»

Но о репрессиях не сообщалось. Кое-кто, правда, сел под домашний арест, о котором дикторы, захлебываясь от умиления, сообщали, что меры сие превентивные, предупредительные, значит, имеющие целью защитить посаженных от народного гнева и самосуда, и сидят они, голубчики, в комфортабельных условиях собственных дач или квартир, и что им даже обеды горячие доставляют из ближайших ресторанов.

К сожалению, были и печальные вести. Одного из сбежавших диктаторов южной мандариновой области опознали, несмотря на маскарад, местные жители.

Его попросту тут же растерзали на части…

Советник товарища Сталина по общественным связям выразил неудовольствие случившимся и заявил, что органам государственной безопасности дано указание подобных беглецов отлавливать и доставлять в Россию для открытого и демократического суда.

— Ведь и в том несчастном случае погибший от руки народа преступник был жителем Москвы и находился под юрисдикцией России, — заявил советник вождя.

«Жаль, что у Лины Яновны нет телефона, — сокрушился Станислав Гагарин. — Она бы сказала: есть Бог на свете».

Его главный бухгалтер, русская беженка из Сухуми, давно предрекала бананово-лимонному злодею подобный бесславный конец.

И тут зазвонил телефон.

Сам писатель ни с кем не связывался — боялся оторваться от экрана. На него пока никто не выходил, также, видимо, пялились в телевизионный я щ и к.

Вера Васильевна подняла трубку.

— Тебя, — сказала она мужу. — Голос незнакомый, женский.

— Станислав Семенович? — осведомилась та, что звонила ему домой. — Здравствуйте! С вами будет говорить товарищ Сталин…

«Вроде бы не было у него в заводе брать в помощники женщин», — отвлеченно подумал сочинитель, которому голос невидимого с л а б о г о существа показался как раз знакомым.

— Слушаю, — нейтральным тоном сказал он.

— Сталин говорит, — услышал писатель характерный, немного усталый голос вождя. — Понравился сценарий?

— Как сценарий!? — вскричал Станислав Гагарин. — Разве вы…

— Не имею права, дорогой письменник, — с нотой глубокого сожаления произнес вождь. — Детерминизм и этика Зодчих Мира не позволяют.

— А что же на экране? — расстроенно спросил писатель.

— Альтернативный мир, понимаешь, — вздохнул Иосиф Виссарионович.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ХРИСТА, ИЛИ БОГ В КАТАКОМБАХ

Звено восьмое

I

Отмечали день рождения Христа.

Предложил было Станислав Гагарин собраться у него дома, да воспротивился этому Иосиф Виссарионович.

— Не дело, понимаешь, — сказал он. — Вера Васильевна еще от новогодней ночи не отошла… Женщина она весьма, понимаешь, гостеприимная. Даже с той присущей только русским чересчуринкой.

— А разве кавказские люди не потрясают гостей хлебосольством? — с улыбкой спросил товарища Сталина Вечный Жид.

— Эге, — пыхнул дымом из трубки Иосиф Виссарионович, — на Кавказе вовсе другой, понимаешь, компот, партайгеноссе Агасфер. Особенно в Грузии… У них хлебосольство — театр, скорее даже цирк. Показуха, одним словом, пустое, хотя и обременительное, не спорю, бахвальство.

У нас в России — наоборот. Гостеприимство не показное, скромное, но тем оно и святее, понимаешь, краше и божественней, что ли… Воистину христианское, как его понимал наш славный именинник.

Поэтому не будем злоупотреблять сердечностью супруги нашего письме́нника. Соберемся на мальчишник, как обычно. Мы — солдаты Галактического корпуса мира, к бивуачной, понимаешь, жизни не привыкать.

— На этот раз раздобудем и маркитантку, — загадочно промолвил Фарст Кибел и внимательно посмотрел на Папу Стива. — Уху варить…

— Тогда и вовсе, понимаешь, хорошо, — подбоченился вождь и пригладил усы.

Шестого января вечером в квартире писателя раздался звонок.

Трубку подняла Вера.

— Вы знаете, — сказала женщина невидимому собеседнику, — он работает сейчас, в кабинете находится Станислав Семенович. А может быть, и погулять вышел… Сейчас посмотрю.

Этот наивный прием она разработала, чтобы оградить мужа от пустых, отвлекающих Станислава Гагарина звонков, хотя сочинитель считал, что в то время, когда он пишет роман, надо попросту отключать телефон.

— Говорит, что по издательскому делу, важный вопрос, — сообщила Вера Васильевна, входя в писательский кабинет. — И фамилия не нашенская… Вроде бы Лютер.

Про отца Мартина сочинитель жене не рассказывал еще.

— Спасибо, милая, — сказал он. — Его мне сейчас как раз и не хватало…

— Решили пообедать завтра вместе, — сообщил по телефону отец Реформации. — Брат Иисус так пожелал… Станиславу Семеновичу, говорит, сложно будет приехать в Звенигород на ужин. Куда подать машину?

«Прямо-таки заправский шоферюга, — мысленно усмехнулся председатель. — Быстро приобщился партайгеноссе Лютер».

Вслух он сказал:

— Развилку помните, где на б э т э э р е нас с Димой поджидали? Туда и пригребу к двенадцати часам… Годится?

— Вполне, — односложно ответил отец Мартин и отключился.

Домик в Звенигороде был прежним, и пророки находились в сборе, и товарищ Сталин сидел во главе стола, заполняющего горницу, где в красном углу уютно умостилась Матерь Божья с младенцем в руках, и лампадка теплилась под нею, и старомодная нынче, изведенная едва ли не под корень русская печь источала живой домашний дух, и общая а у р а благодушия, приязненного и доброго приятельства царила в сем обиталище святых радетелей Руси Великой.

Не было лишь Вечного Жида.

Станислав Гагарин, Иисуса он предварительно поздравил с днем рождения, обошел стол, здороваясь с соратниками, пожимая им руки, и присел рядом с вождем, на место справа от Иосифа Виссарионовича, на него с тактичной повелительностью показал Отец народов.

— Товарищ Вечный Жид скоро будет, — не дожидаясь вопроса, сказал товарищ Сталин. — Просил начинать, как только вы прибудете, Папа Стив.

— Неловко, знаете ли, — засомневался писатель, но вождь уже не слышал его.

Он постучал ножом о тарелку, призывая к вниманию и поднялся над столом с бокалом апельсинового сока.

У пророков в бокалах были разные напитки, на их вкус и привычки, но Станислав Гагарин знал, что никакого алкоголя в застолье этом не должно быть, равно как и то, что ни одна религия мира не приемлет употребления собственными приверженцами спиртного. Наоборот — категорически осуждает пьянство, вплоть до наказания смертью в религии меча, основанной Магометом.

«И правильно, товарищ Магомет», — мысленно послал пророку Станислав Гагарин.

В ответ на переданную ему телепатическую реплику Абуль-Касим, Отец Касима — почетное и приятное прозвище пророка Аллаха, благодарно глянул на сочинителя, кивнул ему.

Станислав Гагарин невольно залюбовался Магометом.

Пророк был человеком среднего роста, плотного телосложения, руки и ноги его были налиты силой и отличались ловкостью, надежностью и в ходьбе, и в трудах праведных, и в рукопашном бою. Крепость Магомета будто излучалась им и внушала интуитивное уважение тех, кто с ним общался.

Прекрасной формы голова гордо и ладно высилась на мощной шее. Широкий лоб над черными, глубокими, завораживающими глазами, их сторожили, охраняли, подчеркивали близко сходящиеся к переносице густые смоляного цвета брови.

Чувственный и выразительный рот под орлиным, изящным носом украшали лицо пророка. Зубы, хотя и редкие, несколько неправильной формы, но отличались исключительной белизной.

Станислав Гагарин знал, что у себя дома Магомет носит длинную бороду и черные волнистые волосы спадают кудрями на плечи.

Но сейчас пророк острижен был коротко, и бороду он сбрил.

«В современном бою надо избавляться от любых излишеств», — улыбаясь, объяснял Абу Касим товарищам нетрадиционное обличье.

После Иисуса Христа, гость из Медины был ему, пожалуй, самым близким. То ли от того, что среди друзей писателя всегда находились мусульмане, да и сам он носил имя Сиражутдин, которое присвоили ему дагестанские братья в аварском ауле Телетль, то ли от извечного евразианства, которого ой как много в любой душе русской… Но Конфуций, Будда и Заратустра казались сочинителю несколько экзотическими существами, обитавшими в феерических з а б у г о р н ы х пространствах, хотя никакой чужеземности, будто бы исходящей от них, Станислав Гагарин не ощущал.

Наособицу относился он к Мартину Лютеру, но тут виною были шквальные попытки нынешних ура-радикалов прозападного режима пересадить в головы русских людей менталитет протестантского толка, буржуазную идеологию, которая и возникла на основе пропагандистского толковища, его поначалу и затеял в средневековые времена именно отец Реформации.

В нынешней искренности отца Мартина, который не задумываясь ни на мгновенье, рванул в Россию помогать ее обитателям, Станислав Гагарин, разумеется, не сомневался. Только некий осадок, вызванный общей духовной опустошенностью, которую принесла советскому народу пресловутая д е р ь м о с т р о й к а, мешал сочинителю в его симпатиях — общее дело свершаем! — к вождю протестантов. Хотя Станислав Гагарин отдавал должное литературным заслугам Лютера. Как ни крути, а именно с его перевода Библии на немецкий язык, последний и встал для собственного отечества вровень с латынью и даже — обиходно! — выше ее.

…На этом месте сочинитель поставил точку, было около двенадцати дня четвертого февраля 1993 года, четверг. В последнее время у председателя было много забот. Тут и подземная война, к описанию которой он все не мог перейти, и собственный день рождения, и приезд гостей — сестры Людмилы с зятем Геннадием Кустовым из Харькова, визит командира ракетной дивизии Василия Руденко с Надюшей-супружницей, выход первого тома «Русского сыщика».

И первая кровь, увы, п е р в а я, но видимо, не последняя жертва в их борьбе с заговорщиками, готовящими террор для России.

Но чтобы продуктивно работать над романом, надо выходить порой на свежий воздух.

И Станислав Гагарин отправился в гараж, где Дима Бикеев вот уже второй день колдовал над двигателем м о с к в и ч а. Этот м о с к в и ч был сущим наказанием. В нем постоянно ломалось, разлаживалось, растреньбенькивалось, фуёвничало, одним словом…

Дима о б р а д о в а л шефа сообщением о том, что и в пятницу машина ходить не будет, писатель повздыхал-повздыхал, придется ехать завтра на свидание с художником, который будет иллюстрировать «Вечного Жида», на электричке, и подался в сторону улицы Солнечной, чтобы повернуть оттуда по привычному маршруту, который не догулял в тот день, когда за ним приехал Мартин Лютер.

Идея пришла, когда сочинитель обогнул поликлинику и вышел, так сказать, на финишную прямую к дому. Еще раньше, когда Дима Королев вручал ему в канун дня рождения роман Исая Калашникова «Жестокий век», эпическое повествование о Чингиз-хане, Станислава Гагарина осенило.

— Спасибо, Дима! — с восторгом произнес он. — Твой подарок высек из меня искру. В новом романе «Гитлер в нашем доме» я вызову из прошлого великих завоевателей! Хана Чингиза с внуком Батыем, Наполеона, Александра Македонского и, конечно же, Александра Васильевича Суворова…

Что они будут делать, пока не знаю, но действующие лица у меня уже есть.

Не прошло и десяти дней, как Станислав Гагарин сообразил, идя по скользкой — гололед! — дорожке от поликлиники и пересекая березовую рощу, на фоне каких общественных катаклизмов будут действовать великие полководцы прошлого, собравшиеся в России.

Гражданская война! Вот о чем напишет он в романе «Гитлер в нашем доме». Пусть война в действительном бытии не состоится, пусть! Надо сделать возможное и невозможное, чтобы не допустить нового Армагеддона… И может быть, как раз и явится его третий роман той единственной мерой, которая образумит враждующие стороны, позволит найти вождям различных мастей ту силу духа, что гасит неразумный пламень.

Станислав Гагарин прибавил шагу. Он едва ли не бежал к себе на Заозерную, чтобы немедленно усесться за стол и записать возникшие мысли, хотя и знал, конечно, что забыть их он попросту не в состоянии.

Пророк Аллаха Магомет оживленно рассказывал нечто Заратустре, его полное горделивого, но обворожительного достоинства лицо было более румяно, нежели обычно у арабов, когда двери отворились и в горницу вошла сопровождаемая Агасфером молодая дама.

Это была именно д а м а, в аристократическом смысле слова, и вместе с нею возникло возвышенное чувство, оно разом подняло и потянуло к женщине мужчин, готовых помочь раздеться, пригласить к столу и оказывать ей всяческое внимание.

Но Вечный Жид знаком остановил пророков и кивнул остолбеневшему Станиславу Гагарину, который так и не выбрался из-за стола, во все глаза смотрел на вошедшую д а м у, не в силах произнести ни слова.

Это была Вера.

Да-да, это была та самая Вера, боевая соратница его, воплотившая в собственном облике и душе тех женщин, которых знал — близко ли, далеко ли, долго или коротко — Станислав Гагарин.

Именно она приняла смерть в проезде Сапунова, закрыв телом писателя, получив в сердце пулю, приготовленную для него! Именно эту женщину видел с весны прошлого года в тех, кто окружал его, в тех, коих оделял Станислав Гагарин искренней симпатией. А такие были — чего греха таить! — были среди тех, с кем общался сочинитель ежедневно.

— Ваша гостья, Станислав Семенович, — лукаво улыбаясь, проговорил Вечный Жид. — Принимайте по высшему разряду…

Основатели дружно запротестовали, резонно утверждая, что Вера — о б щ а я гостья, но терпеливо ждали, когда Папа Стив первым подойдет к молодой женщине, скажет тихо: «С возвращением…» поцелует троекратно, поможет сиять песцовую шубу и с торжественной замедленностью поведет к столу и там уже представит ее Иисусу Христу, виновнику, так сказать, торжества.

Так и началось застолье по случаю дня рождения Иисуса Христа, в старинном русском Звенигороде, где ватагу бескорыстных служителей Добра украшала единственная земная женщина.

«Земная ли? — спохватывался порою Станислав Гагарин, который безусловно был ближе всех собравшихся за столом рыцарей веры к этой Прекрасной Даме. — Может быть, это божественный, вернее, б о ж е с к и й для меня подарок Агасфера, подарок, о котором и мечтать не может ни один мужчина планеты. Но за что мне определилось такое?»

Ответа сочинитель не обнаруживал, а Вечный Жид, который мог бы прочитать его мысли, молчал.

А загадочная Вера, действительно, украшала мужскую компанию, и загадочной казалась лишь нашему герою. Пророки ненавязчиво ухаживали за молодой женщиной, а когда соорудили музыку, товарищ Сталин первым, несколько небрежно бросив писателю «Не возражаете, понимаешь?», принялся танцевать с Верою танго.

«А почему именно я могу возражать?» — с внутренним недоумением пожал плечами Станислав Гагарин, но тут письме́нник лукавил перед самим собой, ибо в глубине души п о л а г а л, что воскресшая Вера е г о женщина.

II

Тяжелый бронированный м е р с е д е с вывалился через задние ворота посольства, повилял-повилял на боковых улочках и переулках, выбрался, и н т и м н о урча многосильным мотором, на Садовое кольцо, настырно вклинился в поток автомобилей и понесся в южном направлении, вальяжно покачиваясь на к л а с с н ы х рессорах.

Сидевший на правом заднем сиденье седовласый гражданин, искоса взглянув на левого пассажира, который был значительно моложе, повернул рычаг на панели управления автомобильными чудесами, и бесшумно выросшая снизу поляроидная перегородка отделила их от водительского отсека.

— В посольстве нам встречаться больше нельзя, — наставительно произнес седовласый. — Перейдем до завершения операции «Most» на конспиративное общение… Береженого Бог бережет! Есть в вашей коллекции, Майкл, сия жемчужина русского фольклора?

— Так точно, сэр, — наклонил голову молодой собеседник. — Чту ее наравне со служебной инструкцией.

— Одобряю… Русский народ весьма талантлив, это бесспорно. Но талант его, как бы поизящнее выразиться, в вас ведь тоже есть некая частица русской крови…

— И не только русской, — заметил Майкл, безо всякого почтения перебив с т а р ш е г о.

— Да-да, я помню… Знаете, русские этнографичны, талант их старомоден, в ы м о р о ч е н, обречен. Нация выдохлась, утратила собственную п а с с и о н а р н о с т ь — употребим термин сына убитого большевиками поэта — и потому русским нет больше места ни в истории, ни в географии. Россия просто обязана уйти в небытие, как встает из-за стола и исчезает для оставшихся незадачливый игрок в покер, опустошивший карманы до последнего доллара.

— Блестящая метафора, сэр! Хотя, позволю себе заметить, карманы России набиты звонким золотом. Чего-чего, а богатств в  э т о й стране хватает…

— Карманы набиты золотыми е ф и м к а м и, — задумчиво произнес правый пассажир. — Была, Майкл, у русских такая монета в древности.

Он вздохнул, достал из кармана платиновый портсигар с эмалевой монограммой, вынул коричневую сигарету и угостил собеседника.

Едва первые клубы сизо-голубого дыма возникли в салоне, автоматически включился кондиционер и принялся неотвратимо очищать воздух.

— Нет, Майкл, — продолжил тему седовласый, — речь не об ефимках, не о природных богатствах России. Я говорю о духовной энергии народа, поэтому и использовал слово п а с с и о н а р н о с т ь, об извечной русской одержимости.

Ее больше нет, юный мой друг!

Сохранилась лишь энергия распада. Она присуща навозу, который, разлагаясь и исчезая как определенная, обладающая формой субстанция, дает жизнь новым растениям, новым формам.

Суровая правда действительности, Майкл… Мы оба специалисты по России, знатоки русского языка, профессионалы. В известной степени мы даже любим э т у страну, как египтолог любит Сфинкса и пирамиду Хеопса. И вместе с тем мы сыновья собственного отечества. И Великая Американская Мечта — наша с вами мечта, сынок.

Россия обречена. Ее историческая миссия в том, чтобы сыграть напоследок роль удобрения, роль н а в о з а, или если совсем уже по-русски — н а з ё м а, на котором пышным цветом распустится наша, теперь уже последняя в истории человечества цивилизация.

Иронически улыбаясь, Майкл — он мог себе позволить невинное фрондерство — поднял ладони и легонько хлопнул ими три раза.

— Гип-гип ура! — сказал он. — Полностью солидарен, но ставлю гриф «Строго конфиденциально. Литер А» на ваши в высшей степени образные высказывания, сэр. Русской общественности пока еще рано сообщать о том, что ей уготована участь навоза. Возможны осложнения.

— Но подготавливать э т о т народ к осознанию его питающей Мир Нового Порядка роли надо уже сейчас! — возразил с т а р ш о й. — Впрочем, на сей счет запущены уже различные программы, от широкого набора телевизионных передач до практически полной ликвидации русского независимого кинематографа.

— Сквозь кордоны Рэмбо и Шварцнеггера русским киношникам не пробиться, — усмехнулся Майкл. — Мне до сих пор не верится, что так легко у нас получилось…

— Многолетняя подготовительная работа, мой мальчик, — поднял палец седовласый. — Говорухиных, Рязановых и прочих черно-серых мы приручили, остальным не даем ходу. Просто как дважды два… Но упаси Бог потерять бдительность, Майкл! Не хуже меня вам известно: Россия суть непредсказуемая страна.

Хотя пост-крючковские в а я т е л и крепко старались, разрушая русскую спецслужбу, кое-кто из фанатиков-чекистов продолжает служить в  э м б э. Изъять их оттуда полностью не удалось… Поэтому — максимальная осторожность!

Нам известно, что некие профессионалы, спецы по борьбе с терроризмом действуют и против нас.

— Из бывшего Пятого управления?

— Не знаю… И отсутствие информации меня весьма беспокоит. Разработайте план, как подбросить им серьезную д е з у, Майкл.

— Уже думал об этом, сэр. Организую широкую утечку по поводу…

Молодой п о д е л ь щ и к наклонился вправо, и  с т а р ш о й, правильно оценив его движение, подставил Майклу ухо.

Выслушав его секретный шепот, правый гражданин откинулся на сиденье и оглушительно захохотал.

— Вы настоящий х а м м е р, сынок! — сказал он, достав платок и утирая слезы, выступившие от искреннего смеха. — Действуйте в этом направлении… И да поможет нам Бог!

III

Станислав Гагарин заметил, как Христос осторожно поднялся из-за стола и, стараясь не привлекать внимания, направился к выходу.

«Уж больно он грустен, — подумал сочинитель. — Вовсе не праздничный вид у брата Иисуса…»

Слабо сопротивляясь чувству сомнения в правильности того, что он делает — может статься, что Сын Человеческий пожелал побыть в одиночестве?! — председатель Товарищества ласково погладил руку сидевшей рядом Вере и подался вслед за Учителем.

Иисус Христос стоял на крыльце, с видимым наслаждением дышал чистым звенигородским воздухом и проницательно всматривался в быстро густеющие сумерки.

Услышав шаги, он повернулся, и мягкая добрая улыбка засветилась на его удивительно красивом и одухотворенном лице.

— Рад вас видеть, дружище, — искренне произнес Христос, и писатель с внутренним облегчением вздохнул, подумав о том, что не погрешил против собственных выдержки и такта.

— Стою вот и любуюсь, — продолжал тем временем Иисус. — Нравится мне в России, особенно в Подмосковье… Хвойные леса и морозный воздух, скованные льдом озера и реки, хруст снега под ногами и резкий вороний грай. А какие у вас люди! Нигде в христианском мире не знаю я более искренних приверженцев моих, нежели русские, ибо они христиане в первую очередь не по формальному верованию в Евангелие, а по сердечной, душевной сути своей…

— А как же семьдесят лет богоборства? — осторожно спросил Станислав Гагарин.

— Пустое, — отмахнулся Иисус Христос. — Я не сержусь на неразумных детей, одураченных российскими саддукеями и фарисеями. Сейчас весы качнулись в другую сторону, и вчерашние коммунисты, недавно еще старательно показывавшие собственное безбожие, сегодня часами выстаивают в храме со свечкою в руках. Кого обманывают эти ренегатствующие лицемеры? Мне стыдно за них, дружище.

— А я стыжусь того, что мой народ верит новоиспеченным саддукеям, готовым пятки лизать римскому, то бишь, вашингтонскому прокуратору… Тьфу! Чуть было не сказал — Иудеи… России, разумеется. Униженной и оскорбленной России.

Кстати, брат Иисус, могу ли я задать один вопрос?

— Почему же один? — улыбнулся Учитель. — Я, как и вы, партайгеноссе, отвечаю на любые вопросы.

Вопрос этот давно мучил Станислава Гагарина, он и так и эдак повертывал его, примеривался, вплотную подходил к его разрешению всюду, где возникал под его пером образ Иисуса Христа, но вот он сам, Учитель, во плоти стоит перед писателем, как не спросить его, не использовать, первоисточник, понимаешь…

— Почему вас, мягко говоря, не любят иудеи? И нынешние, и те, что были тогда, в Иерусалиме?

Председатель так просто и бухнул перед Христом вопрос вопросов, полагая, что не пристало ему вилять хвостом, э к и в о ч и т ь перед таким человеком.

— Можно ответить и коротко, и длинно, — не задумываясь, отозвался Иисус Христос. — Короткий ответ предельно прост: для иудеев я обыкновенный г о й, расово неполноценное существо, как негр в Южной Африке или русский человек в фашистской Балтии.

«Сильно сказано, — подумал писатель, но возражать Учителю не стал, ибо давно считал себя лично оскорбленным тем, что происходит по отношению к его е д и н о к р о в н ы м  в потерявших всякое представление о справедливости карликах-лимитрофах, так звали в годы между мировыми войнами Курляндскую и Виленскую губернии России, и поклялся н и к о г д а не появляться в прибалтийских районах. Разве что на танке…

— Мой род, — продолжал тем временем Иисус Христос, — никогда не имел отношения к иудейскому племени… Начинал я проповедовать в Галилее среди простых людей, таких же, как и я сам, сын плотника.

«Да, — подумал Станислав Гагарин, — ты, Назорей, был и остаешься величайшим гением человечества, хотя деятельность твоя была недолгой. Но мгновенна и вспышка молнии! Чуть более года, ну, может быть, до двух-трех лет учил ты ассирийских колонистов северной провинции Иудеи, прежде чем осознал собственную миссию и решился отправиться в Иерусалим — центр и оплот иудейства… Там и ждала тебя гибель.

Но погибнув на кресте, ты спас человечество. Какой крест уготован тебе в разоренной заокеанскими прокураторами России?»

— Мои предки были поселены в Галилее, — продолжал Христос, — и вынуждены были принять иудаизм при Антиохе Третьем, царе селевкидской династии. Но можно быть православным, а не русским, евреем, например, и не иудаистом, мусульманином, а не арабом… Переход в иудаизм не принес ассирийцам равенства с евреями ни в чем, ни в одной сфере экономической или социальной жизни. Противоречиям между галилеянами, или как нас еще называли — самаритянами, и евреями не было конца. Мне ничего другого не оставалось как перенести вовсе не простые отношения в русло борьбы за этническое, говоря современным языком, равенство и социальную справедливость.

Естественно, это напугало саддукеев, еврейскую аристократию и фарисеев-книжников. Да и как могли они смириться с тем, что некий г о й из Назарета призывает их — да еще и в ультимативной форме! — поделиться имуществом с представителями других народов, стать равными им…

Провозгласите в Соединенных Штатах идею равенства я н к и  с вьетнамцем-чарли или зулусом из Анголы, и вы получите сходную реакцию, Папа Стив.

— Да уж наверняка, — проворчал Станислав Гагарин. — Интернационализмом в мировом масштабе в Америке и не пахнет…

— Я всегда выступал за равенство всех без исключения народов, — сказал Иисус. — А сие противоречило идеологическим принципам иудаизма, приводило в бешенство саддукеев и фарисеев, этих порождений ехидны.

И язык мой, язык моих учеников был ассиро-арамейский, его принесли в Иудею наши прадеды.

«Да, — подумал сочинитель, — это так… Его последние слова, которые он произнес на кресте — «Или, Или, ляма шафахатани? Мой Боже, мой Боже, зачем ты оставил меня?» — и сегодня поймет любой сириец. Страшное преступление совершено во время оно в Иерусалиме — казнили невинного человека… Выходит, что последующий разгром города Титом Флавием суть справедливое возмездие?»

— Меньше всего я хотел бы покарать собственных убийц, — печально вздохнул Назорей. — Бедные люди, не ведали они, что сотворили, исполнители, что с них взять…

— Но разве Анна и Каиафа, подбившие Пилата на ваш арест, не подлежат каре? — воскликнул Станислав Гагарин.

— Они защищали собственное бытие. Хотя…

Иисус Христос не договорил и повернулся к входной двери.

За их спинами стояла Вера.

— Замерзнешь, глупая, — заботливо произнес Станислав Гагарин и с готовностью потянул с плеч хотя и старенький, но любимый им твидовый пиджачок.

— Нет, нет, — возразила молодая женщина. — Я на минутку… Фарст Кибел зовет вас в дом. Он получил важное известие.

IV

Направо ожидался боковой ход туннеля, и Станислав Гагарин погасил фонарь: из подземного мрака удобно стрелять на свет.

Он вспомнил, как много лет назад тренировался на специальном полигоне в стрельбе из пистолета. Ему предлагалось идти по неведомому коридору, внезапно вспыхивал свет или кричали из динамика «Руки вверх!», поддевали за ноги резко возникающей проволокой, и надо было стрелять, перевертываясь в падении, стрелять по вспышкам, по неопознанному голосу, стрелять, увертываясь от хищно шарящего по закоулкам луча прожектора, судорожно нащупывать в кармане запасную обойму, загонять вслепую в рукоятку пистолета и стрелять, стрелять, стрелять…

Теперь, через годы мирной писательской жизни, навыки приобретенные на полигоне, хотя и незакрепленные на практике — могли сочинителю пригодиться.

Заратустра, который следовал за ним, видимо, погасил фонарь на мгновение раньше. Во всяком случае, едва Станислав Гагарин нажал кнопку, их охватила могильная тьма.

— Повернем направо, — вполголоса сообщил Папа Стив пророку, поправил висящий на плече к а л а ш н и к  и тронул рукою близкую стену.

До бокового хода оставалось три метра.

Этот ход был запасным в системе московских подземных туннелей и тянулся вдоль бывшей реки Неглинки в сторону Театральной площади, где располагался центральный коллекторный узел.

Таких запасных п р о б о е в сквозь подземную толщу было несколько. Они с разных сторон подходили к узлу, и по ним двигались сейчас боевые товарищи Станислава Гагарина и Заратустры.

Едва писатель ощутил рукою закраину стены и повернул, сделав три осторожных шага, как нога его вступила в истерично запищавшую тонкими, высокими противными голосами живую, копошащуюся плоть.

Станислав Гагарин с омерзением выдернул ногу, но было уже поздно.

Невидимые существа заполонили пространство вокруг писателя. Пронзительно пища, они цеплялись за его ноги, карабкались вверх по телам тех, кто был внизу, не позволяя оказавшемуся в засаде человеку двигаться.

Сочинитель схватился за автомат и выронил фонарь.

— Вашу мать! — заорал председатель. — Стреляйте, Заратустра! Здесь крысы…

— Хорошо, что не д э в ы Аримана, — спокойно отозвался Заратустра, и луч его фонаря высветил полчища крупных крыс, напавших на сочинителя.

Прогрохотала очередь, гулко прозвучавшая под сводами туннеля, вторая, третья… Основатель зороастризма стрелял вокруг Станислава Гагарина, подсвечивая себе электрическим фонарем.

Поначалу крысы, среди них писатель успел заметить и небывалого размера, более полуметра от кончика носа до основания хвоста, особей, крысы при первых выстрелах продолжали атаку, но крики боли, предсмертные вопли простреленных сестриц, достигли сознания ужасных тварей, сработал инстинкт самосохранения, и мерзкие создания злобного Аримана, не прекращая пронзительно пищать, серым потоком хлынули по запасному переходу, исчезая в сгущающейся в конце туннеля кромешной тьме.

— Вырубите фонарь, — распорядился, переводя дух, Станислав Гагарин. Собственный фонарик, оброненный им давеча, он подобрал и сейчас цепко сжимал его в левой руке, брезгливо ощущая л и п к о с т ь крысиной крови на нем.

— Дэвы Аримана не выносят света, — возразил Заратустра, послушно, тем не менее, гася фонарик.

— Современные дэвы хорошо стреляют по любому свету, — проворчал сочинитель. — В ваши времена, уважаемый Заратустра, не было автоматов и фауст-патронов… А здесь нас могут подстрелить из любого темного угла.

— Но без света нам не пройти и шага, партайгеноссе Гагарин. И не только крысы… Могут обнаружиться провалы, ямы-ловушки, капканы, наконец.

Заратустра замолк, прислушался. Крысы больше не пищали, затаились.

«Прежде я умел видеть в темноте, — продолжал он говорить, телепатически передавая мысли Станиславу Гагарину. — Но брат Иисус, как вы помните, уговорил нас превратиться в беззащитных смертных. Хорошо хоть эту способность — передавать соратнику мысли — оставили мы за собой, не надо кричать об опасности и шептаться на секретные темы».

«Вы правы, — согласился с огнепоклонником Станислав Гагарин. — Свет в туннеле необходим. Поступим так. Фонарь поднимаем высоко над головой в левой руке, высвечиваем участок в десяток-другой шагов и сразу вырубаем. Светим по очереди. Разок я, потом вы. И наоборот… Авось, подземные л о м е х у з ы не успеют прицелиться».

…Их настигли, когда Заратустра и писатель миновали — по прикидке последнего — Министерство здравоохранения, прошли под зданием российского высшего арбитражного суда и находились на нижнем уровне Столешникова переулка.

В ответ на очередную вспышку гагаринского фонаря из едва расступившейся тьмы туннеля вдруг ахнул выстрел из гранатомета.

«Ложись!» — мысленно крикнул сочинитель, с размаху хлопнувшись в лужицу зловонной жидкости, которая хлюпала под ногами.

Снаряд пролетел над ними и взорвался в сотне метров позади. Их, эти метры, ратники уже одолели.

Тишина, возникшая после взрыва, длилась недолго. Впереди упавших на землю огнепоклонника и Папы Стива затрещали автоматные очереди.

Но пули в их сторону не летели. Бой с теми, кто ждал Заратустру и председателя с гранатометами наготове, завязали другие, идущие навстречу от коллекторного узла.

«Наши», — сообщил Заратустра Станиславу Гагарину, и едва прозвучал последний выстрел, сочинитель услышал знакомый, чуточку насмешливый голос вождя:

— Где вы прячетесь, братцы-кролики? Выходите без опаски. Мы кончили этих цуциков, понимаешь…

V

Нельзя сказать, чтобы заявление Иисуса Христа ошеломило ратников боевой группы, собравшихся в Звенигороде отметить день рождения пророка.

Во всяком случае, один лишь Станислав Гагарин не сумел сдержать восхищения высочайшей нравственностью того, о чем поведал их товарищ.

А Христос был предельно краток и безапелляционен.

Когда Вечный Жид сообщил, что получил сведения о готовящемся подземном взрыве в том месте, где президент будет возлагать венок, и группе необходимо проверить эту версию, возможно придется и пострелять в подземных аллеях столицы, Христос поднял руку и спокойно произнес:

— Прежде чем мы перейдем к обсуждению деталей боевой операции, имею заявить следующее. Меня и, как мне кажется, моих товарищей с первого дня пребывания в России беспокоило одно.

Справедливо ли нам, существам бессмертным, неуязвимым сражаться с простыми смертными? Они ведь попросту безоружные люди по сравнению с нами.

Товарищ Сталин умеет расправляться с монстрами, которых создают л о м е х у з ы, и лишен права стрелять в живых людей.

Как нам известно, монстров среди наших противников не будет. Стрелять же в людей, готовящих заговор против России, мы просто обязаны. Для того и собрались…

Считаю безнравственным наше превосходство над ними.

Иисус Христос произносил короткую речь, глядя на Вечного Жида, который внимательно слушал пророка, хотя вид у Агасфера был некоторым образом отсутствующий. Но Станислав Гагарин переводил глаза с одного пророка на другого и видел, что они хорошо понимают товарища и разделяют его нравственную позицию.

А принц Гаутама и Абу Касим или Ал Амин, как еще называли Магомета, Верный, в переводе с арабского, обменивались многозначительными взглядами и кивали друг другу, при этом создавалось впечатление, что им уже приходилось говорить между собой на подобную тему.

— Ваше предложение, брат Иисус? — спокойно спросил Вечный Жид.

— Необходимо лишить нас преимущества перед будущими врагами, — ответил Христос. — На время операции, ради которой мы прибыли в Россию, до завершения ее, лишите нас бессмертия, Зодчий Мира.

— Но вы же можете погибнуть! — вскричал Станислав Гагарин.

Иисус Христос усмехнулся.

— А разве не доводилось мне и моим товарищам в той, прошлой жизни подвергаться смертельному риску, умирать ради человечества? — спросил пророк. — Погибнем еще раз… За Россию.

Пораженный суровой логикой Иисусовых слов, ошеломленный нравственным пиком, который воздвигла сложившаяся вдруг ситуация, Станислав Гагарин молчал, осознавая несравнимое ни с чем величие духа Сына Человеческого.

— Хорошо, — просто сказал Вечный Жид. — Технически задача решаема. Но я обязан спросить остальных. Уважаемый Заратустра…

— Восхищен позицией моего друга, — отозвался без промедления основатель зороастризма. — Сам я уже думал об этом…

— Понятно, — кивнул согласно Агасфер. — Ваше слово, Кун-фу!

Молодой китаец бесстрастно пожал плечами.

— У средневекового поэта Синь Цицзи есть соответствующие моменту строки:

Хаос и гибель с собой

Варвары всюду приносят.

Но что свершилось — о том

Поздно теперь сокрушаться!

Быть не у дел в эти дни

Я уже больше не в силах,

Самое время теперь

Ждать повеленья от Солнца!

— Синь Цицзи, — продолжал Конфуций, — знаменит в Китае не только как поэт. Стихами Синь Цицзи сражался с погрязшими в пороках и предательстве советниками императора, которые отдали китайский народ под иго иноземных оккупантов, а мечом действовал не менее решительно в боях с чжурчжэнями.

Синь Цицзи жил без малого тысячу лет назад, и я не знаю более достойного китайца.

— Простите, уважаемый Кун-фу, — мягко остановил соратника Агасфер. — Что вы скажете о предложении брата Иисуса?

— Поэт Синь Цицзи не был богом, но, поднимая меч против гуннов, смерти не боялся. Могу ли я нарушить традицию?

— Понятно, — произнес Фарст Кибел. — Отец Мартин?

— Согласен, — скромно ответствовал создатель протестантизма.

— Принц Сиддхартха Гаутама?

— Для себя я давно решил этот вопрос, — сказал Просветленный. — Мы и с Магометом на эту тему говорили…

— Значит, пророк Магомет…

— Без проблем, — отозвался Абу Касим. — Во все времена мы высоко чтили пророка Иссу как боговдохновенного Спасителя, величайшего из всех посланных прежде меня для исполнения Закона Божьего. Примите мою искреннюю признательность, брат Исса. Я горжусь тем, что вместе с вами участвую в благородном деле, угодном Аллаху.

— А что скажет товарищ Сталин? — спросил Фарст Кибел. — Речь не о вашем статусе, Иосиф Виссарионович. Его я изменить без Совета Зодчих не имею права. Ваше отношение к предложению Христа?

— А что товарищ Сталин? — спокойно ответил вождь, — Товарищ Сталин, как всегда, с народом, понимаешь…

VI

Подобравшаяся вовремя группа товарища Сталина состояла из него самого и Конфуция с принцем Гаутамой. Магомет с Иисусом Христом и Мартином Лютером подбирался к запутанной сети подземных ходов Кремля со стороны станции метро «Кропоткинская» и прошел уже под Ленинской Библиотекой.

— Его группу дважды, понимаешь, обстреляли, — сказал Иосиф Виссарионович. — Но пока все в порядке, потерь, слава Богу, нет.

Писатель не стал расспрашивать о том, как связывался Сталин с группой Магомета, ясное дело без Агасфера здесь не обойтись, если не считать того, что Сталин сохранял в отличие от остальных присущее его новой ипостаси совершенство.

В той части туннеля, где Сталин с Буддой и Кун-фу перестреляли засаду с гранатометами, было достаточно светло, горели желтые плафоны на подволоке, и сочинитель покосился на трупы четырех неизвестных, облаченных в черные комбинезоны и черные сплошные шапки-маски с прорезями для глаз, натянутые на мертвые теперь головы.

— Проверили, кто они? — спросил Станислав Гагарин.

— Теперь это значения не имеет, — отозвался Конфуций. — Документов в карманах у них, естественно, нет… Закончим прочесывание, уйдем отсюда — и пусть их забирают хозяева.

— То, что останется после крыс, — добавил бесстрастно Гаутама, и председатель содрогнулся.

«Не постичь мне восточного менталитета, — подумал он. — Как не принять ихней башни молчания, где живого человека привязывали к железным кольцам в камнях и ждали, когда его плоть растащут хищные грифы».

Но чувство справедливости напомнило сочинителю о страшной казни, придуманной сибиряками. Голого человека прикрепляли к дереву в болотистой тайге на съедение комарью и гнусу.

Тоже удовольствие не из числа к а й ф о в ы х. Ни хрена себе хрена, как говаривал на совместных прогулках славный Михал Михалыч Урнов, симпатичный папуля Димы Урнова, литературного критика-американиста и кучера русской тройки.

На трупы тех, кто едва не п р и г о л у б и л его с Заратустрой гранатой, Станислав Гагарин больше не смотрел.

— Ждем послание от Агасфера, — сообщил товарищ Сталин. — План коммуникаций, понимаешь, нам доставят. Надо подобраться к Александровскому саду. Идти по прямой опасно. Там ждет нас ловушка.

Иосиф Виссарионович повернул запястье левой руки и скользнул по нему лучом фонаря.

— Осталось пять минут… Откройте люк, Кун-фу. Гонец оттуда появится, понимаешь…

Молодой китаец повиновался.

Станислав Гагарин недоумевающе смотрел, как Конфуций поддел коротким ломиком едва заметную под ногами, но тяжелую крышку люка, резко вывернул ее, а затем трижды мигнул вниз фонариком, будто подавал условный сигнал.

Наблюдая за четкими действиями создателя свода Лунь-юй — Бесед и суждений, писатель вспомнил их недавний разговор, когда 7 января 1993 года Кун-фу отвозил сочинителя после праздничного обеда в военный городок.

Конфуций мастерски вел черную в о л г у, и Станислав Гагарин шутливо помыслил о том, что умение управлять автомобилем едва ли не обязательный минимум для пророка, прибывающего в Россию с миротворческой целью.

«А может быть сие качество объемлет — ц з ю н ь-ц з ы — конфуцианская концепция идеального человека?» — подумал сочинитель, когда они пересекали Николину Гору, приближаясь к знаменитому мосту через Москву-реку, с которого некогда некие злоумышленники с б р о с и л и  в мешке некое Very Importent Person — Особо Важное Лицо.

Есть теперь между Звенигородом и Одинцовым замандяцкая, с позволения сказать, достопримечательность!

«Тогда изначально не тяну на ц з ю н ь-ц з ы, — вздохнул Станислав Гагарин. — Машину водить, увы, не умею…»

— История Китая изобилует глобальными потрясениями, — заговорил Станислав Гагарин, когда миновали злополучный мост. — Но каждый раз довольно быстро восстанавливалась особая государственная система династии Хань, которая пришла к власти в конце Третьего века до нашей эры. И так во все времена, вплоть до нашего времени, когда ныне у государственного руля Современной Поднебесной Державы находятся коммунисты.

Все дело в принципах, которые обосновали вы, почтенный учитель Кун, создав моральное учение, в основе которого здоровая преемственность.

— Традиция, понимаешь, — голосом товарища Сталина наставительно произнес и рассмеялся Кун-цзы. — Иосиф часто говорит: Поживи я подольше, мы бы, русские коммунисты, развили бы эти принципы совместно с китайскими, понимаешь, товарищами.

А сейчас вы, сегодняшние русские, оставили наедине с Америкой Пекин, обрекли его в одиночестве противостоять заокеанской Империи Зла.

— И не только его одного, — проворчал писатель. — Палестина, Ливия, Ирак, Куба и Сербия, наконец… Во все времена такое называлось однозначно — предательство!

Сейчас, когда Кун-чжун-ни моргал фонариком в неведомый люк, председатель подумал, что ему, Папе Стиву, больше всего симпатичен культ предков, провозглашенный конфуцианством. Каждой семье, каждому роду собственный храм, пусть карликовый, некий к р а с н ы й угол в комнате, может быть, с фотографиями умерших. У китайцев в домашнем храме размещались таблички ц ж у, они символизировали предков!

«И ничего более, — подумал Станислав Гагарин. — А ведь так и было прежде в русских деревнях и поселках. Большая рама со стеклом на стене, а за нею дилетантские ф о т к и, сделанные в разные годы разъездными мастерами… Где они, эти поблекшие, с желтизною времени фотографии тех, кто сложил головы в Отечественную или сгинул на иных российских просторах?»

В сумерках подземелья бледно осветился черный зев открытого люка. Некто отвечал на световые сигналы Кун-цзы.

— Гонец, понимаешь, явился, — удовлетворенно произнес товарищ Сталин.

Из люка высунулась голова в черном капюшоне. Человек в защитном комбинезоне, с деревянной кобурой с т е ч к и н а на бедре, с вещмешком и  к а л а ш н и к о м за спиною, довольно ловко выбрался на поверхность, подошел к вождю, протянул пакет и мелодичным голосом Веры доложил:

— Здесь мы не пройдем, товарищ Сталин. Вечный Жид рекомендует подобраться по нижнему горизонту, обходным путем. Вот новая карта подземных коммуникаций!

«Мужики, мать бы вашу так и переэдак! Зачем девку-то в дело втянули?» — сердито и тревожно подумал Станислав Гагарин.

VII

Он еще не догадывался о том, что перебирает руками последние металлические скобы глубокого восстающего колодца, и потому решил: грозный бог времени Зурван оставил его попечением, забыл о скромном пророке, который возвеличил Ормузда, второго сына Зурвана, не сумевшего опередить в рождении злого Ангро-Манью.

Заратустра уже смирился с мыслью о нескончаемости колодца и все выше и выше взбирался по нему, не на мгновение не забывая об оставшихся внизу соратниках.

Сейчас успешный выход в район Александровского сада, где согласно полученной Вечным Жидом информации закладывался огромной силы ф у г а с, зависел от основателя зороастризма, которому поручили подняться по вертикальному туннелю и зайти заговорщикам-террористам в тыл.

Заратустра висел на отвесной стене, преодолев более сотни метров, и держался за скобы, забросив оружие и боевое снаряжение за спину.

Заратустра не подозревал, что до площади, на которую он должен был выбраться и подать оттуда знак товарищам, осталось всего несколько скоб. Не знал огнепоклонник и того, что наверху затаились потомки Аримана, готовые встретить пророка, который во время оно открыл человечеству идеи доброго Ормузда.

Пророк снял руку со скобы, вытянул ее, ухватился за ржавый металл повыше, затем приподнял ногу, нашарил ею в темноте следующую ступень, равномерно повторил движение, чувствуя, как уставшее тело с трудом повинуется ему, и ноющие руки все медленнее и нерасторопнее перемещаются в пространстве.

«Увы, я не Ахура-Мазда, и рядом со мною нет Митры, правой руки и земного помощника бога добра, — грустно подумал Заратустра. — Мне никто сейчас не придет на помощь, а дэвы Ангро-Манью уже готовы оторвать меня от стены и повергнуть в бездну подземного ГУЛАГа».

Ему показалось, что снизу донесся подбадривающий возглас товарища Сталина, вождь будто бы крикнул «Мы верим в тебя, сынок!» — и Заратустра повторил ставшее уже заученным механическим движение.

Он висел над бездной, старался не думать о собственном положении, загадочный и легендарный пророк, заслуга которого перед человечеством состояла в том, что Заратустра соединил этику с космологией, саму религию превратил в учение о нравственности, придал морали, своду правил совершенствования человеческой натуры поистине вселенский, божественный характер.

Пророк утверждал, что суть бытия заключается в непримиримой борьбе мира света и добра с царством зла и тьмы. Именно эта борьба и составляет основу вселенского развития, как на земле, так и среди высших, запредельных сфер.

«Самое время воздать гимн Гаты и Ясны», — усмехнулся Заратустра, преодолевая еще одну скобу. Она была предпоследняя, но пророк, вернувшийся к статусу смертного человека, не ведал об этом.

Он поднял руку, чтобы ухватиться за привычный уже ржавый металлический прут, но рука встретила пустоту, затем, судорожно пометавшись, ощупала каменный край колодца.

«Добрался-таки, — с облегчением подумал Заратустра, перенося правую ногу повыше и опираясь теперь локтем левой руки на обнаружившийся выступ. — Осторожно выбраться на площадку и подать знак товарищам, оставшимся внизу…»

Покинув железные скобы, пророк некоторое время лежал неподвижно ничком и по-звериному чутко прислушивался к темноте.

Темнота ничем не выдавала себя.

Заратустра приподнял голову, пытаясь хоть что-либо рассмотреть во мраке, и не торопился зажечь фонарь, пока не уверится в безопасности того места, в которое вывел этот мучительный путь наверх.

Он оперся на левый локоть и потянул со спины к а л а ш н и к, приспособил автомат поудобнее и, осторожно оттянув затвор, дослал патрон в ствол.

«Хочешь не хочешь, а подниматься на ноги придется», — вздохнул Заратустра.

В кромешной тьме ему было ой как неуютно. Воспевший огонь как символ чистоты, святого очищения, искупляющего от греховной скверны, пророк ненавидел мрак, порождающий и покрывающий всякую нечисть.

Сейчас он был в состоянии разогнать темноту выстрелом из к а л а ш н и к а или лучом электрического фонаря, но Заратустра не торопился. Переждав минуту-другую, он поднимется на ноги, сделает три шага вперед, затем три шага в сторону, найдет на ощупь некое укрытие, а уже затем прибегнет к помощи животворящего света.

Но сделать три шага Заратустре не дали. Когда пророк выпрямился, наконец, во весь рост, неожиданно вспыхнул прожектор и осветил готового к стрельбе Заратустру, опасно стоявшего на краю только-только преодоленной им бездны.

Пророк успел дать короткую очередь, которая врезалась в зеркало прожектора и вдребезги разнесла его.

Но пули, выпущенные неизвестным л о м е х у з о м из автомата, на некую долю секунды опередили Заратустру. Раненный в обе ноги, пророк взмахнул руками, попытался сохранить равновесие, и некое время казалось, что он удержится на каменной площадке.

В темноте раздались новые выстрелы.

Случайная пуля ударила пророка в плечо и сбросила Заратустру в колодец.

Падая с высоты более сотни метров, Заратустра успел подумать, что Мани, последователь его, сын вавилонянина и персианки, заблуждался в попытках обосновать м а н и х е й с т в о на противопоставлении духовного света материальной тьме. Незачем было создавать ему и синкретическую, всеохватную религию, ибо любая религия суть система отношений между Человеком и Богом.

«Диалектики, тебе не хватило, дружище Мани… Вот что!» — это последнее, о чем успел подумать Заратустра.

Осветив тело бездыханного пророка, соратники быстро отнесли его из-под черного зева восстающего колодца.

— Что будем делать? — тихо спросил Мартин Лютер, встав на колени перед огнепоклонником и сложив на груди ему руки. — Надо предать его земле…

— На родине Заратустры умерших не хоронят, — сказал Станислав Гагарин. — Но где нам взять башню молчания? Да и хищные грифы не водятся в России…

— Я позабочусь о нем, товарищи, — послышался голос Вечного Жида.

Соратники расступились, и Агасфер подошел к покойному Заратустре.

— Сейчас он отправится в Иной Мир, — спокойно произнес Фарст Кибел. — Проститесь с пророком… Он достойно умер, пытаясь помочь России. Мир и Свет тебе, праведный воин Добра!

Вечный Жид поднял руки и  п о м а х а л ими в воздухе, как бы напутствуя Заратустру в далекий путь к земле обетованной.

И когда Агасфер свел воедино ладони над останками пророка, останки огнепоклонника исчезли.

ПОДЗЕМНАЯ ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Звено девятое

I

Центральная часть потолка уютного конференц-зала была стеклянной.

Выполненный в виде восьмиконечной звезды набор прозрачных треугольников позволял высокому летнему солнцу заглянуть в укромное местечко для приватных заседаний, которое в эпоху так называемого з а с т о я облюбовали руководители одного из главков могущественного «Интуриста», а после августа 1991 года арендовали хозяева скромного совместного предприятия, не любившего рекламировать собственную деятельность.

Те, кто официально представлял загадочное э с п э, фигурами были подставными, что в поповско-лужковской Москве, в пост-перестроечной криминальной сумятице делом было неудивительным. Их, зиц-председателей фунтов, и в помине не было сейчас в конференц-зале, в котором для подведения итогов и корректировки тактического курса собрались истинные хозяева совместного предприятия, а также коллеги из других подобных к о н т о р, имеющих причастность к операции «Most».

Входы и выходы в зал заседаний надежно перекрывались специальной охраной, которая после загадочных событий, имевших место в секретном помещении известного ф о н д а, получила жесткие инструкции, была пополнена надежными профессионалами.

Этот послерождественский, святочный день был изначально сумрачным, ненастным. Ни о каком солнце сквозь стеклянную в потолке звезду Соломона не могло быть и речи. Ромбовидный стол, за которым сидела дюжина д е л о в ы х мужчин, освещали яркие плафоны, закрепленные на стенах, и потому стеклянная часть потолка укрывалась в верхнем сумраке и в глаза не бросалась.

Ни известного уже нам Майкла, ни седовласого гражданина, которых мы видели недавно в бронированном м е р с е д е с е, здесь не было. Эти двое в целях усиления конспирации прекратили всякое явное общение друг с другом, не показывались на оперативных совещаниях, руководили операцией «Most» дистанционно, всерьез памятуя о русской поговорке про береженого, которого, пардон за повторение, Бог бережет…

За ромбовидный стол, заставленный заморскими напитками и русскими изысканными явствами — икра двухцветная, осетрина с хреном и судачок-с заливной заместо рыбы-фиш, форшмак из жирной сельди спецпосола, неведомо откуда доставленные раки, соленые рыжики и груздочки, трепанги из Посьета, сибирские пельмени из четырех мясо́в: баранины, свинины, говядины и оленины, а также всевозможные комбинации овощей и фруктов и, разумеется, известный всему миру «Salado russo».

Дело в том, что совещание маскировалось под семейный банкетец юбилейного свойства — отмечалось трехлетие легальной деятельности СП, подразделения заокеанской спецслужбы, хитрой фирмы замаскированных хищников, безмерно расплодившихся в русской столице.

Впрочем, и эти рыцари, так сказать, плаща и кинжала конца Двадцатого века любили вкусно поесть и выпить, особенно в Москве, где любые российские лакомства им практически ничего не стоили. Ведь пошлый доллар перевалил уже за пятисотрублевую отметку и все пер и пер наверх, превращая нью-йоркскую чашку кофе с булочкой в минимальную заработную плату за один месяц, которую получали оккупированные российские граждане, преданные собственными правителями э т о й страны.

Но им, собравшимся под восьмиконечной звездой Соломона на потолке, случившегося было мало. Конечно, по большому счету все они были по сути дела ш е с т е р к а м и тех боссов, которые остались на берегах Гудзона и Потомака. Но эти существа составляли передовой отряд Конструкторов Зла и по отношению к доморощенным компрадорам, л о м е х у з а м местного розлива, естественно, были п а х а н а м и, облеченными неограниченной властью.

И те, и другие смертельно боялись нараставшего патриотического движения, боялись сплочения коммунистов в новую партию униженных и оскорбленных. Ведь жестоко обманутый д е р ь м о к р а т а м и российский народ уже открыто и искренне — осознанно! — звал коммунистов к руководству государством.

— Срыв операции «Most» весьма чреват, — заговорил шеф дочерней фирмы, бывший советский правозащитник, с л и н я в ш и й за кордон при Леониде Ильиче, прошедший курс подрывных наук на спецфакультете Бэскервильского университета, а с началом г о р б о с т р о й к и вернувшийся в Москву с паспортом американского гражданина.

При этом экс-диссидент Страны Советов энглизировал собственные имя и фамилию, и взамен удравшего во время оно Иосифа Железнова в Москве возник Джозеф Айрон.

— Если мы оперативно и повсеместно не развернем кампанию п р а в о в о г о террора, — продолжал мистер Айрон, — то оправившиеся от шока рядовые коммунисты сплотятся и станут силой, справиться с которой представляется мне делом, увы, проблематичным.

— Вы правы, Джо, — кивнул собеседнику коммерческий директор фирмы «Terra incognita», носивший шотландскую фамилию Мак-Кормик, но происходивший из одесских биндюжников.

Его дедушка в начале века п о д о р в а л  в Америку из Одессы, резонно опасаясь сахалинской каторги за м о к р о е дело, возникшее по его вине на Большом Фонтане.

— Вы, разумеется, правы, — повторил потомок бандита-биндюжника с шотландской фамилией. — Но эту опасность недооценивает, к сожалению, российский президент, хотя ему беспрестанно в н у ш а ю т на сей счет н а ш и люди во всех трех слоях президентского окружения.

— Но в этом как раз и заключается смысл операции «Most», — возразил четвертый участник совещания, кадровый работник стратегической разведки, замаскированный под корреспондента телеграфного агентства. — Непредсказуемый, но в с е н а р о д н о любимый популист устраняется с политической сцены, а сам факт устранения используется для подавления всех без исключения инакомыслящих, ликвидации любой и без исключения оппозиции, всяческого сопротивления национал-патриотов.

О коммунистах я уже и не говорю. В  э т о й стране они должны быть раз и навсегда вне закона.

— Физическое уничтожение десятка миллионов человек — дело хлопотное, — возразил Мак-Кормик. — Известно, что партайгеноссе Гиммлер не справился с этой чисто технической задачей.

— Заставим их трудиться, — вступил в разговор еще один из участников банкета. — Вывезем в Африку, в Латинскую Америку, в Австралию, наконец… Скрестим с местным населением, проведем генетическую обработку, развернем плановое оплодотворение под наблюдением особо уполномоченных лиц.

— Интересная мысль! — воскликнул еще один псевдо-предприниматель, — Дозированное вливание русской крови в негров, арабов и  ч и к а н о с может дать крепкое и выносливое потомство, на основе которого мы сформируем племя рабов Двадцать первого века!

— С вашего разрешения я включу блестящую идею в тематический план научных разработок, — сказал Джозеф Айрон. — Весьма перспективное направление, весьма! Но, друзья мои и коллеги, не забывайте о том, что мы собрались не только для обсуждения текущих дел, но и по случаю юбилея… Предлагаю тост за любезного хозяина, который…

Зазвенели бокалы.

Охрану он обошел удивительно просто. За день до намеченного в конференц-зале торжества человек пробрался в подвал, который служил хранилищем съестных припасов и соединялся прямым грузовым лифтом с верхним этажом здания.

Входы и выходы сюда перекрыли рано утром. Особенно старались обнаружить подслушивающие устройства, но таковых не оказалось.

Но еще задолго до закрытия всех и всяческих подходов к конференц-залу человек перебрался из подвала на чердак здания, вернее, в то помещение, которое окружало часть стеклянной крыши, именно ту часть, которая изнутри смотрелась как восьмигранная звезда Соломона на потолке.

Теперь эта звезда оставалась единственным препятствием между ним и заседавшими внизу.

«Искупить вину, — подумал человек в черном, ловко облегающем его молодое и жилистое тело одеянье, — с великим запозданием попытаться исправить то вселенское зло, которому я, пусть и невольно, не задумываясь о последствиях, приоткрыл калитку и уподобясь Пандоре, приподнял крышку сундука несчастий».

Он понимал, что вселенское зло, заполонившее с его неосторожной руки бо́льшую часть, увы, Старого и Нового света, не стереть очередью из автомата даже такой непревзойденной доселе конструкции, каковым является к а л а ш н и к. Человек нуждался в  п о с т у п к е. Ему хотелось внести личный вклад, собственный корректив в сценарий, по которому разыгрывалось нынешнее действо.

«Да, вполне возможно, что поступая так, я поступаю неразумно, — подумал он. — Но Разум может только подготавливать Веру. Открывают же Бога для человека исключительно Вера и Святое Слово. Ибо оно было вначале, и было оно у Бога, и Слово было Бог…»

Собственно говоря, сомневающийся, мятущийся человек и применил сей посыл в собственном революционном стремлении разрушить древние стены, которым человечество веками ограждало себя от з в е р и н о г о, оно существовало в божьем создании, в мыслящем тростнике всегда.

Звуками молотка, которым прибил собственное с л о в о  к дверям храма, он разбудил зверя, и зверь этот ныне стремился пожрать человечество.

«Но те звери, которые внизу, останутся моей добычей», — усмехнулся намеревавшийся совершить п о с т у п о к, подбираясь к стеклянному потолку.

Ему было неловко от извечной, вновь овладевшей сознанием мысли, связанной с тем, что он так и не решил проблему т е о д и ц е и, не смог оправдать Бога за существующее в мире зло.

Откуда возникает зло, и почему Бог его терпит? Наверное, зло происходит не от Бога, который всемилостив и не может допустить враждебности, а из некоего н и ч т о, из которого Бог создал сущее Бытие. Еще Блаженный Августин полагал зло о т р и ц а н и е м, отказывал злу в праве быть материей или вещью.

«…Зло без добра существовать не может, — утверждал святой Августин, — потому что природы, в которых оно существует, суть природы добрые. И истребляется зло не через уничтожение какой-либо привходящей природы или известной ее части, а через оздоровление природы испорченной и извращенной».

Он передвинул к а л а ш н и к из-за спины на грудь, сжал его руками и приготовился прыгать.

— И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это — томление духа, — прошептал человек в черном. — Потому что во многой мудрости многие печали; и кто умножает познания, умножает скорбь…

И прыгнул.

II

После гибели Заратустры боевая группа пророков, руководимая Сталиным, изменила тактику. Надо было во что бы то ни стало проверить информацию о готовящемся подземном взрыве в том месте, где 23 февраля появится Первое Лицо, но только не ценою новых жертв среди тех, кто утратил неуязвимость и бессмертие.

— Безопасность, и еще раз, понимаешь, безопасность! — твердил Иосиф Виссарионович, когда предложил план широкой разведки подземных коммуникаций, на разных глубинах, развернутых под Москвой.

Полторы недели не поднимались ратники на поверхность.

Исключение составлял Станислав Гагарин, который трижды покидал товарищей, чтобы показаться в «Отечестве» и позаниматься текущими делами, а затем вновь исчезал в царстве вечного мрака и удивительных сооружений, о существовании которых не подозревали соотечественники.

Считалось, что в эти дни председатель Товарищества Станислава Гагарина остается на Власихе и пишет роман «Вечный Жид», работает с многочисленными письмами читателей, которые приходили отовсюду. И с приволжских городов, и с Горного Алтая, Русского Севера и с далекого Сахалина или совсем уж из экзотических мест — навроде Курил и Командорских островов.

Подземная Москва поражала неподготовленного человека и была крайне опасна для того, кто проникал в нее по доброй или не очень воле.

Вертикальные шахты и длиннющие туннели различного сечения, образующие запутанный и замысловатый узор на карте. Неожиданные з е л е н ы е калитки на станциях метро, через которые вы попадали вдруг в мрачное Зазеркалье, а затем не ведали, как воротиться в залитый электрическим светом роскошный мир дворцов метрополитена.

Заполненные электрическими зарядами металлические предметы, таящие грозную для человека возможность н а ч и н и т ь его тысячами вольт, превратив в дергающуюся марионетку, а затем в обуглившуюся к о ч е р ы ж к у.

Бесконечные коллекторы, кишащие мириадами крыс-мутантов, достигающих размеров доброго кобеля, или шестидюймовые мокрицы или еще какая нечисть, падающая на шеи наших с п е л е о л о г о в, огромные бесцветные комары, вызревающие из личинок, во вселенских масштабах скопившихся в районах тепловых магистралей.

И сама повышенная радиоактивность некоторых мест, где зашкаливало счетчики Гейгера, не поощряла на безмятежные прогулки по вавилонскому лабиринту.

Но более всего удивляло забравшегося в подземелье писателя наличие в этом подобии ада большого количества похожих на призраков людей.

Необходимо было предпринимать тщательные меры, чтобы не столкнуться с теми, кто обслуживал, охранял, ремонтировал, обихаживал, поддерживал в надлежащем порядке сложнейшее хозяйство подземного города.

Порою не получалось, и встречи происходили. Тогда надо было выдавать себя за таких же технических работников, либо за охрану, либо за истребителей крыс, были здесь и такие, либо за тех, кто как раз и охотился на пророков и сочинителя, которых и заманивали сюда, чтобы не дать им сорвать операцию «Most».

Кое-какую помощь смог оказать поначалу товарищ Сталин, который знал некоторые секреты подземелья. Показал он товарищам ход, которым прошел на праздничное собрание в ноябре 1941 года на станции метро «Маяковская» из Ставки Верховного Главнокомандующего, она находилась под улицей Кирова, бывшей Мясницкой.

Вывел товарищ Сталин пророков и на некоторые объекты Второго Метро, которые действовали уже в годы его земной жизни, в частности, на участок Арбатско-Покровской линии, который был прежде секретным и являл собою переход из Кремля на Кунцевскую дачу Иосифа Виссарионовича.

— Не пользовался ею, понимаешь, — объяснял товарищам вождь, — но линию на всякий случай построили. Узнал о ней, когда готова уже была… Сюрприз, мол, вам, товарищ Сталин! Мать бы иху, понимаешь, так… Пришлось маленько наказать кое-кого за пустую трату народных, понимаешь, денег…

Но истинно глобальные размеры подземное строительство приняло при горе-наследниках Отца всех времен и народов. Ветки Второго Метро вели теперь во Внуково и другие аэропорты, к секретным автострадам, на дальние и ближние резиденции мелкотравчатых в о ж д е й, к тайным запасным аэродромам. Из глубин подземного Тайнограда законспирированные лазы переходили из одного правительственного здания в другие, центр Москвы будто муравейник был пронизан туннелями и коридорами, возвышенности столицы, особенно Сретенский холм и район Старой площади, напоминали в разрезе, если б их удосужился развалить гигантским ножом некий космический Гулливер, головку голландского сыра.

Вождь, пророки и Станислав Гагарин побывали в жилых зонах московского подземелья, где в целости и сохранности ждали часа и к с технические блоки, отсеки питания и материального снабжения, батареи с накопленной впрок электроэнергией и резервуары с топливом всех видов и сжиженным газом.

В этих таинственных комфортабельных с х р о н а х можно было отсиживаться годами.

— Отсиживаться от чего? — спросил писатель вождя.

Товарищ Сталин пожал плечами.

— От последствий атомной войны, понимаешь, — сказал он. — Идея секретных, потаенных ходов не мною и не моими ближними, понимаешь, предшественниками претворялась в жизнь. Еще Иван Грозный завел порядок: царевы кляузники приходили с докладами в Кремль, используя подземные, понимаешь, коммуникации.

— Дорогое удовольствие, — вздохнул Конфуций, и Станислав Гагарин с некоторым удивлением отметил, что рациональное замечание исходило от сына Поднебесной Империи, где позволяли себе такие п у с т я ч к и типа Великой Китайской стены.

— Да уж, — отозвался Отец народов. — В мои, понимаешь, времена подземное хозяйство влетало государству в копеечку, а сейчас этот гигантский спрут-монстр пожирает несметные, понимаешь, ресурсы… И такие сооружения имеются не только под Москвой. Собственными подземельями обладают Ленинград и Харьков, Киев и Свердловск, Минск и Севастополь. Я уже опускаю случаи, понимаешь, где такое хозяйство традиционно, не говорю, допустим, за Одессу… Этот вопрос, понимаешь, особый. Все собрались?

— Нет отца Мартина, — сообщил Просветленный.

— Не в манере партайгеноссе Лютера опаздывать, — проворчал Иосиф Виссарионович. — Аккуратный товарищ, понимаешь…

Боевая группа собралась, чтобы обсудить идею проникновения в подземелье в непосредственной близости от места свершения террористического акта — через подвалы Исторического музея. Уже имелись предварительные разработки, установлен контакт со смотрителем музея — патриотически мыслящим комсомольцем из м э н э э с о в. Комсомолец собирался вступить в партию в тот день, когда президент запретил ее антиконституционным указом, но заявление передать было уже некуда, и парень больше года носил листок на груди, пока не вручил его оргкомитету по созыву Внеочередного съезда Компартии России.

— Всегда полагайтесь на идейных, — наставительно поучал товарищ Сталин, который лично р а з р а б а т ы в а л музейщика и грозился дать ему собственную рекомендацию в партию, рискуя вызвать, мягко говоря, недоумение Зюганова с Купцовым. — И д е й н ы е всегда более надежны, понимаешь, нежели те, кому ты просто платишь.

С последним утверждением Станислав Гагарин был полностью и целиком согласен. На примере собственного предпринимательства он давно уже убедился, что как бы ты ни платил очередному ханыге, ханыгой сей прохиндей и останется. Лентяй предпочтет получать тыщу, но только бы ни хрена ему не делать, и не станет за пять тыщ работать хотя бы вдвое больше.

Плати негодяю огромные деньги — нравственный уровень мерзавца от сего факта не повысится. Всегда найдется тот, кто заплатит больше. Или разгоревшиеся аппетиты пригретого тобой аморалиста, как в случае с Федотовой и ее алчущей незаработанных денег сворой, обуяют очередного хапугу, подтолкнут на криминальные действия.

«Прав был Рабле, когда утверждал: бойтесь лодырей, они всегда мошенники», — подумал сочинитель, с горечью прикидывая, где же найти ему и д е й н ы х, охваченных энтузиазмом и даже фанатизмом, председатель не боялся этого слова, работников.

На этот раз пророки с вождем и примкнувший к ним Станислав Гагарин, а также Вера, которая в эти п о д з е м н ы е дни не расставалась с писателем — писатель порою даже озорно подтрунивал над собой по поводу двух женщин с одним именем, старшая Вера была, так сказать, н а д з е м н о й, а младшая вовсе наоборот — на этот раз боевая группа собралась на явочной квартире в доме номер пять по Астраханскому переулку.

Х а в и р у обеспечил Вечный Жид. Принадлежала она видному в а я т е л ю многотомных сочинений, о которых удивительно быстро забыли за последние год-два Смутного Времени, ибо искусственный подогрев общественного внимания усилиями мосек и шавок из критического батальона сам собой истощился, а естественного читательского интереса к пухлым опусам литературного генерала никогда и не было.

Маститый автор отсиживался в переделкинских хоромах с челядью и домочадцами, и Агасфер на время операции по срыву заговора внушил им всем стойкое омерзение к московской квартире.

Поэтому вождь, пророки и Станислав Гагарин с Верой без опаски могли собираться в роскошных апартаментах в Астраханском.

Рядом, в Безбожном переулке, высился такой же писательский дом. В нем Станислав Гагарин тоже прежде бывал и поражался размаху, с которым устроились те, о литературных «заслугах» которых бедный расейский читатель и не подозревал даже. Вообще-то председатель спокойно относился к материальным показателям славы и величию литературного таланта подобных «активистов», хорошо понимая, что квартира в Безбожном и дача в Переделкине никакого к подлинным величию и славе отношения не имеют.

Сам он довольствовался жильем в военном городке, которое искренне любил, ибо оборудовал эту скромную обитель собственными руками. И писалось ему уютно в крохотной камере Голицынского дома творчества, и за низеньким столиком в номере санатория Черноморского флота, а прежде в колхозных домах для приезжих, в пристройках к скотобазам и фермам, а также к курятнику Бородулинского совхоза, где однажды его чуть было живьем не съели матерые уральские клопы. Помнится, только пахучей полынью от них и отбился…

Квартируя временно в хоромах литературного генерала и с улыбкой вспоминая известную жилплощадь на Садовом кольце, которую п р и в а т и з и р о в а л месье Воланд со товарищи, Станислав Гагарин соображал: не поставят ему в пику некую реминесценцию на сей счет. Собственно говоря, опасения никакого не было, наш сочинитель всегда к л а л — или л о́ ж и л? — с прибором или без оного на возможность или допустимость того, что некто как-то и что-то вякнет про его очередное сочинение.

Да и ситуация была иной, нежели в нашумевшем м а с о н с к о м романе о Мастере и Маргарите. Цели у авторов были разные. Булгаков возвеличил и — чего греха таить! — талантливо обессмертил силы зла, заставил читателя восхищаться симпатяшкой Воландом, который никто иной как нечистая сила, равно как и сопровождавшие его хулиганы-барбосы.

«Живи мы в Средние века, — думал порою н а ш сочинитель, — создатель образа Люцифера заслужил бы а у т о д а ф е, архивреднющий его роман приговорили бы к принародному сожжению. Разумеется, с автором заодно».

А вот антагонист булгаковский, не поднятый пока на щит Станислав Гагарин — впрочем, так ли уж почетно быть поднятым грязными руками продажных м о с е к? — упорно замалчиваемый к о д л о й критических к о з л о в Станислав Гагарин проповедует Добро с первых строчек, написанных им еще на Чукотке, и до этих последних, которые выводит он с шести утра сегодня, в субботу, 20 февраля 1993 года, за письменным столом на Власихе…

Ладно, подумал сочинитель, услышав, как за стеною жена разговаривает с гостившим у них внуком Левой, прервусь на завтрак, три часа уже пишу, не разгибаясь… А потом расскажу, чем закончилось тогда обсуждение плана наших подземных действий.

Товарищ Сталин взглянул на стрелки напольных часов, украшавших гостиную советского к л а с с и к а, и беззвучно, мысленно выругался матом.

Не любил вождь тех, кто опаздывал на работу. Перед войною даже уголовную ответственность за подобные м е л о ч и установил. Перебор, конечно, но таки нечто в этом было.

Зазвонили в передней, и Магомет отправился открывать дверь.

Это был, разумеется, Вечный Жид. Когда он появился в гостиной, недоброе предчувствие укололо писателя.

— Отец Мартин, — мрачно произнес Агасфер. — Решил сам… Устроил м е ш е б е й р а х, понимаешь. Идеалист средневековый! Эрнесто Че Гевара на мою голову…

Вождь и остальные выжидательно молчали.

III

В буквальном смысле слова на них рухнул потолок.

Прыгнув в центр восьмиконечной звезды Соломона, Мартин Лютер проломил крупным мускулистым телом тонкие переплетения, удерживающие стекло и, с грохотом пролетев несколько метров, обрушился на стол заседаний.

Заговорщики из фальшивых э с п э, позаботившиеся о всевозможных барьерах для опасности, не ждали, не полагали, что придет она с неба.

Едва обломки рамочных перекрытий и осколки стекла осыпали головы и плечи собравшихся на тайную встречу л о м е х у з о в, как Мартин Лютер уже в р е з а л очередью из к а л а ш н и к а  в первую же перекосившуюся от предсмертного страха физиономию.

Отец Реформации повел стволом правее, чуть сместил корпус и, стараясь экономить патроны, сдерживая хватательное движение указательного пальца, прилипшего к спусковому крючку, в ы щ е л к н у л из обоймы тайных агентов в России еще одного, третьего, четвертого…

Но как бы ни скорострелен был к а л а ш н и к, как бы ни сработал на руку Лютеру фактор неожиданности и шока от обрушившегося потолка, как ни берег протестант три десятка патронов калибра пять-сорок пять, а  в ы щ е л к н у т ь ими дюжину человек весьма проблематично.

Не сумел справиться с формулой «тридцать на двенадцать» и основатель лютеранства, непримиримый в борьбе с  р ы н о ч н о й нравственностью виттенбергский священник.

Не добив компанию заговорщиков, фигур отнюдь, увы, не первостепенных, Мартин Лютер прервал стрекотанье смерти — патроны кончились в магазине.

«Когда я умер в первый раз, — подумал отец Мартин, отбрасывая пустой магазин и выхватив из нагрудного кармана бронежилета запасное хранилище для патронов, — движению моему угрожала величайшая опасность… Да, не вовремя тогда оставил я грешную Землю. Но разве бывает своевременной смерть?»

Искрой, стиснутым в мгновение воспоминанием мелькнули перед внутренним взором отца-протестанта и тягчайшие обвинения, и безграничное уважение, которые обрушились на Лютера.

Как писал позднее Грановский, отца Мартина упрекали прежде всего в непосредственности. Действительно, притязая на реформу католической религии, Лютер полагал ограничиться теоретической стороной дела. Очищение догмата для отца Мартина составляло главную, даже исключительную задачу.

Отец Мартин, увы, не понял, что подрывая фундамент великого строения католицизма, он основательно роет под стены средневекового государства.

«Я разорвал великое единство католической Европы», — запоздало покаялся отец Реформации.

Теперь он понимал, что не удовлетворил вполне тревожные ожидания современников. В конце Пятнадцатого и начале Шестнадцатого веков люди с поэтической восторженностью ждали лучшей участи для человечества. И вот появился Лютер…

«Это он, мессия и освободитель, его имя принесет нам осуществление надежд!»

Не получилось… Хотя деятельность его большинство сторонников расценило как реализующую на практике их ожидания.

«Я не хотел этого, но практика моя была лишь отрицательной, увы! — искренне винясь, вновь определил Лютер. — Ценою большой крови я разорвал Европу на две половины, посеял в ней семена раздора… И на этом успокоился! Кто б мог предположить, что мой лихой п о с т у п о к  в Виттенберге будет иметь столь глобальные последствия. Если бы знать заранее о результатах реформы… Я бы отрекся от нее!»

Автомат был снаряжен, и священник крутнулся на столе, скрипя осколками, высматривая сверху недобитых им заговорщиков.

Охрана, не разобравшись в неясном шуме, доносившемся из конференц-зала, еще не успела поднять тревогу. Мартин Лютер стрелял через глушитель, навинченный на ствол к а л а ш н и к а, и потому скандала еще не возникло.

Лютер вспомнил Екатерину Бора, на которой он, считавшийся беглым монахом, женился в 1525 году, подтвердив сим л и ч н ы й разрыв с римской верой: его Кэт тоже являлась бывшей монахиней.

«Минус и минус порождают плюс», — ухмыльнулся Лютер и испробовал новый магазин на хозяине частной фирмы «Голд хаммер», которая на деле представляла собой филиал ближневосточной разведки.

Ворвавшийся, наконец, вооруженный охранник с ужасом увидел апокалиптическую сцену массового убийства, не растерялся, тем не менее, и выпалил из револьвера в спину отца-протестанта.

Крупнокалиберная пуля сильно толкнула Лютера, он сбился с ритма и только прострелил ухо некоему Ванденгеймеру, представителю и эксперту ФАК — Фонда активных капиталистов, созданного и негласно управляемого ЦРУ.

Бронежилет выдержал удар, но Мартин Лютер был обречен. Разумеется, реформатор и не рассчитывал на успешный отход, даже не планировал счастливый конец в сугубо л и ч н о й для него выходке, если хотите.

Самодеятельность, конечно, нарушение дисциплины, партизанщина, одним словом.

Но управлять отцом Реформации никто бы не сумел, и логика п о с т у п к а Лютера не гагаринская, а его собственная логика.

«Строгий папа Лев Десятый, либерал и меценат, утверждал, что стоит за реформы в церкви, и намекал будто простит меня за столь смелое отпадение от Рима, — помыслил, прицеливаясь, Мартин Лютер. — А ведь десятки веков было известно: Roma Locuta, causa finita! Рим сказал, дело закрыто…»

Один из оставшихся в живых заговорщиков выстрелил в отца Реформации снизу. Пуля, которой бронежилет был не по зубам, прошла под его краем и ударила в незащищенное тело священника.

«Как того парня в Вильнюсе», — успел соорудить так и не понятую им самим фразу Мартин Лютер.

И умер.

IV

До сих пор никто из них не видел тех, кто упорно мешал им приблизиться под землею к стенам Кремля.

Они подбирались к нему достаточно близко, до Театральной площади, например, до Софийской набережной, даже до Ленинской Библиотеки, откуда рукой было подать до Боровицких ворот, но дальше не перло, как говорится, и хоть бы хрен по деревне.

То выстрел из отечественного фауст-патрона, то шквальный огонь из автоматов, то внезапно открывающиеся люки под ногами, куда лишь чудом не свалились однажды Станислав Гагарин с Верой и не з а г р е м е л и Конфуций с Магометом. Были заминированные переходы, ловушки типа запирающихся гидравлическими заслонками с двух сторон туннелей, металлические решетки под электрическим напряжением, неожиданные обвалы, несущиеся по рельсам локомотивы без машинистов и другие разнообразные ф о к у с ы, преследующие единственную цель — убийство.

Упорство, с которым их не хотели подпустить к намеченным для взрыва 23 февраля помещениям, свидетельствовало о том, что сведения о фугасе, закладываемом в районе могилы Неизвестного солдата, не являются дезинформацией.

— Это как посмотреть, понимаешь, — сказал Иосиф Виссарионович, когда обговаривали последние детали предстоящего ухода под землю с помощью музейщика-комсомольца. — С одной стороны, конечно, да… А вот с другой, понимаешь… Всякое может быть.

Незадолго до этого они остались вдвоем, Станислав Гагарин и вождь. Последний сказал:

— Роман «Вторжение» прочитал… Первый том получился удачным. Второй, понимаешь, с нетерпением жду. Тогда и отправлю в Иной Мир. Пусть роман за мой счет, понимаешь, на том свете выпустят… Полезная книга!

— Вы так считаете? — стараясь не выдать внутреннего волнения, с нарочитой скромностью спросил писатель.

— Конечно, я не литературный, понимаешь, критик… Но как политик скажу — нужная, понимаешь, вещь. И захватывающее воображение, в хорошем смысле слова, ч т и в о. На мой читательский взгляд вы придумали ряд приемов, которых не было в мировой, понимаешь, литературе. И в русской, естественно, тоже. Один лишь недостаток — много пропущено грамматических ошибок.

— Знаю, товарищ Сталин, — повинился издатель. — Каюсь: по собственному недосмотру. Галина Васильевна, главный редактор, передоверилась заместителю, который читал верстку. И, разумеется, спешка. Ведь роман «Вторжение» был набран в двух изданиях еще в девяносто первом году. И уничтожен в верстке…

— Федотовой вина? — сощурился товарищ Сталин. — Сколько зла свершило сие существо, понимаешь… А если бы ей безграничную власть?!

— Туши свет, — вздохнул Станислав Гагарин, в который раз — уже привычно! — кляня себя за то, что сам наделил Федотову хотя и чутошной, но властью.

Диме Королеву, виновнику пропущенных ошибок, шеф уже рассказал, как вождь ошибки эти неминуемо заметил.

— Многократно стыжусь, Станислав Семенович, — снова, смущаясь, разводил руками Королев, — и никакого прощения мне нет. Но искуплю: дайте только время…

— Искупишь, говоришь? — встрепенулся сочинитель. — А как насчет опасной операции? С нами пойдешь? Тогда и с товарищем Сталиным познакомлю…

— Почту за честь рисковать рядом с вождем! — бойко отрапортовал Дима. Затем вроде бы искренне добавил: — И с вами л и ч н о, Станислав Семенович…

— А стрелять умеешь?

— Ефрейтор запаса к вашим услугам! — воскликнул молодой заместитель генерального директора. — Готов немедленно…

— Немедленно не надо. Но морально собирайся… Я тебя извещу.

Так в боевую группу пророков попал двадцатичетырехлетний соратник Станислава Гагарина. Талантливый, что называется п и с у ч и й журналист, Дима Королев работал в Товариществе как будто бы по убеждению. За год до августа 1991 года, когда наметилась тенденция к  у д и р а л о в к е из коммунистической партии, Дима вступил в нее и остался стойким вроде партийцем.

Идею включить Дмитрия в группу поддержали все.

— Мы потеряли двух товарищей, — сказал принц Гаутама. — Конечно, ваш соратник, Папа Стив, не заменит их… Но участие в операции будет полезным в первую очередь для Королева. А мы за ним присмотрим…

— Имеем ли право привлекать землянина? — усомнился Агасфер. — Что скажут в Совете Зодчих Мира? Впрочем, я столько статей Галактического Кодекса нарушил…

— Здравствуйте — я ваша тетя! — воскликнул Станислав Гагарин. — А то, что я, самый что ни на есть землянин, мудохаюсь по крысиным переходам, рискуя получить пулю в лобешник, — это как? Чем Дима Королев хуже меня?

— Согласен, — поднял руку и улыбнулся Фарст Кибел. — Вам бы, Станислав Семенович, в нашем Совете заседать…

— Выбирайте — и засяду, — дерзко проговорил сочинитель, успокоившись. — Все обещаете, обещаете, Василий Иванович…

Кстати о птичках. Запретите, партайгеноссе Агасфер, спускаться Вере в подземелье. У меня сердце обливается кровью, когда вижу ее в туннеле. Не женское дело! Пусть на поверхности, на связи посидит, если уж никак без нее в операции не обойтись.

— Хорошо, — просто сказал Вечный Жид, внимательно посмотрев на писателя.

Когда Диму Королева представили вождю, Иосиф Виссарионович сказал:

— Слыхал о тебе, сынок, слыхал… Как же это ты столько ошибок в романе «Вторжение» пропустил? И каких ошибок, понимаешь! На странице сто двадцатой первого тома исказил, понимаешь, товарища Сталина слова. Я говорю о  к р о в н о й причастности к нации, имея в виду р у с с к у ю, понимаешь, а у тебя, Королев, получилось к р о в а в а я причастность… Это же совсем наоборот!

На странице сто тридцать первой читаю: «возьмут из яйца…» Какого, понимаешь, яйца? Ничего не понял. Потом только сообразил, что твой шеф написал: «возьмут за яйца…» Разницу чувствуешь, сынок?

— Чувствую, товарищ Сталин! — лихо проорал Дима Королев. — Большая разница, товарищ Сталин!

— Хорошо чувствуешь… Только не кричи так громко. Товарищу Сталину уже сто тринадцать лет, но это не означает, понимаешь, что товарищ Сталин плохо слышит… Учись быть собранным, сынок. Со штурмана Гагарина бери пример, добрый у тебя наставник, понимаешь.

Папа Стив пожалел Диму, не стал рассказывать, как Галина Попова случайно засекла в Диминой вёрстке: в главе о муравьях слова писателя «тактильные сяжки» Королев переправил на «тактичные ляжки». Полный, как говорится, отпад и обрезание б о р х е с а.

На том проблему и похерили. Правда, председатель и главный редактор успели в верстке второго тома извинение перед читателями включить. Так, мол, и так, прости нас, родимый ты наш соотечественник. Товарищ Сталин сие сделать посоветовал. Хотел председатель и фамилию виновника здесь поместить, но Иосиф Виссарионович сказал:

— При мне за такие ошибки на Колыму отправляли, особенно, если в  м о е м, понимаешь, тексте подобное случалось… Простим Королеву первую, понимаешь, оплошность. Второй, надеюсь, не будет.

Но вставку сделали уже после первой экспедиции Королева под землю. Она едва не оказалась для него роковой.

В Исторический музей, находившийся на ремонте, они проникли без проблем — под видом строительных рабочих.

Комсомолец-мэнээс встретил шестерых бойцов в условленное время и без проволочек спустил на нижний уровень здания, имевшего внушительные подвалы. В них хранились горы бесценных экспонатов, которым не находилось места в выставочных залах.

За неприметной дверью, прикрытой туркменским ковром — «из подарков товарищу Сталину к семидесятилетию» — заметил музейщик, покосившись на вождя, — находилось округлое помещение с металлической крышкой на некотором возвышении, размерами метр на полтора.

— Отсюда и пойдете, товарищи, — пояснил комсомолец. — Но возвратиться прежним ходом уже нельзя. По плану, который я вам дал, выход в здании Зоологического музея. Есть варианты, но о них в следующий раз.

— Спасибо, сынок, — поблагодарил молодого музейщика Иосиф Виссарионович. — Как-нибудь в вариантах, понимаешь, разберемся… Калитку ты нам, надеюсь, откроешь?

— Конечно, — сказал молодой научный сотрудник. — Без проблем…

Он подошел к стене, на которой висела африканская маска из черного дерева — «Тоже из подарков?» — подумал Станислав Гагарин — аккуратно снял ее и поставил на пол. За маской обнаружилось нечто вроде вмурованного сейфа с диском для набора шифра.

Прикрыв собою диск, комсомолец быстрыми движениями набрал код, и дверца сейфа с легким звоном отворилась.

В сейфе не было ничего, кроме небольшого рубильника. И когда м э н э э с включил его, металлическая крышка возвышения начала бесшумно подниматься.

Вход в преисподнюю был открыт.

— Когда мы уйдем т у д а, — спросил сочинитель, — вы, значит, того…

— Закрою проход, — просто ответил музейщик.

— Тогда поторопимся, — заметил Магомет. — Промедление смерти подобно.

— Первыми идут Будда с Королевым, — распорядился вождь. — Затем Кун-фу с Папой Стивом. А товарищ Сталин с Магометом и Христом прикрывают остальных, понимаешь, от нападения с тыла. Впрочем, в подземной войне нет ни фронта, ни тыла, ни флангов. Это даже не война, а черт те что, понимаешь. Двинулись!

Но до того, как уйти в подземелье, Иосиф Виссарионович повернулся к комсомольцу-музейщику и протянул ему вчетверо сложенный листок.

— На память прими, сынок. Больше нечем тебя отблагодарить, понимаешь.

Младший научный сотрудник бережно принял бумажку и старомодно поклонился.

Писатель был уже внизу, когда крышка широкого люка закрылась за ними. Ему почему-то вспомнилось, как в Читинской армии РВСН, в дивизии на Дровяной, для него — впечатления были нужны к роману «Пожнешь бурю» — расстыковывали боеголовку стратегической ракеты, упрятанной в глубокую шахту.

Комдив с ним был, генерал Крышко, умница Алексей Леонтьевич. Потом Байконуром командовал… Где он сейчас?

Тогда зловеще сдвинулась тяжеленная плита, обнажилось грозное тело чудовищного оружия. Впечатляющее было зрелище, внушительное… А впервые писателю довелось ус петь ракету в шахте на Красноярщине, ту самую SS—18, котрой так боялись тогда американцы, с разделяющимися боевыми частями индивидуального наведения и з д е л и е. Его имел в виду маршал Толубко, когда упоминал в разговорах с писателем принцип «кривого ружья», того, что стреляет из-за угла, наносит удар со всех направлений.

«Вот именно — б о я л и с ь, — с горечью подумал Станислав Гагарин. — В прошедшем времени… Потому американский аппетит и разгорелся на эти ракеты, именно их похерили предатели-пришмандоны, агенты влияния Вашингтона во фридманозском высотном б у н г а л о на Смоленской площади и в филиале Пентагона, что рядом с кинотеатром «Художественный», на Новом Арбате. Нет больше ни гордости за Державу, ни паритета. Меченый сукин сын! Жаль — не отрезали ему яйца в альтернативном мире… А наследники чем лучше?»

Крышка закрылась. Назад хода не полагалось. Выйти из преисподней можно было только двигаясь вперед.

Они шли просторным, сносно освещенным коридором с покрашенными белилами стенами.

Станислав Гагарин замедлил шаги, поровнялся с идущим в арьергарде Отцом народов и вполголоса спросил:

— Что это за бумажку вы передали парню?

Войдя в роль летописца похождений товарища Сталина в Смутном Времени, партайгеноссе письме́нник резонно примысливал, что имеет право и на такие вопросы.

— Ничего особенного, понимаешь… Рекомендацию в партию от товарища Сталина, — ответил вождь.

V

Горизонтальный эскалатор, эдакий движущийся тротуар, состоящий из стометровых гибких, будто резиновых полос, подвез их к сплошной металлической стене, она перекрывала путь ратникам, и здесь же обрывался эскалатор.

— Н-да, — озадаченно произнес принц Гаутама, — тут явная закавыка. Эскалатор нас доставил сюда вовсе не для того, чтобы ткнуть носом в подобную хренови́ну.

— Это не стена, ваше высочество, — вежливо заметил Дима Королев. — Видимо, гидравлическая дверь…

— Ты прав, сынок, — одобрительно усмехнулся товарищ Сталин. — И нам известно, где лежит от нее, понимаешь, отмычка. Пошарьте в кармане, Кун-фу.

Повинуясь просьбе Отца народов, молодой китаец сунул руку в карман рабочей спецовки и достал черную коробочку с кнопками, напомнившую сочинителю дистанционный переключатель к его домашнему телевизору марки «Tico».

Почтенный учитель Кун — так буквально звучало привычное уже имя родившегося две тысячи лет назад молодого китайца Кун-фу-цзы, изящным движением руки п о м а в а л дистанционником перед металлической дверью, и гигантская заслонка дрогнула, принялась уходить в сторону, вглубь подземной толщи.

— Вот это да! — восхищенно пробормотал Дима Королев.

За дверью открылся просторный ярко освещенный лампами дневного, понимаешь, света, зал, заполненный установками неясного непосвященному назначения.

Ни единой живой души в зале не было.

Ратникам-пророкам и Станиславу Гагарину за дни их скитаний в столичной преисподней не раз доводилось встречаться с непонятными простому смертному деталями сложного хозяйства Нижнего Города.

То они выходили на готовую к эксплуатации машинную станцию, не вырабатывающую п о к а электрического тока. То обнаруживали секретные склады с серьезными запасами разнообразного продовольствия.

Затем они километрами шли по железнодорожным рельсам, уложенным в бетонные плиты так, что по ним мог двигаться и тепловоз, и транспорт с электрической тягой, и колесные устройства любого мыслимого калибра.

Порой они проникали на улицы и переулки, укрывающие достаточно комфортабельное жилье, готовое разместить в себе значительную часть не подозревающих о  н и ж н и х резервах москвичей.

Хозяйство сохранялось в идеальном порядке. Попасть сюда было непросто, не располагай боевая группа необходимыми секретными документами и практическими навыками умудренных опытом нестандартной деятельности людей.

Но помещений, подобных тому, что открылось, когда они проехали с полверсты под Манежной площадью на горизонтальном эскалаторе, видеть им еще не доводилось.

Только не было здесь ни единого ж и в о г о существа.

«Да, — подумал Станислав Гагарин, — лицом к лицу врага не увидать… Кто-то стреляет, устраивает нам крупные и поменьше пакости, иногда мы превращаем их в трупы, оставляем на съедение крысам, но ц е л ы м и  к нам в руки призраки не попадают».

— Что это? — мысленно спросил он товарища Сталина, памятуя о том, что ему ведь роман о подземных приключениях писать, читатели спросят, куда занесла нелегкая партайгеноссе письме́нника и его соратников.

— Зал регенерации воздуха, понимаешь, — протелепатировал в ответ Иосиф Виссарионович. — Станция дыхания, так сказать. На случай, если наружная среда будет отравлена х и м и е й, понимаешь, или радиацией.

— Серьезное сооружение, — вклинился в мысленный разговор сочинителя и вождя пророк Магомет. — В хорошую т а н ь г у обошлось…

Они прошли половину зала, когда из-за некоего устройства, в котором Станислав Гагарин полагал видеть обыкновенный, хотя и архисовременный компрессор, возникла человеческая фигура.

Неизвестный метнулся в сторону и скрылся среди машинных рядов, заполняющих зал.

— Стой! — крикнул Магомет, передернув затвор автомата.

— Не стрелять, — спокойно предупредил товарищ Сталин. — Догоните его, парни.

Писатель видел, как стремительно рванулся вперед Просветленный, а напарник его, критик и литературовед замешкался, затем дернул было за Учителем, но запнулся и неловко упал, загремев о металлический пол автоматом.

Магомет и Христос взяли левее, а Конфуций бросился направо, чтобы отрезать неизвестному дорогу к обходному пути.

Вождь ускоренным шагом поспешил туда, где скрылся обитатель преисподней, и Станислав Гагарин последовал за Отцом народов, изготовив к стрельбе любимый им с т е ч к и н, в этот раз сочинитель был без автомата, надоело таскать железяку в пяток обременительных для партизанской беготни килограммов.

Беглеца они увидели, когда тот вынырнул у противоположного входа, который либо открывался синхронно с дверью, отворенной дистанционно Конфуцием, либо заслонку отодвинул сам неизвестный.

Слева загрохотала автоматная очередь. Горячий Магомет не выдержал и пугнул незнакомца, выпустив пули поверх его головы.

Последний хорошо был виден сочинителю, и Станислав Гагарин вскинул с т е ч к и н, чтобы выстрелить по ногам, но преследуемый ими человек — а вдруг это монстр л о м е х у з о в?! — отстраненно подумал писатель — резво упал и еще в падении юрко откатился в сторону, успев ответить тявкающей очередью из короткоствольного автомата, совсем игрушки, чуть больше гагаринского десантного пистолета.

Затем он метнулся на выход, и из стены вдруг поползла уже знакомая им огромная металлическая дверь, готовая стать непроницаемой переборкой.

— Останови, Конфуций! — во весь голос закричал товарищ Сталин.

Когда один за другим они протиснулись в полуметровую щель, на которой почтенный учитель Кун сумел остановить заслонку, сталинские ратники оказались в круглом подземном холле с мраморными колоннами по окружности и даже мозаичным сводом, на котором разыгрывалось некое трудовое действо: колхозницы жали серпами рожь, бравые парни управляли железными конями, из старомодных, демидовского покроя ковшей выливалась сталь и чумазые шахтеры держали на изготовку отбойные молотки.

«Ни дать, ни взять — станция метро послевоенных времен», — подумал Станислав Гагарин, не подозревая на сколько близок он к истине. Это и была пристройка к станции альтернативного метро, которую так никогда и не использовали за ненадобностью — с л у ч а й н ы й излишек минувшего полувека.

Между колоннами мелькнула тень.

— Остановись, несчастный! — воззвал громовым голосом Магомет. — Тебе ничего не будет дурного, парень!

Преследователи снова разделились, пытаясь не оставить жертве ни единого шанса.

Была у беглеца лишь одна возможность — нырнуть в боковой ход. К нему, после незнакомца, первым подбежал сочинитель со с т е ч к и н ы м наготове, и Станислав Гагарин мог бы пулей задержать неизвестного, но стрелять писатель, помня наказ товарищ Сталина, не стал.

Едва деревянная с железными прокладками дверь захлопнулась перед носом Папы Стива, последний услыхал глухой плеск и принялся дергать дверную ручку. Но замок защелкнулся, и дверь не поддавалась.

Станислав Гагарин примерился стволом пистолета к замку и открыл огонь.

Едва он перестал стрелять, мимо просунулся Дима Королев, рванул на себя изуродованную дверь, она отворилась, и литературный критик молодым лосем п р о б у р о в и л мимо озадаченного прытью собственного зама генерального директора.

— Осторожно! — крикнул вслед литературоведу принц Гаутама, достойнейший Шакья Муни.

На днях писатель заговорил с Бдящим Сиддхартхой о рьяных попытках экуменистов разрушить православие, нивелировать его среди других христианских конфессий.

— Вы не одиноки, русские, — живо отозвался на слова сочинителя Просветленный. — Подобные трюки проделывают недобросовестные дельцы, превращающие религию в безнравственный рынок, и с последователями моего учения. Чего стоит, например, деятельность так называемого Всемирного братства буддистов.

Все эти всемирные советы церквей, лютеранские всемирные федерации, баптистские альянсы всех мастей, кришнаиты, братья-иеговиты, менониты, иезуиты, якобы христовы каменщики и иные штукатуры, многочисленные лукавые физдоболты несут русскому народу одно лишь зло.

Национальные силы России просто обязаны всемерно противиться религиозному плюрализму. Русская культура возникла и выросла на православной почве. Допущение сектантского беспредела равносильно национальному самоубийству.

— Мне интуитивно представлялось опасным для народного духа подобное обилие хлынувших в Россию проповедников, — заметил Станислав Гагарин. — И при этом полная безмятежность, равнодушие к грядущему смертельному разложению паствы со стороны православного начальства. Про государственных чиновников я не говорю — они антинациональны, компрадоры и коллаборационисты чистой, как говорится, воды. Но иерархи Русской православной церкви! Почему молчат они?

— Выкресты. Окромя, как говорится, Иоанна Ладожского, истинного патриота России, в руководстве Русской церкви почти нет русских. Трагический парадокс! — односложно пояснил Будда. — Чего вы от них ждете… Как можно избирать на роль с т а р ш о́ г о  в  р у с с к о й церкви кандидата, у которого изначально н е р у с с к а я фамилия? Он и ведет себя соответственно. Русский народ, судьба его, духовность, наконец, нравственность, тысячелетняя национальная культура такому л ж е п а с т ы р ю, говоря на современном а р г о, до фени.

После этого разговора принц Гаутама стал понятнее, ближе русскому писателю.

В личности Будды было достаточно загадочного, несоответствующего образу мышления, или — как стало модным говорить ныне — менталитету Станислава Гагарина, хотя путешествуя по Индии и общаясь с последователями Просветленного, Папа Стив не раз и не два слышал от них, что будто он, судя по высказываемым сочинителем убеждениям, является буддистом.

Писатель знал, что с первой проповеди, произнесенной Бдящим в Оленьем парке Варанаси, где посчастливилось побывать и Станиславу Гагарину, принц Гаутама никогда не требовал, чтобы ученики признавали даже факт существования Будды. Можно не верить в Будду, надо следовать Учению.

И, более того, в медитациях буддистских монахов содержится обязательное условие — необходимо с о м н е в а т ь с я  в самом существовании Будды. Каково?!

— Мне известно, что любые другие религии требуют веры в непререкаемый постулат, — заметил Станислав Гагарин в тогдашнем разговоре с Шакья Муни. — Если, допустим, я христианин, то не имею права сомневаться в том, что одна из ипостасей Бога воплотилась в брате нашем Иисусе. Как мусульманин, я обязан верить: нет бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его. Но буддисты, сомневающиеся в существовании Будды… Сие не укладывается в моем сознании.

— Вы европеец, Папа Стив, — улыбнулся принц Гаутама, — как бы вы там ни пытались встать над учениями тех, кого Вечный Жид пригласил помочь России. Потому вам ближе и понятнее Христос, нежели я, или ушедший от нас, увы, Заратустра, или почтенный учитель Кун. Вы помните имя родительницы моей?

— Конечно, — ответил сочинитель. — Ее звали Майя…

— Ее имя переводится на русский язык как и л л ю з и я. Улавливаете подтекст, партайгеноссе письме́нник?

— Улавливаю… Почему бы не усомниться в существовании того, кто рожден Иллюзией? Но как быть с легендой о белом слоне с шестью золотыми бивнями и вашими, принц Гаутама, восемьюдесятью четырьмя тысячами жен? Кажется, столько их у вас было, простите за нескромный вопрос…

— Именно восемьдесят четыре тысячи, Папа Стив! — рассмеялся Просветленный. — Ни больше и не меньше… Легенда, она и в Африке легенда. Но и моя родина по части легенд вряд ли кому уступит.

Помните лишь об одном, собрат мой и соратник: подобно тому как воды океана имеют лишь один вкус — вкус соленый, так и Учение мое имеет лишь один вкус — вкус спасения.

«Вкус спасения!» — подумал Станислав Гагарин, устремляясь вслед за принцем Гаутама, который, не отставая от Димы Королева ни на шаг, оказался за расстрелянной сочинителем дверью.

За нею не было никого.

Вниз сбегало семь ступенек, уходивших в темную, матово поблескивающую в тусклом свете цепочкой уходящих в бесконечность фонарей жидкость.

Незнакомца нигде не было видно.

— Он по воде ушел! — рванулся Дима Королев. — Здесь не глубоко… Я — мигом!

— Осторожнее! — крикнул товарищ Сталин.

Литературовед находился уже на последней ступени и с готовностью поднял ногу, намереваясь то ли пойти по залитому жидкостью коридору вброд, то ли броситься в среду, которая казалась сочинителю неестественно тяжелой и, как он потом уверял себя, полагаясь на собственную прозорливость, з л о в е щ е й.

Впрочем, в здешней преисподней все без исключения выглядело з л о в е щ и м.

Принц Сиддхартха Гаутама сумел перехватить Диму Королева едва ли не в его броске, который уже свершался нимало не раздумывающим парнем.

Высокий, но щуплый критик весил немного, и Шакья Муни, прекрасный спортсмен, хорошо развитый атлет сумел перехватить Диму Королева.

Резко крутнувшись на последней ступеньке, Будда сумел отбросить критика на руки подоспевших Кун-фу-цзы и Магомета, но потерял равновесие и плашмя упал в маслянистую жидкость.

Послышался глухой плеск, который уже слышал недавно Станислав Гагарин.

Жидкость безо всяких брызг мгновенно раздалась и приняла в себя тело молодого непальца.

Просветленный исчез.

Леденящий ужас пронзил Станислава Гагарина.

Не успевший испугаться Дима Королев бессмысленно таращился, переводя взгляд с того места, где над телом принца сомкнулась загадочная жидкость, на посуровевшие лица Магомета и товарища Сталина, побледневшего в скорби Иисуса и незвучно шевелящего губами почтенного учителя Куна.

«Существуем ли мы в этом мире? — с тоской подумал Станислав Гагарин. — И если существуем, то какой подчинены к а р м е? Перестанут ли мои действия когда-нибудь отбрасывать тени? Выход лишь в том, чтоб не было теней… Наш товарищ перешел в Мир Иной, достиг состояния, которое существует за пределами понимания моего…

Блаженный Августин говорил, что когда мы спасены, нет необходимости размышлять о добре и зле. Мы обязаны творить благо, не задумываясь над этим».

Уходящая вдаль цепочка фонарей принялась вдруг разгораться, и в глубине туннеля возникла белая человеческая фигура.

Пророки, сочинитель и литературный критик схватились за оружие, но вождь остановил их.

— Вечный Жид, — сказал товарищ Сталин.

Одетый в белое Агасфер приближался молча к стоящим на ступенях товарищам.

Фарст Кибел шел неторопливо, твердо ступая по заполняющей подземный коридор с р е д е  и, не проваливаясь, передвигался по зловещей, теперь сияющей в свете фонарей жидкости я к о  п о  с у х у.

Не произнеся ни слова, дошел Зодчий Мира до ступеней, одолел одну, затем вторую, третью…

— Я опоздал, — тихо произнес Вечный Жид. — Простимся…

Он повернулся туда, откуда пришел, и склонил голову.

Затем резко поднял руки, и жидкость мгновенно исчезла, обнаружив пустой пол, устланный новоострожской лазурного цвета плиткой.

— Идемте, — сказал Агасфер, поворачиваясь к соратникам и ступая на следующую ступеньку. — Информация была ложной. Нам больше нечего делать в подземелье.

Когда миновали деревянно-железную дверь с расстрелянным замком, Станислав Гагарин склонился к уху Иосифа Виссарионовича.

— Что это было? — шепнул писатель.

— Серная кислота, — ответил вождь.

VI

Первый захандрил.

Специалистам, готовящим будущих убийц-террористов, приходится нелегко, когда они — и довольно часто — сталкиваются с подобным явлением.

В психологии его называют синдромом о ж и д а н и я.

Он срабатывает и опасно делает успех будущей операции проблематичным в тот момент, когда подготовка к террористическому акту завершена, стрелки, так сказать, расставлены, оружие изготовлено, и дело осталось за наступлением часа и к с.

Тогда и возникает проклятый синдром, который ни в какую задницу, увы, не засунешь, на непредвиденные обстоятельства не спишешь. Фактор сей никому, даже богам одолеть не удавалось, ибо с Временем не поспоришь и победить его не дано никому. За Временем можно только следовать, безропотно и смиренно.

Ждать и догонять — хреново, и трудно сказать, какое из них — первое или второе — состояние хренове́е… В погоне содержится действие, и активное при том. А вот ждать… Тут беспомощность твоя перед ликом Времени и проявляется, дружище.

И нет Времени единого, целого, монолитного, что ли… Время разлито повсюду, образуя гигантский, непостижимый разумом калейдоскоп, непрестанно меняющихся и немыслимых узоров, сплетающихся и расплетающихся ходов и переходов, чудовищный лабиринт временны́х коридоров, параллельно текущих потоков, сливающихся порою в мощный и бурный вал, разбивающийся затем на мирно журчащие ручейки, собирающие из малых струек огромные величественные озера.

Узор Времени для человеческого разумения недоступен и потому таинственно опасен для рассудка. Нельзя безнаказанно всматриваться в лик Времени, не рискуя при этом превратиться в камень.

Время вовсе не течет, как наивно полагали древние, хотя и перемещает нас, грешных, в особом, подвластном только ему пространстве, в котором оно позволяет нам существовать в разных ипостасях.

В одном ряду блаженствуем вдвоем, в другом — бросаем злые камни, а в третьем — мглистый окоем грозит сгубить разгаданною тайной…

— Ну вот еще, — сердито заявил вслух Станислав Гагарин, бросая в е ч н о е китайское перо, подаренное ему во время оно забайкальским писателем-милитаристом Аркашей Белым, и выпрямляя затекшую спину, — этого мне еще не хватало… Стихами, понимаешь, вдруг заговорил!

За окном задувала февральская метель, шкрябал лопатой по снегу дворник, стрелки морских часов — сувенир от Игоря Чеснокова — над диваном домашнего кабинета подобрались к восьми.

Было субботнее утро 27 февраля 1993 года. По времени роман «Вечный Жид» был закончен, его сюжетная струя прервалась еще во вторник, в День Советской Армии и Военно-Морского Флота, или по-теперешнему — День защитников Отечества.

Станислав Гагарин в тот памятный день окончания операции «Most» и последнюю главу изладил, а вот события, которые предшествовали сему, записать не успел.

События случились чересчур бурные, и, принимая в них активное участие, писатель попросту не успел перенести произошедшее на бумагу.

В последнее время он читал перед сном «Письмена Бога» аргентинца Борхеса и с удивлением узнавал, что Хорхе Луиса волновали те же проблемы, что и русского писателя из Подмосковья.

Станислав Гагарин собирался сравнить Время с раскидистой кроной вселенского древа, где можно одному существу усесться подобно птицам сразу на разных ветках, не касающихся друг друга, и Хорхе Луис Борхес утверждал: канва времён, которые сближаются, ветвятся, перекрещиваются или, наоборот, век за веком так и не перекрещиваются, заключает в себе мыслимые и немыслимые возможности человека.

Сегодня Станислав Гагарин писал с шести утра и чувствовал: пора бы и прерваться. Только не удержался и привел в собственном романе слова аргентинца:

«В большинстве… времен мы с вами не существуем; в каких-то существуете вы, а я — нет; в других есть я, но нет вас; в иных существуем мы оба. В одном из них, когда счастливый случай выпал мне, вы явились в мой дом; в другом — вы, проходя по саду, нашли меня мертвым; в третьем — я произношу эти же слова, но сам я — всего лишь мираж, призрак».

— Завтрак на столе, — послышался голос Веры Васильевны.

«Подымайся ты, который, увы, не призрак, — весело сказал себе Станислав Гагарин. — Хлеб насущный тебе категорически необходим».

Снять у Первого синдром о ж и д а н и я поручили С. А. Тановичу.

VII

Выход на поверхность через Зоологический музей оказался перекрытым.

Отстреливаясь от наседавших преследователей, товарищ Сталин, Конфуций, Магомет и писатель уходили в подземную бездну русской столицы.

Вечный Жид покинул их тогда же, после осушения им резервуара с серной кислотой.

— Сами отказались от помощи Агасфера, — ворчливо произнес он, прощаясь. — А вот Диму Королева от вас я заберу. Его не было в Звенигороде на Рождество, клятв и обязательств критик наш не давал, да и что я скажу его маме, если случайная пуля зацепит парнишку… И брата Иисуса захватываю с собой. Он мне потребен в небольшой операции.

И Агасфер с Христом, со злополучным Димой Королевым исчезли.

Остались в подземелье пророки, Магомет и Конфуций, пожелавшие стать простыми смертными, и вождь, которому, видимо, ничто не грозило, да Станислав Гагарин, этот не боялся, как принято говорить, ни бога, ни черта и любую опасность видел в гробу, хотя и безрассудным смельчаком не был, на рожон не лез и браваду полагал исходящей от недостаточности ума.

Но четверка поднаторевших в ратном деле человеков — сила… Да еще какая! С такими не справишься в одночасье, этих не так-то просто ухайдакать.

— Нужны варианты, понимаешь, — сказал товарищ Сталин, когда задержались перевести дух на нижнем горизонте.

Судя по пространственной ориентировке, которой ведал штурман-сочинитель, он прокладывал подземный курс, мысленно передвигаясь по поверхности Москвы, их загнали в район, расположенный под бывшим Страстным монастырем, который снесли уже после войны по с т р а́ с т н о м у желанию «известинцев» убрать с их глаз о п и у м для народа.

Сейчас там высился стандартный по архитектуре кинотеатр «Россия», и Станислав Гагарин затруднялся решить для себя: кощунство ли это с надругательством наравне или продолжение традиции, некая преемственность, что ли… Ведь мир теней, особливо в телеварианте, тот еще о п и у м для народа, почище героина будет.

На протяжении участка от Манежной площади до Советской героев наших планомерно ж а л и все ниже и ниже под землю.

То приходилось им плавно спускаться на марш-другой ж и в ы м, работающим, в смысле, эскалатором, то грохотать по неподвижным ступеням, бывало — пользовались колодцами со скоб-трапом.

Под зданием Моссовета они едва не попали в ловушку, ещё чуть-чуть — и навсегда бы остались в странной камере, в которую принялся поступать газ. Спасла расторопность Абу Касима, сумевшего извлечь друзей из душегубки.

Затем наметился подъем, и когда спецгруппу вновь загнали в угол, до асфальта площади их отделяло чуть поменьше сотни метров.

Преследуемые оказались на перроне еще одной недействующей станции метро, туннель которой с обеих сторон был забран металлической решеткой.

Пророки, вождь и Станислав Гагарин достаточно ловко увертывались от автоматных очередей, ныряя в подобие ниш, в которых стояли некие скульптуры, рассмотреть их не удавалось по скудости освещения и недостатку времени.

Постепенно их вытеснили к противоположному концу перрона, за ним виднелась решетка в виде двухстворчатых ворот. Закрытые ворота исключали возможность уйти во мрак подземелья.

К эскалатору пройти было нельзя. Его закрывала стена из деревянных щитов. Оставалась дверь с черепом и надписью «Смертельно!» Дверь обнаружил писатель в самом конце перрона, когда попытался открыть решетчатые ворота.

— Смотрите, Кун-фу! — крикнул он китайцу, случившемуся рядом.

Вдвоем они отвели клинкетные запоры и увидали вместо ожидаемых трансформаторов и рубильников просторное пустое помещение.

«Отсидимся», — решил Станислав Гагарин, полагаясь на металлическую дверь, которая закрывалась изнутри.

Так они и поступили.

Но этот маневр незамеченным не прошел. Уже через несколько минут в дверь забухали сапогами и прикладами, глухо требуя — металл с трудом пропускал звуки — открыть дверь и выйти вон на милость победителей.

Лица пророков были бесстрастны, и только вождь тихонько матерился, а Станислав Гагарин осматривал выбранную им самим же западню.

Сочинитель полагался на собственное чутье, интуиция не могла подвести Папу Стива, и потому он верил, что потянуло его через дверь с черепом не случайно.

Довольно скоро он обнаружил подсобный чуланчик, похожий на тот, где писатель у л о ж и л усатого телекозла, когда невидимкой посещал сатанинскую ф о н д я ру. И точно такую же лифтовую дверь без кнопки вызова, как и в прошлом разе. За створками из светлого, под цвет стен, пластика явно скрывалась шахта, но вызывание лифта казалось неразрешимой проблемой.

И даже прорези для тайной перфокарты Станислав Гагарин не обнаружил.

— Задачка каждому и всем, — сказал он вождю, Конфуцию и Магомету. — Тут явный лифт, но как работает он — неизвестно.

— Сюда приезжают — и только, — заметил Ал Амин. — Здесь выход…

— Одностороннее, понимаешь, движение, — спокойно определил вождь, достал из-за пазухи трубку и неторопливо раскурил табак.

Буханье в дверь затихло.

— Вот придет Годо и чудесным образом извлечет нас отсюда, — усмехнулся почтенный учитель Кун.

— На Годо надейся, а сам, понимаешь, соображай, — ответил китайцу товарищ Сталин. — Только бы вонючие к о з л ы не помешали…

Он кивнул в сторону металлической двери, которую закрыли на клинкеты. Теперь снаружи открыть ее было невозможно, разве что расстрелять из пушки прямою наводкой.

— Почему из пушки? — разрушил Магомет мысленно высказанную писателем страусову надежду. — Такую дверь гранатомет ж е л е з н о одолеет.

— Типун, вам, понимаешь, на язык! — рассердился товарищ Сталин. — Хотя, конечно, против б а з у к и нам не сладить…

Писатель подошел к светлой лифтовой дверце и забарабанил в нее, будто требуя держащих лифт жильцов прислать его на первый этаж.

«А на каком этаже находимся мы?» — подумал он, остывая и уже стыдясь проявленной им слабости.

Некоторое время они молчали. Станислав Гагарин подумал вдруг о стрелах-молниях из глаз вождя, как превращал в ничто он ими ломехузных монстров, описанных в романе «Вторжение», он предшествовал «Вечному Жиду», но практической, видимо, пользы на сей момент от сталинских молний извлечь было нельзя.

За металлической дверью послышались неясные голоса. И вновь дважды пнули в гулкое железо кованным спецназовским ботинком.

— Раскудахтались, — скривил лицо в усмешке молодой китаец. — Петухи! Лапши бы из вас наварить и скормить семиглавому дракону Хуй-Вэй-Бину.

Имя дракона, произнесенное Кун-фу, не шокировало Станислава Гагарина, который знал, что одиозное в русском языке слово х у й  в китайском имеет семнадцать вполне безобидных значений, в том числе пожелание доброго здоровья и личного счастья.

«Значит, когда тебя посылают на х у й, переводи слово с китайского и благодари пославшего, — в который раз усмехнулся сочинитель. — Тоже по-китайски».

Он вспомнил одну из невинных фраз, записанных ему в блокнот Мишаней Демиденко, китаистом:

— Ни вэй шэма на хуй села! Зачем ты мне ответил на письмо…

Тем временем, за дверью возник и продолжился ровный шипящий звук, будто и в самом деле в брошенную станцию метро затащили дракона из Поднебесной.

«Когда примусь за третий роман, — подумал Станислав Гагарин, — о Гражданской войне в России и Вселенской бойне, то буду спрашивать совета у Кун-фу. Ведь философ окончил дни, когда приблизилась эпоха Чжаньго — Эпоха сражающихся царств».

Дальше хотелось домыслить: если выберемся из нынешней заварушки. Но сочинитель не хотел продолжать внутренний монолог в фатальном ключе и вспомнил, как однажды в разговоре наедине почтенный учитель Кун сказал писателю:

— Из того, что я знаю о вас, — вы мой последователь, Папа Стив.

«Он прав, — подумал тогда Станислав Гагарин. — Я ведь тоже мечтал превратить собственную фирму в большую и дружную семью. И мечтаю об этом до сей поры, хотя предавали меня поганые ч л е н ы неоднократно…»

Разумеется, Конфуций был наивным — как и Станислав Гагарин? — утопистом. Пытаться в Шестом веке до Рождения Христова заменить систему тогдашних к и т а й с к и х наказаний методом убеждения — это, знаете ли, надо уметь!

Положив в основу собственного Учения понятие ж э н ь — человеколюбие, Конфуций в книге «Лунь-Юй» — «Суждения и беседы» — более сотни раз прибегает к понятию ж э н ь, а на первый вопрос: «что такое ж э н ь?» откровенно отвечает: «Не делай человеку того, что не желаешь себе, и тогда исчезнет ненависть в государстве, исчезнет ненависть в семье».

— Так это же категорический императив Канта! — воскликнул Станислав Гагарин, впервые прочитав «Суждения и беседы».

Так оно и было. И чем больше знакомился писатель с воззрениями новых друзей, тем очевиднее становилось, что императив д о б р а заложен изначально в каждую из религий.

«А коли так, — неоднократно думал Станислав Гагарин, — то нет и не может быть серьезных разногласий между христианином и буддистом, мусульманином и приверженцем Заратустры, протестантом и конфуцианцем. К чему тогда споры, переходящие в кровавые разборки, если в основе каждого учения заложена проповедь д о б р а?!»

Шипение за дверью усилилось, и сквозь металл прорвался вдруг хищный голубой язык.

— Вот и жало вашего х у ё в о г о дракона, Кун-фу, — сказал Станислав Гагарин. — Они режут дверь автогеном!

ВЕРНЫЙ ЖИД, ИЛИ ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ЛАЗАРЯ

Звено десятое

I

Тринадцатого февраля, в субботу, приехал Полянский.

Три недели д о с т а в а л он Станислава Гагарина по телефону. Анатолий Филиппович вознамерился написать приключенческий боевик «Двойной шантаж», поставив в основу сюжета бандитский захват Федотовой и ее головорезами Российского творческого объединения «Отечество».

— Слава, послушай, — говорил писателю его коллега и даже бывший советник, осуществлявший связь с министерством обороны, когда им руководили Язов и Ачалов, и, в частности, познакомивший издателя с десантными генералами Лебедем и Грачевым, — я обязан узнать историю федотовского п у т ч а из первых уст, от тебя, то есть. Приезжай ко мне на Флотскую, я заварю чаю покрепче, включу магнитофон и стану тебя писать…

Но с визитом на улицу Флотскую не получалось. Держали приключения в преисподней, нервная, как на фронте, работа в Одинцове, приковывал к стулу «Вечный Жид», куда писатель, лихорадочно торопясь — а вдруг убьют в таинственном туннеле? — заносил впечатления от общения с пророками, вождем и Зодчим Мира.

Наконец, Станислав Гагарин сказал Полянскому телефон, но тот все ныл по поводу загоревшегося желания написать о приключениях Папы Стива роман, и отсутствия, увы, стержневого материала.

— Вот что, Толя… Приезжай-ка лучше ты ко мне. Подышишь лесным воздухом, а магнитофон и у меня найдется.

Поскольку Полянский никогда у Станислава Гагарина не был, последний встречал его на перроне в Перхушкове.

Едва они поздоровались, Анатолий Филиппович спросил:

— Напомни мне любимое твое слово… Как ты их, мудаков, называешь? Ах да! Ломехузы… Вот-вот! Вчера я был у Борового. Вот он и есть, оказывается, подлинный, без подделки, настоящий л о м е х у з а!

А дело было так. На некоем конгрессе познакомился Полянский с Константином Натановичем Боровым, крупным ж у к о м из биржевых свеженапеченных д е р ь м о к р а т и е й экономических бандитов, недавно пересевшим в седло новой кобылы по кличке Политика.

Натаныч Боровой во всю распинался с трибуны за русское национальное искусство, ратовал за подъем настоящей культуры, сидел потом рядом с письме́нником, ласково звал к себе, обещал любую поддержку.

Толя-наивняга, водивший Папу Стива во время оно к краснобаю Руцкому — получили тогда сочинители от фуя уши, наивный Толя клюнул на крючок и подался к Боровому на в с т р е ч а н к у.

Была, была у Филиппыча тайная мысль облагодетельствовать Папу Стива, пробудить у хищника Борового меценатское чувство.

Как знать, авось, и подкинет Станиславу Гагарину пару-тройку миллионных десятков, купит председателю бумаги на «Ратные приключения», ведь в одном из томов, уничтоженных Федотовой, застрял и Полянского «Взрыв», отличная повесть из афганской войны.

— И ты знаешь, что сказал мне Натаныч Боровой? — говорил Полянский, когда шли они на Власиху зимней лесной тропинкой. — Понятий спонсорства, меценатства, благотворения в бизнесе нет… Это понятие с о в к о в о е, его русские ленивые дебилы сочинили!

— Так и сказал?

— Форменным образом! Но если вашему Станиславу Гагарину нужен богатый х о з я и н, такого хозяина мы ему найдем. А Станислав Гагарин будет у него менеджером, управляющим, значит.

— И заставят меня печатать Кристи и Чейза, Тарзана и Анжелику, «Сексуальные анекдоты», «Пособие для педерастов», а также «Луку Мудищева», как шедевр русской классики, — спокойно проговорил Станислав Гагарин, на иное отношение а к у л ы Борового к  р у с с к о й литературе председатель и не рассчитывал, он хорошо знал, кто такой Константин Натаныч. — Спрос, мол, и рынок определяют тематику изданий. И тебе, Толяша, в таком издательстве печататься н е п р о х а н ж е. Не нужен ты н а т а н ы ч а м, милок.

— Я ему толкую: а как же Станиславу Гагарину дело развернуть? Пусть в банк идет, ссуду получает, маркетингом, то бишь спекуляцией займется… А ваши громкие слова на конгрессе, призывы помогать культуре? Это, мол, только политика, дорогой Анатолий Филиппович, отвечает сей л о м е х у з а. Мало чего с высокой трибуны не скажешь… Ложь в политике — первейший прием, дорогой мистер Полянский. Плюнул я на Борового, мысленно, конечно, и ушел.

— Теперь напиши горький мемуар на манер Пешкова: «Мое интервью с миллионером», — подначил товарища Станислав Гагарин.

— Сволочи они, нувориши, хапуги и подонки, — ругался в лесном воздухе Полянский. — Выходит, что я именно их, гадов, в Белом Доме защищал?

За обедом, когда большая часть гагаринской исповеди легла уже на ленту, Полянский с горькой бравадой, где значительную часть составляла обида, сказал:

— Шикарную мне днями к с и в у передали. Диплом защитника Белого Дома. Отличие теперь имею и привилегию. Когда всех д е р ь м о к р а т о в как предателей России прижмут к ногтю, меня на фонаре повесят первым.

II

Автогеном резали в двери круглое окошко.

«Затем швырнут гранату, другую, — обреченно подумал Станислав Гагарин. — И туши свет… Размажут по стенке, собирать будет нечего».

Прочитавшие его мысль пророки опасливо переглянулись и сместились к двери в чуланчик, в котором при желании могли бы втиснуться оба, да и для товарища Сталина с писателем нашлось бы местечко.

«Пули дверь не берут, — продолжал лихорадочно соображать писатель. — Но едва появится автогенная щель, можно звездануть через нее по тем фраерам, что добираются к нам столь изощренной методой. Из к а л а ш н и к а  и врезать!»

Соглашаясь с ним, Магомет и Конфуций приподняли стволы автоматов.

«И снова зло! — горестно констатировал Станислав Гагарин. — Снова смерть, желание настичь и обязательно уничтожить себе подобных… Знают ли они, кто рвется к нам, загнанным в западню, с автогеном — у них, поди, и похлеще имеется что — об истинной миссии тех, кого гонят сквозь подземелье? Ведь мы находимся здесь, чтобы сорвать покушение на якобы любимого ими, якобы в с е н а р о д н о назначенного россиянами президента… Разумеется, не знают, кто мы на деле, нет. Для тех парней, что за дверью, мы исчадия ада, кровавые террористы, фанатики и мафиози. Но почему безмолвствует вождь? Надо ведь действовать как-то…»

— Товарищ Сталин не торопится, понимаешь, — ухмыльнулся в усы Иосиф Виссарионович и озорно подмигнул сочинителю. — Товарищ Сталин наблюдает… События только развиваются, понимаешь! Вы разве ничего не слышите, дорогой партайгеноссе?

Писатель напряг слух. Поначалу ничего, кроме свистящего шипа пламени, вырывающегося из автогенного резака, Папа Стив не расслышал. Затем пришел посторонний шум. Поначалу звук был неясен, но вскоре Станислав Гагарин явственно различил: по лифтовой шахте движется кабина.

Положив для себя необходимость исследовать в романе «Вечный Жид» всесторонне категорию зла, Станислав Гагарин просмотрел немало авторов Древнего, Среднего и Нового времени, от Геродота и Тацита до Эриха Фромма и Иоанна Ладожского, хотя последнему л о м е х у з ы, окружившие патриарха, запретили печататься в церковных изданиях.

Помнится, сочинителя потряс еретически прямой вопрос Блаженного Августина, с которого начиналась его знаменитая «De Libero Arbitrio» — О свободе воли — ее так любил цитировать покойный отец Мартин, с ним Папа Стив не раз обсуждал противоречивую сущность упомянутой категории.

Святой Августин вопрошает:

— Скажи, пожалуйста, не Бог ли источник зла?

Чуть ниже философ вякнет, что его беспокоит страшное подозрение: если грехи исходят из тех душ, которые созданы Богом, а души эти от Бога, то где же, как не в Боге, находится опосредованный источник зла…

И столь крамольная мысль закрадывалась в сознание не только Блаженного, увы, Августина. Вот и Мартин Лютер с красноречивым жаром доказывал Папе Стиву, что ничего мы не совершаем по человеческой воле, но токмо в зависимости от предвидения и от того, как полагает Он, по непогрешимой и неизменной собственной воле…

Так-то вот, товарищи судари!

Непомерная занятость председателя в фирме и в подземных баталиях изматывали его, но добираясь до койки, он брал с собою то сочинение Карла Юнга, то Николая Бердяева, то сборник «Ритм, пространство и время», читал на сон грядущий Евангелие и Коран, перелистывал Зигмунда Фрейда и книги о фюрере, исподволь готовясь к роману «Гитлер в нашем доме», третьему в эпопее о пророках и вождях.

Днями писатель зачитался сочинениями Артура Шопенгауэра «Об основе морали» и был поражен четкостью формулировок непризнанного — какая аналогия! — при жизни философа, который ясно и откровенно утверждал — в основе любого зла лежит з а в и с т ь. Именно зависть суть главный источник з л о ж е л а т е л ь с т в а, другими словами — н е н а в и с т н и ч е с т в а, которое чаще всего и сражается с яростью против добродетели ч е л о в е к о л ю б и я.

«Фули я всю жизнь башку ломал над вопросом — почему меня, человеколюба и людоведа, не причинившего никому зла, по крайней мере, не п о ж е л а в ш е г о никому плохого, некоторые людишки, мягко говоря, не жалуют! — с горькой иронией подумал о себе Станислав Гагарин. — Вот ведь черным по белому пишет для тебя товарищ Шопенгауэр: главный источник зложелательства — з а в и с т ь, или скорее она сама уже есть зложелательство, возбуждаемое чужим счастьем, состоянием или преимуществом. У меня никогда не было состояния, не было литературного успеха, но, видимо, некие преимущества все же были…»

Сочинитель вспомнил слова Геродота о том, что зависть изначально присуща человеческой натуре, и вздохнул.

«Не мог ты, мудила, пораньше умницу Артура почитать», — упрекнул себя Станислав Гагарин, хотя и понимал, что прежде Шопенгауэра держали в спецхране, а допуск оформлять писатель разумеется бы не стал: не терпел бюрократической волокиты.

На этой фразе пришлось прерваться: позвонил Саша Гайдук, офицер-ракетчик, с которым связывала Станислава Гагарина многолетняя дружба. Говорили о возможности уже в этом году поставить Папе Стиву домишко на участке, который получил в Дорохове Николай Юсов, последний утром того же дня дал полное д о б р о выделить тестю кусочек землицы соток эдак в полдюжины.

Потом случился ужин, писатель звонил главному редактору Галине Поповой и технологу Вере Здановской, памятуя о  п р о щ е н н о м воскресенье, убеждал их не держать на него сердца за возможно причиненные им обиды.

Уже в двадцать один час набрал номер Татьяны Павловой, помощницы председателя, наметил программу на завтра, а затем рассказал ей, что именно написал в романе про з а в и с т ь, снова посетовал на полное отсутствие каких-либо факторов, по его разумению, из которых сочинителю можно было бы завидовать.

— Неужели вы не понимаете, Станислав Семенович! — воскликнула Татьяна. — Вам завидуют уже потому, что вы всегда и всюду индивидуальны…

И Папа Стив не в состоянии был скрыть восхищения ответом.

«Увы, — вздохнул председатель, записывая эти строки, — слаб я на похвалу, и ничто человеческое мне не чуждо. Опять же — хвалили в жизни меня не часто…»

…Сочинитель напряг слух. Поначалу ничего, кроме свистящего ш и п а пламени, бьющего из съедающего металл резака, Станислав Гагарин не расслышал. Затем возник посторонний звук. Новый шум был непонятен, но вскоре председатель натурально определил: по шахте лифта перемещается кабина.

Остановилась кабина именно там, где ждали ее узники странного бункера, едва не ставшего для них смертельной ловушкой.

Створки распахнулись, и перед вождем, Кун-фу, Магометом и Станиславом Гагариным предстал улыбающийся Иисус Христос. За ним угадывалась некая стертая фигура в синем о м о н о в с к о м спецкостюме, бледное лицо с надвинутым на глаза краповым беретом.

— Побыстрее, товарищи, побыстрее, — поторопил растерявшихся несколько друзей галилеянин, гостеприимным жестом приглашая их в замершую кабину.

Вшестером в кабине было тесновато.

— Потянет ли? — усомнился Станислав Гагарин.

— Едем вниз, — ответил Иисус Христос и нажал кнопку.

Лифт стремительно ухнул, будто полетел в пропасть, не удерживаемый тросами.

— Не извольте беспокоиться, товарищи, — подал голос зажатый в угол Конфуцием и Магометом краповый берет, — Техника у нас на грани фантастики, не подведет.

— Полковник Мандюкевич, — представил подавшего голос о м о н о в ц а Иисус Христос. — Начальник спецтюрьмы… Наш человек!

«Ни хрена себе хрена, — подумал Станислав Гагарин, нимало не беспокоясь, что мысли его прочтут товарищи. — Из огня да в полымя! Надеюсь, партайгеноссе Христос знает, что делает…»

Лифт тем временем, обреченно пролетев несколько уровней, резко встал на неизвестном горизонте.

Первыми, кого узрели обитатели спасительной кабины, были два рослых мордоворота. Они держали автоматы на изготовку, направив стволы на возникших перед ними людей. Физиономии их были искажены сиюминутным намерением стрелять и смягчились не прежде, чем они увидели среди прибывших собственного шефа.

— Вольно, — сказал им шеф. — Эти со мной…

Вторую парочку автоматчиков они увидели за другой дверью, а потом обнаруживали их через каждые двадцать метров, когда обходили новое хозяйство, открытое ими в московской подземной галактике.

— Пожалуйте в мой кабинет, — любезно предложил полковник Мандюкевич, когда сопровождаемая им группа добралась до решетчатой двери, охраняемой неизменной парочкой ц е р б е р о в. — Имеется голландское пиво и  р ы б е ц  к нему, прямо из Цимлянского завезенный…

— С рыбцом погодим, полковник, — прервал Мандюкевича товарищ Сталин. — На выход спешим, понимаешь, дело есть на поверхности.

— Но позволить короткую экскурсию мы себе можем, — мягким тоном вклинился Иисус Христос. — И нам любопытно, и писателю для истории необходимо…

— А допуск у товарища имеется? — подозрительно глянул на Папу Стива м а н д ю к е в и ч  в берете.

— У товарища, как в Греции, — все имеется, — заверил полковника вождь.

…Подземная тюрьма ничем особенным от тех, что на поверхности, не отличалась. Разве что находилась глубоко под землей — по прикидке штурмана никак не менее чем на двести метров — и бежать из нее было куда сложнее.

Камеры, камеры, камеры…

Лишь одной стороной — вместе с дверью — выходили они к миру зарешеченным пространством. Копать вниз — не имело смысла, разве что тому, кто поставил задачу добраться до центра Земли. Вверх — не совладать с двухсотметровой толщей. В стороны — шансов на успех не больше… Даже и выберешься если неким чудом через дверь — куда ты пойдешь бесчисленными коридорами и туннелями московской преисподней?

Были камеры — одиночки с унитазом и умывальником, были двойняшки для житья с напарником, на четверых узников, шестиместные, а также двадцати- и сорокаместные с о р т и р о в к и, как назвал их тюремный Вергилий, полковник Мандюкевич.

Станислав Гагарин так и не узнал никогда, чем заворожил тюремщика Иисус Христос, на какой сотрудничали они основе, только был краповый берет воплощенной любезностью. Забегая вперед, скажем, что всучил им на прощание по тройке р ы б ц а каждому в пакете, всучил-таки, д и р и ж е р окаянный…

Мандюкевич и комнаты для допросов показал, уютные камерки для приватных бесед к у м а  с зэками, сияющий блестящими кастрюлями камбуз, поражающий архистерильностью, длинные тележки, в которых развозят пищу по камерам-норам, душевые кабины со стенами из прозрачного пластика, дабы охранники видели: заключенные моются, а не предаются греху с о д о м и и.

Увиденное было страсть как санитарно-гигиеническим и  х и л я л о скорее под госпиталь, нежели походило на приют х о з я и н а для его неразумных ребятишек.

Не было лишь одного — самих зэков.

Станислав Гагарин не утерпел и напрямую спросил полковника.

— Ждем-с, — односложно ответил Мандюкевич. — Как видите — хавира им готова.

— Какой предвидите контингент? — осторожно спросил неугомонный писатель.

Пророки во время экскурсии подавленно молчали, а вождь с любопытством вертел головой, разглядывал помещения, но тоже безмолвствовал, держался как бы себе на уме.

— Диссиденты, — с готовностью сообщил полковник. — Которые против властей, значит… Патриоты, стало быть, националисты, кто правительство критикует и дружбу с Западом не одобряет. Шибко у м н и ч а е т, одним словом…

— Но позвольте, — вскричал сочинитель, — это же лучшие люди России! Диссиденты при застое были… А тот, кто борется с иностранной оккупацией Державы — народный герой, заступник!

— А не бунтуй, — возразил Мандюкевич и быстро отвернулся, чтобы писатель не заметил усмешки в его глазах.

— Наш друг излагает официальную версию, понимаешь, — вмешался товарищ Сталин. — По инструкции излагает…

— Вопросов не имею, — закрыл тему Станислав Гагарин.

Уже на поверхности писатель не утерпел и спросил Иисуса Христа, полагая Учителя сведущим по этой проблеме:

— Этот… как его… Мандюкевич… Видимо, не в единственном он лице под землей?

— Подобных тюрем достаточно в  п о д м о с к о в н о й преисподней. Если надо — в них изолируют, то бишь, п о с а д я т каждого десятого москвича. Есть еще и подземные заводы по утилизации человеческого материала. Но п о к а  в них сжигают мусор…

III

— Вы знаете, Первый, есть новости, — вместо приветствия сказал С. А. Танович, входя в комнату, где валялся на диване и бездумно глядел в потолок будущий убийца. — Ваш о б ъ е к т взял двухнедельный отпуск. Двадцать третьего февраля в Москве его не будет…

Первый резко поднялся и встал перед Семеном Аркадьевичем в угрожающей позе. Танович попятился.

— Что вы сказали, черт побери?! — спросил Первый.

— Ничего особенного, — стараясь унять охватившую его дрожь, ее вызвала волна ярой агрессивности, хлынувшая от террориста. — Объект решил поправить здоровье, отдохнуть, набраться новых сил в предстоящей борьбе с Верховным Советом и предстоящим Съездом. Большая политика, дружище…

— Клал я по-большому на Большую политику! — огрызнулся Первый, успокаиваясь и возвращаясь на диван, на который он уселся все еще настороженный и готовый к бою.

IV

— Хотели меня таки в ад отправить, — вздохнул, вспоминая недавнюю проверку на греховность и ежась от свежих еще неприятных катавасий, Лазарь Моисеевич. — Товарищ Сталин в Совете Зодчих Мира за верного Кагановича поручился… С одной стороны, говорит, Лазарь посадку в подземный ГУЛАГ как бы и  з а с л у ж и л. Но за преданность принципам, верность идеалу заработал чистилище. Дайте ему, говорит, туда прописку… Вот и живу здесь в сараюшке. Не райские таки кущи, но последние тридцать с хорошим гаком лет жил я в маленькой двухкомнатной квартире, на роскошные апартаменты скромный Каганович, разумеется, не претендует. Завидовы с форосами мне таки тоже до лампочки, знаете ли.

Домик, в котором прописали бывшего члена Политбюро и  ж е л е з н о г о наркома путей, сараюшкой, разумеется, не был, но и дворцом назвать его было бы затруднительно. На статус особняка даже не тянул. Так себе домик, рубленый бревенчатый пятистенок с верандой, на каменном фундаменте и с островерхой крышей. Окна были, между прочим, с деревянными ставнями.

Заметив удивленный взгляд Станислава Гагарина, — ставней, закрывающих на ночь и в полуденный зной окна, писатель не видел со времен собственного детства в Моздоке, — Лазарь Моисеевич пояснил:

— Ставни с малых лет помню, в нашем местечке Кабаны на всех домах, даже каменных, были такие… Печку русскую люблю, дух от нее р о д н о й. Вот и у себя сложил… Топится как зверь! Тяга хоть куда! Да вы заходьте до хаты, добрый человек, заходьте… Там и погутарим, чайку попьем.

Выговор у Кагановича был южнорусский, мягкий, иногда проблескивал в речи еврейский акцент, но в целом бывший партократ говорил чисто, а разойдясь в беседе на политические темы, и вовсе полуинтеллигентно.

Давеча Станислав Гагарин, когда они выбрались из подземной тюрьмы, расположенной на глубине двухсот метров под Москвою — проход через гостиницу «Пекин» открыл им полковник Мандюкевич, спросил у Вождя всех времен и народов:

— Книжку нашу в Иной Мир передали, Иосиф Виссарионович?

— Какую, понимаешь, книжку?

— Вы обещали отправить Лазарю Моисеевичу… С автографом, значит… От издателя. Книгу «Так говорил Каганович». Вы еще разгружать нам ее помогали. Не забыли?

— Товарищ Сталин ничего не забывает! — обиженно засопел Отец народов. — Но оказии, понимаешь, не случилось. Может быть, после дня Советской Армии, когда операцию, понимаешь, завершим…

— Мнение Кагановича хотелось бы узнать, — пояснил собственное нетерпение Станислав Гагарин.

Честно признаться, его интересовало вовсе не то, что думает Железный Лазарь о самой книге, ибо представляла она всего лишь расшифровку бесед Кагановича с Феликсом Чуевым, которые последний записал на магнитную ленту, а Станислав Гагарин перед тем как рукопись заслать в набор прошелся по ней редакторским пером, стараясь сохранить лексику и речевые особенности большевистского Мафусаила.

Станислав Гагарин стремился узнать, как оценивает Каганович статью писателя «Евангелие от Лазаря», которой сочинитель предварил книгу бесед со сталинским апостолом.

Разговор тогда начался в Звенигороде и внезапно оборвался: появился Агасфер и сообщил об очередном спуске под землю.

Через две недели, когда стало ясно, что в отношении якобы заложенного у стен Кремля фугаса им подкинули элементарную д е з у, когда они уже потеряли троих товарищей, но полны были решимости сорвать операцию «Most», сократившаяся группа собралась в Астраханском переулке.

После обсуждения информации, которую сообщил Фарст Кибел — террористы будут стрелять, используя одно из зданий на Манежной площади — Вечный Жид сказал Папе Стиву:

— Все еще маетесь по поводу мнения Кагановича? Смею думать: книга ему понравится…

— Хотелось бы это от него услышать…

— No problems, — отозвался Агасфер. — Пары часов вам хватит?

— На какую потребность? — спросил Станислав Гагарин.

— Отправляйтесь к Лазарю Моисеевичу сами… Лично и «Беседы» вручите. Старику будет приятно. Не знаю, как товарищу Сталину, а мне ваше «Евангелие от Лазаря» пришлось по душе.

— Настоящая, понимаешь, программа действий для патриотов! — воскликнул Иосиф Виссарионович. — Ради одного предисловия к книге «Так, понимаешь, говорил Каганович» я перепечатал бы издание миллионным, понимаешь, тиражом.

— Вот вернетесь к власти и дайте команду, — полушутливо огрызнулся Станислав Гагарин.

— Не надо дерзить, понимаешь, старшим, молодой человек, — наставительно поднял указательный палец вождь.

Но было видно, что Отец народов вовсе не обиделся и, вернувшись к власти, растиражирует исповедь собственного апостола, а заодно и предисловие к ней Станислава Гагарина.

Каганович был растроган. Подарок ему понравился.

— Как он там, на Земле? — спросил старый п у т е е ц  о Феликсе Чуеве, когда они расположились с писателем у Лазаря Моисеевича в горнице. — Не болеет, не бедствует? Славно мы тогда беседовали с ним в годы п е р е с т р о й к и… Я ведь сразу ее определил, как грандиозную акцию ЦРУ.

— Об этом сейчас разве что глухой не слыхал и слепой не видит, — вздохнул Станислав Гагарин. — А Феликс Чуев — здоров. И гонорар я ему хороший заплатил. Покудова на хлеб-соль достанет.

— Спасибо вам, Станислав Семенович, за русских письме́нников, — сказал Каганович. — Худо ли, бедно ли, но мы о них заботились тогда… Хотя и публика сия… Чем бездарнее, тем ловчее. Но были ведь и Шолохов, и Твардовский, и Сергей Есенин. Вот и вы тоже…

— Да ведь вы обо мне, товарищ Каганович, и слыхом не слыхали! — довольно бестактно — был за ним такой грех — возразил Станислав Гагарин. — Меня ведь всегда издавали со скрипом. А уж о критических статьях и не мечталось даже.

— А что вы себе, молодой человек, думаете? — сощурился Лазарь Моисеевич. — Вы таки думаете, что на том свете новых книг люди не читают? Смотрите, что я вам имею показать!

С этими словами Каганович подошел к книжному шкафу и достал оттуда… воениздатовский выпуск романа «Мясной Бор». При этом он задел локтем стопку книг, лежащую на приступке шкафа, и оттуда свалилась, зеленая переплетом, им собственноручно изданная книга «Так говорил Каганович», точь-в-точь, как та, что он только что передал с автографом бывшему члену Политбюро.

— Ой, — проговорил смущенный Каганович, — простите меня великодушно… Не успел спрятать, когда вы пришли. Да, ваша книга у меня таки имелась… Я ее уже в шестой раз читаю. Но с издательской надписью… Это же самый ц и м е с для книголюба! Не сердитесь на старого склеротика-пердуна, молодой человек!

Теперь и Станислав Гагарин смутился.

— И «Мясной Бор» прочитали? — спросил он, чтобы увести разговор в иное русло.

— Как же, как же! Особенно про наш обед с Мехлисом и Микояном у вождя, — оживился Каганович и благодарно блеснул глазами. — Какая, я вам скажу, книга… И куда смотрят сейчашные литературоведы?! «Мясной Бор» — роман века! Это я, старый большевик и партократ, уверенно заявляю. Идеологией у нас занимались другие, но я ведь хоть и самоучка, только книги читаю всю жизнь, имею право сравнивать и ответственно заявляю: подобной книги о войне не было ни в наши, ни в прежние времена, ни в другие народы. Хотя…

— Что х о т я, Лазарь Моисеевич? — спросил Станислав Гагарин.

— При жизни Кобы вас бы расстреляли, — вздохнул экс-член Политбюро. — Никита бы сослал вас в Мордовские Зоны, а бровастый Леня записал в диссиденты. Нет пророка в собственном Отечестве, молодой человек… Такова, как говорится, селяви!

— Хрен с нею, с  с е л я в о й, Лазарь Моисеевич, — отмахнулся от запоздалых прогнозов на гагаринскую судьбу писатель. — Вы мне про «Евангелие от Лазаря» скажите.

— Серьезный требуется разговор… Я тут пометки начеркал. Но лучше вы предисловие вслух прочитайте. Увольнительная у вас на сколько?

— Два часа мне выделил Зодчий Мира. Вы знаете Агасфера?

— Заходил ко мне по случаю, товарищ Сталин нас знакомил. Симпатичный человек, этот Вечный Жид!

«Это Бог, партайгеноссе Каганович, а вовсе не человек», — хотел поправить собеседника председатель, но делать этого не стал. Пусть Железный Лазарь видит в Фарсте Кибеле земное существо, ведь порою и сам он, Станислав Гагарин, забывает, что перед ним Зодчий Мира.

Лазарь Моисеевич старчески захихикал.

— Коба тогда пошутил, — пояснил он, уловив недоумение в глазах писателя. — Вы, говорит, Агасфер, скрывались на Земле под именем Вечный Жид, а мой друг Лазарь заслужил благородное, понимаешь, прозвище Верный Жид… Забавно, не правда ли? Лазарь Каганович — Верный Жид! Вам таки нравится, молодой человек? Такой шутник, этот Коба…

Станислав Гагарин не ответил.

«Главное в том, что вождь назвал вас в е р н ы м, — подумал он. — Не каждому, ох далеко не каждому дает товарищ Сталин подобное имя…»

Вместо ответа он выразительно глянул на книгу «Так говорил Каганович».

— Да-да, — спохватился хозяин. — Вы, пожалуйста, читайте вслух… А я уже по ходу, по ходу как-нибудь выскажусь.

V

Размышления издателя Станислава Гагарина взамен напутственного слова

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ЛАЗАРЯ

Перед тобою, соотечественник, необыкновенная книга. Родилась она из встреч и бесед русского поэта со столетним почти старцем, который пережил всех друзей и врагов и сохранил редкую в наше время верность Учителю, не предал принципов, по которым жил и действовал в ключевые моменты истории Великой Российской Державы.

Да, не предал, не покачнулся, сберег ясность ума и четкое понимание того политического з и г з а г а, в который вовлекли нас ложная п е р е с т р о й к а  и вероломное н о в о е мышление.

Теперь маски сброшены, и о реставрации капитализма открыто заявляют сатанинские силы, развалившие Советский Союз и принявшиеся за расчленение и без того обглоданной п о г р а н и ч н о Российской Федерации.

— Но капитализма в России никогда не будет! — восклицает мудрый старик и с завидным чувством диалектики, которого нет, увы, у нынешних вождей, обстоятельно доказывает: торжество социализма неизбежно.

Более трех десятилетий работал Лазарь Каганович с Великим Вождем, знал его, как говорят, досконально, виделся ежедневно и вместе с Иосифом Виссарионовичем воздвигал могучее здание Большой России, с мнением которой считался мир.

И дожил до жалких подачек, фронтовых пайков американских солдат, которые д ж и-a й не успели съесть в Аравийской пустыне, набрасываясь, как шакалы, на Саддама Хусейна и мужественный иракский народ. Теперь шлют нам как нищенское подаяние собственные объедки, цинично не скрывая: все равно через полгода кончается срок годности этих продуктов…

Оккупанты подкармливают побежденных без единого выстрела русских!

— При Сталине страна была бедная, — говорит наш герой, — но в магазинах что-то было.

Отставленный от руководства государством, исключенный из партии и у д о й, который прежде тоже клялся в верности Учителю и предал его память, Лазарь Каганович не дал ни одного интервью, ни с кем не поделился собственными мыслями, не создавал п о д о з р и т е л ь н ы х фондов собственного имени, ни явно, ни тайно не вмешивался в политику.

Он наблюдал и размышлял. И только Феликсу Чуеву, поэту, известному такой же убежденностью и стойкостью в принципах, поведал, о чем думал в годы предательской о т т е п е л и Хрущева, во время тягомотного застоя Брежнева, в переходный период от Андропова к Горбачеву и  в  п р о к л я т ы е времена перестройки.

Кстати, последнее слово было беззастенчиво заимствовано п р о р а б а м и, читай — агентами влияния американских и иных спецслужб, из доклада Кагановича, который он прочитал на Семнадцатом съезде партии в 1934 году, именно со слов п е р е с т р о й к а начинался его доклад по организационным вопросам.

Слава Богу, сей факт запечатлен в документах, и его не смогут опровергнуть р а д и к а л ь н о перекрасившиеся историки, холуйствующие журналисты-истерики, усердно обслуживающие антикоммунистический режим, хотя еще вчера защищали они диссертации, в которых распинались в верности коммунистическим идеалам, писали панегирики и  м а л о з е м е л ь с к и е мемуары вождям, исправно платили членские взносы и как зеницу ока берегли партийные билеты.

Он говорит о Сталине:

— В первые годы Сталин был м я г к и м человеком… Врагов у него было много, ненавистников… Трудно было не ожесточиться. Невозможно!

И еще:

— При Сталине никогда не было дефицитного бюджета.

Человек, в руках которого была сосредоточена огромная власть и бесчисленные материальные ценности, долгие годы жил в небольшой квартирке на пенсию в сто пятнадцать рублей.

И никогда не роптал, ничего у правительства не просил.

У него не было ни машины, ни дачи, ни охраны. Ничего, кроме страстного желания вернуться в лоно родной Коммунистической Партии.

Но и в этом ему отказали, не вернули партийный билет.

— Фанатик? — спросите вы.

Фанатики до ста лет не доживают. Попросту он был настоящим коммунистом, честным человеком.

И остался таковым Лазарь Моисеевич Каганович до конца.

— Вы, может быть, не поверите старику, — вздохнув, признался в этом месте бывший член Политбюро, Станислав Гагарин как раз остановился, чтобы перевести дух, — но когда дошел до этой строчки, то я таки заплакал, не сдержался, молодой человек. За последние полвека ничего подобного о себе читать не доводилось… Ваши добрые слова о старом бедном еврее — это ведь серьезный бальзам пусть и на грешную, но таки человеческую душу.

— Судимость по грехам с вас сняли, Лазарь Моисеевич, — успокоил обитателя чистилища Станислав Гагарин. — Настоящие грешники находятся в подземном ГУЛАГе. Недавно я кое-кого видел из них.

— Это, конечно, да… Здесь ни чертей с рогами, ни другой какой охраны, решеток и кипящих котлов тоже нету. Язык, опять же, не вырывают поминутно… А нутряной, извините, ад? Вы таки думаете, что старый Лазарь не вспоминает? Сам не вешает собственные грехи на душу? Тогда вы ошибаетесь, молодой человек! Угрызения совести — не байки святых отцов и писателей-гуманистов… Совесть, она грызет-таки и грызет. Как лисица, которая спартанскому парнишке животик кушала. Утешает лишь то, что в России остались подобные вам люди. Они таки знают, что надо делать.

И оба они, писатель и старый, точнее, д р е в н и й большевик, будто сговорившись, вздохнули.

— Вы читайте, читайте! — воскликнул Лазарь Моисеевич, и Станислав Гагарин продолжал читать:

— Что же делать нам, соотечественникам Лазаря Моисеевича, русским людям, а еврей по рождению Каганович считал себя б е з у с л о в н о русским человеком, чтобы исправить историческую несправедливость по отношению к Российской Державе и народам, которые так или иначе оказались собственными судьбами связаны с судьбою России?

Надо строить в России с п р а в е д л и в о е общество.

Теперь мы отдаем себе отчет в том, что спасти российское общество может только сильная государственная власть, опора на исторические нравственные устои, духовное возрождение народа, его сплочение вокруг идеи державности и равенства всех перед законом.

Государственное просто обязано быть выше Личного! И уж совсем нам ни к чему о б щ е ч е л о в е ч е с к и е ценности, этот помрачающий народное сознание жупел, сочиненный в советологических лабораториях американских университетов и фондов, пополняемых «зелененькими» со штампом ЦРУ.

Опираясь на действия демократических законов, по которым должно развиваться общество, мы считаем заблуждением уповать на то, что вульгарное б ы т и е  о п р е д е л я е т  с о з н а н и е. Суровые мечтатели прошлого, в том числе и Учитель Сталин с его апостолами, догматически восприняли сие положение Маркса, отчекрыжили от слова б ы т и е определение о б щ е с т в е н н о е, пренебрегли развитием д у х о в н о г о начала, результатом чего и явился нынешний мелкобуржуазный з и г з а г.

Нет, в собственной практике мы обязаны сегодня и всегда опираться на оба начала — м а т е р и а л ь н о е  и  д у х о в н о е. Следует неукоснительно полагать и то, и другое жизненно важным, необходимым.

Но отсюда вытекает бесспорное утверждение о том, что духовное всегда н а ц и о н а л ь н о. Поэтому мы исключаем из повседневного обихода понятие и н т е р н а ц и о н а л и з м, которое спровоцировало геноцид в отношении русского народа, и будем обходиться в собственных отношениях с иными нациями понятием д р у ж б а  н а р о д о в.

Лазарь Моисеевич часто и поучительно останавливается на исторических фактах Великой французской революции. Именно тогда был выдвинут лживый лозунг «Свобода, равенство и братство». Его провокационно предложили поборники Мирового Правительства, которые спустя более чем столетие ввергли Россию в кровавый омут Первой мировой войны, поставили Державу на грань национальной катастрофы.

С в о б о д а сама по себе не имеет знака. Свобода может быть употреблена как во имя добра, так и во имя зла. Добровольное ограничение личной свободы есть непременное условие устойчивости общества, договорившегося о единых правилах государственного поведения.

— Это глубокая ошибка, — проговорил, вздыхая, Каганович, — подорвать авторитет государства. Государство должно быть авторитетным, и без государства не может существовать ни один народ. Государство должно быть сильным, крепким, демократическим, чтобы люди не боялись, интеллигенция не боялась, но вместе с тем необходимо какое-то соотношение между убеждением и принуждением. Без принуждения государства быть не может! Но должна быть и сила убеждения, сила идей. И в экономике тоже…

И добавил:

— Теперешние вожди и особенно их министры, как мальчишки в коротких штанишках. А то и вовсе засратые таки карапузы без штанов. Они, как детишки, представляют все это, как игру. Взял лопату и бей куда попало…

— Неужели моим соотечественникам неясно, что пресловутое р а в е н с т в о суть приманка, — продолжал читать вслух сочинитель, — на которую ловят доверчивых простаков говорливые демагоги, коварные слуги тех сил, которые с далеко идущими целями разрушают Российскую Державу?!

Люди по природе не могут быть р а в н ы м и. Но государство обеспечивает всем без исключения гражданам равенство перед законом. Общество требует от соотечественников выполнения ими личного долга перед всеми остальными, полагаясь при этом на возможности и способности каждого индивида.

Формально провозглашаемое б р а т с т в о есть ни что иное, как набивший кровавую и голодную — для русских! — оскомину интернационализм, догматическое, увы, положение, которым руководствовались прежние вожди. Интернационализм, лишенный принципа разумности, находится в одном ряду с метафизическим выпячиванием базиса экономического, м а т е р и а л ь н о г о начала.

Истинная справедливость, за которую и обязан бороться каждый соотечественник, состоит в том, чтобы обеспечить гражданам, членам единой большой семьи — государства! — в о з м о ж н о с т ь для гармоничного развития личности во имя упрочения Российской Державы, сила и мощь которой являются гарантом безопасности каждого.

Следует помнить: резкое расслоение общества на очень богатых и очень бедных, по существу, на нищих, никогда не укрепит государство, а это в свою очередь посеет страх и неуверенность во всех слоях населения, не позволит выйти из кризиса.

Необходима, крайне нужна объединяющая Идея!

Русский народ н и к о г д а не будет самоотверженно трудиться исключительно ради л и ч н о г о обогащения. Таков уж наш национальный характер, существования которого совершенно не учитывают дорвавшиеся до власти нравственно несостоятельные говоруны прозападной ориентации, тесно связанные с агентами влияния вражеских спецслужб и явными коллаборационистами, предателями жизненно важных интересов Державы.

Отечество, взорванное изнутри, в смертельной опасности!

— Положение более трагическое, нежели в сорок первом, — грустно заметил Каганович. — Тогда, вы ж понимаете, в Кремле находился вождь, и русский народ, другие народы-таки знали об этом. Но вы мне скажите, кто сейчас занимает в Кремле святое место?!

В Кремле сидели поляки, в Кремле, как в капкан, поймали Бонапарта. Но это были враги Отечества! Кем же приходятся народу нынешние оккупанты?! Это ж, вы понимаете, вселенский гротеск, галактический анекдот, трагическая хохма!

— Успокойтесь, Лазарь Моисеевич, — улыбнулся Станислав Гагарин, с симпатией глядя на разгневанное, покрасневшее лицо Кагановича. — Народной р а з б о р к и им не избежать.

— Слушайте сюда, молодой человек! Разборки, всяких там трибуналов не будет. А будут ф о н а р и. Поверьте старику. А фонарей в Белокаменной на всех хватит, знаю. Как-никак, а на столичном хозяйстве сидел… Худо будет тем, кто считает народ б ы д л о м.

— Не только считает, но и называет россиян с трибуны, — заметил писатель.

— Не было еще в истории, чтобы предательство — вы ж понимаете! — возводили в ранг государственной политики! — возмущался Каганович.

— И все-таки собственных целей мы должны добиваться исключительно парламентским путем, проповедничеством державных, патриотических идей и помыслов, — сказал Станислав Гагарин. — До поры до времени, разумеется. Надо будет — возьмёмся за топоры. Дело исторически привычное.

…Законность и правопорядок — вот принципы, которыми должно руководствоваться в справедливой деятельности по обретению авторитета у нашего народа, обретению политической и государственной власти в России.

Привлекая сограждан в ряды сторонников восстановления России, мы обязаны забыть прежние обиды и претензии друг к другу, приобщать к движению за укрепление государственности патриотически настроенных соотечественников Державы и ее окраин, носителей любых религиозных и партийных убеждений.

Необходимо полагать Россию связующим звеном между Западом и Востоком, Севером и Югом, особым геополитическим пространством, именуемым Евразией.

Историческая судьба отвела Российской Державе особую роль миротворца и посредника между расами и любыми разновидностями общественного строя. Именно в этом состоит планетарная миссия Российской Державы, призванной стать соединительной материей в будущем Союза народов Земли.

Возрождение российского народного хозяйства возможно лишь при многоукладной экономике и равноправном существовании любых форм собственности, а также при закреплении земли за теми, кто на ней работает или проживает.

Духовное возрождение русского народа и тех наций, которые исторически связали с ним собственные судьбы, возможно лишь на путях с в я т о г о отношения к народным традициям, языковой свободе, культурной автономии.

Проблемы экономики и рационального хозяйствования не должны зависеть от задач национального и культурного строительства. Им надлежит развиваться независимо друг от друга, в равной степени совершенствуя и  д у х о в н о е, и  м а т е р и а л ь н о е начала в жизни Российского Общества.

Объединившись сами, русские люди, вынесшие на себе страшные испытания Двадцатого века, выполнят в Третьем тысячелетии историческую задачу, возложенную на нас Историей, — объединят в дружную семью народы планеты.

Великому народу — Великую идею и Великое государство!

— Воистину так! — воскликнул Каганович и вскочил с деревянной табуретки, на которой сидел за столом. — Позвольте обнять вас как сына, молодой человек! Подписываюсь под каждым вашим словом…

В это время послышался шум за дверью, и мужской голос спросил:

— Ты дома, Лазарь?

— Сосед пожаловал, — объяснил хозяин. — Ученый у меня сосед…

— Викторыч, заходи! — бодрым, даже молодецким голосом крикнул он.

В горнице показался пожилой человек в скромной поношенной паре, старомодной рубашке, уголки воротника которой были заколоты перламутровыми булавками, между воротничками красовался крупный черный галстук в белый горошек. Седую голову старика украшала черная шапочка.

— Знакомьтесь, — сказал Лазарь Моисеевич. — Мой таки сосед и, надеюсь, друг. Евгений Викторыч Тарле, академик.

«Вот так встреча! — восхитился Станислав Гагарин. — Я же недавно его «Наполеона» перечитал… Но академик Тарле-то как сюда попал?!»

— В рай грехи не пустили, Станислав Семенович, — лукаво поблескивая глазами, ответил Тарле, будто мысли писателя прочитал. — Меня оставили здесь за вранье о французской революции. Ты, старая перечница, сказали в Совете Зодчих, что угодно про Великую Буржуазную писал, но даже не намекнул и словом, что революция эта организована Конструкторами Зла, л о м е х у з а м и, как вы изволите называть их в романе «Вторжение».

— А я даже рад, — признался Лазарь Моисеевич. — Теперь мы с Евгением соседи, ведем, вы ж понимаете, веселые таки дебаты по девяносто третьему году, про термидор толкуем, Конвент и Директорию, про истинную роль Марата и трагедию Робеспьера.

— Я вам помешал, товарищи? — спросил академик Тарле.

— Молодой человек мне ту книжку читает, — пояснил Каганович. — Помнишь, я давал тебе ее посмотреть?

— Конечно, помню… За один вечер и половину ночи одолел, — сказал Евгений Викторович. — Но вы читайте, товарищ Гагарин! Может быть, и я какую-нито идею вам сообщу…

И Станислав Гагарин прочитал:

— В размышлениях Лазаря Моисеевича Кагановича значительное место уделено личности Сталина. Это немудрено: автор Евангелия от Лазаря находился рядом с Учителем не день, не два, а всю, как принято говорить, сознательную жизнь.

— Я знаю только одно о Сталине, — сказал Лазарь Моисеевич, — он весь был в идее. И это — главное… Он ценил людей по работе.

И добавил:

— Сталин был разный, и Сталин был один… Это был железный, твердый, спокойный даже, я бы сказал. Внутренне выдержанный, всегда мобилизованный человек, никогда не выпускал слово изо рта, не обдумав его, таков Сталин для меня. Я всегда его видел д у м а ю щ и м. Он разговаривает с тобой, но в это время д у м а е т. И целеустремленный. Целеустремленный! Это было у него всегда.

— Да, — писал в «Евангелии от Лазаря» Станислав Гагарин, — таков Сталин у Кагановича, верного апостола вождя. Эта верность Идеалу и носителю его красной нитью проходит через книгу, которую ты, соотечественник, держишь в руках. Конечно, мне могут возразить: ведь Каганович был сталинистом.

Разумеется, сие истина, не требующая доказательства, и Евангелие от Лазаря тому подтверждение.

Но кто у нас не сталинист? Таковых в прежнем Советском Союзе, а ныне в Содружестве независимых государств попросту нет.

И бывший президент Горбачев, приговоренный народным трибуналом к вечному проклятию, и нынешние президенты, и Собчак с  м о р ж о в ы м и Поповым и Лужковым, и неотроцкисты из р а д и к а л ь н о й их свиты, все эти несметные р о и медведевых, нуйкиных, афанасьевых, черниченок, старовойтовых и новодворских — самые что ни на есть кондовые сталинисты.

Эпоха Сталина — великая эпоха. Ее зачеркнуть, стереть из памяти человечества попросту невозможно. Не сомневаюсь: уже грядет время, когда товарищ Сталин будет объявлен национальным Героем Большой России, действительной, б е з г р а н и ч н о й преемницы Советского Союза.

Вспомните Наполеона, воевавшего со всей Европой, разорившего Францию, но по достоинству оцененного соотечественниками, ибо Бонапарт принес им пусть и недолгую славу Великой Державы, перед которой трепетал тогдашний мир. И символично, что именно задравшись с Россией, Наполеон нашел здесь собственную погибель.

Внутренние враги, захватившие ныне Русское Государство, куда опаснее и страшнее любого иноземного захватчика.

Наступило Смутное Время.

Оно уже бывало в отечественной истории, когда агрессоры, посадив на престол самозванца, бражничали в древнем Кремле.

Но приходили к народу Минин и Пожарский, поднимали соотечественников в поход на продавшуюся стервятникам Москву.

Он близок, близок освободительный поход!

VI

В чашку с дымящимся кофе Первый влил добрую порцию французского коньяка.

— Нет в мире ничего, что стоило бы пощадить, — сказал он, поднеся чашку ко рту, но глотка не сделал, вдохнул, х а р а к т е р н о раздув чуть-чуть крылья носа, поднимающийся с темно-коричневой поверхности пар. — Понимаете ли вы, Танович: н и ч е г о!

— Так уж и ничего, — слабо подначил собеседника бывший преподаватель научного коммунизма, наливая коньяк в хрустальную рюмку.

С. А. Танович предпочитал пить «Камю» с кофе вприкуску.

— Вы с детства должны были усвоить, что зло в принципе недопустимо, — запив коньяк глотком кофе, начал проповедывать Семен Аркадьевич.

Сейчас он работал по принципу антитезы. Необходимо было укрепить подопечного в его установке на свершение беспощадного зла, а для этого стоило слегка возражать Первому, подзадоривать его слабыми попытками опровергнуть то, во что он верил уже безоглядно.

— Зло можно, разумеется, сотворить, но тот, кто совершит это, первым пожнет его плоды…

— Опасная обывательская теория, Танович, — прихлебывая кофе с коньяком, возразил Первый. — Если человечество возьмет ее на вооружение, исчезнет само понятие прогресса. Ведь вы не станете спорить, если я буду утверждать, что войны всегда зло. Но кому неизвестно, что именно войны обеспечивают небывалый успех в развитии науки и техники. Разве не так?

«Ого, — сказал себе Танович. — Ученик наставляет учителя. Я вправе требовать у боссов прибавки к жалованью».

Вслух он сказал:

— Вы правы. Уповать на то, что свершивший зло от зла и погибнет, чистой воды идеализм. Хотел я посмотреть на того, кто вознамерился бы говорить в таком духе с евреями о нацистах.

— Некорректный аргумент, — поморщился Первый. — Не упоминайте, Танович, пресловутый еврейский вопрос в моем присутствии. Как вы знаете, память мне отшибло начисто, какое у меня образование, происхождение и воспитание, прошлое окружение и менталитет — тайна за семью печатями, о чем я, впрочем, не сожалею.

Есть определенный к а й ф  в том, чтобы начать жизнь с чистого листа. Так сказать, tabula rasa. Как видите, у меня и на латынь зубы прорезаются…

Но стойкую аллергию ко всему, что так или иначе повязано с понятием е в р е й с т в а, я ощущаю интуитивно, может быть, даже генетически.

Или я по крови иудей, или предки мои натерпелись нещадно от жидов-комиссаров. Не знаю… Но меня рефлекторно тошнит, когда я слышу вопли об антижидовстве, земле обетованной, избранной богом расе, масонстве, тайном заговоре Сиона против России, о протоколах старых маразматов-маньяков, зоологической русофобии, сионистах-вейсманистах, о деле невинных жертвенных барашков-врачей и прочей туфте, извините, дорогой наставник.

Я не помню собственного имени, Танович, но вы меня убедили, что это и неважно для исполнения великой миссии, на которую обрекли или подвигли — не знаю — вашего покорного слугу.

Я, Первый, убью как собаку того Первого, который, как вы уже сказали, укрылся в лесу и будет трепетать там от страха в день и к с. Я могу его убить и там, где спрятался этот обреченный на казнь преступник — ведь я читаю газеты, Танович… Но ради Бога не говорите в моем присутствии о евреях и высосанных из их же собственных не слишком стерильных пальцев проблемах!

С последними словами террорист и будущий убийца дополнил чашку с кофе коньяком доверху и залпом выпил с шумом выдохнув воздух.

— Ради Бога, так ради Бога, — примирительным тоном сказал С. А. Танович. — Вопрос-то дерьмовый… Наложим на еврейскую тему т а б у. Я ведь тоже не сторонник непротивления злу насилием, да и вас толстовцем не назовешь.

«Не долго тебе пить «Камю» с бразильским кофе, — злорадно подумал Семен Аркадьевич. — Исполнишь миссию — и в конверт. Хеппи энда для тебя не предусмотрено, милый…»

О собственной судьбе Танович т а к, разумеется, не думал. Ценил себя, преподаватель научкома, и ценил весьма!

— Т а б у или попросту проявление такта к тому, что у меня в душе — неважно, — спокойно проговорил Первый. — Главное в том, что вы поняли меня, Танович. И вот только сейчас, в эту минуту я осознал вдруг, что и прежде мне доводилось убивать людей.

Семен Аркадьевич испугался. Хотя Танович и сам толком не знал, кто, извините, и з  х у его подопечный, и с какого фу он сорвался, ему, тем не менее, категорически запрещалось вести с воспитанником любые разговоры, которые так или иначе могли навести Первого на раскрытие его таинственного и даже мистического, понимаешь, и н к о г н и т о.

А Первый неясно припомнил, рассмотрел на краешке осознаваемого мира, в дальней туманной дымке горизонта подсознания, вспыхивающего порой боевыми зарницами, примыслил вдруг, что ему всегда нравилось у б и в а т ь.

В мозгу Первого принялись отщелкиваться некие стоп-кадры. На них он явственно различил задушенного суслика в капкане, отрубленную голову петуха, острорылого подсвинка и торчащий под левой его лопаткой нож с узорной рукояткой.

Надвинулась из прошлого косматая рожа с глазами налитыми кровью, рожу сменила мертвая человеческая грудь с четырьмя следами от пуль пробивших ее, потом — отрезанная голова, которую держала чья-то рука, ухватив голову за волосы, и Первый не мог сообразить, его ли это рука, а может быть, он только наблюдает зловещую сцену со стороны.

«Откуда в памяти моей такое? — содрогнулся ученик С. А. Тановича. — Мне кажется, я ощущаю удовольствие от убийства, хотя не могу до конца увериться, что когда-то убивал сам… Не память ли это, доставшаяся мне от предков, среди которых были убийцы?

Иногда мне кажется, что мы не Homo sapiens’ы, мы, кровожадные звери, хищники, и стремимся убить ближнего на секунду быстрее, чем ближний сотворит это с тобой…

Когда убиваешь, то чувствуешь себя Богом! Но откуда эта мысль, как возникла в моем существе?

Но мне помнится… Да, помнится, что убивал я — или мои предки? — только грязных и отвратительных людишек, я  с е п а р и р о в а л человеческую породу, отделял мирных овец от вонючих и драчливых козлов, ибо последних нельзя оставлять в живых, нельзя щадить тех, кто покушается на Вселенское Добро…»

Первый вздрогнул и подозрительно покосился на Тановича: не прочитал ли бывший преподаватель научного коммунизма его мысли.

«Те-те-те, — с ходу осадил потерявший память бег собственных рассуждений. — Кинь-ка р е в е р с, парень… Эка, куда тебя занесло! Тут из тебя демона зла, понимаешь, готовят, а ты о защите Вселенского Добра заговорил. Не стыкуется, Вася. Погоди… Василий? Так меня звали? Нет, это из поговорки «Вася, Петин брат…» Или наоборот: «Петя, Васин брат».

Он снова испытующе глянул на С. А. Тановича, но тот мыслей читать не умел и перемены во внутреннем мире подопечного не заметил.

— Не погулять ли нам по столице? — предложил психолог.

Он знал, что посещение многолюдных мест один из способов борьбы с синдромом о ж и д а н и я. Тем более, у боссов явная накладка, связанная с тем, что объект с в а л и л  в отпуск и на вполне законном, так сказать, основании может не появиться 23 февраля у могилы Неизвестного солдата.

Впрочем, не его это, Тановича, ума дело. Хотя перемена цели террористического акта обрекает н а с м а р к у усилия Семена Аркадьевича.

«Готовили Первого для одной Великой Миссии, а выяснится, что возникла еще более Великая… Теперь уже Величайшая! Абсурд…»

Вслух он сказал:

— Какие будут пожелания, сударь? Едем проветриться или новые кассеты посмотрим?

— Можно и съездить… Дебильные в и д я ш к и  с Беверли Хиллз мне в достаточной степени обрыдли… Но вы, Танович, не боитесь, что где-нибудь на Тверском бульваре я рвану на себе рубашку и истошным голосом заору: «Вяжите меня! Я рельс разворотил…»

Семен Аркадьевич пожал плечами.

— Загадочная русская душа, — сказал он.

VII

— Иосиф Виссарионович Сталин оставил нам великое государство. И жизнь в нем становилась все лучше и лучше. До тех пор пока невежественный и у д а Хрущев не предал идеалы, вбил первый клин и в духовную твердь, и в экономический хребет Державы.

Именно при Хрущеве принялись мы закупать хлеб за океаном, именно в годы его предательской о т т е п е л и возникли молодые христопродавцы, которые ныне, седовласые уже витии, превратились в завзятых п р о р а б о в иудиного мышления, лизунов атлантической, воистину д е р ь м о к р а т и ч е с к о й задницы.

Участь того ученика, который предал Учителя и выдал врагам в Гефсиманском саду, известна. И пусть современные и у д ы знают: осины растут не только в окрестностях Иерусалима. Их предостаточно в русских лесах. На всех хватит!

…Когда умер Сталин, мне исполнилось уже восемнадцать лет, я учился на третьем курсе мореходного училища, год проплавал матросом, на себе испытал, что такое война в Корее и  ц у н а м и на Курильских островах.

Но я оплакивал смерть Учителя и не стыдился горьких мужских слез.

Двадцатый съезд поверг меня — да разве только меня! — в шоковое состояние. Позднее я написал и напечатал рассказ «Последний крик», за который местные власти чохом зачислили автора в  ф о р м а л и с т ы — с подачи Хрущева в стране была развернута и такая кампания.

Крупно, масштабно я показал Сталина в многоплановом и объемном романе «Мясной Бор», посвященном трагической судьбе Второй ударной армии. Изображая Сталина первой половины 1942 года, я попытался ответить на всегда мучивший меня вопрос: почему Сталин был таким, каким он был.

И хотя полагал, что мне удалось объективно раскрыть необычайно сложную личность, удовлетворения не было. Критически осмысленный образ Сталина был, по моему убеждению, не полон.

И тогда я обратился к любимой мною фантастике. Использовав приемы этого жанра, я прислал Сталина со звезд на грешную Землю наших дней и вместе с вождем отправился в необыкновенное, полное опасностей и невероятных приключений путешествие по многострадальной России.

Сталин, с которым я, став героем романа, общался чуть более года, был уже другим, посланцем галактических сил Добра, получившим от Зодчих Мира сверхзнание и постигшим прежние ошибки.

Вот о  н о в о м Сталине, прибывшем со Звезды Барнарда, дабы помочь соотечественникам в лихую годину перестройки, и рассказывается в фантастическом романе «Вторжение».

Таковы метаморфозы моего отношения к Учителю. И если друзья и недруги решат, что Станислав Гагарин превратился в завзятого сталиниста, то отвечу им: вы сами, милые, всегда были и остаетесь носителями сталинизма, который не подлежит искоренению в ближайшую тысячу лет.

Более того, рискнул бы посоветовать иерархам Православной Церкви причислить Иосифа Виссарионовича к лику святых.

Он родился христианином, верил во Всевышнего и даже готовился стать его жрецом.

Известно, что последнему Романову статус святого определили. Но если сравнить житие Николая Второго со славными делами Иосифа Первого на благо Отечества, то житие Сталина куда более плодотворно.

Жертвы? А разве их не было во времена правления Николая Александровича? Не буду вспоминать бессмысленную Ходынку, Кровавое Воскресенье и Ленский расстрел, ставшие хрестоматийными трагические события.

А кто втянул нас неразумной дипломатией в русско-японскую войну? На чьей совести Порт-Артур и гибель эскадры в Цусимском проливе? Вспомните про истинного виновника четырех лет Первой мировой войны, которая поглотила миллионы русских солдат и поставила Великую Державу на грань полного распада…

Николай Второй развалил Россию, Иосиф Первый собрал ее, и потому куда более, нежели Романов, достоин звания с в я т о г о.

— Не перехлест? — спросил академик Тарле. — Как-никак, а товарищ Сталин официально провозглашен тираном… Тот же бывший член Политбюро и американский, по словам Крючкова, шпион Яковлев в гнусной и грязной книжонке, которую нацарапал предательским пером, утверждает, что — цитирую: «Иосиф Сталин — личность самая талантливая среди злодеев, самая злодейская среди талантов…» Конец цитаты.

— Хорошо хоть талантливым Кобу признал, шпанская его, вражьего лазутчика душонка, — проговорил Каганович. — В отличие от Бронштейна-Троцкого, который величал Сталина п о с р е д с т в е н н о с т ь ю. О, зохен вей! О, боже мой, как выражаются старые евреи… Наизощрялись в эпитетах эти козлы любых мастей и оттенков… Каждую клеточку сталинского существа-таки полили трехслойно дерьмом, вонючки и поцы! Но что я думаю! Вы, наверное, таки проголодались? А я имею жареный гусь и к нему картофельный ц и м е с…

— Цимес? — переспросил заинтересованно Станислав Гагарин. — Давно хочу узнать, что же это такое…

— Ваша любознательность делает вам честь, молодой человек… Вы таки быстренько садитесь за стол, а я достану из русской печки еду, там ведь теплое держится долгое время. Гениальная находка — русская печка! Что бы я без нее делал…

Проворно, но без суетливости, Каганович накрыл стол, и когда сочинитель уписывал за обе щеки сливового цвета картофелины — от гусятины писатель отказался — Железный Лазарь рассказал ему, как готовить картофельный ц и м е с…

— Простое таки дело, — объяснял бывший член Политбюро. — Берете четверть килограмма картошки и сто граммов чернослива. Еще меду десять граммов, сахару пять и жиру куриного десять. Опять же мускатный орех и соль.

Картошку почистили, нарезали кружочками и положили на сковородку. Добавили размоченную таки мякоть чернослива, мед, сахар, жир, залили водой, в которой вы замачивали — слушайте сюда! — черную сливу, и стали тушить на тихом огне, при том помешивая таки, помешивая… И ждите, молодой человек, когда суповая, так сказать, консистенция исчезнет, а ваша картошка станет цветом как чернослив, чуточку, конечно, понежнее. Тут вы и посыпьте ц и м е с мускатным орехом, конечно, и посолить опять же надо. И тогда или к жареному гусю подавайте, а можно и просто ц и м е с кушать, как наш письме́нник сейчас кушает… А тебе, Викторыч, ц и м е с нравится?

— Потому его и называют ц и м е с, что вкуснятина, — ответил, улыбаясь другу, академик Тарле.

«Вернусь на Землю — обязательно расскажу Диме Королеву, как ел на том свете ц и м ес, — подумал Станислав Гагарин, подчищая тарелку. — Ведь Королев назвал рецензию на книгу «Цимес Кагановича», вовсе не подозревая, что это попросту еврейское блюдо».

Видя, что с угощением его покончено, Лазарь Моисеевич встрепенулся:

— Статью-то, статью, молодой человек, вы таки не дочитали!

— Хорошо, — просто сказал Станислав Гагарин и принялся читать дальше:

— Довольно часто бывает так, что тема выводит автора на иные, пусть и сходные сюжеты.

Видимо, нельзя представлять беседы с Кагановичем, не вспомнив при этом о Сталине.

Собственно говоря, ценность книги «Так говорил Каганович» не только в том, что это уникальная возможность из первых уст услышать о делах давно минувших лет, узнать оценку многое повидавшего человека тому, что происходит в нынешнем государственном доме.

Это еще и возможность сравнить прежние и нынешние государственные подходы к решению насущных задач, стоящих перед Отечеством, перед Российской Державой.

Наконец, это памятник такой понятной человеческой верности человеку, с которым работал наш герой, которого уважал, делил нелегкое бремя строительства нового государства. И оставался преданным Учителю до конца.

Подобное ныне встречается, к сожалению, редко. И у д и н ы серебреники не дают покоя сонму разоблачителей, осквернителей, гробокопателей, с глумливыми воплями выбрасывающих кости не сумевших защитить себя прежде могущественных и гордых предков.

Давайте хранить и обихаживать их могилы…

Можно, что угодно думать и говорить о бывшем местечковом кожевнике Лазаре Кагановиче. Нельзя лишь отрицать того, что был он одним из созидателей Великой Державы. И до конца вековой жизни остался верен Учителю, достойным апостолом которого был всегда.

Каганович не изменил Сталину, Христу и страдальцу Двадцатого века, как сделал это и у д а Хрущев, предтеча дьявольской перестройки и лживого н о в о г о мышления.

Честный Лазарь оказался достойнейшим учеником Сталина, и его исповедь, которую вы прочтете, вернет вас к образу Великого Вождя Великой России, ныне униженной и оболганной ничтожными пигмеями, которых неизбежно смахнет в мусорный ящик забвения Ея Величество История.

— Аминь, — заключил Каганович.

— Воистину так, — сказал Евгений Викторович. Станислав Гагарин взглянул на часы.

— Ого, — спохватился он. — Осталось две минуты, чтоб вернуться на Землю. Соотечественникам что передать?

— Пусть будут х о р о ш и м и русскими, — в один голос сказали Каганович и академик Тарле.

СПАСТИ ГАГАРИНА, ИЛИ ПОЧТЕННЫЙ УЧИТЕЛЬ КУН

Звено одиннадцатое

I

В Товарищество Станислава Гагарина приходили письма читателей.

Было бы несправедливым утверждать, что в почте вовсе не оказывалось писем кляузных, склочных.

Нечасто, два-три письма в неделю, но приходили капризные листочки с непомерными упреками то на м я г к у ю обложку, то на о с о б о е вложение, то на поврежденную при пересылке бандероль, хотя последнее вообще относилось к компетенции почты и Товарищества никоим образом не касалось.

Два-три неприятных письма в неделю на десятки и сотни восторженных посланий с разных концов Державы — соотношение, прямо скажем, радующее, и соратники неоднократно говорили Станиславу Гагарину о том, что напрасно шеф так близко принимает к сердцу столь редкие вопли недовольных с в а т о в.

Под сватами имелся в виду персонаж поговорки «Недовольному свату хоть кобеля в сраку».

При всем при том, наш сочинитель по-прежнему мечтал о том, чтобы л и ч н о ответить каждому читателю, хотя много поступало и чисто информативных извещений типа: я послал вам перевод, прошу считать меня подписчиком на «Русский сыщик» и на Библиотеку «Русские приключения».

Хочешь тоже направить весточку Папе Стиву? Изволь… Но пока подпишись на его Собрание сочинений в 30-ти томах… Подписка продолжается!

Конечно, писатель понимал, что каждому ответить не сможет, но утешал себя искренним стремлением к этому.

Довольно скоро председатель заметил, что письма тех, кому Товарищество так или иначе не угодило, идут в основном из Москвы и Ленинграда, от читателей обеих столиц, забалованных вниманием книготорговцев. Его так и подмывало дать в очередном интервью язвительное сообщение о том, что г о с п о д москвичей и петербуржцев Товарищество Станислава Гагарина просит себя не беспокоить: подписка от них в силу склочного и кляузного характера обитателей этих городов-монстров приниматься не будет. Хотя он, разумеется, хорошо понимал: подобный факт будет несправедливостью к остальным жителям этих, хотя и по духу м у д ё в ы х, но все-таки российских вавилонов, отравленных в е с т о в ы м, западным, значит, ядом у р б а н о в.

А почтенный историк из истинно русской Вятки, Виктор Никитович Буров, восхищался творчеством писателя, его издательскими подвигами и звал в гости, обещал и кров, и скромный харч по принципу — что Бог послал…

Сергей Алексеевич Соседов, книголюб из курортного поселка «Озеро Учум», что на юге Красноярского края, заказывал абсолютно все книги, которые выпустил в разное время Станислав Гагарин, потом просил прислать и для собственных сыновей и, если можно, для родственников, которых собирался навестить, когда поедет в отпуск.

В посланиях из Ростова, Самары, Саранска, Хабаровска и Владивостока, Читы и Челябинска, с Кубани и Архангельска, отовсюду звучала, как рефрен, слезная просьба: шлите книги р у с с к и х писателей. Людям обрыдло засилие космополитической литературы на книжном рынке, который задавили к р у т ы е парни из американских детективов, тарзаны и анжелики, чернуха и порнуха всевозможных оттенков, проповедь безудержного секса, насилия и страсти к деньгам.

— Возмущен тем, что меня учат спать с женой по-американски, — писал терский казак из станицы Луковской, что рядом с Моздоком.

— Хватит с нас бондов, кристей и сименонов! У нас ведь и русские сыщики, чай, найдутся, — написал в письме Товариществу сахалинский рыбак и преподаватель морского колледжа из Невельска Александр Малышев.

— Мне уже семьдесят лет, и ваши серии выписала для внука, — сообщила участница Великой Отечественной войны из села Камешкир Пензенской области. — Меня не будет, а книги ваши останутся, и по ним внуки выучатся отличать доброе от злого, хороших людей от плохих, поймут, как надо сражаться за справедливость.

Две дюжины томов увлекательной литературы, сочиненной Станиславом Гагариным, будут на вашей полке, если вышлете задаток за последний том простым переводом 1600 рэ: 143 000, Московская область, а/я 31, Товариществу Станислава Гагарина.

В одном из последних писем из города Волжский, что в Волгоградской области, говорилось:

«Получили первый том «Русского сыщика». Читаем всей нашей многодетной семьей с большим удовольствием.

Большое вам спасибо!!!

Ваши детективы помогают семье собираться вечером, в свободное от нашей, взрослых, работы и учебы детей, вместе читать книги, обсуждать их содержание, спорить, высказывать мнения…

Хотим подписаться на собрание сочинений Станислава Гагарина в тридцати томах. Деньги — задаток за последний том — перевели…

Заранее вам благодарны.

С уважением и пожеланиями успехов в такой благородной и нужной русским людям работе.

Большая семья Черемухиных».

Подобных писем приходило много, и Станислав Гагарин старался либо ответить лично, либо книгу подписать, хорошо понимая, какой радостью отзовется его знак внимания, оказанный русским сочинителем живущему в  г л у б и н к е соотечественнику.

Вот и сейчас, заполняя эти страницы архинеразборчивым почерком, Папа Стив подумал: всё равно найдутся, как и среди его подписчиков, некие к о з л ы от литературоведения, каковые поворотят шибко интеллигентный нос и скажут в кулуарах ЦДЛ — в печати не решатся — дескать, Гагарин переписку с читателем в роман включил… Вроде как и писать ему больше не о чем.

«А я хрен на вас всех положил, — весело подумал Станислав Гагарин о коллегах-бумагомараках, в высоком темпе дописывая сии строки и памятуя о том, что необходимо поставить некую точку и собираться в Тейково Ивановской области, завтра ему туда и выезжать предстояло. Для организации пропагандистской работы в Иванове и области председатель и Диму Королева с собою брал. — Всегда искренне любил собственных читателей и продолжаю держать их за лучших друзей и советников… И пусть об этом они знают».

Сочинения Станислава Гагарина — приключения и фантастика, морские романы и детективы, исторические эпопеи и военные передряги.

Задаток за последний том — 1600 рэ — можно и перечислить на р/счет 340 908 в Западное отделение ЦБ РФ, МФО 212 877. Адрес отделения банка: Москва, К-160.

Сочинитель подписал семейству Черемухиных собственный новый роман «Ловушка для «Осьминога», полагая отнести его после обеда Татьяне Павловой, которую собирался навестить сегодня для подписания некоторых документов, их следовало оформить до отъезда. Потом вложил в книгу пару рекламных проспектов — пусть распространяют информацию о сериалах Товарищества Станислава Гагарина среди родных и знакомых.

В тот день Дурандин выглянул из окна бывшего кабинета председателя РТО — теперь в нем сидело до десятка сотрудников и шеф Гагарин в придачу — и сказал, мягко улыбаясь:

— Не за вами ли, Станислав Семенович, черную в о л г у прислали?

Сочинитель пожал плечами, но к окну подошел. Он увидел, как с водительского места выбрался молодой китаец и, поигрывая ключами, подался на крыльцо спортивной школы.

— Не из «Советской ли России» водитель? — заметил Дима Королев, который безусловно узнал в водителе Конфуция, но как конспиратор со стажем решил подыграть ничего не подозревающему Дурандину.

Действительно, неделю назад председатель Товарищества Станислава Гагарина и его зам по идеологии, литературный критик, ответственный за пропаганду деятельности фирмы, побывали у Валентина Васильевича Чикина, убеждали главного редактора из «Советской России» купить у них право на издание книги «Так говорил Каганович» и уже изготовленный для этой цели фотонабор.

Идея Чикину понравилась, он обещал посоветоваться, как он выразился, с  т о в а р и щ а м и, а потом, дескать, позвонит. Но шла уже вторая неделя, а от Валентина Васильевича не было ни слуху, ни духу, хотя и ежу было понятно: десять миллионов чистой прибыли, которая осталась бы в кармане у газеты «Советская Россия», у независимой редакции, собирающей трудовые крохи у подписчиков, были ой как кстати.

Впрочем, эта акция, которую предложил Станислав Гагарин, имела для последнего не столько коммерческий, хотя он и изготовил фотопленки набора не за здорово живешь, а за деньги Товарищества, возможный договор с родной, так сказать, и любимой газетой имел для председателя и серьезное идеологическое значение. Станислав Гагарин прекрасно осознавал, что взгляды Лазаря Моисеевича, откровенно излагаемые им в книге «Так говорил Каганович» работают на р у с с к у ю национальную идею, на укрепление в соотечественниках истинно державного само сознания, без которого России н и к о г д а не быть великой, единой и неделимой.

К сожалению, реально это поняли только красноярские друзья Станислава Гагарина — Владимир Васильевич Горлов и его двойной тезка Погонин, редактор «Красноярской газеты» Олег Пащенко и издатель Юрий Михайлович Сапрыгин…

Х и л ь н у л и  в кусты амбициозные екатеринбуржцы, не поддались на уговоры Владимира Федоровича Топоркова, российского народного депутата, воронежские ч е р н о з е м н ы е издатели, исчезли с окоема заарканенные было Валерием Воротниковым товарищи из мурманского Заполярья.

Пытался Станислав Гагарин завести на этот счет л ю б о в ь  с Николаем Николаевичем Умеренковым, издателем из славного города Иваново, но уже мог с очевидностью утверждать, что дело сие выгорит, и пока оставалось ему дивиться, как беспомощны в коммерческих раскладках, не видят собственной выгоды предприниматели патриотического толка, зато как лихо загребают незаработанное честным трудом жулики и спекулянты.

Между тем, почтенный учитель Кун поднимался на второй этаж, и Станислав Гагарин поспешил ему навстречу. Он миновал приемную, где сидели Ирочка Джахуа и Лена Баулина, беженки из города Сухуми, а также Галина Демушкина и Людмила Макагон, предводительствуемые начальницей отдела распространения Надеждой Викторовной Бубновой, открыл дверь с зеленым стеклом в коридор и крепко пожал руку Кун-фу, оказавшемуся едва ли не за дверью.

— Случилось что? — спросил Станислав Гагарин молодого китайца, но Конфуций молча пожал плечами.

— Хорошо… Подождите меня в машине.

Председатель возвратился в кабинет и быстро облачился в джинсовую телогрейку, затем закрыл к е й с, провел рукой по волосам Тани Павловой, будто прощался.

«А что, — со спокойной грустью подумал Станислав Гагарин, — из поездки с пророком можно и не вернуться…»

Дима Королев по-собачьи преданными глазами — было в его взгляде нечто неосмысленное — вопросительно смотрел на Папу Стива, но сочинитель отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он Королеву, явно просившемуся на боевую прогулку, — поработай в офисе. У тебя до черта районных газет, которым ты не выслал до сих пор нашу с тобой беседу…

Дима Королев согласно закивал, решительно придвинул к себе стопку писем и рекламных проспектов, Геннадий Иванович бодро бросил «Ни пуха», и Станислав Гагарин вышел.

II

Мы уже предупреждали читателя, что роман «Вечный Жид» как бы продолжает сюжетную линию «Вторжения».

Но это действительно к а к  б ы.

Если и есть между ними общее, то оно в том, что в «Вечном Жиде» снова действуют Иосиф Виссарионович и писатель Станислав Гагарин.

Конечно, сюжетообразующим фактором романа, как и во «Вторжении», в «Вечном Жиде» является издательская деятельность писателя в Смутное Время и, разумеется, его л и ч н о е участие в реальных событиях, которые имели место быть с 22 апреля 1992 года по 23 февраля 1993 года.

Вот и все, что роднит оба романа. И когда сочинитель пытается удержать героев в рамках разворачивающегося сюжета, ему зачастую сие не удается. Более того, пророки, которых с помощью Агасфера он вызвал в Россию из прошлого, не хотят покоряться его авторской воле и совершают непредсказуемые поступки, подобные лихому прыжку Мартина Лютера через восьмиконечную звезду Соломона.

Именно в описанном выше ключе размышлял Станислав Гагарин, когда черная в о л г а, ведомая молодым китайцем, вывернула на Можайское шоссе и помчалась, пронизывая с п а л ь н ы е кварталы Одинцова, в сторону Москвы.

В районе Баковки, станции Белорусской железной дороги, где размещалась фабрика резиновых изделий, известных в с е с о ю з н о, сочинитель подумал, что невежливо так долго молчать, как бы игнорируя за ради писательских размышлений тактичного и почтенного учителя Куна, и Станислав Гагарин, наклонившись по диагонали к водителю, спросил:

— Протрубили сбор в Астраханском? Есть серьезные новости, дружище Кун-фу?

— Серьезнее не бывает, — вежливо улыбнулся, поворотясь на мгновение к писателю, создатель учения о традициях. — Окончательно выяснили, что история с фугасом — блеф. Это раз. Объект ушел из-под выстрела. Это два. Заговорщики переизбрали кандидата в жертву. Это три. Достаточно?

— Вполне, — сказал Станислав Гагарин. — Но дату покушения оставили прежней?

— Дата прежняя, — сказал Конфуций. — Двадцать третьего февраля, на том же, увы, месте.

— Тогда ладно… Хоть какая определенность в нашей донельзя бестолковой действительности. И кого теперь собираются ухайдакать, если в с е н а р о д н о любимый дал дёру из Кремля?

Ответа Станислав Гагарин не дождался.

Почтенный учитель Кун резко вывернул руль, чудом избежав столкновения с высоким четырехосным грузовиком, заехавшим на встречную полосу. Сочинителя бросило на переднее сиденье, а правые колеса их автомобиля опасно зависли над придорожной канавой, забитой снегом.

Снег и спружинил непредвиденный выброс за пределы полотна, позволил Конфуцию вернуть машину в прежнее место, и времени ушло на подобный маневр куда меньше, нежели потребно, чтоб прочитать эти строки.

— Какого фуя!? — в сердцах воскликнул Станислав Гагарин, умащиваясь на сиденье и тревожно оглядывая дорогу. — Кретин проклятый…

Последнее относилось, разумеется, к водителю грузовика, его борт в смертельной близости промчался рядом с черной в о л г о й.

— Анатолия Чубайса Хасбулат схватил за я й с а, — непонятно ответил сквозь зубы Кун-фу.

Он резко увеличил скорость, и машина, будто подстегнутая бичом, понеслась к развилке, где сходились Можайское и Минское шоссе.

Бетонную развязку почтенный учитель Кун прошел в мгновение ока. Но когда черная в о л г а вывернула на широкую полосу заледенелого асфальта, убегающего к Москве, и помчалась по нему, мягко припадая к подстилающей поверхности, рядом неожиданно возник коричневый и горбатенький н и с с а н-п а т р у л ь, явно пытающийся оттеснить Станислава Гагарина и Конфуция на обочину.

Теперь сочинитель окончательно сообразил, что началась новая охота л о м е х у з о в, то ли на молодого китайца, то ли на неугомонного письме́нника, без разницы. Теперь оба пророка не существовали порознь. Сродненные общей целью, а в данное время и замкнутым пространством, находящиеся в чреве надежной машины, они и спастись, и погибнуть могли только сообща.

— У Анатолия Чубайса на съезде вырезали я й с а, — вновь н е п о н я т н о едва ли не пропел основатель славного этического учения и крикнул — Держитесь, Папа Стив!

Тут он резко затормозил, коричневый н и с с а н-п а т р у л ь ушел вперед, а черный автомобиль резко свернул направо.

«Это же поворот на Немчиново, — подумал Станислав Гагарин. — Сюда мы свернули, когда с товарищем Сталиным уходили от г а и ш н и к а Ряховского, хрен бы ему, Ряховскому, куда-нибудь, чтоб голова не качалась…»

— Оторвались? — спросил он, переводя дух, у молодого китайца.

Почтенный учитель Кун не ответил.

III

Седовласый джентльмен ухмыльнулся.

— Если в первооснове, то идея сия принадлежит мне, дорогой Михаил, — сказал он, произнеся имя молодого собеседника по-русски. — Разумеется, ее от альфы до омеги потрясли в политологических лабораториях и специальных университетах, проиграли на современнейших компьютерных системах. И высокие лбы, и машины дали общий аргументированный ответ: Лицо убирать рано, этот уже непопулярный, увы, популист в состоянии еще послужить Нашему Делу.

— И вы решили за неделю до а к ц и и сменить объект? — спросил седовласого п о д е л ь щ и к а Майкл. — Прямо скажем, нестандартное и потому рискованное действие, сэр. Отдаю, однако, должное руководству нашей Организации, которое согласилось на резкую смену курса…

— А что им оставалось делать, старым перечницам? — хмыкнул седовласый генератор оригинальных решений. — Разумеется, шефы фирмы — мудрые люди. И потому к принятию мудрого решения их надо подвести не менее разумными аргументами.

А их у меня было несколько.

Во-первых, намеченный в качестве жертвы пресловутый п о п у л и с т  в значительной мере подрастерял шарм всенародного любимца, которым он, впрочем, никогда не был, как и не является всенародным избранником. Многие голосовали за него, чтобы досадить этим Горбачеву. И если с ним что-либо случится, большинство россиян и тех, кто в ближнем зарубежье, едва ли не скажет: «И слава Богу!»

Но с другой стороны, нам человек на танке еще необходим, ибо обладает достаточной отрицательной энергией, которая позволит нам окончательно переломить хребет э т о й стране.

В-третьих, устранение именно этого… Погодите, запамятовал отличное русское слово… Кажется, на букву х а.

— Наверное, хрен… Или что-либо покрепче, сэр?

— Фи, Майкл, а еще коллекционируете русские забористые словечки! Напрягите память… Вертится где-то в подсознании, понимаешь.

— Хмырь, сэр! — выпалил заокеанский знаток русского языка.

— Совершенно верно, Майкл! Весьма точное и емкое слово. Так вот, устранение этого х м ы р я нарушит баланс сил. Другого лидера у  д е м о к р а т о в нет. Нельзя же всерьез ставить на мадам Стервойтову или жалкого попика, натужно стремящегося работать под иезуита!

Про недалекого экс-кэгэбиста Калугина, интриганов из «Гражданского союза» и хулигана-драчуна Шабада я уже и не говорю. Типичные статисты, отыгравшие реплики типа «Кушать подано» и почти сошедшие с политической сцены.

Оставшись без головы, наши агенты влияния растеряются и не сумеют обеспечить проведение политики п р а в о в о г о террора. Да, все они злодеи, но мелкотравчатые, местечковые, малокалиберные с к у н с ы, способные лишь испортить воздух, а не сделать его ядовитым, смертельным для большинства населения территории, которую необходимо очистить для н а ш и х, Майкл, грядущих поколений.

Вы знаете, что глобальная задача Организации в уменьшении численности населения планеты. Только в России необходимо сократить едоков и поглощающих земной кислород на сотню миллионов.

Но эту серьезную работу начать можно и начнет её тот, кого мы намеревались по начальному плану убрать, талантливый, рожденный Люцифером, т е р м и н а т о р.

Но кто станет альтернативной жертвой? Ответ лежит на поверхности. Лидер представительной власти, которая все с большим и большим напором сопротивляется диктаторским амбициям н а ш е г о друга.

— Руслан Хасбулатов? — осторожно спросил штатовский советник-консультант по кличке Миша.

— Не надо имен, Майкл, — поморщился седовласый джентльмен. — Но попали вы в десятку. Убирая спикера, мы стреляем сразу в нескольких зайцев. Во-первых, даем д р у г у возможность начать тот же террор, ради которого мы и затевали а к ц и ю. При этом он будет проливать океаны крокодиловых слез по случаю безвременной кончины пусть и оппонента, но давнишнего, как это… Ах да, к о р е ш а! Во-вторых, обезглавливаем Верховный Совет и Съезд народных депутатов, которые разойдутся по городам и весям естественным путем, ибо даже собрать их будет некому, а провести выборы нового спикера п о п у л и с т депутатам не даст, уж мы позаботимся на сей счет.

— Русские говорят: как пить дать, не позволит депутатскому корпусу собраться, — заметил, улыбаясь, Майкл.

— В отношении п и т и я разговор особый, — нахмурился респектабельный и д е й щ и к. — Разговоры о беспардонном п и т и е ведут не только российские депутаты-оппозиционеры и их пресса, но и западные, вполне лояльные информационные агентства и газеты. Эта ахиллесова пята…

— Скорее ахиллесова г л о т к а, сэр, — дерзнул вклиниться молодой спецколлега.

— …весьма беспокоит и руководство Организации, и меня лично, Майкл, — закончил мысль ветеран спецслужбы.

Наставительно подняв указательный палец, он продолжал:

— Запомните, молодой друг, и никогда не забывайте того, что я вам скажу. Пьющий человек уже не есть Homo Sapiens! С каждой опрокинутой в  г л о т к у — ахиллесова глотка, гм, это вы неплохо придумали, Михаил, поздравляю — так вот, каждая принятая внутрь рюмка сдирает с человека золотую фольгу разумности и превращает в животное… Нет! Для животного сравнение с пьяницей было бы оскорбительным, животные не травят себя змеиным зельем по доброй воле.

Но для н а ш и х целей алкоголь — лучшее, безотказное и весьма дешевое оружие.

Оружие, разумеется, против быдла, так называемого русского народа, который мы почти споили. К сожалению, пока только п о ч т и…

Те же, кто служит нам, помогают уничтожать собственный народ, должны удерживаться от употребления алкоголя. Но проблема эта, увы, существует, и с забубенностью тех, кого мы поставили у кормила власти в  э т о й стране, необходимо делать нечто, регулировать надо поддавальщиков, которых мы вынуждены пока терпеть в государственных структурах.

— Торговцы наркотиками сами никогда не пользуются собственным товаром, сэр.

— Вы правы, Майкл. Для них это смерти подобно. Но вернемся к нашим баранам, вернее, к одному из них, который станет жертвенным агнцем двадцать третьего февраля, в день защитника Отечества, как пышно назвали народные избранники день Советской Армии и Флота.

Сегодня мне передали из Бэскервильского университета последнюю компьютерную разработку. По ней выходит, что смена объекта принесет нам куда более высокие дивиденды. Резко возрастают шансы на успех! Дело в том, что русским, мягко говоря, не очень нравится кремлевское ч е ч е н с т в о, хотя более разумного лидера, стойко и перманентно противодействующего уральскому бонапарту, на данном временном отрезке подобрать им трудно.

Конечно, святое место не оказывается на долгое время пустым, в российском парламенте есть яркие личности, Константинов и Исаков, Павлов и Топорков, тот же Бабурин, наконец… Но план наш тем-то и гениален, не побоюсь этого слова, что после двадцать третьего февраля никакие парламентские фракции и группы никаких выборов провести не смогут, поскольку будут распущены, а в процессе расследования п о л и т и ч е с к о г о убийства их пастуха будут арестованы, как соучастники. Собраться, конечно, они соберутся, но в Лефортове или Матросской Тишине.

— Лучше в Лефортове, — предложил Майкл.

— Why? — спросил спецслужбовский п а х а н. — Почему?

— У Матросской Тишины в сознании совкового быдла возник некий романтический ореол. И тюрьма эта уголовная… А в Лефортове хозяйничают чекисты. Мне кажется, что сегодня они стали понадежнее, сэр.

— Вы полагаете? — сощурился седовласый п а х а н. — Дай Бог… Но в  э т о й стране я никому не верю. Психологически тяжелый климат, Майкл! Нам, my friend, молоко за вредность надо давать.

IV

— Omnes, quantum potes, Juva, — проговорил вслух Станислав Гагарин. — Всем, сколько можешь, помогай…

Он подумал еще, что всю жизнь исповедовал сей принцип, и те, кто платил ему за добро немотивированным, казалось бы, злом, находились в том же ряду завистников, которых выстраивала на пути сама же противоречивая натура Папы Стива.

Но общаясь нынче с пророками, он понял, что как бы не аукалась его всегдашняя готовность приходить близким на помощь, как ни верна поговорка о том, что благими намерениями вымощена дорога в преисподнюю, а стремиться помогать всем, кому и сколько можешь, необходимо.

И судьбы тех, с кем свела его фантастическая действительность Смутного Времени, наглядные и яркие свидетельства тому.

Разве Заратустра и Мартин Лютер, Будда и Магомет, Конфуций и Христос не жаждали свершать добро, не рвались помочь л ю б о м у страждущему? Конечно, ничто человеческое не было им чуждо, и слабости в них проявлялись, кроме единственной, разумеется — слабости духа.

И каждый из них был прежде всего Человеком, именно так, с большой буквы.

Сейчас, когда черная в о л г а, миновав Немчиново и не обнаружив пока погони, развернулась к совхозу «Заречье», и Конфуций, припав к штурвалу, собрал волю в кулак, одержимый одной целью — спасти Гагарина и доставить его к Агасферу, не подозревающий до конца, насколько ситуация п а х н е т керосином, сочинитель ко времени и к месту припомнил, как последователь почтенного учителя Куна, его звали Мэн-цзы, утверждал, что государственные деятели обладают правом прогонять с престола и даже казнить властелинов, которые погрязли в грехах и преступлениях.

«Непостижимый и величайших грех — разорять собственное государство, поверивший в тебя народ, — подумал Станислав Гагарин. — Почему бы не вспомнить народным депутатам грядущего Восьмого съезда о древнекитайской традиции, о доконфуцианском понятии м и н, так жители Поднебесной Империи обозначали мандат Неба. Мандат на правление м и н Небо вручало толковому и доброму правителю, и Небо же могло отнять м и н  у злого и бестолкового…

Не знаю, как в отношении зла, а по части бестолковости наш бывший гауляйтер побил мыслимые и немыслимые рекорды, — вздохнул Станислав Гагарин. — Книга Гиннесса по нему плачет…»

Бешеным а л л ю р о м промчались они мимо зареченского Дворца культуры, мелькнуло и растаяло воспоминание о том, как сочинитель выступал в здешней библиотеке — а Дворец в совхозе был настоящий, без дураков — на площади г а и ш н и к и образовали хитрый объезд-разворот, но спокойный и уравновешенный Кун-фу п о л о́ ж и л на гаишные правила и лихо пересек безлюдное пространство, на ходу поворачивая вправо и вписываясь в дорогу, которая вела прямехонько к МКАД.

— Не боись, Папа Стив! — весело воскликнул вдруг почтенный учитель Кун и вновь произнес непонятные стишки — У Анатолия Чубайса приватизировали я й с а!

«Дался ему этот р ы ж и й коверный, — досадливо подумал Станислав Гагарин, несколько задетый несерьезным, как ему показалось, отношением молодого к и т а й с а  к складывающейся ситуации. — За нами гонится некая шпана, а Кун-фу развлекается в духе ч и к и н с к о й рубрики «Нынче времечко такое». Взрослее надо быть, товарищ Конфуций, взрослее…»

Тут сочинитель вспомнил, что водитель читает его мысли и чуточку устыдился. Председатель знал: молодой китаец, который пытается сейчас оторваться от неизвестных преследователей, прожил достаточно взрослую и относительно долгую жизнь. Семьдесят три года было Учителю, когда он после тринадцати лет странствий по Поднебесной вернулся в царство Лу, где во время оно был фактически правителем, и умер в 479 году до рождения коллеги и нынешнего соратника, брата Иисуса.

Кун-фу-цзы не только проповедовал, не только, как говорится, теоретизировал, но и был на практической или — на сленге эпохи з а с т о я, теперь этот период называют еще з а с т о л ь н ы м — партийной и хозяйственной работе.

Увы, на этой самой работе партократ Конфуций вынужден был на практике пренебречь либеральными методами ненасильственного характера, ни хрена у него не вышло с организацией гражданского согласия. Таки пришлось почтенному учителю Куну в бытность его министром в царстве Лу казнить политического противника, упрямого оппозиционера Шао Чжэн Мао.

А фули в таких случаях делать?

Способов ж е л е з н о убедить твердолобого навалом. От пули в этот самый твердый лоб до гильотины, до намыленной веревки включительно.

«Не знаю ваших дел с древнекитайским Мао, учитель Кун, но, видимо т о г д а вас просто д о с т а л и, — протелепатировал Станислав Гагарин водителю черной в о л г и. — И у меня имеются клиенты, по которым плачет, и даже воет, петля или пуля. На худой конец сгодится и сотня-другая плетюганов от добрых рук справных терских или донских казаков».

«Не выставляйтесь, Папа Стив, — отозвался Конфуций. — Вовсе не такой вы жестокий человек, каким пытаетесь казаться. Ведь мы вас не первый день знаем… Оглянитесь!»

Станислав Гагарин повернулся на сиденье и тут же отпрянул к правой дверце. Там, где только что обозначалась его голова, возникло на стекле пулевое отверстие с характерными трещинками, которые лучами расходились от границ зловещей дырки.

Стреляли из догоняющего их в о л г у белого м е р с е д е с а.

V

Первому Лицу было тоскливо.

Неожиданно для всех взяв двенадцатидневный таймаут, он укрылся на загородной даче, прихватив с собою из Москвы особо доверенных советников, тех, кого назвал ему д р у г  д о м а, склонивший Very Important Person к непонятному для всех, включая и высокорангового о т п у с к н и к а, действию.

— Вам крайне необходима небольшая разрядка, май фрэнд, — в обычной манере называя высокого подопечного на заокеанский лад, сказал д р у г  д о м а. — Развеетесь на природе, подышите натуральным кислородом, посочиняете на досуге кое-какие указы. Да и противника собьете с толку. Чего это, подумают они, Большой Бобби слинял вдруг из столицы. Наверняка придумал очередную хохму… И пусть ломают головы, эти красно-коричневые реваншисты! Ведь вы у нас, май фрэнд, непредсказуемый политик. И это здорово! Никто не может разгадать ваших ходов…

Произнося эти фразы, д р у г  д о м а едва сумел остановить ироническую струю, она так и норовила прорваться сквозь вязь двусмысленностей, которыми он обволакивал собственную речь. Человеком тайный советник вождя, рекомендованный последнему самим — страшно вымолвить! — хозяином Белого Бунгало, был весьма остроумным, в общении с людьми легким, коммуникабельным, одним словом.

К тому же блестящий знаток русского языка, говоривший на любых наречиях и сленгах! Мог и по ф е н е  б о т а т ь, и по-одесски на шипящие нажимать, о к а т ь по-нижегородски и  х а к а т ь по-южнорусски.

А анекдотчиком д р у г  д о м а таки был непревзойденным! Еврейские байки, которые вождь-гауляйтер в тайне обожал и ценил выше любого фольклора, шпарил так, что Большой Бобби икал от смеха и требовал на каждый день новый, позабористее и посвежее. Армянское радио он тоже признавал…

Впрочем, д р у г  д о м а  и был настоящим лингвистом, в миру, так сказать, подлинным доктором филологии, имел на авторском счету переводы из Чехова и братьев Ильфов энд Петровых. Даже знаменитого пародиста Иванова перевел для обитателя Белого Дома в Вашингтоне — не путать с Краснопресненской набережной. Правда, классиком Иванова д р у г  д о м а не считал, но противиться просьбе подопечного ему вождя не мог. Тому же весьма хотелось, чтоб его названный заокеанский брат узнал, какие замечательные пародисты, юмористы и сортирики — простите, оговорился! — с а т и р и к и трудятся на дерьмократической ниве, размазывая по ней навоз героических свершений Реформы.

Кстати, знаменитую русскую поговорку «Доверяй, но проверяй» подсунул Рональду Рейгану именно д р у г  д о м а. Он приобрел значительный вес с началом эпохи плюрализма и  н о в о г о мышления, ибо и сам был одним из разработчиков грандиозной антисоветской и антирусской акции.

В первый день пребывания в вынужденном о т г у л е вождь устроил широкое отмечанье, благо был повод — начало отпуска. В застолье были приехавшие с ним советники, неизменный д р у г  д о м а, который являлся негласным руководителем группы разномастных х м ы р е й, облепивших Хозяина со всех сторон, и почитался ими всего лишь за веселого, разухабистого парня, всего-то навсего заокеанского то ли приживала, то ли переводчика при е б е э н е — об истинной роли лингвиста не догадывался никто, включая и вождя.

Прибыл и неизменный участник высочайших междусобойчиков, военный к о р е ш Хозяина, мужик на прием дозы крепкий. Его участие щекотало самолюбие вождя, ибо сам он в армии никогда не служил, а ума у него понять, что в стратегическом отношении он совершенный нуль, хватало.

Но слаб человек! Кому не понравится, если сидит с тобою за столом боевой генерал, подливает в твою чарку и по-собачьи преданно заглядывает в глаза. А ты хоть и жалкая штафирка, а можешь цыкнуть на него, скомандовать «К ноге!» или натравить на соседа: «Куси его, Шарик, куси!»

Вспоминать о соседях, бывших, так сказать, его друзьях-партайгеноссен, ему всегда было тяжко. Вякнул о возможности пересмотра границ Российской империи, то бишь, Державы, когда трагикомический августовский фарс вознес его на башню броневика, пардон, т а м а н с к о г о танка, так тут же и получил по шеям из Вашингтона.

— Не балуй, — недвусмысленно дали ему понять с берега Потомака. — Стоять смирно! Не для того мы тебе власть с в а р г а н и л и, чтобы ты нам тут самостоятельность проявлял, амбициозные к о н и к и выбрасывал.

И через д р у г а  д о м а прозрачно намекнули о нежелательности каких-либо претензий к соседям — пусть нищают без помех со стороны России. Никаких объединительных союзов, разве что для б л е з и р у, а субъектам Федерации набивать глотки суверенитетом, пока не подавятся. А еще лучше, если они полностью обособятся от Москвы, хватит с него и титула Нечерноземного Короля.

Разумеется, он понимал, что попал между жерновами, порою делал попытки высвободиться, взбрыкнуть, как бывало, когда пошел во время о́но в разнос, не догадываясь, что фрондерство на октябрьском пленуме, привлекшее к нему внимание российского люда, тоже было инсценировано заокеанскими режиссерами.

— Не извольте беспокоиться, ваше величество, — убедительно говорил ему д р у г  д о м а, когда оставались наедине. — Народ вас боготворит, на полном серьезе толкует о помазаннике Божьем. Что же касается омандаченных к о з л о в, то мы их как пить дать разгоним по стойлам, дайте только срок надлежащий, момент необходимо подобрать.

В е л и ч е с т в о м тайный советник стал именовать вождя, когда тот шантажом и угрозами вырвал у омандаченных к о з л о в особые должностные привилегии. Поначалу вождь морщился, слабо протестовал, но д р у г  д о м а сводил такое величанье к шутке, перемежал высшее обращение французским с и р, и постепенно приучил подопечного гауляйтера воспринимать отнесенные к нему слова в а ш е  в е л и ч е с т в о как естественные.

Пока еще не для посторонних, разумеется, ушей, для приватного только обихода.

По расчетам советологических лабораторий штатовских антисоветских университетов каждый день правления е г о  в е л и ч е с т в а требовал в будущем не менее десятка дней на восстановление разрушенного. И коэффициент этот постепенно возрастал.

Тайному советнику вменялось в обязанность удержать Нечерноземного Короля на троне не менее пяти лет. Тогда России понадобится полвека, а то и более, чтобы достигнуть уровня хотя бы пятьдесят третьего года. А может быть, и вообще исчезнуть с карты мира как географическое понятие.

При этом надлежало избежать по возможности гражданской войны, того русского бунта, который страшен и беспощаден. Ненависть к России была заложена в тех, кто управлял нынешней Америкой, на генетическом уровне, а ненависть порождала неизбежный страх перед возмездием, которое могло обрести непредсказуемые формы, было, так сказать, ч р е в а т о осложнениями.

За океаном хорошо знали: ракеты подвижных комплексов СС-25 запросто достают до берегов Гудзона и могут ахнуть прямехонько по Уоллстриту.

Положение было далеко не таким уж и простым, как поначалу р а д у ж н о представлялось высоколобым прогнозистам. Возник синдром, который русские обозначают поговоркой: и хочется, и колется. Их в е л и ч е с т в о, нашпигованный тайным советником, был готов затеять любую драку, но подстрекатели резонно опасались неуправляемости процесса, который мог пойти вдруг в нежелательном направлении.

…На третий день вынужденного о т г у л а голову п р а в и т ь Особо Важное Лицо не захотело. Инстинктивно вождь ощущал, что нельзя бесконечно насиловать пусть и крепкий, но человеческий организм, выгонял вредные элементы затяжными банями и прыжками у волейбольной сетки. К гольфу, к которому усиленно его приобщал д р у г  д о м а, он оставался равнодушным.

Бесстрастно поковыряв вилкой в тарелках с утренними явствами, вождь залпом хлопнул чашку остывшего уже кофе без сахара, запил горечь глотком минеральной воды и спустился на прогулочную дорожку, которая начиналась от резного крыльца, выполненного в стиле т е р е м о к.

Едва ли не к самому крыльцу подступали деревья векового бора, в который строители врубили новую огромную дачу. Как и его предшественники, вождь не захотел жить в загородных резиденциях б ы в ш и х, и ему, народному борцу с привилегиями, в рекордные сроки — книга Гиннесса! Ау! — соорудили симпатичную таки с а р а ю ш к у.

Прогулочная дорожка была аккуратно разметена, и едва отошедший от первых двух дней пребывания в  о т г у л е бывший партайгеноссе, а ныне некоронованный с и р, неторопливо и скрипуче зашагал по белой подстилающей поверхности правительственного, так сказать, т е р р е н к у р а.

От вождя скрывали, естественно, что судьбу е г о  в е л и ч е с т в а едва-едва решили компьютерные системы, установленные далеко-далеко от новехонькой х и ж и н ы Народного Любимца. Не догадывался вождь и о том, что еще неделю назад он пребывал в ранге приговоренного к мученической смерти, и что некий седовласый джентльмен, о существовании которого Нечерноземный Король никогда не узнает, новым мозговым раскладом решил его судьбу.

Держали от Важного Лица в секрете и имя новой жертвы, его врага-друга, которого вождь пылко возлюбит после 23 февраля и, разъярившись на красно-коричневых убийц и смутьянов, обрушится на них всей необузданностью недалекой, но агрессивной и решительной натуры.

«Почему я не пошел в Лесной институт? — с тоскою подумал вождь, оглядывая мощные, в два охвата, деревья, сопровождавшие его в прогулке по т е р р е н к у р у. — Работал бы лесничим, жил на природе, среди птиц и зверей, от которых никогда не придут к тебе предательство и подлость. И никакой тебе борьбы за власть… В помине нет много понимающего о себе б ы д л а, кучки омандаченных, невесть что возомнивших о себе к о з л о в. И никаких д р у з е й  д о м а, наконец. Только ты и природа… Благодать!»

Процесс распада личности е г о  в е л и ч е с т в а зашел уже так далеко, что мысль о том, что в сознании народа он давно стал символом подлого предательства, эта мысль уже не могла пробиться в сознание вождя.

И размышления о покойном житье-бытье в звании лесничего не могло уже вызвать истинного раскаяния и духовного очищения, и лесная дорожка, заботливо освобожденная от выпавшего ночью снега з а в ы ш е н н ы м и дворниками, не вела, увы, к храму.

«Причаститься бы, что ли, — пронзительно смела иные соображения определенная мысль. — Рыжиков доставили из Вологды, огурсоны двухдюймовые имеются… А в компании кто?»

Вояка-забулдон находился в столице, на всякий случай б д и л. Тайный советник консультировался с шефами за океаном, используя супер, сверх, спец и так далее связь американского посольства.

Другие советники? Вождь терпеть их не мог, хотя и пользовался ими на п а н е л ь н о м уровне, употреблял, другими словами. Для задушевного, интимного сиживанья за столом к е н т ы  с рыбьими глазами не годились.

Некоронованный король достиг середины т е р р е н к у р а  и, потоптавшись у деревянной беседки, двинулся по второй половине трехкилометровой дорожки.

Высоченные стволы пронизывало приподнявшееся солнце. Легкий морозец бодрил и вселял надежду, которую и х  в е л и ч е с т в о терял по десятку раз на дню.

Из-за деревьев пришел приглушенный стук клювом по древесине трудолюбивого дятла.

«Стучит, — ухмыльнулся одинокий человек в лесу. — На меня, небось, стучит… Материал Крючкову в досье готовит».

Лесной затворник вздохнул. Собственная шутка не развеселила его.

— Сраная жизнь, — громко произнес он в сердцах. — Свита будто у Людовика, а за столом посидеть не с кем…

Вождь сердито сплюнул в синеющий снег, вспомнил о рыжиках из Вологды и торопливым шагом, подстегиваемый нестерпимым желанием, направился к жилищу.

VI

Стреляли из белого м е р с е д е с а.

Едва первая пуля пробила заднее стекло, чуть-чуть не задев Станислава Гагарина, почтенный учитель Кун резко бросил черную в о л г у  в сторону, чтобы помешать снова прицелиться.

Затем он сместил автомобиль направо, опять совершая зигзаг, заставив преследователей две или три пули пустить в  м о л о к о.

— Ложитесь на сиденье! — крикнул молодой китаец сочинителю и, перейдя на телепатическую связь, озабоченно передал — Лишь бы они в бензобак не попали… Сейчас выйдем на кольцевую и оторвемся.

«Нашей горьковчанке оторваться от м е р с е д е с а? — подумал Станислав Гагарин, скорчившись на заднем сиденье, слабо веря, что металл багажника и задней стенки надежная защита от бронебойных — могли быть у погонщиков и такие — пуль, но полагаясь на боевой опыт Конфуция. — Вряд ли нам уйти от фээргэвской машины…»

— У нашей двигатель от в о л ь в о, — мысленно сообщил Кун-цзы, резво взлетая по развязке на кольцевую дорогу. — Из э м б е в с к о г о гаража т а ч к а. Как-нибудь справимся с  м е р с е д е с о м».

«Если Агасфер ухитряется наделять пророков автомобилями от щедрот министерства безопасности, — подумал сочинитель, — то не проще главную проблему решить непосредственно с крутыми парнями сей старой доброй фирмы?»

На шоссе философ и государственный деятель из древнекитайского царства Лу развил бешеную скорость, и приподнявшийся сочинитель, оглядываясь назад, не сумел рассмотреть преследовавшую машину.

— Расслабьтесь, Папа Стив, — чуточку насмешливо сказал Кун-фу-цзы, не снижая скорость и лихо обходя слева тех, кто не поспевал за их автомобилем. — Опасность миновала. Сейчас свернем в Солнцево. Там ждет подстава. Пора менять лошадей…

До Солнцева они домчались в мгновение ока, почти не уменьшая скорости, резко вписались в поворот, и когда из стоявшего уже на солнцевском отростке милицейского г а з и к а выскочили двое омоновцев с короткими автоматами в руках и попытались выстрелами остановить пророка с Папой Стивом, Конфуций, не задумываясь, сбил обоих и помчался навстречу растущим кварталам подмосковного города-спутника.

— Чуть-чуть опоздали, — передал сочинителю адский водитель. — Досадная опечатка, партайгеноссе писатель.

На одном из перекрестков их вновь встретила засада. Теперь за черной в о л г о й гнались уже три машины: гаишный ж и г у л ь, округлая, похожая на гигантскую букашку т о й е т а  и наглый, то и дело пытающийся обогнать их ярко-желтый л э н д р о в е р.

«Спасти Гагарина! Спасти Гагарина!» — застучало вдруг в сознании председателя, и сочинитель не сразу догадался, что это пробилась к нему воспаленная мысль Конфуция, который лихорадочно искал варианты выхода из смертельно опасного положения.

— Слушайте внимательно! — протелепатировал водитель пассажиру. — Кажется, мы попались… Но дело поправимо. Сейчас я воткнусь в переулок. Переулок тупиковый, в конце большие сугробы. Я резко торможу… У вас доля секунды. Вываливайтесь в снег и сразу за сугроб. Там и полежите, пока я не отвлеку драконов.

Станислав Гагарин ничего не ответил. Он ясно осознавал, что в заварившейся катавасии ему отведена пассивная роль статиста. Ну разве что свидетеля…

«Или жертвы», — горько усмехнулся сочинитель, примиряясь с тем, что хотя бы некоторым образом не в состоянии был повлиять на события.

На мгновение Конфуцию удалось оторваться от преследователей, и когда они были еще за углом квартала, он резко свернул направо, в тупик, потом еще раз направо — в глухой двор многоэтажного дома. Лихо крутнувшись, в о л г а едва не ударилась правым бортом об высокую кучу снега, собранного, видимо, с проезжей части улицы.

— Прыгайте! — крикнул почтенный учитель Кун.

Молодой китаец чуточку продвинулся, чтоб открылась правая задняя дверца, через которую Станислав Гагарин вывалился наружу.

От резкого порыва сочинитель не удержался на ногах и приложился о порядком заледенелый снег. Тем не менее, подхватив к е й с, председатель Товарищества рывком одолел сугроб и прижался к нему плашмя уже на другой стороне.

Оставленная им в о л г а форсажно взревела шведским двигателем и вымелась из глухого двора.

Через несколько минут до лежавшего ничком за сугробом Станислава Гагарина донесся приглушенный расстоянием характерный треск автоматной очереди.

Приподняв голову, сочинитель осмотрелся, затем, помогая себе локтями, неловко сполз по склону затвердевшего сугроба туда, где только что затормозил доставивший его сюда автомобиль.

Двор был пустынным.

Слепые окна домов бесстрастно смотрели на писателя, колени у Папы Стива дрожали от не оставившего еще напряжения, противная сухость во рту и тупая боль в затылке — повысилось артериальное давление.

Станислав Гагарин попытался собраться с мыслями, лихорадочно соображая, как ему убраться из Солнцева, необходимо было принять некое решение, но голова была совершенно пустой, и писатель ждал, когда возникнет хотя бы предположение о том, что произошло, а уж потом он, опираясь на предположение, сообразит, что делать ему дальше.

Только додумать Станиславу Гагарину не позволили новые обстоятельства.

Из-под арки дома, во дворе которого стоял сочинитель, вдруг вывалила задним ходом светлая машина «Скорой помощи».

Довольно ходко она приблизилась к председателю, и правая дверца кабины гостеприимно распахнулась.

«Подстава! — решил писатель. — Та, о которой говорил Конфуций…»

Он так сразу и поверил, что это н а ш и, хотя могло статься и по-другому.

Станислав Гагарин плюхнулся на сидение рядом с водителем и увидел за штурвалом «Скорой помощи» Веру.

Горячая волна нежности плеснула на сердце.

— Спасибо, — пробормотал он. — Ангел ты мой хранитель…

Вера включила сирену, едва они выбрались на улицу с двухсторонним движением, и прервала завывание, когда «Скорая помощь» миновала Солнцево, направляясь в обратную от Москвы сторону.

— Агасфер отменил сбор в Астраханском переулке, — пояснила Вера, когда затихла сирена. — Я отвезу вас в Одинцово через Переделкино, напрямую. Так безопаснее… Кольцевая дорога перекрыта, Папа Стив.

— Но что случилось с Кун-фу? Кто хотел нас уничтожить? — спросил сочинитель. — Что вообще происходит?

Вера молчала.

VII

Станислав Гагарин подошел к стене холла, заставленной книжными полками, достал Пятую книгу соловьевской «Истории России с древнейших времен». Книга раскрылась на 247-й странице.

«Будто по заказу», — усмехнулся сочинитель, ибо сразу увидел: идет описание Смутного Времени.

Бояре сообщали из Москвы по областям, в русскую глубинку: «Как таким людям, Трубецкому и Заруцкому, государством управлять? Они и своими делами управлять не могут».

Русские люди, утверждал историк, были согласны в этом с боярами, только никак не хотели согласиться, что надобно держаться Владислава, то есть, дожидаться пока придет старый польский король с иезуитами…

«Иезуиты уже вовсю орудуют в Москве, — с горечью помыслил сочинитель. — Масонские ложи официально утвердились, теперь войск НАТО и ООН ждут на Арбате и Смоленской площади… С гуманитарной помощью».

И тогда русские люди, писал Сергей Михайлович, выставили второе ополчение, главный воевода которого был членом захудалого княжеского рода, малочиновный стольник Пожарский, а подле него мясник Минин.

«Читают ли нынешние лидеры патриотических сил русских историков? — мысленно спросил Станислав Гагарин. — Как будто бы есть среди них эрудированные люди. Саша Проханов, философ Володин, председатель Компартии Зюганов, Вадим Кожинов, критик Ланщиков, неистовый Бушин и Володя Бондаренко, наконец. Ведь в русском опыте прошлого прямые указания, как действовать в нынешнем Смутном Времени».

И прочитал вслух:

— Ополчение успело в своем деле; большинство, истомленное смутами, громко требовало, чтоб всё было по-старому; старина была действительно восстановлена, но не вполне, ибо в народе и с т о р и ч е с к о м никакие события не проходят бесследно, не подействовав на ту или другую часть общественного организма.

Последние слова потрясли сочинителя. Он прошел в кабинет и выписал их на листочке.

«В народе и с т о р и ч е с к о м никакие события не проходят бесследно…»

— Вставлю сие в роман, — решил Станислав Гагарин. — Как ответ тем, кто жаждет зачеркнуть три четверти века, прожитые народом при Советской власти и за Советскую власть…

После вчерашних автомобильных гонок, когда Станислав Гагарин и древнекитайский мыслитель были на грани гибели, так неожиданно возникшая спасительница Вера доставила его в Одинцово.

Вера пыталась уговорить писателя поехать на Власиху, ей казалось, что там он окажется в большей безопасности, но председатель запротестовал: пережитые им треволнения тянули его в контору, хотелось удостовериться, что Товариществу Станислава Гагарина прямое з л о не угрожает.

На Молодежной — председатель попросил Веру высадить его у магазина «Продукты» — дело продвигалось неспешным, увы, порядком. Геннадий Дурандин отправился на очередные тары-бары с Ниной Петровной Викуловой, совершенствовать связи с почтовыми отделениями, Люда Макагон объясняла потенциальной подписчице, как оформить заявку на «Русский сыщик» и Собрание сочинений любимого — взять слово в кавычки? — шефа, Галя Дёмушкина возилась с картотекой, Надя Бубнова отвечала по телефону 593–05-36 на вопросы читателей, а Лина Яновна одна-одинешенька в огромной комнате, где некогда единолично квартировал Станислав Гагарин, подбивала бухгалтерские б а б к и, а может быть, и решала кроссворды — председатель м е л о ч н о финансового директора, профессионала с большой буквы, не опекал, а если требовалось, в о з н и к а л глобально.

Ирина и Лена бойко стучали на машинках, и не было на месте лишь Тани Павловой, его помощница отправляла спешную почту, а Галина Попова, главный редактор, работала дома. Вера Здановская в ы б и в а л а из брокеров бумагу с бумвинилом для восстановленного после р а з б о й с т в а Федотовой «Современного русского детектива», а Дима Королев повез в Назарьевскую почту пачки с книгой «Так говорил Каганович».

Словом, работали все, никто не с а ч к о в а л, хотя и не рвали-метали с искрами и пылью столбом, так работал только он сам, и потому на душе у председателя чуточку потеплело.

Он с нежностью посмотрел на милых сотрудниц, нашел для каждой ласковое слово, женщины тоже приободрились, им по душе был именно такой шеф, веселый и с душой нараспашку, ведь бывал Станислав Гагарин и по-медвежьи сердитым, повергал в ужас л ё в и н ы м рыком, хотя тот, кто знал его натуру, хорошо понимал: гневается сочинитель не по конкретному адресу, а на возникшую, мешающую Делу ситуацию.

Никто, разумеется, не подозревал, какого труда стоило председателю сохранять на лице весёлую маску, и Папа Стив уже подумывал о том, чтобы поехать домой, отобрал сотню нераскрытых писем от читателей — прочту дома, осталось дождаться водителя, и тут Надежда сообщила, что Станислава Семеновича просят к телефону.

— Нерусский товарищ, — сказала она. — С акцентом говорит…

— Обстановка, понимаешь, существенно, изменилась, — услышал сочинитель голос товарища Сталина. — Поезжайте домой покудова. Возможно заглянем в гости, понимаешь… До встречи, партайгеноссе писме́нник.

Половину дня и весь вечер Станислав Гагарин сидел дома. Радуясь предоставленной ему Отцом народов передышке, сочинитель описывал в романе «Вечный Жид» те невероятные приключения, которые выпали ему по таинственному, непостижимому жребию.

«Не слишком ли много на одного? — иронически подтрунивал над собою председатель Товарищества, покрывая стремительным р е з к и м почерком — и как его только разбирает славная Ирина Лиханова?! — оборотную сторону страниц чернового варианта сценария так и не поставленного фильма по роману «Мясной Бор». — Не усомнятся ли мои читатели в том, что т а к о е выпало пережить Станиславу Гагарину?»

В тот день и вечер Иосиф Виссарионович не появился. Не было вестей и от Агасфера. И председатель стал уже подумывать о том, что либо операцию «Most» заговорщики отменили, уже было объявлено о том, что объект а к ц и и удалился в лес на двухнедельный отдых — «грибы собирать», съязвила Вера Васильевна — либо писателя от участия в ней на заключительном этапе отставили.

«Немудрено, — хотя и с некоей долей обиды, но объективности для, подумал сочинитель. — Попадаю каждый раз в несуразный к о м п о т, наступаю, ничтоже сумняшеся, на л е п е ш к у. А мужикам-пророкам меня, м у д о в и л а, выручай…»

Уже после двадцати двух раздался телефонный звонок, но трубку подняла Вера Васильевна.

— Тебя, — сказала она мужу. — Вера звонит…

— Какая Вера? — встрепенулся, смущенно отводя взгляд, Станислав Гагарин.

Вера Васильевна удивленно посмотрела на него.

— Обыкновенная, — ответила она. — Твой производственный начальник.

Но это была другая Вера, так выручившая писателя сегодня.

«Наверное, и голос поменять ей ничего не стоит, — подумал сочинитель, узнав, что звонит его ангел-хранитель. — Ведь оказывается же она для меня всегда одной из тех, кого знал раньше и с кем общаюсь, кого люблю сейчас…»

Но проблема эта была настолько сложна для простого смертного, что Станислав Гагарин предпочел немедленно выбросить ее из головы — размышляя над подобными темами недолго и свихнуться — и коротко спросил:

— Как дела?

— Вождь сегодня не мог выбраться к вам, Папа Стив, — усталым голосом произнесла молодая женщина. — Извините его. Наверное, завтра…

— А как же учитель Кун? — хотел спросить председатель, но связь прервалась.

Станислав Гагарин вернулся в кабинет и принялся просматривать почту, расставляя условные значки. «Ф» — означало: послать ксерокопию статьи Димы Королева о  р а з б о й с т в е Федотовой и ее к л е в р е т о в, это тем, кто спрашивал, почему не высылают остальные три тома «Русского детектива». Римская цифра «I» — сообщить, что Первый том «Русского сыщика» вышел в свет. «Инф» — послать информацию о подписке…

Многие письма имели букву «П», п и с ь м о, значит, на них Станислав Гагарин собирался ответить лично.

Но вскоре супруга позвала его в гостиную.

— Опять мафия, — сказала она. — Со стрельбой и погонями…

На экране телевизора диктор говорил о том, что в Солнцеве произошла кровавая р а з б о р к а между местной бандой и неизвестно откуда появившимися в Москве к р у т ы м и вьетнамскими парнями.

— На одной из улиц пригородного Солнцева, — сообщал диктор, и на экране возникли радужные, расплывчатые кадры оперативной видеосъемки, — обнаружена расстрелянная черная в о л г а  с мертвым водителем за рулем. Опасность участия в борьбе за криминальные зоны влияния в Москве со стороны лиц вьетнамской национальности нарастает…

— Козлы, — в сердцах произнес Станислав Гагарин, адресуясь и к телепутаникам, и к эмвэдэшному центру общественных связей, и к тем, кто, может быть, нарочно подбросил «голубому огоньку» дезинформацию. — Дебилы перестроечные… Китайца от вьетнамца отличить не могут!

До него дошла вдруг пока еще не осознаваемая горечь утраты, и глубоко вздохнув, стараясь не показать жене выступивших непроизвольных слез, Станислав Гагарии мысленно произнес:

— Прощайте, почтенный учитель Кун…

ВОЗВЫШЕНИЕ МАГОМЕТА, ИЛИ КАРМА ДЛЯ ИИСУСА

Звено последнее

I

Перед тем как Иосиф Виссарионович позвонил в гагаринскую квартиру, председатель Товарищества прочитал письмо Тамары Федоровны Тиминой из Ульяновска, она жила в этом городе в доме четырнадцать по улице Ботанической.

Женщина просила выслать книгу «Так говорил Каганович», а также романы Станислава Гагарина «Вторжение» и «Мясной Бор».

«Родилась я, выросла и работала при Сталине, — сообщала читательница, — и всю жизнь оставалась ему благодарной. Это была счастливая эпоха для всех честно работающих. В эпоху Сталина было спокойно всем народам, населяющим СССР. Слава ему и честь! И всё, что осталось у нас хорошего, осталось благодаря его прошлому воспитанию советских людей. Он укреплял и развивал в людях любовь к Отечеству, стойкость в невзгодах, добрые отношения друг с другом…»

Станислав Гагарин отложил скромный листок, вырванный из школьной тетради в клеточку, исписанный неровным почерком, может быть, недостаточно образованного, но такого искреннего русского человека.

«Обязательно покажу товарищу Сталину», подумал сочинитель, и тут в прихожей затренькал звонок.

В то утро председатель сообщил, что будет работать дома, а  м о с к в и ч отправил с бухгалтером и технологом в Электросталь — договариваться о выпуске Пятого тома «Русского детектива» и второго тома собственного романа «Вторжение», словом крепить мосты, утрясать коммуникабельные моменты, они и в Смутное Время не потеряли актуальности, скорее наоборот.

Жена ушла к Елене на Солнечную, глянуть, как ремонтируется зятем квартира, и писатель был дома один. И подобное оказывалось кстати, ибо Вера Васильевна новогоднюю ночь с товарищем Сталиным и его возвращением к власти воспринимала уже как праздничный сон, любила рассказывать его мужу, ласково упрекая тем, что навеян сей сон чтением первого тома «Вторжения».

Новый шок в виде появления Отца народов был бы для супруги писателя вовсе ни к чему.

Вождь оказался непривычно насупленным и мрачным. Раздеваясь в прихожей, Иосиф Виссарионович не произнес ни слова, и только пройдя на кухню и заняв привычное место на ящике с картошкой, куда хозяин всегда усаживал гостей, товарищ Сталин выразительно заглянул Папе Стиву в глаза и тихо сказал:

— У вас не найдется… Конфуция помянуть…

Спиртного Станислав Гагарин в доме не держал, но с осени завалялась у него бутылка коньяка, ее принес по случаю Юрий Кириллов, когда приезжал из Львова, так она и простояла без надобности в холодильнике «Канди».

Без лишних слов писатель достал бутылку и поставил на стол.

— Налейте, — попросил вождь. — Себе — не надо, понимаешь…

— Может быть, в гостиную перейдем, — предложил сочинитель. — Сейчас завтрак соображу, закуску…

— Не время рассиживаться, понимаешь, в гостиных, — проворчал Иосиф Виссарионович. — Дайте стакан! Я сам, понимаешь… Вам и за бутылку браться не положено.

Вождь налил чуть больше половины тонкого стакана и залпом выпил коньяк.

А писатель, оценив такт Иосифа Виссарионовича, уважение к антиалкогольным принципам хозяина, быстренько покидал из холодильников закусок, нарезал хлеба.

— За помин души доброго философа Куна, — проговорил вождь и выпил новый коньяк.

Станислав Гагарин отвел глаза.

За те восемь без малого лет, которые протекли с того дня второго мая одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, когда писатель вдруг решительно и неожиданно для окружающих порвал с Жидким Дьяволом и стал непримиримым и несгибаемым борцом за трезвость, Станислав Гагарин не то чтобы изменил собственным взглядам. Нет, писатель оставался нетерпимым к потребляющим алкоголь, но стал относиться к ним равнодушнее, что ли…

Для него мир раскололся на две неравные, к сожалению, половины. В одной, увы, большей части, находились те, кто не сумел вырваться из рабства Жидкого Дьявола, а в другой счастливо пребывал сам Папа Стив, его близкие — жена и дети, зять Николай, немногочисленные трезвые друзья и такие святые мэтры, как Федор Григорьевич Углов, приславший ему недавно собственную новую книгу «Ломехузы».

— Письмо получил, — нарушил молчание писатель. — От читательницы нашей из Симбирска, Тамарой Фёдоровной её зовут, а по фамилии — Тимина. С теплыми словами про вождя. Сейчас принесу…

Станислав Гагарин прошел в кабинет и принес оттуда весточку из Ульяновска, что сам прочитал недавно.

Товарищ Сталин поднялся с ящика под картошку, прикрытого ковриком, и с листком в руке подошёл поближе к окну.

Письмо вождь прочитал быстро, шмыгнув носом при этом дважды. Затем положил листок на клетку с попугаем, преемником славного Кузи, достал из кармана брюк клетчатый платок, не поворачиваясь к писателю, шумно высморкался.

Когда вождь повернулся, то Станислав Гагарин увидел, как Иосиф Виссарионович вытирает платком уголки глаз.

— Расчувствовался, понимаешь, — виноватым голосом произнёс вождь. — Подарите мне это письмо, Станислав Семенович. На том свете Ленину покажу…

— Конечно, конечно! — засуетился писатель. — Берите письмо, товарищ Сталин… Нам такие письма еще напишут!

— Спасибо, — просто сказал вождь и бережно спрятал листок в нагрудный карман френча.

Станиславу Гагарину было чуть-чуть неловко. Не доводилось ему видеть плачущим Отца народов.

— Наберу воды в ванной, — встрепенулся сочинитель и схватил чайник. — В кухне странная вода бежит — теплая почему-то…

Он схватил чайник и удалился. Когда же снова вернулся на кухню, то вождь был прежним — спокойным и невозмутимым.

— Imprimatur, — произнес вдруг по латыни Иосиф Виссарионович, и Станислав Гагарин навострил уши.

Сочинитель знал, что этим словом цензоры прошлого наделяли разрешенную к печати книгу. Пусть, дескать, печатается.

В нынешнее Смутное Время цензуры как бы не было, но сие только декларировалось дерьмовой прессой, ангажированной президентской ратью. И Станислав Гагарин часто думал над тем, каким б р а н н ы м словом определить обрыдлую псевдогласность и мнимый, занюханный плюрализм.

Невооруженным глазом было видно как и здесь л о м е х у з ы изрядно насвинячили, поганцы…

— Вы получили от Совета Зодчих Мира imprimatur, — продолжал Иосиф Виссарионович. — Разрешено писать обо всем, что так или иначе связано с судьбою России и Мира. А для того вас наделяют особыми, понимаешь, сочинительскими прерогативами, привилегиями, если хотите.

— А в чём их, привилегий, суть, если не секрет? — осведомился председатель.

Товарищ Сталин усмехнулся и поправил усы.

— Рисковать, — сказал вождь. — Везде и всюду рисковать собственной шкурой… Другими словами, вы допускаетесь к участию в любых событиях того времени, в котором живете. Как пояснил бы наш друг, принц Гаутама, это и есть ваша нынешняя, понимаешь, к а р м а. Сочинительская, понимаешь, к а р м а.

— Значит, я до конца участвую в операции «Most»? — с надеждой спросил Станислав Гагарин.

— В срыве операции «Most», — поправил сочинителя вождь. — Обстоятельства переменились. Заговорщики сменили объект а к ц и и. Теперь им стал мой северокавказский земляк, понимаешь. А этот парень куда бо́льший диалектик, нежели многие из тех, кто на волне общей смуты оказался у власти. Тем более, надо спасти его от смерти.

— Сменились нравственные ориентиры, — заметил Станислав Гагарин.

— Вот именно, — согласился вождь.

II

Репортаж Невзорова о событиях 23 февраля он смотрел по телевизору на следующий день.

Уже свершились события, которые легли в основу романа «Вечный Жид», и Станислав Гагарин поставил в заранее написанной главе интригующую точку, когда позвонил Саша Тарасов, редактор милицейской газеты «На страже», и рассказал о митинге на Манежной площади, о том, что Невзоров вручил москвичам знамя легендарного крейсера «Аврора», о настроении м е н т о в, явно напуганных размахом шествия по Тверской улице в сторону могилы Неизвестного солдата, об идущих во главе гигантской колонны бывших узниках Матросской Тишины — членах Государственного комитета по чрезвычайному положению.

Но описание тех событий, которые предшествовали репортажу в «Шестистах секундах», еще впереди.

День а к ц и и, задуманной за океаном и спланированной в оккупированной агентами влияния России, неотвратимо приближался.

Двадцать второго февраля Станиславу Гагарину позвонила в Товарищество загадочная Вера и попросила вернуться пораньше на Власиху, по дороге к городку его встретят.

— На электричке в шестнадцать ноль девять выезжайте с Отрадного, — закончила разговор молодая женщина, будто знала, что злополучный м о с к в и ч сочинителя опять з а г о р а е т  в разобранном состоянии в гараже.

Хотел председатель спросить, кого ему ждать на встречу, но Вера положила трубку.

— Подамся на Власиху, — сообщил Станислав Гагарин и вскоре уже преодолевал на электричке те два перегона, что отделяли Отрадное от Перхушкова.

На перроне никто сочинителя не встречал. Тот обогнул гастроном, прошел на параллельную Успенскому шоссе улицу, по ней он всегда ходил, направляясь к военному городку.

Магомет попался Станиславу Гагарину на глаза уже за домами микрорайона «Березка». Пророк стоял подле двухэтажной деревянной дачи с большой застекленной верандой наверху, на которую всегда завистливо посматривал сочинитель — вот бы поставить там письменный стол и писать, сочинять вволю, любуясь порой красивой сосновой окрестностью.

Пророк увидел приближающегося сочинителя и приветливо улыбнулся.

— С наступающим праздником, Станислав Семенович, — сказал он. — Мы с вами самые что ни на есть защитники Отечества. Наш завтра день!

Они обменялись рукопожатием и двинулись лесом в сторону Власихи.

— Работаем втроём, — инструктировал Папу Стива Магомет. — Вы, брат Иисус, а также ваш покорный слуга. Моя задача, увы, вспомогательная: обеспечить проникновение в убежище, где укрылся террорист-убийца, прикрывать отход после того, как вы с Иисусом ликвидируете его.

Магомет говорил спокойно и деловито, в привычной для него манере человека, презиравшего и ненавидевшего болтовню.

Пророк считал недостойным л ю б о е пустословие. В собственных высказываниях необходимости избегать болтовни уделял Магомет большое внимание. Не опасаясь показаться безмерным, он взрывался негодующим вулканом, когда видел и слышал трепачей всех времен и народов.

«Его бы к нам в Верховный Совет, — шутливо думал порою сочинитель. — К Руслану Имрановичу в помощники. А то и наоборот сию позицию разверстать…»

— Человек, у которого нет чистого сердца и языка, удерживающегося от пустословия, — утверждал Магомет, — не может быть верующим.

Лучше оставаться одному, чем общаться со злым человеком. Но лучше быть с добрым, нежели пребывать в одиночестве. И куда полезнее беседовать с тем, кто стремится к знанию, чем копить без отдачи эти знания в себе, храня молчание об открывшейся тебе истине.

— Но лучше молчать, — подчеркивал при этом пророк Аллаха, — чем вести пустой разговор…

Станислава Гагарина в учении Магомета особенно подкупало рассуждение о необходимости делиться приобретенными знаниями с теми, кто тебя окружает. Последнее было природным качеством сочинителя, от которого он в достаточной мере претерпел и в детстве, когда в школе его причисляли к  у м н и к а м, и в мореходном училище, где курсанты полагали, будто Стас выпендривается, пока будущий писатель, обладавший и незаурядными актерскими данными, не разработал и принял на себя образ лихого парня, истинного флотского товарища, готового и в драку с криком «Полундра! Наших бьют!», умеющего и деваху з а к а д р и т ь на Невском проспекте, и хорошо в р е з а т ь  в курсантской компании.

Словом, страдал наш герой от собственной готовности делиться знаниями до тех пор, пока не занялся литературой, а в этой ипостаси ему сам Бог велел обладать куда более глубокой и разнообразной информацией, нежели простым смертным, знать больше, нежели знает средний читатель, хотя и в этом качестве невежественные рецензенты упрекали за то, что, дескать, Станислав Гагарин демонстрирует в том или ином о п у с е собственную эрудицию. Ну не анекдот ли само существование подобных упрёков сочинителю?

— Я предлагал занять позицию с вечера, — рассказывал пророк, — неподалеку от того места, откуда будет стрелять убийца. Но мы получили информацию о тщательной проверке подобных мест службой безопасности. Поэтому надо попасть на чердак Московского университета после проверки, за час до начала официальной церемонии.

— А как же террорист? — спросил председатель. — Его ведь тоже может схватить охрана…

Магомет пожал плечами.

— Видимо, у тех, кто готовит а к ц и ю, есть в спецохране и в службе безопасности соответствующие кадры, — предположил он. — Закроют глаза, не заметят, одним словом. Это уже их проблемы. Наша, вернее, ваша, Папа Стив, и Христа задача проникнуть на чердак и ликвидировать убийцу до того, как он примется стрелять в тех, кто собирается возложить венок к могиле Неизвестного солдата. А мой удел — сделать всё, чтобы вы туда попали, опекать вас со стороны и обеспечить по возможности безопасный отход.

— Что с транспортом? — спросил Станислав Гагарин, памятуя о расстрелянной в Солнцеве черной в о л г е. — Может быть, задействуем мое авто?

— Ладно уж вам, Станислав Семенович, — улыбнулся Магомет. — Неугомонный вы наш товарищ… Пусть стоит ваше авто в гараже. С ним вы еще нахлебаетесь горя.

— Вам что-нибудь известно? — обеспокоенно поинтересовался писатель.

— Помните, что сказано в Евангелии от Матфея, в главе седьмой? — неожиданно спросил пророк. — Стихи первый и второй…

Не судите, да не судимы будете;

Ибо каким судом судите, т а к и м будете судимы, и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.

«Истина, не требующая доказательства, — подумал сочинитель. — Категорический императив Канта в евангелическом изложении да еще и устами пророка Аллаха!»

— Просите, и дано будет вам, — торжественно продолжал цитировать Матфея основатель религии меча и защитник России, — ищите и найдете; стучите, и отворят вам;

Ибо всякий просящий получает, и идущий находит, и стучащему отворят.

— Воистину так! — заключил сочинитель, улыбаясь.

Ему было приятно от того, что Ал Амин, или Верный, на память знает жизнеописание Иисуса Христа.

Но Станислав Гагарин не ведал, что уже после разыгравшихся событий, водитель, о котором писатель не однажды упоминал в романе, ибо полгода уже ездил с ним по делам Товарищества, этот с виду приличный и порядочный парень примитивно и гнусно нажрется алкоголя, угонит из гаража машину и элементарно разобьет ее, причинив Товариществу убытков тысяч эдак на триста, не меньше.

Сочинитель давно перестал доверять ему и терпел исключительно потому, что поддался резонам Татьяны Павловой, уверявшей Папу Стива: предыдущие водители были хуже. И это было правдой, с этой братией Станиславу Гагарину всегда не везло, а в смутные дни, когда соотечественников целенаправленно развращали л о м е х у з ы, трудно было кому-либо доверять, невозможно было на кого-либо положиться.

В ту ночь, когда сочинитель вернулся из гаража, где с Дурандиным они вынули из-за штурвала пьяного шоферюгу, отобрали ключи, документы и отправили восвояси, Станислав Гагарин, скрыв от приболевшей супруги случившееся, тщетно пытался уснуть, размышляя о вечной природе з л о г о  в человеке.

Он пытался читать, перелистывал «Жизнь Мухаммеда» Пановой и Вахтина, зарубежную монографию «Анатомия детектива», где обнаруживал здравые мысли и соображения, поднимался к занедужившей Вере Васильевне, меняя питье и пытаясь отвлечь от тягомотного состояния, развернул и сочинение Скрипника о Моральном Зле.

Книга раскрылась на странице, где говорилось о том, как французские философы-материалисты трактовали природу Зла, изначально заложенного в человеке, и Станислав Гагарин, который стоял вовсе на иных позициях, склонялся к утверждению Гельвеция: люди не столько злы, сколь глупы.

Набрасывая эти строки в электричке, мчавшейся в столицу — не привыкать Станиславу Гагарину писать романы в столь экзотических условиях! — он вспомнил о том, что в последнее время часто приходит на ум сочинение Блаженного Августина «О граде Божьем» и его «Исповедь».

Утверждение Августина об активном стремлении человека к злу оставалось абсолютно неприемлимым для Станислава Гагарина, который полагал, что даже сугубо безнравственный человек не является ни животным, ни дьяволом, хотя и может находиться в состояниях, близких к тому или другому.

Потому, так упрямо верящий в изначальность д о б р о г о  в человеке, Станислав Гагарин и простит водителя-поросёнка, отдаст его Геннадию Ивановичу Дурандину в помощники, на куда более ответственную работу.

А пока он думал о том, что именно присутствие в человеческом существе Разума не позволяет х о м о превращаться в зверя. Информация же о нравственном законе, которую человек воспринимает вместе со словом м а м а, препятствует отождествлению его с дьяволом, ибо дьявол представления не имеет о понятии э т и к а или м а т ь, равно как не знает и о том, что такое розовое детство.

Видимо, полагал Станислав Гагарин, зло возникает там, где перепутывается порядок взаимоотношений между чувственностью и разумом, когда в сознании человека меняются местами ценностные ориентиры в мешанине нравственных, то бишь, высших мотивов и гедонистических, утилитарных, в е щ н ы х, низших наслажденческих устремлений.

Беда человека в том, что он склонен, увы, по выражению калининградца, пардон, кенигсбержца Канта, к «переворачиванию мотивов». Это и есть результат нравственной ущербности Homo sapiens’а сия ущербность и породила многочисленные утверждения философов об изначальности зла в человеческой природе.

«А вот у Аристотеля идеи об изначальной испорченности человека нет», — подумал Станислав Гагарин.

— И философ из города Стагира был прав, — вслух произнес Магомет, и писатель привычно кивнул, знал, что пророк, как и остальные его товарищи, читает мысли. — Вот уже и проходная показалась…

Сквозь деревья леса, по которому они двигались к Власихе, виднелись строения военного городка, обнесенного бетонным забором.

— Здесь и простимся, — сказал Ал Амин. — Сюда и подходите утром, в половине восьмого. Вас будет ждать белый г а и ш н ы й автомобиль. За рулем либо я, либо брат Иисус. Может быть, вас повезет хорошо известная женщина, пока не знаю.

Сочинителю показалось, что в глазах пророка зажглась и тут же погасла некая лукавинка. Он всмотрелся, но лицо Магомета было невозмутимым.

— Завтра горячий день, — продолжал Магомет. — Будет не до того… Хочу на прощание дать лекарство от зависти. Нет, не вам, у вас этого порока не существует. Другим людям, которые прочтут роман «Вечный Жид».

Станислав Гагарин был готов с почтением выслушать Verba Magisti — Слова Учителя.

— Когда вы, люди, видите человека более талантливого, нежели вы, наделенного богатством или красотой, — проговорил пророк, — немедленно начинайте думать о тех, кто одарен менее вас, о тех, кто беднее…

— И это всё? — удивился Станислав Гагарин. — Так просто…

— Всегда и всюду в собственных желаниях, — продолжал Магомет, — человеку необходимо руководствоваться единственным соображением: пожелай ближнему того, что пожелал бы самому себе…

— Старый добрый категорический императив! — воскликнул Станислав Гагарин.

III

Теперь убийцу опекал Гаврила Миныч.

Отошли в небытие, канули, так сказать, во временную Лету экскурсии и стрельбы, беседы с С. А. Тановичем, просмотры кинофильмов.

И пресловутый ожидательный синдром бесследно испарился, как не бывало, ведь ждать уже не приходилось, день и к с приблизился вплотную, он попросту уже настал.

К зданию Московского университета, с чердака которого должен был прозвучать роковой выстрел, заговорщики подбирались старинным, сооруженным еще при Михайле Васильевиче Ломоносове, подземным ходом.

Ход этот был совершенно тайным, о его существовании знали всего три человека, и секрет потаенного лаза передавался особо доверенными людьми из поколения в поколение по специальному ритуалу, который не меняли сходящие с тронов и восходящие на них самодержцы, генеральные секретари, вожди и карикатуры на них, вылепленные из заокеанского т е с т а президенты и прочие городничие России.

Но смутное время, оно и в Африке смутное, увы… Секрет подземного хода по дешёвке, за г р и н ы, «зелененькие», то есть, был продан Организации, как продано было многое из того, что составляло честь и славу Державы, ее достоинство и богатство, и потому Гаврила Миныч с Первым, снабжённые спецпропуском и соответствующим паролем, без труда одолели современные лазы московской преисподней, без трудностей и забот проникли в подвальные помещения старинного здания на улице Моховой.

Дело происходило глубокой ночью.

Согласно разработанному в мозговом центре Modus’у operandi, Гаврила Миныч обязан был сопровождать Первого до стрелкового л е ж а к а, откуда тот в мгновение и к с произведет снайперский выстрел в сторону могилы Неизвестного солдата.

На чердаке они оставались бы до начала церемонии возложения венков. Этот торжественный момент кощунственно прервался бы ликвидацией намеченной л о м е х у з а м и жертвы, с неё открылся бы кровавый отсчет правового террора в России, ведущего к гибели Великой Державы, беспредельному геноциду русского и других народов.

Оба террориста несли с собой по специально изготовленному за океаном к е й с у, то бишь, небольшому чемоданчику, их доставили в Москву с дипломатической почтой.

В том, который нес Первый, находилось замечательное ружье с оптическим прицелом, позволяющим вести точный огонь на расстоянии до трех километров. Ружье было снабжено также глушителем и четырьмя обоймами по пяти патронов в каждой. Все пули в патронах были разрывными, убойность их считалась стопроцентной.

Кейс-чемоданчик Гаврилы Миныча содержал внутри два стандартных израильских автомата марки у з и — излюбленные и г р у ш к и террористов планеты, которым по душе были скорострельность и компактность оружия.

Впрочем, истинные знатоки всё равно предпочитали, может быть, более тяжелый и громоздкий, но зато и гораздо надежный русский к а л а ш н и к.

Находились в  к е й с е Гаврилы Миныча и по четыре обоймы к каждому автомату.

За спиной боевого наставника Первого красовался небольшой рюкзак синтетической плащевой ткани синего цвета. Кроме четырех гранат Ф-I, взрыватели от них Гаврила Миныч хранил в нагрудном кармане, рюкзак содержал восемь банок голландского пива «Goldstein», сэндвичи с сыром и бэконом, пластиковый сосуд с двумя литрами воды и портативная кофеварка, работающая на сухом спирту. Самого кофе и белых кубиков спирта тоже было в избытке.

Предполагалась бессонная ночь, и потому убийцы должны были до часа и к с чувствовать себя в достаточно комфортабельных, цивилизованных условиях.

Таков был истинно демократический, освященный общечеловеческими ценностями и подлинной свободой стиль, принятый на вооружение специальными службами Организации.

Первый пребывал в абсолютном спокойствии, был, как говорится, в полном порядке. Синдром о ж и д а н и я испарился естественным путем, исчез предстартовый мандраж, и теперь убийцу занимали только соображения выбора позиции, расчет по прицеливанию и аккуратное, мягкое, в какой-то степени л а с к о в о е движение указательного пальца, охватившего спусковой крючок.

Лишенный памяти, ничего не знавший о прежней жизни, имевшей место быть в неких временны́х границах, отгораживающих Первого от бывшего преподавателя научного коммунизма и матерого убийцы Гаврилы Миныча, Первый, тем не менее, полагал, что участвовать ему в подобных а к ц и я х доводилось.

И это вовсе не генетическая память услужливо подсовывает ему ощущение уже испытанного прежде наслаждения от одной только мысли: лёгкое движение его указательного пальца — и на другом конце линии, обозначающей полёт разрывной пули, нет человека.

«Есть человек — есть проблема, — возникла в сознании Первого где-то слышанная им сентенция, наверное, С. А. Танович так говорил, — нет человека — нет проблемы…»

Из подвалов старого здания Университета на чердак они поднимались по винтовой лестнице, скрытой от посторонних и нескромных взглядов особой выгородкой. Когда-то лестница эта служила для пожарных целей. В новейшее время входы и выходы на неё заложили по всей вертикали, и лестница, как и многое другое в русском государстве, стала секретной, потаённой, значит.

Ступени были металлическими и крутыми. Гаврила Миныч, разменявший недавно шестой десяток, одолевал их с известным затруднением, порою чертыхался сквозь зубы, но уверенно шел вперед, ибо по инструкции обязан был довести Первого до места, откуда тот произведет выстрел, а сам до сего мгновения останется подле на случай неожиданности какой.

Дверь на чердак оказалась на запоре. Её пересекал массивный засов, на толстых и железных ушках которого висел внушительных размеров замок, именуемый в обиходе амбарным.

И снова Первому помстилось, что ему приходилось видеть такие замки.

«Где, в какой жизни это случалось?» — грустно подумал убийца-террорист.

Ощущения от увиденного амбарного замка были розовыми с голубыми прожилками, чувство душевной лёгкости охватило Первого, он с интересом заглянул в собственную память, но память ничего конкретного ему не подсказала.

— Будем ломать? — деланно равнодушным тоном спросил он Гаврилу Миныча.

Тот удивленно глянул на него.

— Зачем? — спросил наставник. — Ломать не строить — голова не болит. Имеется ключ… Заместо с и м-с и м, который о т к р о й с я.

Таинственный замок отворился безо всякого скрипа, будто все эти годы некто исправно смазывал его. А впрочем, возможно, так оно и было…

Принесенные загодя фонарики осветили объемистое чрево чердака, мощные перекрытия балок, поддерживающих крышу в разных направлениях.

Через сотню осторожных шагов террористы обнаружили дощатую выгородку с окованной жестью дверью, на которой приютился точно такой же замок, какой они только что одолели.

— Погаси фонарь, — сказал Гаврила Миныч после того, как замок открылся, и наставник готовился потянуть на себя жестяную дверь. — Там окно в сторону Кремля, могут заметить свет. Осмотрительнее надо быть… Бережёного Бог бережёт…

Он хихикнул и, не сдерживаясь, закончил:

— Сказала монашенка, надевая презерватив на свечку. Что по-английски означает о х р а н и т е л ь.

— Фраер, — презрительно ответил Первый. — Свечку ты мог бы и обеспечить, мудила. Кто ее увидит из Кремля?! Конспиратор хренов… Охранитель!

— Ладно, примерь пока, — миролюбиво произнес Гаврила Миныч и в темноте сунул в руки Первому очки ночного видения. — Скоро начнет светать… Тогда и кофе сварим. Делу время — потехе час.

Согласно инструкции Гаврила Миныч обязан был находиться с Первым до утра. За час до выстрела им надлежало расстаться.

Первый начинал тогда излаживать винтовку для стрельбы, а Гаврила Миныч, вооруженный автоматом у з и, охранял подходы к выгородке на чердаке по ту сторону жестяной двери.

Очки ночного видения позволили им без помех подобраться к окну, через которое днем можно увидеть в Александровском саду могилу Неизвестного солдата.

— Епона мать, — сказал Гаврила Миныч, когда террористы приблизились к стрелковой позиции. — Здесь и матрасики некие доброхоты положили… Комфорт как в Рио-де-Жанейро! Сюда бы еще и  х о к к у какую нито доставить.

В бывшей столице Бразилии Гаврила Миныч никогда не бывал, японские трехстишия х о к к у отождествлял с  п у т а н а м и Страны Восходящего Солнца, но в младые годы слыхивал, будто стремился в Рио великий жулик Остап Бендер. И потому далекий город в бухте Гуанабара, которую средневековые п о р т у г а л ы приняли за устье Январской реки, представлялся Минычу сущим раем.

А Первый увидел вдруг — вспомнил? — высоченную гору Корковадо и белую фигуру Христа, простершего руки над городскими кварталами внизу.

«Разве я бывал в Рио?» — удивленно спросил себя террорист.

IV

Иисус Христос и Станислав Гагарин двигались в Москву на электричке.

Как уславливались с Магометом, писатель миновал турникет контрольно-пропускного пункта в половине восьмого, даже двумя-тремя минутами раньше.

Он повертел головой по сторонам, оглядываясь и прикидывая, кто его ждет на этот раз, на какой машине они двинутся в столицу, и никого не обнаружил.

Выждав минуту-другую, Станислав Гагарин направился к автобусной стоянке, справедливо полагая, что там, кому нужно, его заметят.

Давеча он перечитывал Евангелие, хотелось повидаться с Христом, которого сочинитель не видел уже несколько дней, более подготовленным, что ли… Станислав Гагарин осознавал, что после завершения операции, брат Иисус вернется в тот мир, из которого прибыл в Россию, и вряд ли они встретятся когда-либо на грешной земле.

«Он говорит, что пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию, — вспомнил Станислав Гагарин стих тридцать второй главы пятой Евангелия от Луки. — И это справедливо по отношению к личности, ряду личностей, но только не к целому народу. Ради чего призывают покаяться в с е х русских вонючие к о з л ы из бывших правозаступников? Чтобы унизить великий народ, попытаться развить в нем комплекс неполноценности…»

— Вас подвезти до Перхушкова? — спросили вдруг писателя со спины.

Станислав Гагарин резко повернулся.

Перед ним стоял неизвестный ему парень в надвинутой на глаза кепке блином, в брезентовой штормовке, натянутой на толстый, в о д о л а з н ы й свитер, в линялых джинсах, заправленных в коротенькие сапоги.

— К чему бы эта подобная любезность? — подозрительно спросил себя Станислав Гагарин, оглядываясь окрест.

На обочине стояли жители Власихи, пытались остановить попутные машины, чтобы добраться до платформы, от которой электричка увезла бы их на работу в Москву.

Автобусы в последние месяцы ходили в Перхушково, мягко говоря, нерегулярно.

«А ведь когда-то по ним можно было часы проверять», — с горечью подумал сочинитель.

— Вас ждет на перроне товарищ, — понизив голос сообщил парень в кепке.

— Спасибо, — поблагодарил писатель, скумекав, чей это пижонец. — Идемте побыстрей!

«Опять накладки, — сердито подумал он. — Чего бы проще: взять Агасферу и перенести меня в Москву в мгновение ока. А еще надежней самому Зодчему Мира прихлопнуть того, кто готовится сейчас совершить убийство».

Ворчал он, конечно, для внутреннего порядка, хорошо понимая, что у Вечного Жида особые принципы, по которым земные дела обязаны улаживать земные обитатели. А его, Зодчего Мира, право лишь где-то подправлять их действия, корректировать, так сказать…

На зеленом у а з и к е парень домчал его до переезда, Папа Стив поднялся по обледенелым ступеням платформы и увидел направляющегося к нему Иисуса Христа.

«Бог есть дух, сказано у Иоанна, — подумал Станислав Гагарин, — и поклоняющиеся ему должны поклониться в духе и истине. Но что есть и с т и н а?»

— Не ломайте голову над этим, партайгеноссе, — сказал писателю Иисус Христос вместо приветствия и пожал Станиславу Гагарину руку. — Не уподобляйтесь Понтию Пилату. Всё равно я не отвечу вам на этот вопрос, как не ответил и римскому прокуратору Иудеи.

Видимо, и с т и н а  в Боге и у Бога… А я всего лишь Сын Человеческий!

Билет брать будем?

— Надо бы, — неуверенно произнес председатель.

— Уже не успеете. Электричка на подходе. На Беговой нас встретит Магомет… А штраф за вас, Станислав Семенович, я могу заплатить.

Иисус Христос улыбнулся.

— О чем вы говорите! — воскликнул сочинитель. — Пройдемте к середине перрона, там вагоны посвободнее.

Вагон оказался полон, пиковое время, но два местечка, одно против другого, для писателя и пророка нашлись. Они сидели насупротив, душевно улыбались друг другу, вели между собой оживленный разговор, не раскрывая ртов, телепатически общались, и Станиславу Гагарину казалось, что Христос обретает черты то одного из его лучших друзей, из тех, что, конечно же, существовали, были в морской, журналистской и писательской жизни, то другого.

— Кем вы были в прежних ваших ипостасях? — спросил Папа Стив боевого соратника. — Вам, разумеется, известны превращения ваши, к а р м ы, как сказал бы наш друг принц Гаутама. Я, к примеру, пребывал и в шкуре тираннозавра, и в хитиновом корпусе муравья Formica Rufa и даже в обличье товарища Сталина.

Конечно, то были фокусы электронной машины, изыски л о м е х у з н о г о Метафора, я описал их в романе «Вторжение», но если ко мне они приходили, как подлинная явь, возникали именно такие иллюзии, значит, было со мною нечто подобное в прошлом.

— Я думал об этом неоднократно, дружище, — ответил Иисус Христос, — и даже предпринял кое-какие исследования, понимаешь… И кое-что знаю про собственные к а р м ы.

— Наверное, это слишком интимная сфера, — смутился и остро почувствовал собственную бестактность Станислав Гагарин. — Простите меня, брат Иисус. Но поверьте: не корысти или праздного любопытства для, а токмо волею движущего мною, управляющего моей человеческой натурой сочинительского ремесла.

— Аргумент серьезный, — засмеялся Христос, и сидевшая рядом с пророком тетка с сомнением отодвинулась от него: с чего бы этот х м ы р ь  с бородкой ржет, как застоялый жеребец.

— Писательскую любознательность не удовлетворить — вечный грех, — продолжал беззвучно передавать собственную мысль Сын Человеческий. — Был я, к примеру, Александром Филипповичем, греческим царем, которого прозвали Македонским.

— Не может быть! — воскликнул Станислав Гагарин.

— Почему? — возразил пророк. — Если в одно и то же время в конкретном человеке, вот в вас, например, Станислав Гагарин, уживаются разные натуры, то почему в личности Александра Македонского не может находиться нечто от Иисуса, и в Иване Гончарове не укрывается, допустим, адмирал Нельсон?!

— С книгой Ивана Гончарова о плаванье на фрегате «Паллада» я не расставался в последнем рейсе в Южную Америку, — вспомнил Станислав Гагарин. — Достойное русской литературы сочинение!

Некоторое время они молчали. Потом Иисус Христос сказал:

— Не в силе Бог, а в правде… К сожалению, этого никогда не хотели понять тираны всех времен и народов, не понимают и  л о м е х у з ы, которые пытаются обратать, сбить с истинного, п р а в д и в о г о пути великий русский народ.

— Как же нам бороться с ними? — забывшись, вслух произнес Станислав Гагарин.

— С помощью черты оседлости, — спокойно ответил Иисус Христос.

— Не понял, — искренне промолвил сочинитель.

— Вы, русские, просто обязаны провести такую черту за пределами собственной души. В этом ваше с п а с е н и е, — жёстко, едва ли не требовательным тоном произнес галилеянин. — Доверчивый и открытый народ обязан вывести за пределы духовного пространства всех русофобов, ломехузов, космополитов, лиц без гражданства, идейных извращенцев, духовных пошляков, стяжателей, собственную продажную псевдоинтеллигенцию, похабных правозащитников, которые на поверку не раз и не два оказывались примитивными, дешёвыми агентами ЦРУ.

Пусть существуют эти мерзавцы за чертой оседлости! Создайте для них духовный, психологический вакуум… Не читайте их газеты, не смотрите их кинофильмов, не посещайте их спектакли и концерты. Выключайте телевизор сразу же, как только их свиноподобные хари влезают в голубой я щ и к. Пренебрегайте их книгами, даже если за них назначены нобелевские и иные подачки, не заводите личных знакомств с ними, не замечайте их на улицах, прерывайте любые связи на бытовом уровне, если связи эти были завязаны вами прежде.

Забудьте навсегда про их существование!

Не буду уже говорить о том, что и браки с представителями л о м е х у з о в обязаны быть немедленно расторгнуты!

И крепко запомните еще один завет Иисуса Христа!

В такой операции как построение глобальной черты оседлости, надежно защищающей душу русского народа, не должно быть н и к а к и х компромиссов.

И, конечно, не покупайте их товаров, не пользуйтесь их услугами, исключайте их из собственной жизни на любом из уровней, от философского до коммунально-бытового.

И тогда я предрекаю вашу победу. Ибо жуки рода Ломехуза паразитируют на здоровом населении муравейника. Перестанут муравьи отравляться ядом, который источает любой л о м е х у з а — подчеркиваю: л ю б о й! Помните, Папа Стив, любой л о м е х у з а! Исключение не допускается! — песенка врагов человечества будет спета.

— Вы думаете, что черта оседлости, ограждающая русское сердце, поможет? — с надеждой спросил Станислав Гагарин.

— Безусловно, — ответил Иисус Христос. — Жить в психологическом вакууме, в духовной пустоте не могут даже боги. А  л о м е х у з ы, агенты влияния Конструкторов Зла, простые смертные, к счастью. Вы, русские, победите! И в этом будет часть вашей заслуги, сочинитель Папа Стив!

За окнами вагона промчались многоквартирные коробки Одинцова, убегали назад Баковка, потом Трехгорка, Немчиновка.

Электричка с грохотом пролетела мост через окружную дорогу и замерла на платформе Сетунь. Здесь выходило достаточное количество народу, и глядя в двигающиеся к тамбуру спины соотечественников, Станислав Гагарин с грустью подумал о том, что люди эти никогда не узнают, как ехали в одном вагоне с Иисусом Христом. Не с каким-нибудь самозванным к о р е ш е м, а с настоящим спасителем, Иисусом Христом.

«Так и в жизни, — подумал сочинитель. — Проходит рядом, существует около, живет бок о бок с близкими и друзьями пророк иль полководец, герой или гений, талантливый Гомер или незаурядный Шопенгауэр — и вот не замечают его в упор, как говорится, не видят, теряют одаренного сочинителя, необыкновенного соплеменника — и даже не догадываются никогда про это. Последнее, пожалуй, обиднее всего…»

— Вы правы, дружище, — отозвался Христос. — Только вспомните слова Марка: ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы ему служили, но чтобы п о с л у ж и т ь  и отдать собственную душу для искупления многих.

— Намёк понял, — вздохнул Станислав Гагарин. — И снова моя дочь Елена произнесла бы как в детстве: «Скромнее, папа, надо быть, скромнее». А вам, брат Иисус, я отвечу словами Матфея. Смотрите, не творите милостыни вашей перед людьми с тем, чтобы они видели вас, иначе не будет вам награды от Отца вашего Небесного.

— Для атеиста вы достаточно сведущи в Писании, — усмехнулся Иисус. — И потому я все больше убеждаюсь в том, что верно выбрал к а р м у для одной из будущих моих ипостасей, точнее превращений.

— И кем бы вам хотелось оказаться? — с неподдельным интересом спросил сочинитель.

— Вами, Станислав Гагарин, — просто ответил Иисус Христос.

V

Рассветало.

День начинался морозным. Но в той выгородке на чердаке, где неизвестные пособники оборудовали огневую позицию для террористов, было достаточно тепло, да еще горячий кофе, сваренный Гаврилой Минычем на спиртовке, позволял относительно сносно коротать оставшиеся до ответственного момента часы.

Число их сокращалось быстро.

В семь утра подходы к Манежной площади были перекрыты пока только тайными агентами, снова проверявшими подозрительные углы и закоулки, укромные помещения, в которых могли оказаться нежелательные элементы.

Первый ш м о н производили еще вчера. Потом была выборочная проверка ночью. Обнаружили с десяток бродяг, захватили и увели в каталажку нескольких уличных проституток с их к о т а м и, затралили энное количество б о м ж е й, милиция раскрыла попутно кое-какие свежие проделки и даже нащупала парочку в и с я к о в.

К восьми утра проходы к месту церемонии надежно закрыли официальные кордоны. Теперь без специального пропуска никто не смог бы приблизиться к могиле Неизвестного солдата ближе километра.

Тайные агенты в штатском шныряли и по коридорам Университета, будто невзначай заглядывали в аудитории и преподавательские комнаты, только никому из них не было, так сказать, в д о м е к, что за невинной стенкой вьется наверх старинная винтовая лестница, о которой никто в университете и, тем более, в  э м б э ш н о й службе, не ведал ни сном, ни духом.

Церемония возложения венков была назначена на десять утра. Около девяти часов, согласно инструкции, Гаврила Миныч собрался покинуть Первого. Последний час он проведет за пределами выгородки, прячась на чердаке, охраняя со стороны жестяную дверь.

Миссию Миныча боссы полагали ответственной.

…Наставник и боевой опекун убийцы торопливо сожрал сэндвич с бэконом, смачно запил сэндвич пивом, единым духом опорожнив в запрокинутую глотку банку «Гольдштайна», две полных жестянки сунул в карманы просторной куртки, добавил туда половину гранат Ф-I, вторую пару он оставил Первому, зарядил автомат обоймой, и ровно в девять отправился на пост.

Едва он уютно устроился среди балок, как в сознании Гаврилы Миныча возникла нежная музыка. Матерый профессионал-убийца не знал, что означает понятие н е ж н о с т ь, но музыка ему нравилась. Он ощутил вдруг небывалую легкость. Казалось, тело его напрочь лишилось веса, еще немножко — и Гаврила Миныч взлетит под стреху, выберется через слуховое окно на крышу, поднимется над нею и полетит в синее-синее небо.

Умильно улыбаясь, Гаврила Миныч заметил некое белое пятно на чердаке. Ему и в голову не пришло схватиться за автомат у з и, лежащий на коленях, потому как тревоги Миныч не испытывал, непонятное пятно не вызвало у него ни малейшего беспокойства.

Пятно приближалось, и террорист даже подался к нему в нетерпеливом порыве, бросился навстречу. Но сие только казалось ему, он по-прежнему, был неподвижен, а пятно, тем временем, превратилось в сознании Миныча в красивую молодую женщину, облаченную в подвенечное платье.

— Мама, — прошептал жестокий убийца. — Я так долго ждал тебя, мама…

Женщина подошла ближе, склонилась над маленьким Гавриком и  н е ж н о погладила его непокорные вихры.

Существо Миныча наполнилось нестерпимым наслаждением, подобного которому не испытывал он в жизни.

Террорист так и умер, находясь в блаженном состоянии, не осознав, что покидает наш мир в последний раз облагодетельствованным Организацией, о существовании которой Гаврила Миныч и понятия не имел.

Испытанный на нем препарат н е о г е д о н и к сработал тютелька в тютельку, отправив Миныча на тот свет минута в минуту.

И страж, верный ц е р б е р Первого уже не увидел, как спустя час после его смерти, незаметно появились на чердаке двое неизвестных.

С опаской оглядываясь, они осторожно подошли к жестяной двери, резким рывком отворили ее и бросились стремглав туда, где лежал на тюфячке со снайперской винтовкой в руках его ученик и воспитанник по кличке Первый.

VI

Пророк Аллаха встретил Иисуса Христа и Станислава Гагарина на платформе Беговая.

Когда обменялись приветствиями, Магомет озабоченно посмотрел на часы.

— Поспешим, друзья, — сказал он. — До Кузнецкого моста, а там мимо «Детского мира» вниз, к Манежной площади.

Из большой спортивной сумки он достал две размером поменьше.

— Ваши к а л а ш н и к и, — негромко произнес Магомет. — А вот жетоны на метро. Двинули, парни. Надо успеть выйти на рубеж, пока его не отрезали от нас напрочь.

— Если Бог за нас, кто против нас? — ответил пророку словами апостола Павла из его Послания к римлянам Станислав Гагарин.

— Если вы имеете в виду Агасфера, — заметил уже на ходу Ал Амин, — то нам Вечный Жид в деле не помощник. Мы достанем того ублюдка собственными руками. Негоже Зодчему Мира даже прикасаться к столь дерьмовой заварушке.

И снова они ехали в метро, теперь уже два святых пророка и Станислав Гагарин, малоизвестный в России писатель и вовсе неизвестный за пределами Отечества, и те, кто сидели на дерматиновых продольных лавках или качались, ухватив рукою поручень из н е р ж а в е й к и, не догадывались о том, что едут соратники спасать их, замороченных радикальными реформами и лживыми лозунгами москвичей, и таких же, как они, русских людей на обширных землях Державы, а с русскими людьми и татар с якутами, карелов с бурятами, чукчей с калмыками, тофаларов с юкагирами — и многие-многие иные народы и  я з ы ц и, спасать от п р а в о в о г о террора, который грядет и грянет разом, едва прозвучит трагический выстрел, которому во что бы то ни стало необходимо не дать прогреметь в это такое безмятежное морозное утро.

Но пророки и Станислав Гагарин опоздали.

…Первый довольно вытянулся на мягком и свежем матрасе, хрустнул суставами, подумал о том, что с удовольствием сбегает на десяток километров, когда вернется в лесной домик, такой им теперь обжитый, потом просмотрит с С. А. Тановичем очередную кассету со Шварцнеггером или Ван Дамом, которым и не снились те приключения, которые выпали ему не на целлулоидной ленте, а в подлинной, оченно таки реальной жизни.

Потом состоится умная беседа с Семеном Аркадьевичем по поводу фильма, хотя умного в этих пустышках не наберется и на пару б и т о в. Но Первому нравился интеллектуальный трёп с грамотным человеком, толковище с Тановичем импонировало не помнящему родства, забывшему собственное имя террористу.

Первый даже не догадывался о том, что вот уже около часа тому назад Семен Аркадьевич Танович, бывший преподаватель научного коммунизма, засекреченный эксперт-наставник в области социальной психологии, специалист по части философии зла был сбит бетономешалкой, украденной со стройплощадки неким лицом, оставшимся для милиции неизвестным.

Удар был достаточно сильным, и злополучный эксперт С. А. Танович скончался на месте.

…Первый приладил снайперскую винтовку к плечу, глянул на Александровский садик через оптику прицела. У могилы Неизвестного солдата было пока пустынно. Официальные б у г р ы еще только готовились к церемонии и не торопились покинуть Кремль.

Пустой была и Манежная площадь, в центре которой затеяли археологические раскопки, огражденные сейчас тяжёлыми блоками с решёткой наверху — хитрый ход м о р ж о в о г о мэра Лужкова и его унтеров пришибеевых.

Первому захотелось вдруг позвать, окликнуть Гаврилу Миныча, который бдил где-то рядом, некая тоска сдавила убийце левую часть груди. Но здраво рассудив, террорист решил, что опекун может его не расслышать, а кричать нельзя, внимание привлечешь, и вообще подобные намерения противоречат строгим инструкциям, которые они с Минычем получили.

А труп его наставника медленно остывал на чердаке Университета, и теперь Гаврила Миныч не смог бы отозваться на любой призыв, разве что разбудил бы бедолагу архангельский глас, объявляющий о том, что п р о ц е с с  п о ш е л, Страшный Суд приблизился к грешникам, потому и трубят ангелы о его наступлении.

Первый снова заглянул в оптический прицел и увидел, как возле могилы стали собираться люди.

Он с удовлетворением хмыкнул и отложил винтовку. Объект а к ц и и пока не возник. С этим можно не торопиться… Глоток остывшего уже кофе показался ему горьким, и террорист запил кофейную горечь пивом голландской фирмы «Goldstein».

Затем он повернулся налево, нащупал автомат, тоже снаряженный к бою — «надевая презерватив на свечку», — вспомнил поговорку Миныча — и положил у з и  с правой стороны, рядом со снайперской винтовкой.

Никакого беспокойства Первый не испытывал. Он уверенно знал, что не промахнется, безопасный отход ему с Минычем обеспечен, и миссия, к которой определила его судьба, будет исполнена на высшем уровне.

…Несколько подрастерявший в Смутное Время привычный ш а р м, но пока сносно действующий еще, правда, за цену, которая превышала прежнюю в сто двадцать раз, метропоезд за десяток минут домчал Магомета, писателя и Христа до станции «Кузнецкий мост».

Три товарища вышли на Рождественку, свернули налево, затем за «Детским Миром» направо и двинулись вниз, мимо Большого театра, Охотным рядом к «Националю». Уже после Театральной площади начались кордоны, поначалу несерьезные, от которых Магомет, он предводительствовал в боевой тройке, отмахивался красной к о р о ч к о й. Пророк небрежно высовывал её до половины нагрудного кармана модной джинсовой куртки-телогрейки, и, кивнув слегка в сторону Христа и сочинителя, цедил сквозь зубы:

— Эти со мной…

Но уже на углу Тверской улицы, перед подземным переходом, куда намеревалась нырнуть наша троица, ее застопорили более серьезные люди.

Мужик в кожане, стоявший рядом с милицейским полковником, требовательно протянул руку и, раскрыв красную к о р о ч к у Магомета, внимательно изучал фотографию, сличал с лицом стоявшего перед ним пророка.

— Хорошо, — сказал к о ж а н. — Вы можете пройти, майор.

Тут взор его вопросительно обратился к Иисусу Христу и Станиславу Гагарину, которые пытались напустить на себя беспечный вид и даже силились улыбнуться тем, кто закрывал собою ведущие вниз ступени подземного перехода. Они ясно представляли себе, что последует за приказом открыть спортивные сумки, когда омоновцы увидят их содержимое.

Магомет ловко выхватил из другого кармана вчетверо сложенный листок и протянул его тому, кто проверял у мнимого майора документы.

— Мои люди, понимаешь, — небрежно обронил он. — Особое предписание…

— Слыхал-слыхал, — осклабился человек в кожане, мельком взглянув на листок, повернулся к полковнику, подмигнул ему, будто соучастнику — Я тебе говорил, Евгений Пахомыч…

Милицейский полковник понимающе кивнул и приложил руку к папахе.

— Ни пуха, ни пера, коллеги, — напутственно и участливо сказал он.

На другой стороне патрулей и кордонов не было, и пророки с писателем беспрепятственно подошли к входу в знаменитую гостиницу «Националь».

Из Соборного послания Святого апостола Иуды:

«А сии злословят то, чего не знают; что же по природе, как бессловесные животные, знают, тем растлевают себя.

Горе им, потому что идут путем Каиновым, предаются обольщению мзды, как Валаам, и в упорстве погибают, как Корей».

Стихи десятый и одиннадцатый.

«Это — ропотники, ничем не довольные, поступающие по своим похотям нечестно и беззаконно; уста их произносят надутые с л о в а; они оказывают лицеприятие для корысти».

Стих шестнадцатый.

…Невооруженным взглядом Первый рассмотрел, что людей у могилы Неизвестного солдата становится больше. Вот подошёл от Боровицких ворот военный оркестр, подъехали три черных бронированных з и л а  и пяток таких же по масти м е р с е д е с о в. Холуи в штатской одежде опрометью вылетали с передних сидений и с готовностью распахивали, демократически сгибаясь в поклоне, задние дверцы лимузинов, из которых являлись на Манежной площади вожди разных весовых категорий.

Первый снова взялся за винтовку и припал к оптическому прицелу. Патрон он уже дослал в патронник, и теперь достаточно было нажать на спусковой крючок пять раз подряд, и все пять разрывных пуль в мгновение ока поразят того и тех, в кого их выцелит вальяжно лежащий на скромном тюфячке убийца.

В перекрытие прицела вплыла обширная физиономия Юрия Михайловича Лужкова, м о р ж о в о г о мэра столицы.

Первый хмыкнул и потрогал пальцем спусковой крючок.

«Не моя добыча, — усмехнулся террорист и провел сверху вниз и снизу вверх указательным пальцем, едва касаясь спускового крючка. — Живи пока…»

Он чуть двинул стволом и рассмотрел в окуляре усатого в и ц а к а Руцкого.

«Герой, — насмешливо подумал Первый о бывшем летчике и всероссийском фермере сегодня. — Знал бы ты, к т о сейчас на тебя смотрит… В штаны бы не наложил? Впрочем, моя музыка не под твою песню…»

В голову пришла идея: а не уложить ли ему пятерых вместо одного? В собственном искусстве стрелять Первый не сомневался. Пять лёгких, н е ж н ы х касаний — и пять н а д е ж н ы х трупов лягут на гранитные плиты подле знаменитой могилы.

«Вот будет переполох…»

Эта мысль развеселила его, и убийца даже засмеялся тихонько. Но потом решил, что хулиганить не имеет смысла, он всегда отличался дисциплинированным характером, и шефы лучше знают, когда предписывают к о к н у т ь только одного.

«Одного так одного», — согласился Первый и принялся переводить ствол с прицелом, тщательно всматриваясь в деятелей, приготовившихся к церемонии возложения венков, и выискивая среди них того самого.

В «Националь» их не пустили.

— Не в масть, — сказал им молодой пижон, стоявший рядом со здоровенным швейцаром. Поодаль маячили двое крепких парнишек, просторные пиджаки которых оттопыривались в левой части груди.

— Не пляшет ваша к с и в а, майор, — развязным, приблатненным тоном продолжил запретительную фразу хрен, который находился рядом со швейцаром. — Иметь необходимо дополнительный мандат, вкладыш специальный. Андестенд?

Он подозрительно п р о с в е т и л глазами Иисуса Христа и Станислава Гагарина.

— А для ваших кореше́й, тем паче…

— Спецвкладыш так спецвкладыш, — весело согласился Магомет, сдвигая сумку с плеча на грудь, затем он снял сумку, и расстегнул замок-молнию. — Засунул подальше, понимаешь…

Мгновенно выхватив к а л а ш н и к, пророк швырнул пустую сумку фраеру в лицо, резко ударил швейцара автоматом в живот, и короткой очередью заставил двух других агентов броситься на пол.

— Вперед! — крикнул Магомет, врываясь в роскошный вестибюль отеля и наводя шороху и суматохи среди немногих здесь людей, — по-видимому, высоких иностранцев и агентов безопасности — тем, что короткими очередями крушил вдребезги зеркальные стены и стеклянные витрины.

Иисус Христос схватил за руку остолбеневшего поначалу сочинителя, и оба они ринулись сначала за Магометом, но затем Сын Человеческий увлёк писателя за спинами агентов, бросившихся за Абу Касимом, отцом Касима, на правую лестницу, широкими ступенями уходящую вниз.

Наверху еще слышались автоматные очереди, перемежаемые пистолетными хлопками — б е з о п а с н и к и очухались от дерзкой выходки неизвестного, надо полагать, террориста — когда пророк с писателем миновали подвальную камеру хранения, промчались пустынным коридором, ярко освещенным люминесцентными лампами, и очутились в тупике, который заканчивался металлической дверью.

— Смотрите назад, Папа Стив! — приказал Христос, шаря свободной рукой в кармане.

Левой рукой он выхватил из кармана ключ, в правой Сын Человеческий сжимал к а л а ш н и к, вставил ключ в замок, дверь распахнулась, и только теперь Станислав Гагарин с удивлением сообразил, что был л е в ш о й его боевой товарищ.

«Странно, что в библейских источниках нигде, по-моему, не упоминается об этом, — праздно подумал сочинитель. — Надо внимательно перечитать Евангелие».

Тем не менее, посторонние мысли не помешали определить ему, что погони за ними не было.

Отворенную им дверь Иисус Христос тщательно запер.

— Первый тайм мы уже отыграли, — сказал он. — Но впереди у нас опять подземелье…

«А как же Магомет? Где Верный?» — возникла в сознании мысль, но Станислав Гагарин, все еще потрясенный подвигом Ал Амина, отогнал ее. Подобная мысль расслабляла волю, она вернется уже потом, а сейчас надо идти в п е р е д, именно это слово выкрикнул мужественный пророк Аллаха, когда самоотверженно вызвал огонь на себя.

Теперь они осторожно опускались в глубокий колодец, перебирая руками ржавые скобы, и старались делать это быстрее, ибо времени оставалось в обрез, можно было и опоздать, прийти на место, откуда уже прозвучал бы роковой выстрел, и тогда гибель великих пророков не имела бы смысла.

После колодца боевые товарищи двигались в полной темноте.

Иисус Христос шел впереди. Он дал Станиславу Гагарину в руку двухметровый кусок веревки, которую привязал к собственному поясу, и вёл писателя на буксире.

Председатель Товарищества шагал за пророком, таращась в полнейшем мраке, высоко поднимая ноги и наступая порой на ж и в о е, с противным писком шнырявшее между ботинками сочинителя.

«Если Бог за нас, кто против нас?» — снова и снова повторял Станислав Гагарин слова апостола Павла, и вовсе не потому, что ждал помощи от Бога, эти слова из Послания к римлянам служили ему маршевым рефреном, под них легче шагалось в этой лишённой света преисподней.

— Если Бог за нас, кто против нас, — чуть слышно бормотал сочинитель. — Если Бог за нас…

Внезапно Иисус Христос остановился. Видимо, случилась некая преграда, в неё пророк и постучал трижды.

Поток света хлынул им навстречу, и Станислав Гагарин даже глаза зажмурил от неожиданности.

— Быстрее, быстрее! — послышался знакомый голос, и сочинитель увидел на пороге освещенного помещения Веру.

Он бросился к ней, едва не сбив с ног Иисуса Христа, забросив автомат за спину, схватил за локти, потряс их и, приблизив лицо к глазам ее, порывисто спросил:

— Зачем? Зачем ты в этом месте… Здесь так опасно!

— Не больше, чем прежде, — возразила Вера. — Скорее наоборот… Я доставила вам ключ от винтовой лестницы. Дальше вы пойдете одни.

И Вера объяснила, что товарищи находятся сейчас под зданием Университета. Если ратники поднимутся по тайной лестнице на чердак, там они и найдут, так сказать, и с к о м о е.

— Будьте осторожны, — попросила Вера.

— Будем, — улыбнулся Иисус Христос.

«Ибо думаю, — мысленно произнес Павловы вещие слова Станислав Гагарин, — что нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас… Но увижу ли эту женщину когда-нибудь снова?

Как поётся в песне: не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна. А Вера?..»

…Первый уже поймал в оптический прицел человека, ради которого он несколько часов корчился на пошлом матрасике, и потянул было указательным пальцем спусковой крючок, но тут рослый охранник загородил о б ъ е к т  и террорист спокойно перевел дыхание, расслабился, отказав себе в проявлении отрицательных эмоций.

«Я возьму тебя, когда застынешь в траурной минуте молчания», — спокойно помыслил Первый.

Тут он услыхал вдруг скрип жестяной двери. Поначалу убийца решил, что возник Гаврила Миныч, но тут же мгновенно просчитал: наставник не станет этого делать, инструкция не позволяет.

Молниеносно схватив автомат у з и, он резко перекатился налево и уже под прикрытием балки вскочил на ноги, готовый стрелять по любой мишени.

Через жестяную дверь ворвались двое мужчин с  к а л а ш н и к а м и  в руках.

Защёлкали выстрелы, звук их поглощали глушители, навинченные на стволы, и смертельная схватка казалась со стороны детской забавой.

Первый ответил из-за укрытия очередью из у з и, только неизвестные сумели ускользнуть от его пуль и зашли справа, оттесняя его от окна, где лежала бесполезная теперь снайперская винтовка.

Первый сумел рассмотреть тех, кто помешал ему исполнить Великую Миссию. Больше суетился и лез на рожон плотный мужик с рыжей бородой, но без усов, и убийца решил, что безусый бородач не так опасен.

Второй был чуть ли не вдвое моложе, тоже с бородкой, но с усами, похожий на палестинца, а может быть, и лицо кавказской национальности. Молодой двигался осторожно и излучал некую эманацию силы, её террорист ощущал едва ли не физически, энергия ненавистного ему д о б р а исходила от палестинца.

— Сдавайся, ублюдок! — крикнул плотный мужик. — Ты обречён, к у с о ш н и к!

Неосторожная реплика и решила судьбу рыжебородого засранца, как окрестил его Первый. Решив сначала убрать молодого, убийца изменил решение и переключил внимание на старого п е р д у н а.

Вот он, хмырь, выдвинулся на полкорпуса из-за балки…

— Ах ты, мудила, открылся-таки для выстрела! — возликовал убийца. — Получай, ебанец!

Первый со сладким чувством врезал по мужику из у з и.

Но тут случилось непредвиденное. В фантастическом прыжке молодой палестинец, или кто там он был на самом деле, пересек линию выстрелов и принял на себя пули, которые назначались Станиславу Гагарину.

Иисус Христос без стона рухнул на вековую пыль университетского чердака.

А сочинитель в горячке боя перепрыгнул через бездыханное тело пророка и стоял теперь в пяти метрах от убийцы, сжимая в руках к а л а ш н и к.

В такой же позе стоял напротив Первый.

Победителя в грядущем поединке не было. Кто бы не дернул за спусковой крючок прежде другого, второй ответил бы очередью в упор, попросту не могло быть иначе.

Мчались секунды, а противники так и стояли насупротив, впиваясь в лицо врага горящими глазами и не решаясь рвануть крючок, хотя вот-вот — и напряженный палец сведёт судорога.

Эти двое олицетворяли сейчас то глобальное противостояние, которое определило судьбу Двадцатого века. Добро и Зло, Россия и Запад, воплощение к о в б о й с к о г о оптимизма, когда каждый надеется выстрелить первым.

«Но если я не стану стрелять, он тут же убьет меня и выполнит зловещую миссию, завершит операцию «Most», — лихорадочно соображал Станислав Гагарин. — И если сам убью его сейчас, он успеет начинить меня свинцом, и тогда «Вечный Жид» окажется недописанным… Что делать?»

Писатель глянул убийце в лицо и увидел, как тот насмешливо ухмыльнулся.

«Смеешься, падла! — мысленно воскликнул сочинитель. — Хрен с ним, с романом… Пусть завершат его товарищи некрологом обо мне!»

Он приготовился с остервенением нажать на спусковой крючок, таким, наверно, бывает чувство, с которым люди рвут на амбразуру, но тут пространство рассекла, пронзила молния-стрела, и террорист-убийца неожиданно исчез, осталось только лёгкое свечение при этом.

Израильский автомат у з и  с мягким стуком упал на пыльную поверхность.

Станислав Гагарин ощутил, как радостно заколотилось сердце, и повернулся.

Писатель знал, что за спиной увидит вождя.

— Монстр, понимаешь, оказался, — пожав плечами, проворчал товарищ Сталин.

VII

Вечером во вторник, 23 февраля 1993 года, Станислав Гагарин, штурман дальнего плаванья и правовед, кандидат в народные депутаты России и русский писатель, а также глава издательского Товарищества собственного имени, как ни в чем не бывало сидел в гостиной принадлежавшей ему довольно тесной для сочинителя, но уютной квартиры, и с нескрываемым интересом всматривался в информационные кадры сначала «Вестей», затем программы «Новости».

Среди потока сообщений он пытался уловить хотя бы нечто, напомнившее ему о кровавых событиях трагического дня, его обозвали недавно Днем защитников Отечества, исторического дня, в котором несколько часов назад происходило необычное, свидетелем чему и активным участником был он сам, избранный и назначенный для опасной, но архипочетной миссии Зодчими Мира.

Только ничего из ряда вон происходящего Станислав Гагарин в  я щ и к е не обнаружил.

Ненавистные подавляющему большинству соотечественников антироссийские мерзопакостные п о п ц о в с к и е «Вести», их вела не рыбьеглазая, хотя и смазливая, но отвратительная, исторгающая гадючий яд, бывшая соратница Невзорова, предавшая его за некие серебреники-коврижки Сорокина, а Александр Шашков, оккупантские «Вести» сообщили, что на церемонии возложения венков к могиле Неизвестного солдата президента Ельцина не было, он, дескать, пребывает в крайне необходимом для его здоровья отпуске.

Офицерское же собрание выразило министру обороны Грачёву недоверие.

«Павел Сергеевич, эх, Павел Сергеевич, — вздохнул Станислав Гагарин. — А каким лихим генералом-десантником ты мне казался, когда заключал с тобой договор о творческом содружестве между «Отечеством» и ВДВ…»

Говорили о новых зенитных комплексах С-300 в Архангельской области. Потом диктор с привычным уже для антироссийских «Вестей» иностранным акцентом объявил:

— Прокоммунистические и национал-патриотические силы организовали шествие по Тверской улице. Многие несли портреты Сталина…

У музея Революции демонстранты опознали бывшего начальника московской милиции, ультра-демократа Мурашёва, организовавшего год назад зверское избиение ветеранов, мирно идущих поклониться праху Неизвестного солдата.

Разъяренные москвичи едва не растерзали сегодня экс-милиционера, его с трудом отбили омоновцы.

«Преступника потянуло на место преступления, — подумал Станислав Гагарин. — Общее место в криминалистике»

Было и интервью с Руцким, болтовню и необязательность которого писатель хорошо запомнил, когда ходил к нему в Белый Дом по поводу съемки кинофильма «Взрыв» Станислав Гагарин тогда определил, что бывшего летчика, как ракушки днище корабля, облепили л о м е х у з ы всех мастей и калибров, и герой-афганец, увы, направляется в собственной деятельности только агентами Конструкторов Зла.

«Дай Бог, чтобы я ошибся, — вздохнул сочинитель. — Может быть, Александр Владимирович найдет силы, чтобы стряхнуть с себя паразитов…»

Сообщали об очередной м у т и л о в к е кузбасских шахтеров, равно как и воркутинцев, прикормленных президентской ратью. Была информация и о донских казаках, с которыми давно уже заигрывали исполнительные власти, пытаясь разыграть эту карту в собственных интересах.

И ни слова о митинге в честь Дня Советской Армии и Флота.

В фельетонной манере рассказали о заседании народного трибунала, приговорившего Горбачева к вечному проклятию.

И уже совсем как хохму подали заявление угонщика самолета, который представился шведским властям в Стокгольме: «Я — гражданин Советского Союза».

Останкинская программа «Новости» всегда была чуть объективнее п о п ц о в с к о й. Вёл её достаточно лояльный Сергей Медведев, и началась программа первого канала с показа грандиозного шествия по Тверской улице, во главе которого шли, взяв друг друга под руки, бывшие узники Матросской Тишины.

Вера Васильевна, заглянувшая в гостиную и присевшая рядом с мужем, воскликнула:

— Ведь можно же по-человечески сообщать новости!

Сорокинские злобные сплетни она принципиально не смотрела.

Влезал в  я щ и к Черномырдин, в котором писатель разочаровался, ибо уже в январе стало очевидным: премьер руководит чем угодно, только не кабинетом министров, этим коллективным га й д а р о м.

Опять угрожала шахта Варгашорская, которую давно следовало закрыть наглухо, а шахтеров-крикунов, этих заполярных штрейкбрехеров отправить в тундру пасти оленей. Толку было бы побольше, чем от м и т и н г у е в, плохо рубающих поистине золотой по цене для Отечества уголек.

Ни сами информации, ни их тональность ни малейшим образом не намекнули даже о том, что жизнь главы парламента висела сегодня на волоске, о тех силах, которые предприняли поистине н е ч е л о в е ч е с к и е усилия для того, чтобы волосок этот перерезать и ввергнуть Россию в беспредел п р а в о в о г о террора.

Кругом была тишь и гладь, да Божья благодать.

Разочарованный Станислав Гагарин, хотя писатель и полагал заранее, что об операции «Most» и тех, кто сорвал ее, так называемая общественность узнает только из его романа, сочинитель поднялся из кресла, в котором сидел перед я щ и к о м, и прошел в кабинет, чтоб записать в дневнике: 23 февраля миновало, можно заканчивать роман «Вечный Жид».

Только записать ему не удалось ни слова. Едва сочинитель раскрыл толстенную тетрадь и собрался изобразить дату, в сознание проникли слова Агасфера:

— Спуститесь к озеру, Папа Стив. Надо проститься…

Тихая грусть пришла вдруг к нашему герою. Станислав Гагарин нехотя поднялся из-за стола. Не потому, что не хотел увидеть Агасфера, в котором, казалось, обрел истинного друга, хорошо понимая при этом, что смертному дружить с богами невозможно.

Мучительным и тоскливым было осмысление того н е и з б е ж н о г о, оно стояло за призывом Агасфера, который ждал на берегу и, звал на последнюю встречу, чтобы уйти из жизни Станислава Гагарина навсегда.

«Навсегда ли?» — с надеждой подумал сочинитель, неторопливо одеваясь в прихожей.

Когда он вошел в холл и взял с книжной полки электрический фонарик, Вера Васильевна спросила:

— Далеко ли собрался?

— К Татьяне загляну, к Павловой. Надо документы некие подписать, письма для читателей составить. Заодно и прогуляюсь.

Татьяна Павлова, помощница председателя, доверенное, понимаешь, лицо, жила на улице Солнечной, в получасе ходьбы по Власихе.

— К Юсовым не зайдешь? — спросила супруга.

С недавних пор их дочь и зять с внуками тоже обретались на Солнечной.

— Не знаю, — односложно ответил писатель и повернул ключ в двери.

Ни к Тане Павловой, ни к Елене с Николаем Станислав Гагарин, разумеется, идти не собирался.

Он обогнул двенадцатый дом на улице Заозерной и спустился на лед озера.

Ночь была звездной.

Прямо перед ним сиял любимый сочинителем Орион.

Станислав Гагарин всегда искал на небе это созвездие. Он хорошо знал его альфу Бетельгейзе и бэтту Ригел — звезды первой и второй величины, симпатичный поясок Ориона, еще называли поясок Три царя, и если пройти по нему взглядом вниз, то взгляд упирался в альфу Большого Пса, самую яркую звезду Русского Неба — Сириус.

Писатель любовался Орионом на зимовке в Бухте Провидения, в бывшем Кенигсберге, в лесной Мещёре и на Урале, в Заливе Петра Великого и на Лабрадоре, и даже в Рио-де-Жанейро, на тропике Козерога, отстоящего от экватора к югу на двадцать три градуса с половиной, хотя возникает там Орион в перевернутом виде.

В печальном одиночестве стоял Станислав Гагарин на льду озера, беспокойно озираясь, ибо не ведал, с какой стороны подойдут к нему Фарст Кибел и товарищ Сталин.

Но вокруг никого не было.

Начав уже тревожиться, сочинитель услыхал вдруг в сознании далекий голос вождя:

— Мы уходим, понимаешь… Спасибо за помощь.

— Где вы? Где вы, товарищ Сталин? — мысленно позвал писатель.

— Смотрите на созвездие Орион, — донеслись гаснущие слова Агасфера.

Чуть ниже пояса Ориона возникла звездочка голубоватого оттенка.

— Счастливо оставаться! — услыхал Станислав Гагарин.

Голубая звезда, ее писатель никогда не видел в Орионе, замигала, разгораясь.

Три точки, читал сочинитель, три тире и снова три точки…

— Я понял, понял! — крикнул председатель Товарищества. — Спасибо, друзья… Прощайте!

Голос писателя прервался, и Станислав Гагарин тоскливо замолчал.

— До свиданья, — поправил сочинителя Вечный Жид.

21 апреля 1992 года — 28 марта 1993 года

Писательская больница на Каширке — Власиха — Тейково Ивановской области — Власиха.

ПИСАТЕЛЬСКИЙ КАМБУЗ, ИЛИ КАК СТАНИСЛАВ ГАГАРИН ВАРИЛ НА НЕМ «ВЕЧНОГО ЖИДА»

I. О ПОЛЬЗЕ ВЕДЕНИЯ ДНЕВНИКА

Ты не ведешь дневника, дорогой читатель? Напрасно… Дневник — великая штука, помогающая не то чтобы справиться с могучим Временем — многоликое Время непобедимо! — но как бы пристроиться к нему, вскочить порой на подножку и проехать з а й ц е м  в обратном направлении.

Начинай вести дневник, читатель! Сие никогда не поздно сделать, восемнадцать тебе лет или шестьдесят восемь.

Я храню все дневники, которые веду вот уже свыше сорока лет. Первый мой опыт — детский. Когда учился в пятом классе третьей средней школы в городе Моздоке, оставшись предварительно в первой школе на второй год — увы, я не скрываю, что был второгодником, впрочем, кем я только не был! — то влюбился в девочку из второй школы.

Но это особая, весьма романтическая и грустная история, о которой я, может быть, расскажу как-нибудь в другом месте и в другой раз. Во всяком случае, именно она подвигла меня к созданию первого в моей жизни дневника.

Дневник, которому сейчас не было бы цены, увы, не сохранился. Когда мне исполнилось шестнадцать, и я жил на Сахалине, уже поступив в мореходное училище, на день рождения приехал из Холмска к отцу.

Тут попались мне под руку те мои детские каракули, стало вдруг почему-то стыдно за них, и я бросил дневник в огонь.

Ровно через год снова влюбился в девушку, которую звали Раисой, она оставалась в Южно-Сахалинске, а я плавал матросом по Японскому морю вдоль татарского побережья острова, тосковал по ней и… начал вести дневник.

Вот с той поры я бережно храню заветные тетради и небольшие блокноты.

Поверь мне, читатель: польза от ведения дневника огромная. О возможности хоть как-то влиять на Время я уже говорил… Но главное еще и в том, что дневник дисциплинирует ваши мысли, научает грамотно и толково излагать их, знакомит с азами сюжетосложения, наконец, попросту о б р а з у е т ваш интеллект, формирует жизненный стиль и позволяет верно оценивать ситуацию. О том, что любой дневник — бесценное свидетельство эпохи, я уже и не говорю, настолько сие очевидно.

И, конечно же, подвигает вас к тому, что принято называть индивидуальностью. Тот, кто ведет дневник, уже не похож на себе подобных, он хотя бы чуточку, но возвышается над остальными.

…Вчера, 28 марта 1993 года, в воскресенье утром мы гуляли с Геннадием Ивановичем Дурандиным по Власихе. Он дочитал второй том романа «Вторжение» и сказал, что дневниковые записи мои, где говорится о том, как складывался замысел сочинения, как работал автор над первыми страницами, показались ему не менее интересными, нежели сам роман.

Вот и о «Вечном Жиде» тоже. Разве сумел бы я вспомнить, когда родилась идея написать его, если бы не имел возможности заглянуть в дневник?

Сейчас уже второй час ночи. Вечером завершил работу над «Вечным Жидом» и собрался вот без перерыва изготовить эпилог к роману, завершение его, подобное «Земным передрягам», которыми закончил «Вторжение».

Ладно, на сегодня хватит. Последнюю главу я писал и утром, и днем, и вечером. Даже рука онемела… Так всегда у меня бывает, когда повествование идет к концу.

Посмотрю только, где значится первая запись о «Вечном Жиде». Кажется, в декабре 1992 года.

А утром, на свежую, как говорится, голову принялся перелистывать дневник в обратную сторону, будто бы двигался на Машине Времени в прошлое, и сделал удивительное открытие, выяснилось, как все происходило на самом деле.

Но это уже юрисдикция второй главы «Писательского камбуза», на котором с в а р и л Станислав Гагарин сей опус.

II. ДНЕВНИКОВЫЕ ВЕХИ СОЧИНИТЕЛЬСКОГО ФАРВАТЕРА

Разумеется, не намерен утомлять читателя публикацией здесь всех страниц дневника со дня возникновения замысла до 28 марта, когда поставил точку в основном тексте.

Приведу здесь только те записи, в которых так или иначе говорится о романе «Вечный Жид», ничего в этих заметках не трогая и не поправляя.

Итак, вот что значилось под датой 24 сентября 1992 года во вторник:

Ура! Только что возникла идея нового фантастического романа «Вечный Жид». Цепочка представлений складывалась сим образом. Вспомнил, что «Агасфера» Эжена Сю подарила мне Людмила Николаевна. Потом подумал, что хорошо бы взять тайм-аут и прочитать все четыре тома. Может быть, здесь, в Голицыне. Далее думаю: взять сюда все четыре тома или поначалу один? Следующая мысль — читать с разрывом, с отвлечением на другую литературу, или же з а п о е м, так сказать.

И тут прорвало! А что, если самому написать про Вечного Жида? Некую фантасмагорию, где показать в особом зеркале наше Смутное Время…

Тут и от Жени Сю оттолкнуться, и с Булгаковым посоперничать. Отменная идея! Родился и такой эпиграф:

— Кто вы?

— Агасфер… Или Вечный Жид.

— Куда держите путь?

— В никуда.

— Когда достигнете цели?

— Сегодня.

Это вроде как бы из разговора автора с Агасфером. Использовать и Сю, и мой рассказ «Агасфер из созвездия Лебедь», и рассказ о Вечном Жиде у Ильфа и Петрова. А что? Вообще собрать информацию о Вечном Жиде… Кто он и откуда!

25 сентября, среда.

Пора собираться на завтрак. Проснулся в пять утра, сделал зарядку и сел считывать с машинки текст «Дневника Отечества» к Первой книге «Ратников России». Закончил в 7.00 и пошел гулять по улицам Голицына. Затем звонил Дурандину и Вере, вот хочу пару стихотворений поправить.

Вчера проработал схему «Вечного Жида».

ВЕЧНЫЙ ЖИД

СОВРЕМЕННАЯ ФАНТАСМАГОРИЯ В ЧЕТЫРЕХ КНИГАХ

«Вечный Жид» — роман многоплановый. Во времени и пространстве. Надо выйти за пределы России — весь мир — арена действия. Итак — мой герой и есть Вечный Жид. Только он этого не знает. Он — к о н с, законсервированный спецагент. Идёт, будто кто толкает его. И вдруг — сигнал! Начать действовать! Отечество в опасности…

Два ряда, может быть? Современность и библейские времена?

Нет, это уподобление Булгакову — роман в романе. Вставная история будет выбиваться из ряда, ее надо тактично конвергировать, вплести в текст.

Имя! Как будут звать героя? Семен Ячменев. Симеон… Нет, имя не годится. А Ячменев был во «Вторжении» Кто же?

Романов? Иванов? Имя дать славянское — Ярослав. Энергично! Святополк — претенциозно. Ярополк — фамилия! Голицын? Нужен Рюрикович… Кто? Кто? Лучшая фамилия, разумеется, Гагарин, но Гагарин уже был.

Конечно, Вечный Жид — это писатель Станислав Гагарин, в нем всегда жил Вечный Странник. Но сие треба замаскировать.

Итак, Имя Рек — писатель, моряк, юрист, издатель, журналист, предприниматель. Кто еще. Депутат? А что? Воткнуть его и в политику. Надо подумать. И странно, что идут вторые сутки, как родилась идея романа, а первой фразы все еще нет.

Уже полночь близится, а Германа все нет. Вообще никого и ничего нет, кроме идеи. Владимир Шереметьев. Шаховской?

Георгий Победоносцев — в лоб! Идея странничества перекликается со странствующими рыцарями. Бродяжничество. Паломники. Богомольцы. Калики перехожие.

Силы Добра — силы Зла. Процесс превращения земного человека в космическое существо.

Начать — захватывающе!

Уже 23–55, а с места не двинулся. Потом его будут звать Агасфером, но до того так звали человека, в оболочке которого Агасфер находился. Ладно… Буду думать. Имя и фамилия.

29 сентября, воскресенье.

Идет дождь, а сочинитель Земли Русской Станислав Гагарин идет обедать.

Провел бессонную ночь с пятницы на субботу. Поначалу читал «Чемодан» Давлатова, затем вроде задремал, вспомнил договор о киномонтаже, который подсунула мне на подпись Макарова — и будто отрубило сон. Не спал часов до пяти… Утром в 10.00 уехал в Голицыно, днем выспался, но чувствовал себя хреново.

Сегодня вроде отошел, хорошо работал с утра. Сделал договор со спортивной школой ДОСААФ, разные необходимые мелочи.

На очереди вычитка первых тридцати страниц романа «Убийство в долг». Жид, который Вечный, себя не проявляет.

2 октября, среда.

11–50. Теперь каждую среду беру творческий день. А фули? Вчера, правда, остался дома — день рождения у Веры. С утра — в Голицыне. Продолжил «Убийство», задумал новый «Дневник», для Третьей книги «Ратников России», называться он будет «Смутное Время». Думаю о «Жиде».

21 октября, понедельник.

19–00. На Власихе. Это Вера перевезла сюда дневник из Голицына.

Сегодня Воротников вылетел в Красноярск, чтобы начать операцию по распространению системы «Переброс». Это я придумал — торговать издательской технологией по всей стране.

Кажется, продаем «Скорпиона» чуть ли не за два миллиона. Или около того. Тоже помог Воротников.

Теперь о событиях 17 октября. В половине второго я ехал по городку в направлении Лапинской проходной. Вдруг ощутил, зримо, вполне достоверно, наглядно, реально и еще как — наша машина переворачивается… Иллюзия была полной. Я даже схватился за верхнюю ручку. Затем понял: это со мною происходит нечто, и тут меня положило на левый бок. Я закрыл глаза: видеть сей переворот было нестерпимо.

Сознание не терял. Машина подошла к проходной. Возник часовой. И тогда я сказал Сергею Фомину — он был в тот день за рулем:

— Мне плохо. Отъезжай в сторону.

Фомин повиновался.

Я с трудом выбрался из «Волги», меня замутило и вырвало.

Вызвали с к о р у ю. Хотел чтобы отправили домой, но отвезли на станцию «Скорой помощи» и срочно сделали электрокардиограмму. Боялись — не инфаркт ли? Бог миловал… Явился начальник невропатологического отделения полковник Бирюков, по имени Виктор Павлович. Обстукал меня и изрек: срочная госпитализация. Пока судили и рядили, куда меня положить, приехала вызванная мною Вера. Я потихоньку собрался и смылся домой.

Вечером нагрянули врачи, уговаривали в госпиталь.

Уговаривали и на следующий день, в пятницу. Вечером уговорили и повезли на «Скорой помощи», а там молодой невропатолог — Ланговой Михаил Михайлович, 32-летний майор говорит:

— Нет оснований.

Сопровождавший меня подполковник Басенко Александр Михайлович завез нас в аптеку и выписал ноотропил, трентал. Вот я их и принимал два дня.

Сегодня исследовали сосуды мозга и нервные клетки в 7-й Центральной поликлинике. Выяснилось: не подал питание сосудик на участке мозга, ведающем вестибуляцией. Вот меня и перевернуло.

Надо подлечиться. Напрочь исключаю курение. Спокойнее надо быть в делах. Не раздражаться. Вообще изменить характер. Иначе всего задуманного не напишешь. И еще. 18 октября сего года Октябрьский исполком Москвы зарегистрировал Российское товарищество «Отечество». Теперь необходимо перевести РТО на новую форму собственности.

26 октября, суббота.

05–30. Проснулся в четыре, понял: не усну больше, решил поработать и убрался на кухню, ибо в моем кабинете спит Вера.

Примечание из 5 апреля 1993 года.

Как выяснилось позднее, в эти дни полным ходом шла подготовка к захвату имущества РТО, о чем я узнал лишь в понедельник.

Видимо, как-то сие передавалось мне, непостижимым, сверхчувственным образом, потому и проснулся в четыре часа утра.

До сего времени писал протокол общего собрания, которое провел 23 октября, в среду. Надо было объяснить людям про создание Товарищества. В четверг собрал заявления об увольнении из РТО и приеме на работу в Товарищество. А вчера началось брожение, оно вылилось в коллективное письмо, которое направила ко мне группа из тринадцати человек. Там вся бухгалтерия во главе с Рыжиковой, которую я все-таки вроде размял к вечеру. Коммерческий отдел во главе с Федотовой, ее, вроде, тоже размял, но, кажется, вообще сей сыр-бор затеяла именно она, Федотова. Удивили меня Литинский и Павленко. Тоже мне — подписанты фуевы!

Итак, выяснилось, что не такой уж у меня и монолитный коллектив, готовый в огонь и в воду за родного председателя.

А ведь, как я выяснил вечером, они и к другим ходили за подписями. Позвонил Людмиле Лысовой: чего же ты не подписала? А я вам верю, отвечает. Именно — в а м. Вот и разница между нею и Федотовой…

Разумеется, все это мы будем оченно учитывать. РТО я пока сохраняю, там и останутся подписанты. Но поговорю с каждым в понедельник же. Поскольку в коллективном письме они пишут, что отказываются от подписей, уже проставленных в заявлениях, то сие заявление я на их глазах уничтожу. Идите, скажу, продолжайте работать в РТО. Пока…

И еще акт инвентаризации срочно изготовить и передать имущество РТО на баланс Товариществу.

Остальное — без проблем. Откроем счет в банке и начнем собирать на нем средства, заработанные нами. Действовать начнем двумя фирмами сразу, так надежнее. Словом, разберемся. Сегодня надо поехать в Голицыно. Там сейчас Поволяев. Надо поговорить о делах. А сейчас пойду погуляю. Но поначалу посещу гальюн.

22–00. Снова в Голицыне. После ужина толковал с Поволяевым о делах, и давление поднялось до 180. Заибаный попугай! Какой же эмоциональный я человек! А что делать?

Говорил по телефону к Кулебякиным. Он проинструктировал Сорокоумова по поводу открытия счета, и тот этим займется, на неделе все сделает. Надежный он помощник!

Примечание из 10 апреля 1993 года. Кто же его знал, что Сорокоумов загодя вступил в ряды заговорщиков, которые предписали ему т е м н и т ь покудова, временно оставаясь рядом со мной.

Что еще? Надо письмо написать Фельдману, уже два его письма из Монтевидео лежат без ответа. Завтра напишу, а в понедельник отправлю вместе с «Мегамиром». Затем пошлю ему «Русский детектив», первый том.

Он, уругваец Фельдман, ни хрена не разобрался в том, что у нас происходит. Надо будет вразумить его в письме.

Да что там уругвайский Фельдман, мы сами-то, находясь в России, не можем разобраться.

Как сумели лакеи Антихриста разметелить славный народ, если брат наш, хохол, хуже выкреста супротив белых россов идет?

4 декабря, среда, Власиха.

06–05. Давненько не раскрывал я сию тетрадь… Поначалу она была в Голицыне, когда начался п у т ч — уже третий (!) на моем веку работы с «Отечеством». До сих пор п у т ч не подавлен, хотя я вышел из транса и начинаю действовать.

Нет в данную минуту ни времени, ни желания описывать события минувшего месяца. Главное — здоровье налаживается. А сраный п у т ч  я опишу в «Дневнике Отечества» и в романе

ВТОРЖЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ,

или

ВЕЧНЫЙ ЖИД

Этот роман я напишу во что бы то ни стало!

Сейчас продолжу работу над вступительной статьей для нового сериала «Русский сыщик», который мы собираемся сразу запустить по системе «Переброс». Потом заявление в милицию. Прошу, дескать, привлечь к уголовной ответственности Федотову, Литинского, Павленко и Рыжикову в соответствии со статьей 109 УПК за преступление, предусмотренное статьей 200 УК РСФСР — самоуправство. Так-то вот…

Ладно, пробьемся. Налаживаем работу Товарищества.

21 декабря, суббота.

08–00. Вчера, около 23 часов, позвонил Поволяев. Вроде подпишут нам бумагу на правопреемство. Потом звонил Корнееву Алексею Петровичу, новый человек в нашем кругу, юрист Литфонда. Надеюсь, все будет тип-топ и оки-доки.

К общему недомоганию добавилось простуженное горло и насморк. Лекарства по голове Виктор Павлович Большаков мне отменил на днях. Пью только кордафен, по таблетке три раза в день.

Головокружения пока не было.

Сейчас хочу заняться стихами. Добью всё, что у меня есть, и отдам Галине Васильевне Поповой — редактору, которая тоже ушла со мной. А с 1 января 1992 года начну писать особые стихи. Их я так и назову — НОВЫЕ. Одновременно хочу сделать вторую книгу «Балтамерики» — «Возвращение в Россию». Подобрать дневниковые записи — и вперед! Они у меня в книжке повсюду в записях. Придется делать общую ревизию моему архиву. Да, «Балтамерика-2» в первую очередь. Просмотрел стихи о Голубой бухте. Очень даже ничего. Включаю в книгу! Что еще?

«Вечный Жид»! Ау!

31 декабря, вторник.

17.17. Заканчивается этот, мягко говоря, странный год. С одной стороны, он, значитца, того… С другой, именно в нем я выпустил основное количество собственных книг, и в «Отечестве» тоже. Тут и  п у т ч, и несбывшиеся надежды, и созданное, опять же, Товарищество Станислава Гагарина, идея ВЗОРа, и многое другое, причудливо перемешавшее хорошее и наоборот.

Будем подводить итоги? А зачем? Все есть в «Дневнике», в деяниях моих, в книгах. Вот о планах можно записать. 2 января подаем на бандитов и самоуправцев в суд. Здесь я буду идти до конца!

Ни прощения, ни пощады мерзавцам не будет!

Готовим сразу два издания: «Русский сыщик» и Собрание сочинений. 3-го у нотариуса — ВЗОР. 8 января — правый глаз, поеду к Тимошкиной к 10–00. 5-го встреча с издателем из Австрии.

Не взирая на скандальные события, тружусь над романом «Вторжение продолжается, или Вечный Жид». События начнутся с 1 января 1992 года.

Сегодня, вернее, завтра и начну. Когда вернусь после встречи Нового года от Елены с Николаем.

Первая встреча с Агасфером.

— Я представлял себе это иначе, — неуверенно произнес Станислав Гагарин.

Ладно, начинается период активного действия. Вперед и выше!

14 января, 1992 год.

13–00. Давно заметил: ни черта не записываю в дневник, в дни, недели, месяцы хренового положения дел, нестабильности, общей хандры.

Вот и сейчас дневник полупуст. Хотя события свершаются, развиваются, идут чередом. Вот и Вера недавно сказала мне:

— Ты бы записывал подробно происходящее… Такие разворачиваются дела, гадости творятся и в РТО, и в большом Отечестве. Ведь забудешь! А твои свидетельства могут оказаться бесценными… И «Вечного Жида» побыстрее напиши…

Разумеется, Вера права. Только о чем писать? О собственной хандре, коя лишь часть общей хандры, охватившей Державу? Люди в шоке и от развала Отечества, и от с в о б о д н ы х, мать бы иху ети, цен. Про скандал с Черноморским флотом? Про амбиции гетьмана Кравчука, с которым еще летом я обедал в кают-компании крейсера «Москва» в Севастополе? Рука не поднимается описывать Вселенский Бардак, устроенный Меченым Антихристом и охлократами, которые оказались более жадными на привилегии, нежели партократы, но зато менее компетентными в делах.

Вновь разнузданно ограбили Россию. Новые вожди так и не удосужились до сих пор опереться на РУССКУЮ ИДЕЮ, не обратились за помощью к русскому народу, повторяют в фанатическом экстазе: «Заграница нам поможет».

Хрена в сумку она вам поможет! Вот вклеил статью из «Комсомолки», об августе прошлого года, там приличное место уделено компаньону моему и новому соратнику Воротникову. Теперь Валера — историческая личность.

Но пора идти обедать. Прочитал еще раз упомянутый материал, но сомнения не рассеялись. Белых пятен в этой темной истории стало еще больше. Что же все-таки это было? Роковая неувязка, спектакль или заведомая провокация? Когда узнаем мы правду?

14 февраля, пятница.

11–43. Едва вывел цифры, обозначающие время записи, как зазвонил телефон. Людмила Николаевна — мой главный редактор. Вопросы по «Памяти крови». Она пишет вступительную статью к Собранию сочинений. Вот и проговорили до 12–05. Пора уже идти на почту за газетами. Последнее превратилось у меня в особый ритуал.

Вообще живу я в последнее время заторможенно, з а с т о й н о. Ничего нового не пишу. Правда, напрягся давеча и сочинил «Слово и дело Русской державной партии» и устав. Получилось неожиданно хорошо. Анатолий, который был здесь три дня и только вчера улетел, сказал, что сочинено превосходно. Правда, при этом сын присовокупил: сам ты в политику не лезь, пусть эту партию создают другие.

Ладно, посмотрим.

О «Вечном Жиде» только вспоминаю порой со вздохом.

На 19-е назначили слушание дела о нашем наследстве в арбитражном суде. Надеюсь, справедливость восторжествует, и мы получим разоренное хозяйство обратно.

Не хочется даже писать об этом…

Необходимо начать работу над новым сочинением, но вот никак рука не поднимается. Править, правда, для Собрания сочинений старые вещи правлю, это да… Сдал уже «Сельдяного Короля» и «Гавань». До того — «Альфу Кассиопеи». Здоровье стало получше, но пару-тройку недель назад упал на той стороне озера: закружилась голова и неудержимо потянуло влево и вниз. Как обычно.

А 7 февраля умер Кузя. Вера горько плакала. Я тоже расстроился. Ведь этот попугайчик приносил нам тихую святую радость. Похоронили мы его в лесу, под большой елью. Печально… Растает снег — сделаю ему могилку.

Конечно, на душевное равновесие воздействует общий бардак в стране, путч Федотовой и ее бандитов, бардак в делах литературных, упорное молчание в прессе по поводу моих литературных занятий. Вот вышел в свет «Мясной Бор». И ни одной рецензии в печати.

Конечно, надо самому суетиться, но мне сие надоело до чертиков. Ходить по редакциям, обивать пороги, клянчить, чтоб хоть как-то отозвались на этот роман? Противно…

Надо создавать собственную службу пропаганды. Есть средства, которых у меня никогда не было, но вот где взять людей, которым бы я поручил этим заниматься?!

Уже половина первого. Иду на почту.

17 февраля, понедельник.

02–55. Ура! Вроде процесс пошел, как изрек бы экс-президент. Уже в первом часу ночи сел за письменный стол и занялся — наконец! — рассказом «Мужчины и женщины». Переписал начало, которое было в дневнике, и написал затем новый абзац. Записал отдельно и кое-какие идеи. Так-то вот…

Великая хандра закончилась, надеюсь. Рассказ — это разминка. Может быть, напишу еще пару-тройку. Завязки есть. И начала есть. Писать буду морские рассказы. И фантастические, из Смутного Времени. Потом — «Вечный Жид» и 2-ю часть «Балтамерики». Романы «Нападение» и «Море Дьявола». А «Русская Правда»? И ее надо написать…

Может быть, Бог-Судьба отмерит мне достаточно времени, чтобы справиться с задуманным, выполнить намеченную программу.

Хорошо бы и мемуары написать… Но кому они на хрен нужны, мои воспоминания? Впрочем, жизнь у меня была интересная и поучительная.

Но уже 4-й час ночи. Скоро Час Быка. Не пора ли вам в койку, кэптин, сэр?

Ни вэй шэма на хуй села. Что означает в переводе с китайского: зачем ты мне ответил на письмо. Бай-бай, мистер Гагарин! Пусть во сне тебе приснится Вечный Жид…

22 февраля, суббота.

10–55. Уже сел за стол, писать «Жида», как вдруг вспомнил: сегодня кончается завод морских часов, которые подарил мне Игорь Чесноков, завод недельный. Поднялся и завел часы — порядок прежде всего.

Вспомнил при этом, что в бытность мою 3-м штурманом завод всех корабельных часов, а в первую очередь хронометра, был одной из моих служебных обязанностей.

Рассказ, увы, стоит. Непроясненность ситуации с наследством РТО не способствует занятию литературой.

Вчера перенес одинцовский вклад на чеки, хотел с Юсовым ехать покупать автомобиль. Но дело мне показалось темным — огромная сумма, куча посредников, неизвестный продавец — и я дал отбой. Говорят, что цены на машины вроде упадут, рынок как будто бы перенасыщен, но кто его знает…

Всё неустойчиво в Датском государстве, неладно… Гамлетов не видно, одни сплошные Полонии.

Солнечный день. Надо прогуляться. Но вначале попробовать написать хотя бы пару страниц.

5 марта, четверг.

13–15. Сегодня день смерти Иосифа Виссарионовича Сталина. И именно в этот день, только что, закончил напутственное слово к книге Чуева «Так говорил Каганович». В этом предисловии я предлагаю иерархам Православной Церкви рассмотреть вопрос о причислении Сталина к лику святых. Вот так…

Предисловие получилось резким и, надеюсь, искренним. Ввел туда все положения Слова и Дела Русской державной партии, само по себе это напутственное слово стоит того, чтобы напечатать книгу Чуева, за ради «Евангелия от Лазаря», сочиненного мною.

Осталось еще отредактировать кусок чуевской рукописи. По сути дела, я сработал книгу вместе с предисловием за неделю.

7 марта, суббота.

09–20. Считал с машинки предисловие к книге «Так говорил Каганович». Я назвал его «Евангелие от Лазаря». Кое-где поправил, надо отдать снова перепечатать. Хотел показать Воротникову, затем подумал: делать этого не стоит. Он наверняка усомнится в целесообразности моих размышлений о Сталине, а я хочу, чтобы о моей точке зрения знал весь мир.

Даже Вере не показываю, хотя с нею всегда советовался. Ее коробит мое предложение Православной Церкви причислить Сталина к лику святых. Поэтому не стоит снова царапать ей душу. Пусть все идет так, как я задумал. Кстати, все у меня логично и толково изложено.

Собираемся ехать к Воротниковым. Советоваться по другим делам. А когда писать «Жида»?

Там будет встреча с человеком, с которым В. П. предлагает скооперироваться по части издания книг. Надо будет переговорить.

10 марта, вторник.

06–00. Полстраницы в роман «Вечный Жид».

18–20. Письмо, которое я наклепал на эту страницу, было опубликовано на 1-й полосе «Советской России». С нетерпением жду 17 марта… Ситуацию, которая складывается в Державе, опишу в романе «Вторжение продолжается, или Вечный Жид».

Я потихоньку подбираюсь к его написанию. Но главное, как говорится, тема дня — вчера государственный арбитр Московской области Владимир Иванович Антонов приговорил нас преемником РТО. Сегодня Дурандин получил решение, отксерокопировал и только что позвонил: едет на Власиху.

А бандитка Федотова получит бумаги только завтра, в 9.30. К ее возвращению мы должны отобрать имущество согласно арбитражного приказа и занять все помещения. Их банда признана также незаконной, ее регистрация Одинцовской администрацией отменена.

Но кочевряжиться они, сукадлы, будут упорно. Завтра — натиск, быстрота, жесткий прессинг. Занять помещение, всех распустить по домам, начать работу ликвидационной комиссии.

20–00. Скоро приедет Дурандин с документами. Проведем совещание. Завтра — вперед и выше! Я спокоен и полон решимости одержать победу!

29 марта, воскресенье.

19–00. Запечатал письмо в Харьков, маме и Кустовым, в Ближнее Зарубежье, как именуются сейчас все республики за пределами России. Такие вот пироги…

Бордель в государстве полнейший. Правовой и политический беспредел. За все это плешивого г о р б у н а надо четвертовать прямо на Лобном месте, с показом по Интервидению, отрубленные части сжечь, пепел засунуть в Царь-Пушку и выстрелить в сторону Вашингтона.

И этого будет еще мало. В клетку его посадить и возить по СНГ — тьфу! — показывать обманутым и преданным им людям.

У меня в делах возврата имущества опять срыв. Снова жалоба в Российский теперь арбитраж и приостановка исполнения приказа.

На этот раз Федотова и городские власти посулили — по слухам! — арбитражу республики земельные участки.

Черную роль сыграл завербованный бандой Федотовой Емельянов из Одинцовского УВД, который ведет проверку по доносу Федотовой же… В день, когда мои люди пришли с судебным исполнителем, 25 марта, он выслал сотрудников милиции, они опечатали помещения РТО и не допустили исполнителя.

А на следующее утро Федотова принесла бумагу из Российского арбитража.

Этот наглец Емельянов не побоялся пойти на нарушение закона, открыто потрафил бандитке, дал ей время запустить жалобу.

Такие мафиозные творятся у нас дела в Одинцове.

Я уже офизденел от этих тяжб, но пока держусь. Надо срочно найти помещение для резиденции, хоть одну комнатушку с телефоном, и начинать новое дело.

Начинал же я — и успешно! — в шестиметровой каморке без окна в Воениздате!

Обещает мне комнату Поволяев в Литфонде, что-то затеплилось у Воротникова на Рождественке, но пока все это слова.

Наступила весна. Надо кончать с хандрой и начинать работать.

19–30. Читаю про «Орлов Российской империи». Нашел интересные мысли для «Вечного Жида».

Уже накапливается материл к этому роману. Надо приниматься за работу над ним.

20–44. Сейчас придет Дурандин, накатаем жалобы на Емельянова, субъектме́на, с т р а н н о потрафившего группировке Федотовой.

Читал «Записки жандарма», есть идеи для «Вечного Жида».

Примечание из 5 апреля 1993 года.

Здесь разрыв в месяц. Эти дни я вел «Больничный дневник», он помещен в конце «Камбуза».

13 мая, среда.

19–20. Десятого мая вечером позвонил Алексей Фельдман. Он прилетел из Монтевидео, через Гамбург, с Ириной. 11-го они были у нас, 12-го я возил его по Москве, устроил встречу с Воротниковым. Сегодня они улетели во Франкфурт-на-Майне, оттуда через северный полюс в Ванкувер, потом к его родителям в Сиэтл.

Лена, дочь моей машинистки, только что принесла 50 страниц нового романа «Вечный Жид». Да, 21 апреля, я начал писать его в больнице.

В первые же главы вмонтировал рассказ «Агасфер из Созвездия Лебедь». Сейчас будут вычитывать.

15 мая, пятница.

23–17. Время уже позднее, а только сел за стол… Какой из меня к фую работник! Колгота дома несусветная… Лёва напрочь прописался у нас в квартире. Конечно, он славный мальчуган, но я ведь и работаю еще в конце концов… От зари до зари вкалывающий дед! Кто сие учитывает? Никто!

А эти стервецы, наши детишки, даже не позвонили сегодня ни разу, чтобы спросить, как доехал из больницы с вещами отец, чем занимается, как чувствует себя их ребенок.

Заставляю себя думать о «Жиде».

17 мая, воскресенье.

01–00. Во заработался… Закончил просмотр и некоторую правку верстки первого тома «Русского сыщика». Получилось неплохо, вот и в третий раз процесс, что называется, п о ш е л. Конечно, «Современный русский детектив» мы добьем, «Сыщика» двинем круто, пока шесть томов, потом продлим сериал. Надо работать с индивидуальным подписчиком. Конечно, дело сие хлопотное, но стоящее, благородное, меня убедили в этом письма нынешних подписчиков. Какие письма! Не буду «растекашася», а сосредоточу усилия на двух сериалах: «Русском сыщике» и Собрании романов Станислава Гагарина. Вот таким макаром. И кино больше не буду снимать, «Пехоты» хватит, нахлебался я с кином…

Итак, с версткой я покончил, к понедельнику могу передать ее Галине Поповой. И надо сдавать в набор 2 и 3 тома «Русского сыщика». И поскорее сдавать 1 том Собрания сочинений.

Уж 20 минут второго. Разберу бумаги на столе, да буду ложиться. Утро вечера мудренее.

Завтра встреча с Галиной Мельник, по поводу аренды помещений в Доме пионеров. Это было бы чудесно. И счет в нашем военном банке.

Надо сказать, что я как-то успокоился внутренне, когда взял в руки верстку нового издания. Ощутил материальность воплощенного в страницах замысла. Процесс, так сказать, пошел… И все будет хорошо.

Вот только Вера моя все киснет. Сегодня целый день успокаивал ее. Подлая история с алчными федотовцами просто убивает ее. Ничего ей не в радость. Так ее жалко! Что же делать, как вернуть ей бодрость духа?

02–56. Раздухарился, оттолкнувшись от стихов Саши Воловича, и катанул две страницы романа «Вечный Жид». А сейчас решил выдать собственную биографию для рекламной кампании. А фули?! Надо пропагандировать собственное творчество налево и направо. Иначе так никто и не будет знать о тебе… Вот еще и «Вторжение» надо рекламировать, этот роман будет иметь значительный успех.

04–45. Ни хрена себе! Увлекся сочинением собственного жизнеописания и не заметил, что еще час проработал. Все — ложусь спать. Вечному Жиду — до свиданья!

20 мая, среда.

07–00. Хотя бы пару строк для «Агасфера»!

20–32. Вчера арбитр Московской области Антонов Владимир Иванович вновь присудил нам то, что принадлежит по праву. Но приказа, увы, пока нет. По техническим причинам — говорит нам юрист. Вроде завтра после обеда.

Были сегодня с Дурандиным в Литфонде, в фирме «Матик-Юрис», в монастыре на Рождественке, в Одинцовском городском суде, в Западном отделении Центрального банка России — так называется военный банк на Власихе, где завтра, откроют счет нашему филиалу.

И сможем тогда объявить подписку на «Русский сыщик». Сейчас пишу собственную биографию для I-го тома.

26 июня, пятница.

10–50. Самое страшное — бессилие, невозможность помочь России, истекающему кровью Приднестровью, братьям-осетинам, среди которых я вырос. Конечно, помощь заключается уже в том, чтобы честно делать то, к чему ты призван в этой жизни, но хотелось бы л и ч н о переломить сатанинскую силу, наваливающуюся на Отечество, взять в руки автомат и пойти в бой.

Как свершить сие? Поехать в Тирасполь или Владикавказ? Но ведь здесь у меня собственный фронт, и бой далеко еще не выигран, всё, увы, держится на мне. Оставить э т у борьбу с Федотовой и ее бандитами я не могу, это будет настоящим дезертирством.

И кто «Вечного Жида» за меня напишет?

2 июля, четверг.

17–25. Пришел Геннадий Иванович. Мы получили из горнарсуда официальное извещение: банда Федотовой ликвидирована, постановление Одинцовской администрации о их регистрации № 65 за 25 декабря 1991 года отменено.

Сейчас изладим письма в разные места. Уведомим их о ликвидации ихней шарашки. Может быть, теперь и «Вечный Жид» запишется?

25 июля, пятница.

Все эти дни отбирали у Федотовой имущество и кое в чем преуспели. Теперь надо все реализовать, ибо нет денег для выпуска книг. Теперь на мне три тома «Русского детектива» и новое издание — «Русский сыщик». О последнем сообщили с указанием как подписаться — «Сын Отечества», «На страже», «Юридическая газета», «На боевом посту», «Донские вести».

И новый мой сотрудник, пока нештатный, Дима Королев разослал интервью в региональные военные газеты. Кое-где опубликовал беседы со мною и Юрий Кириллов, поэт из Львова.

Должны вот-вот дать беседы «День» и «Литературная Россия».

Дима же Королев написал статью «История одного путча», про Федотову и ее головорезов. Статья размножается и вскоре пойдет по городам и весям Державы.

Процесс пошел… И все-таки сохраняется чувство неуверенности, некое сомнение одолевает душу. Возникает чувство неопределенности, желания бросить все на фуй, к ебене фене. Как хорошо было, когда отвечал только за себя самого! А тут такой груз взвалил на собственные плечи.

Ну да ладно. Пробьемся!

Худо, что людей нет. По сути дела — один Дурандин. Самый толковый и самый надежный.

Кстати, ладим мы с ним новое товарищество — «Ратник». Оно будет заниматься распространением книг и вести расчеты с авторами и партнерами.

Когда я вернусь к Агасферу?

Уже 08–10. Вера поднялась. Пойду поздороваюсь с нею.

2 августа, воскресенье.

11–30. Пришел Дима Королев помогать мне разбираться в бумагах. Сейчас расспрашивает Юсова о его житье-бытье, собирается писать очерк о Николае. Дай Бог… Может кое-что получится.

Вчера вышла в «Подмосковных вестях» Димина статья «ГКЧП районного масштаба» — о компании Федотовой. Во врезке от редакции Вячеслав Сухнев довольно основательно щелкнул по носу Одинцовскую администрацию.

Этот же текст отправили во Львов, в Мурманск, Алехину в Хлевное. Отдали в «Сын Родины», в «Красный воин». Дима разослал еще в два десятка региональных газет. Связываю его с «Советской Россией».

В пятницу удачно съездили в Электросталь, восстановили деловые и дружеские контакты, представил всем новую полиграфистку — Веру Георгиевну.

Берут в набор 2-й том «Сыщика» и 1-й том «Шпионских романов». Не знаю, как пойдут дела дальше, некому, увы, работать, по сути один верный Дурандин у меня остался. Да еще умница Галя Попова… Но опускать руки нельзя. Laboremus!

Страсть как хочется писать новый роман… Только не пишется «Вечный Жид» как-то.

Может быть, когда отлажу процесс, начнется нормальная работа, тогда и запишется. А пока…

Вчера тоска одолела, ничего путного не сотворил. Читал, смотрел в  я щ и к, крутил полицейский фильм по видику. Никаких звонков, все заняты только личными делами.

9 августа, воскресенье.

07–58. Вчера Вера сказала: «Начал бы ты писать роман, авось, прошла бы твоя хандра!»

Она и раньше так говорила, да я попросту отмахивался от этих святых слов. А тут задумался… И воскликнул: а фули!

Хватит пускать сопли, хватит бесцельных сетований по поводу бардака, который воцарился в Отечестве. Твой, Папа Стив, долг не только в том, чтобы описать этот бардак, но и попытаться раскрыть его, так сказать, э т и о л о г и ю, показать, кто и как его организовал.

А все это ты собирался свершить в романе «Вечный Жид». Вот и пиши его каждый день. Издание же книг пусть будет твоим параллельным делом.

Время-то проходит… А ты ни хрена не делаешь, козел. Пришмандовка и бездельник! Хвоесос пидорный… Заёба грешная. И так далее, и тому подобное.

08–10. Пришла Вера, рассказал ей о собственном решении. Обрадовалась моя верная подруга. И я тоже рад… Надо отодвигать от себя бытовину, мелкие укусы самолюбия, житейское, одним словом, а неуклонно, уверенно, ежедневно писать роман.

Вон Слава Сухнев… Ежедневная работа над несколькими газетами сразу, а роман «В Москве полночь» пишет постоянно. Прочитал два его куска — отменно! Молодец…

Вчера звонил Полянский. Приехал из Приднестровья. Там было всё так, как пишут «Советская Россия», «День», рассказывает в «600 секундах» Невзоров. Будет писать для «Огонька». Заказал ему материал и для нас. «Огонек» правду о Приднестровье хрен напечатает…

«Вечный Жид» идет со скрипом.

С пятницы гостят Анатолий и Марина. Но я толком с ними так и не поговорил. Днем ездят с Юсовыми загорать, а вечером сидят у них. Мне, естественно, обидно, но Вера говорит: они молодые, там им интереснее.

Слабый аргумент, но фули поделаешь перед лицом фактов?!

26 августа, среда.

10.50. Подготовил «Мясной Бор» для Миланова в Мурманске. Он таки дал про «Русский сыщик» в «Советский Мурман». И это хорошо… Подписка нарастает. И дай Бог…

Ездили с Верой в Харьков, навестили маманю, Милу и Гену. Побывали в их деревне Старый Мерчик. Хорошее место! Может быть, удастся купить соседний участок, там аж 30 соток. Далековато, но места уж очень хороши. Южный склон, прелестный ландшафт, красивая перспектива.

Ладно, поживем — увидим.

Подписка на «Русский сыщик» в полном разгаре. Потихоньку сбивается новый коллектив. Вчера вечером ходил к Тане Павловой. Сняли друг с друга старые обиды. Беру ее к себе на канцелярию. Пока она в отделе распространения. Там трое старых работников.

Вот-вот выйдет «Так говорил Каганович». Думаю, что книга сия хорошо пойдет.

Реализуем и перескладируем имущество, отобранное у бандитов-федотовцев. Завтра в газете «На боевом посту» выйдет еще одна статья про них. В арбитраже процесс застопорился, но кое-что мы у  п у т ч и с т о в уже вырвали.

Новый технолог — Вера Георгиевна — работает — тьфу! тьфу! — неплохо.

Кропаю «Агасфера».

Заседание продолжается, товарищи присяжные заседатели!

Никак не найду водителя на м о с к в и ч. Вот еще проблема… Сижу пока дома, дел и дома невпроворот. Сейчас пойду на почту.

12 сентября, суббота.

07–55. Вот-вот должна прийти Людмила Павловна Макагон, новый бухгалтер «Ратника», а может быть и «Отечества». Как дела у нее пойдут? Пока она мне нравится, а там будем, как говорится, посмотреть…

Много событий, не успевал вести дневник. Но сначала о сегодняшнем юбилее. Тридцать пять лет нашего союза с Верой! Как сейчас помню тот сентябрьский день, когда я едва ли не силой увлек ее в Анадырский ЗАГС. А вечером в домике на берегу Казачки — небольшой дружеский ужин, репетиция более шумной свадьбы, которая произошла 14 сентября. Помню: все дарили мне почему-то туфли. В результате у меня оказалось одиннадцать пар обуви. Н-да…

Уже 08–00. Людмилы пока нет. Тут на днях я раскрыл в гальюне пушкинский томик с избранными стихами, он раскрылся на XXII-й строфе 4-й главы «Евгения Онегина». Не поленюсь полностью ее переписать…

Кого ж любить? Кому же верить?

Кто не изменит нам один?

Кто все дела, все речи мерит

Услужливо на наш аршин?

Кто клеветы про нас не сеет?

Кто нас заботливо лелеет?

Кому порок наш не беда?

Кто не наскучит никогда?

Призрака суетный искатель,

Трудов напрасно не губя,

Любите самого себя,

Достопочтенный мой читатель!

Предмет достойный: ничего

Любезней верно нет его.

Таким образом… Вот и ответ, который я ищу всю сознательную жизнь. Ай да, Пушкин, ай да молодец!

Дела в «Отечестве» и в «Ратнике» идут так себе. Мои старания наладить работу едва ли не по часовому графику разбиваются о разфиздяйство помощников.

Подстрехин вообще ни хрена не делает. Бабченко — новый заместитель Дурандина — пока вникает только в суть дела, сорвал доставку бумаги в пятницу. Рискуем впасть в немилость у Назара, электростальского начальника производства.

Дурандин в прошлое воскресенье отправился в Воронежскую область за картошкой, прибыл с опозданием. К тому же самовольный мудак Юсов вывалил картошку в мой гараж, и  м о с к в и ч третью ночь стоит на улице, а еще ни одного кг картофана не реализовали. Неделя потеряна.

Единственный человек, который профессионально понимает суть проблемы — Вера Георгиевна Здановская — новый полиграфист. Прокол Бабченко так ее расстроил, что она едва не плакала.

Примечание из 17 апреля 1993 года.

Как выяснилось со временем, расстраиваться и впадать в панику — особое качество натуры моего главного технолога. Приходится затрачивать дополнительную энергию, чтобы ввести ее в психологическое русло. Но усилия эти стоят того.

Зато благотворно действует на меня, успокаивающе влияет мой главный — и единственный пока! — редактор Галина Попова. Одно ее возникновение в конторе приводит меня в душевное равновесие.

Тьфу-тьфу-тьфу! Чтоб не сглазить…

И еще. Окончательно решил взять кредит, чтобы ускорить выпуск книг. Прежде я страх как боялся долгов, но теперь вижу, что в предпринимательстве без них не обойтись, если хочешь ускорить реализацию планов, воплощение задумок.

Говорил о кредите в банке на Власихе, сейчас от Юсова толковал с Пивоваровым. Стас обещал устроить мне кредит в банке «Енисей».

А пока весь роман «Вечный Жид» я делаю в квартире на Власихе, если не считать начальных страниц, написанных мною в больнице, в апреле-мае 1992 года.

1 октября, четверг.

07.15. Сегодня день рождения Веры. А 24 сентября умерла мама… 25-го мы выехали с Верой в Харьков, а 26-го похоронили маму в селе Старый Мерчик, недалеко от сельского дома Милы и Геннадия.

Умерла мама, когда Мила была на работе. В тот день мне везло в делах, и я думаю, что, умирая, мама просила у Бога помочь мне.

Но верно говорит народ: на Бога надейся, а сам не плошай… Теперь я просто обязан завершить роман «Вечный Жид!» В память о маме…

С понедельника кручусь, как белка. Сейчас выбиваю кредит сразу в двух банках: в Западном отделении ЦБ и в Московском филиале банка «Енисей», обещают там и там.

Примечание автора от 25 апреля 1993 года.

Никаких кредитов мне не дали…

И слава Богу! Обошелся.

13 октября, вторник.

16–10. Ночью выпал первый снег. Пишу «Жида».

14 октября, среда.

20.48. Вчера только и сумел, что записать одну фразу. Колготной день, то-сё, и т. д. Сегодня закончили возить тираж книги «Так говорил Каганович». Книга обалденная, но пока не реализуем ее никак. Помощники у меня аховые… Ну да ладно, где их взять, толковых? Пока их у меня, толковых, кроме Галины, двое — Вера да Дима. Не говоря уже о старом и верном Геннадии Ивановиче. Таня вот еще наращивает усилия.

Ночью проснулся в 02–00, не смог больше уснуть. Решил продолжить чтение боевика Форсайта «День Шакала», мусолил его с осени прошлого года. И читал всю ночь… Изюминка в том, что отсюда я беру идею основной линии, стержня романа «Вечный Жид», на который я нанизываю теперь всё, что мне захочется сказать.

После раскрытия и ликвидации заговора с применением космического, точнее сейсмического оружия, мы с Агасфером охотимся за убийцей, только не наемным, как у Форсайта, а идейным.

Ломехузы обработали одного парня из спецназа, снайпера, мастера спорта. Вбили ему в сознание — он должен убрать человека, который опустится на колено у памятника Неизвестному солдату.

Убийство сие — провокация. Будущая жертва — президент. Затем террор и так далее. Агасфер и я срываем этот заговор, предотвратив убийство.

Это — стержневой композиционный ход «Жида». А вокруг много чего накрутим. Писать таинственно и бойко. Перечитать Сухнева. Кое-что в его романе «В Москве полночь» может пригодиться.

Сейчас соберу бумаги со стола, вымою его и начну писать помаленьку. А фули!? Время идет, а роман не двигается с места. Сие нехорошо есть.

Дела в «Отечестве» подвигаются. Не так быстро, как хотелось бы, но идут. Собираюсь в Красноярск, везу пленки-фотонабор книги «Так говорил Каганович» местным соратникам по борьбе за Русскую Идею.

Послезавтра интервью со мной в «КО». Там, вроде бы, завязались неплохие отношения. Развиваются контакты и с «Юридической газетой», с которой придумал выпускать литературное приложение «Русский сыщик». Финько идея понравилась, я сделал уже макет, но пока никак не можем встретиться. Завтра буду ему звонить. Думаю о «Вечном Жиде».

12 ноября, четверг.

06–45. Несколько приболел с позавчерашнего дня, но вчера сидел на работе, руководил, так сказать, и даже писал роман «Вечный Жид». Сегодня я на 86-й странице. Пора отдавать Ирине Лихановой добрый кусок рукописи. Сегодня на работу не пойду: насморк, болит голова, хрипит голос, слабость — но дома поработаю. Собственно говоря, я уже сижу за письменным столом и делаю разгон к писанию «Жида», заполняя страницы дневника.

Попробую двинуть роман. Сейчас у меня идет боевая операция по ликвидации установок сейсмического оружия, доставленного в Подмосковье под видом гуманитарной помощи.

22–50. «Вечный Жид» на 93-й странице. Отдал все до нее Ирине Лихановой. Пусть печатает. Надо писать и дальше.

Целый день болел. Но писал… Говорил по телефону. Кстати, надо пойти отключить его на ночь.

Дело с «Агасфером» идет, но вовсе не так быстро, как хотелось бы. Нет того порыва, когда пошло «Вторжение». Или время иное, ибо я стал другим, но, может быть, и тема романа вовсе иная.

20 ноября, пятница.

07–25. «Вечный Жид» на 136-й странице. Слегка застопорился, почувствовал: вяло к р у ч у сюжет. Надо выдать нечто сногсшибательное… А что? Вот думаю, не отправиться ли мне с Агасфером либо без оного в Иерусалим. Организация покушения на Пилата, как заговор против иудейского народа. Аналогия с президентом… Вроде ни хрена себе хрена, как говаривал славный папа Дмитрия Урнова.

Надо ехать сегодня в Москву, увы…

3 декабря, четверг.

00–30. Завершил III-ю главу четвертого звена романа «Вечный Жид». Дело потихоньку идет, я уже на 184-й странице.

IV-я обо мне, Агасфере, Магомете. Магомет молодой, до открытия ему Истины. Эльхан Байрамов — может быть, в его обличье появляется Магомет?

Дела в Товариществе идут потихоньку. Сегодня получили бумагу от Одинцовского мэра о том, что Федотова не является правопреемницей РТО. Теперь надо снова выколачивать наше имущество из умопомрачительных по наглости бандитов, пардон, нехороших людей, р е д и с о к.

8 октября, вторник.

00–30. В Москве полночь… Как-то бездарно прошел вечер, хотя мог до хрена написать. «Вечный Жид» на 194-й странице. Есть заготовки на будущее, составлен план до 8-го звена, это двадцать с лишним глав. Уже проникся образами всех шестерых основателей мировых религий. По Мартину Лютеру, правда, еще мало информации.

Есть главы с Христом — переброс во времени и пространстве, и с Магометом. Начал главу с Кун-фу-цзы. «Горит» желание на Заратустру.

Вечером разговаривал с Топорковым, он приехал на съезд, будет работать с нами. Завтра встреча с ним в ЦДЛ. Будет и Дима Королев, который все более незаменим в делах пропаганды Товарищества Станислава Гагарина. Такие вот пироги…

10 декабря, четверг.

13–00. Остался сегодня дома. С утра закончил главу «Вечного Жида» с Конфуцием, потом прошвырнулся по Власихе. Хотел сразу сесть за работу, но услыхал по радио: на съезде некая буза. Утром выступил с наглым обращением Ельцин, обругал Хасбулатова, пригрозил съезду.

Делегаты взбеленились. Стали вспоминать разгон Учредительного собрания, прямо говорили о перевороте, который вот-вот случится. Потребовали ответов от министров безопасности, внутренних дел, обороны.

Пришлось послушать Баранникова, который вроде как откровенно обо всем рассказал, заверив, что эмбэшники за Конституцию и съезд.

Потом дали слово милиционеру Ерину. Сейчас он выступает, а я сел за стол, одним ухом прислушиваясь к тому, что он говорит.

Очередь за Грачевым. Сначала сказали: генерал в госпитале… Струсил, видать. Правда, были разговоры, будто Ельцин запретил ему присутствовать на съезде. Но вот и Грачев приехал. Показали его, бравого десантника, с Золотой Звездой Героя на груди.

Хочу двинуть новую главу, где отражу сегодняшний день. Для истории. Может быть, именно сегодня произойдет нечто.

Вышла в «Патриоте» моя книженция «Ловушка для «Осьминога». Я еще не видел романа, а Дима Королев говорит: продают с рук за полтора «стольника».

В Красноярске Олег Пащенко опубликовал беседу со мной о романе «Вторжение», и жители края шлют письма: вышлите этот роман наложенным платежом. И все-таки решил дать 50 тысяч вместо ста — боюсь хлопот с распространением.

Проблемы: 1) нет бумаги на «Вторжение», сорвалась перед Новым годом сделка; 2) надо искать помещение под контору; 3) идиот Антонов, областной арбитр издал приказ отдать в с е Федотовой, хотя Российский высший арбитражный суд лишил ее правопреемства; 4) нет толковых людей.

Последнее всегда оставалось проблемой номер один.

Решил объединиться с почтовиками Одинцова в концерн, акционерное общество «Книга — почтой», без них все равно не обойтись, а дело можно существенно расширить. Может быть, привлечь администрацию района. И даже области — через Сухнева. Пойду позвоню ему, кстати.

19–00. Не отвечает Сухнев. Надо ехать к нему. Перед Новым годом Королев передал ему 30 штук за роман «В Москве полночь», пусть отрабатывает аванс, хмырь болотный. Не хотят, курвы, помогать Товариществу Станислава Гагарина. А вот денежки получать все горазды.

Поздравили меня с Новым годом лишь Дима Королев, сестра Людмила, командир ракетной дивизии Вася Руденко с женой Надей, и Воротников. Хорошо, что хоть Валерий позвонил сам, что на него не похоже. Да, еще Нина Ивановна звонила… Сын Анатолий тоже позвонил.

Сегодня позвонила Вера Здановская. И пока все. И днем ни звука. Вот они — соратники фуевы. Я решил никому сегодня не звонить, а уж завтра начну деловой отзвон. Такова постперестроечная се ля ви…

Мы с Верой посидели за праздничным столом, выпили сливового компота и чая, посмотрели ту архипошлость, которой нас потчевали по всем пяти телеканалам и легли спать.

У нас гостит Данила. Елена с Колей и Львом уехали на Новый год в какой-то можайский санаторий.

Так вот и коротаем время. Перед самым Новым годом сделал главу из 31 декабря 1545 года с Мартином Лютером. Как будто получилось. Теперь все шестеро основателей мировых религий у меня в романе показаны во всех эпохах. Можно спасать всенародно — тьфу! — избранного президента.

19–10. Пришли Вера с Данилой. Пойду помогу раздеть его.

8 января, пятница.

01–00. Весь день занимаюсь письмами к читателям. И вечер прихватил, и даже кусок ночи. Я хотел бы ответить каждому читателю лично, но это же нереально. Работать с письмами читателей — что может быть интереснее! Я хорошо представляю себе состояние человека, получившего письмо из Москвы, от писателя к тому же.

И то, что я постоянно работаю с читательской почтой, держу обратную связь в руках, помогает мне чувствовать конъюнктуру книжного рынка, знать, что желает современный отечественный читатель.

А роман «Вечный Жид» стоит… Ладно, с письмами я закончил. Остановился на главе, в которой Станислав Гагарин прогуливается по Власихе.

Надо рассказать про городок, природу, оставить в литературе описание места, в котором я живу с осени 1980 года.

17 января, воскресенье.

21–05. Вчера уехали Мила и Гена, были у нас пару дней. Закончил шестое звено романа «Вечный Жид», шесть на семь — сорок две главы. Маловато… Мог бы написать и больше, но всегда что-нибудь мешает.

В пятницу привез из Электростали сигнальный экземпляр Первого тома «Русского сыщика» — итог целого года работы. Сделали первые 50 тысяч. Офуенный счет — чуть ли ни мульен! — за типографские услуги. Но сделано — блестяще! Полиграфическое оформление на уровне… Дурандин даже сказал, что лучше, чем «Русский детектив» Наверное, он прав.

Кстати, к «Детективу» я охладел. Это, разумеется, связано с федотовским «путчем», всей этой бодягой, затеянной сучьими потрохами.

Наладить бы «Сыщика» и Собрание сочинений — «Русские приключения» — и жить бы себе спокойно, выпуская их.

Устал я… Очень устал. Даже и второй детеныш мой, «Сыщик», не в радость. Теперь нужен РД-5 и «Вторжение». И дописать «Вечного Жида». Тошно мне, обрыдло все… Тут и обстановка в Державе, и бесконечные хлопоты, устранение постоянно возникающих проблем и неурядиц, капризы сотрудников, без которых не обойтись. В Отечестве стало мало таких, на кого можно положиться… Козел на козле!

Ну да ладно. Пока живу — надеюсь. Надо прикинуть план седьмого звена. Роман писать кому-то ведь надо. А кроме меня — некому.

22 января, пятница.

01–05. Второй час ночи, а я сижу за столом, письма пишу читателям и тем, кто поместил о нас информацию в своих газетах. Вчера был дома, здорово махнул роман, две главы с лихуим сделал.

Пишу с великим удовольствием.

Дело идет. Да! 24 тысячи «Сыщика» уже привезли. Надо бы все забрать, растащат в типографии тираж, но Геннадий Иванович Дурандин мешкает. Но других дурандиных, кроме него, у меня, увы, нет. Да и архитрудно ему без помощников. И это я понимаю. Такие пироги… Надо ложиться. Поработал я знатно, ети его налево. Бай-бай! Уже на 413-й странице. Если так пойдет, то к 23-му февраля роман я добью, как и планировал. А может быть, и раньше.

25 января, понедельник.

18–05. Во всю пишу «Вечного Жида». Только что закончил главу — Новый год со Сталиным и Агасфером. Страница 427. Сейчас дам из «Дневника», что я написал тогда. Потом — Альтернативный Мир, в котором Сталин возвращается к власти. Словом, что из этого получилось. Эти сцены должны быть на уровне. Затем — день рождения Христа, когда Иисус предлагает Агасферу лишить участников операции бессмертия.

Потом — бой в подземелье, и дело быстро покатится к финалу.

Сделать предстоит шесть эпизодов помимо всего, в которых по-разному гибнут основатели религии, пророки.

Таков, в целом, план, так развивается дальнейшее содержание романа.

Вчера привез из Архангельского Васю и Надю Руденко. Через неделю-полторы поеду к ним в Тейково Ивановской области дописывать «Вечного Жида». Там его, может быть, и добью. Заодно сменю обстановку, разверну в Иванове пропагандистскую кампанию.

Дурандин уехал с утра за остатками тиража. Идет рассылка книг подписчикам. Но идет архимедленно. Нужны оборотные средства, надо купить бумаги, а денег на счете нет.

Куча проблем, но роман движется, книги выходят, а это главное. Теперь выпустить очередной том «Русского детектива» — и доброе имя «Отечества» восстановлено.

Роман «Вторжение» выйдет уже в феврале.

19–18. Писал роман — аж рука онемела. Закончил еще одну главу. Нахожусь на 433-й странице. Начинаю описывать приход Сталина к власти.

20 февраля, суббота.

12–30. Вовсе не раскрываю дневник, не вношу туда новых записей. С шести утра пишу «Вечного Жида». Уже 554-я страница. Идет девятая часть-звено. Передали художнику шесть частей романа. Хорошо я устроился: роман еще пишется, а его уже оформляют. Так что не хрена жаловаться на судьбу, Папа Стив.

21–00. Вечер. Надо продолжать работу над романом «Вечный Жид».

Сегодня, кстати, решил как и в случае со «Вторжением», дать в конце «Жида» не вошедшие в роман записи, дневниковые пометки, связанные с работой над этим сочинением.

Попробую сейчас описать гибель Будды.

23 февраля, вторник.

08–00. Только что закончил роман «Вечный Жид». Нет, разумеется, весь роман еще незавершен. Я писал V-ю главу девятой части, встал в половине пятого утра, затем решил вдруг написать главу последнюю, что и успешно осуществил.

Сейчас сообщу об этом Вере, она уже поднялась, может быть, прочту ей текст.

В 09–30 еду в Москву. В 11–00 встреча с Валентином Чикиным, главным редактором «Советской России».

27 февраля, суббота.

23–50. Работал сегодня, как зверь. Уже на 600-й странице. Идет десятое звено. Тут я вплету «Евангелие от Лазаря». Придется побывать на том свете. В гостях у Кагановича.

Устал. Пойду спать. Good night, Papa Steve!

1 марта, понедельник.

08–30. Пора спускаться вниз… Вчера неплохо поработал, на 605-й странице. Исследовал категорию зла, ориентируясь на Блаженного Августина и Артура Шопенгауэра.

2 марта, вторник.

06–30. На сон грядущий читал работу Конрада Лоренца «Агрессия (так называемое Зло)». Есть интересные мысли, которые можно использовать в «Жиде».

Вчера вечером нашел в бумагах газету «Новые рубежи» с моей предвыборной программой, номер за субботу 17 февраля 1990 года. Интересно было читать собственные соображения.

Пока думаю: не использовать ли этот текст в романе? Во всяком случае, Дима Королев может сделать из программы, на основе ее, статью о моих политических взглядах. Или самому статью эту написать?

06–45. Перелистывал собственный дневник. Богатейший материал! Его просто-напросто надо издать, может быть, с моими комментариями. Начать прямо-таки с января 1952 года, с той тетрадки, которую завел еще на Сахалине. Но это архиобъемный труд! И надо ли этим заниматься, если я в состоянии еще сочинять новые романы?! Погожу пока браться за мемуары. Но сама по себе идея интересная. Два потока — старый дневник, перемежающийся комментариями, воспоминаниями детства, тех моментов, которые не зафиксированы в «Дневнике», но всплыли в памяти. Может неплохо получиться. Ладно, подумаю. А пока написать хоть пару строк романа. Так сказать — ни дня без строчки.

5 марта, пятница.

09–50. День смерти товарища Сталина. Это ежели официально… На самом деле умер он, разумеется, раньше. Необходимо упомянуть об этом в романе.

Жду Геннадия Ивановича. Хотим поехать в Звенигород, там обнаружилась наша киноосветительная аппаратура, которую украл Павленко. Кстати, у него умер брат. Срабатывает к а р а ю щ е е поле? Но тогда оно убивает невиновных. Впрочем, и граф Монте Кристо бил по невиновным, чтобы наказать собственных обидчиков.

Во вторник едем с Димой Королевым в Тейково Ивановской области, в гости к Васе Руденко, командиру ракетной дивизии. Там и хочу закончить роман. Осталось два звена с лихуим. В общем и целом я знаю, что будет в последующих главах, их надо только записать в романе. Сквозная композиция уже существует, есть даже последняя глава, я ее написал 23 февраля.

Сейчас попробую накропать хотя бы несколько фраз.

Проснулся в половине пятого и вычитывал отпечатанные главы. Что-то наскучил мне «Вечный Жид». Поскорее бы закончить роман. Уже зреет «Гитлер в нашем доме». Но до того сделаю последнюю, вернее, вторую часть «Балтамерики». Эту часть буду перемежать современными отступлениями. Пусть существует в русской литературе гагаринский фрегат «Паллада». Кто-то звонит… Дурандин, наверное, или Таня.

Таня сказала, что еще не загрузили машину с книгами для Новочеркасска, но Дима приедет сейчас за мною.

22 марта, понедельник.

00–45. Вчера работал, как зверь. Отдал Ирине 11-ю и начало 12-й, последней, части. Да еще ухитрился сегодня смотреть по TV реакцию на последний ф и н т президента, антиконституционное его обращение к народу.

Неожиданно захотелось написать главу о пребывании Первого Лица в  о т п у с к е  в лесу, и такая неожиданная глава оказалась удачной. Осталось сделать последнее звено, вернее, только пять глав, ибо последнюю главу я уже написал прежде.

Вера болеет. Температура. Наверное, грипп. Надо летом обязательно прогреться ей на юге.

25 марта, четверг.

08–00. Сегодня поработаю дома. Надо заканчивать «Жида». И новые заботы: мудак-водитель вечером 22 марта взял самовольно машину, напился и разбил левую фару, повредил радиатор, помял оба крыла. Надо было давно его выгнать, особенно в тот раз, когда он сам подал заявление, а я унижался, уговаривая его. Сегодня пойду в ГАИ.

Есть и радости. Позавчера Геннадий Иванович привез 27 тысяч экземпляров 2-го тома «Вторжения». Книга состоялась! Мне второй том нравится. Надо отправить сегодня Анатолию экземпляр. Там его статья о «Мясном Боре». И заканчивать «Вечного Жида». Мне эта работа порядком надоела. Надо поднатужиться и завершить роман к понедельнику.

Поэтому откладываю дневник и продолжаю главу, в которой мы беседуем с Магометом.

28 марта, вернее уже 29-е марта, понедельник.

01–10. Вчера вечером закончил работу над романом «Вечный Жид». Сейчас готовлю эпилог — «Писательский камбуз, или Как Станислав Гагарин в а р и л на нем «Вечного Жида». Вчера, когда гуляли с Дурандиным, он сказал мне, что ему дневниковые записи в «Житейских передрягах» понравились наравне с основным текстом романа.

Может быть, я создал новый в литературе жанр?

Итак, роман «Вечный Жид» я сработал за 11 месяцев и одну неделю.

30 марта, вторник.

23.55. Сегодня закончил и заключительный «Писательский камбуз» к роману «Вечный Жид». Собственно говоря, я попросту собрал неиспользованные материалы в кучу, дополнив сию кучу кое-какими пояснениями.

Таким образом, «Вечный Жид» завершен! Теперь перепечатка последних глав Ириной Лихановой и редактирование романа совместно с главным редактором Товарищества Галиной Поповой. Работать с нею для меня — высшего порядка удовольствие.

Уже принялся собирать воедино книги, записи, газеты для третьего романа эпопеи Смутного Времени — «Вожди, пророки и Станислав Гагарин» — для романа о Гражданской войне в России, завершающим сочинение, которое я назвал «Гитлер в нашем доме».

Примечание автора. Разумеется, дневник здесь приведен не полностью. Выделены только те дни, в которых я так или иначе упоминал о романе «Вечный Жид».

Вот, пожалуй и всё, что говорилось, вернее, записывалось в дневнике о прочитанном тобою, соотечественник, романе.

III. ПЁСТРЫЕ ОСКОЛКИ БЕЗ МОЗАИКИ

Примечание автора.

Я не стал располагать хронологически неиспользованные в «Вечном Жиде» записи и заметки. Как сгреб их со стола в общую кучу, так и передал Ирине Лихановой для перепечатки.

Первым оказался смятый клочок бумаги, использованный мною для записи, видимо, в электричке. Вот что значилось на нем:

Ты не гений, а гениталий…

Из подслушанного разговора.

Больше обращаться к тебе, читатель, не буду. Мнится мне, что обойдешься без моих комментариев и замечаний.

Тебе судить, уважаемый, создал ли я этими осколками без мозаики новый в литературе жанр или сие пустые попытки с негодными, понимаешь, средствами.

Но по опыту «Земных передряг», завершающих роман «Вторжение», скажу: мне читать их было интересно.

На том и прощаюсь с тобой, соотечественник. Уже первый час ночи тридцатого марта 1993 года, а завтра рано вставать. Надо проводить Геннадия Ивановича Дурандина в Электросталь, он повезет туда картон и бумвинил для Пятого тома «Современного русского детектива».

Скучная, но крайне необходимая проза издательской ипостаси сочинителя Гагарина.

В книге «Так говорил Заратустра» Ницше говорит о гигантском величиной с человека ухе. Ухо сидит на маленьком, тонком стебле — и этим стеблем оказывается Человек.

«Вооружаясь лупой, — рассказывает философ, — можно было даже разглядеть маленькое завистливое личико, а также отёчную душонку, которая качалась на стебле этом».

Спросить пророка: видел ли он подобное? Домысел, поэтическая фантазия Фридриха Ницше?

Без даты.

— Сила не в Боге, а в правде, — строго глядя Станиславу Гагарину прямо в глаза, промолвил Иисус Христос.

7 января 1993 года.

Formica Rufa — любит хвойные леса — обыкновенный лесной рыжий муравей — красно-бурого цвета самки и самцы — девять миллиметров.

Formica fusca — черно-бурого цвета без блеска, с красноватыми усиками и ногами. Живет в небольших земляных гнездах.

Кровавый муравей — F. Sanquima — ярко-красного цвета fusca бывают у них в рабах. Самец — темно-бурый, с красноватым задним концом брюшка.

Погоня. Кун-фу. Что-то из китайского.

Ницше полагает, что главным средством облегчения жизни является идеализация всех её событий.

Именно так и организовывалась наша жизнь в доперестроечную эпоху.

Каждый, кто хочет идеализировать собственную жизнь, уточняет Ницше, не должен смотреть на неё слишком пристально и отгонять взор на известное отдаление.

Ибо думаю, что нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас.

Послание к римлянам.

Глава 8, стих 18.

I. 20/II — Иоанн Ладожский.

II. Дела в Товариществе — письма читателей.

III. Выезд. Погоня.

IV. Заговор. Всё готово.

V. Погоня.

VI. Письма читателей.

VII. Погоня. Финал.

Моменты из конфуцианства.

Звено двенадцатое. Карма для Иисуса.

I. Репортаж Невзорова. Смотрите на следующий день.

Уже закончен был «Вечный Жид», и его автор поставил интригующую точку, когда позвонил Саша Тарасов, редактор газеты на «На страже» — рассказал о митинге, о том, что Невзоров подарил знамя «Авроры» и так далее, что говорили Стерлигов, Анпилов и другие.

Но описание тех событий, которые произошли, предшествовали этому репортажу еще впереди.

II. Иоанн Ладожский и разговор с ним Гагарина.

III. Хроника — 21 февраля.

IV. Хроника — 22 февраля.

Этот прием, говорит философ, был хорошо известен Гёте.

Попробуем и мы взять его на вооружение…

Без даты.

Нечто лирическое в отношениях с загадочной Верой. Станислав Гагарин и роль женщин в его жизни.

1 мая 1992 года.

Может быть, перевоплощаясь во «Вторжении», я невольно удовлетворяю собственные буддистские наклонности?

Недаром в Индии меня определили как буддиста… Спросить об этом у принца Гаутамы.

24 февраля 1993 года.

Категорический императив Канта присутствует в учениях всех м о и х пророков.

— Монстр, понимаешь, оказался, — пожав плечами, проговорил товарищ Сталин.

Финал: Христос и я. Первый «кавказский» политик — ставленник USA.

Сталин — Внимание! Монстр! Лина Яновна — Дуэль монстров.

Глобальную позицию двух ковбоев перенести на весь мир, Добро и Зло, Запад и Россия, Европа и Азия.

18 марта 1993 года.

Если Бог за нас, кто против нас?

Послание к римлянам.

Глава 8, стих 31.

V. Заговор. 23 февраля.

VI. Главные события. В оптический прицел — усатую физиономию Руцкого.

VII. Финиш. Прощание.

Обнаружив Антильские острова, Христофор Колумб полагал за этими землями непосредственно начинающиеся берега Китая. Там он завяжет, мол, выгодные сношения, разыщет несметные сокровища и употребит их для нового крестового похода.

Обыграть! Вот для чего надо было открывать Америку!!!

Письма ученых средневековья заменяли в то время журналы.

Цезарь Борджиа — стр. 79 у Грановского. Веселый нрав Лютера.

Лютер: «Гуса сожгли, но правда его уцелела».

Лютер развязал темные силы.

Иблис — экс-ангел, а теперь дьявол.

Обыграть! Как Мартин Лютер предал народное восстание!

Гагарина примиряет с ним то, что Лютер вроде как литератор — перевел Библию на немецкий язык. Оправдание накопительства — дух протестантизма. Проповедь индивидуализма.

Без даты

Движение нестяжателей в православии.

16 декабря 1992 года

Вернувшись из древнего Иерусалима, Станислав Гагарин с надеждой ждал Седьмого съезда народных депутатов.

Конечно, он давно утратил веру в народных избранников, п о д м я т ы х той пародией на демократию, которая воцарилась на огромных территориях-кусках безжалостно разорванной Державы.

И в глубине души верил лишь тому неизвестному человеку, который скажет однажды хватит бобонисам, зухраям, козырьманам, четвертушкам и похмельцынам.

— Наполеон! — восклицал Станислав Гагарин. — Когда же явится русский Наполеон и разнесет Директорию!?

Наполеон не появлялся.

Едва намечалось нечто, похожее на лидера в рядах оппозиции, как на него набрасывались телеегоры и отпопцовывали так, что становилось до слез обидно за ошельмованного вконец парня.

Магомет, уводя спецслужбу, старался сделать так, чтобы не пострадали невинные люди.

Где лучше начать стрельбу? Магомет!

Не в силе Бог, а в правде…

Черта оседлости за пределами русской души.

— Но ведь Юмина уже нет… Вот уже скоро год, как его прибрал Господь Бог или кто либо еще, — подумал человек.

И смутился.

— Но в каком времени это произошло…

Он вспомнил, что сказал ему об этом Ливин Юрий Александрович 20 ноября 1992 года.

Эта глава из «Исповеди» Августина могла бы послужить основой исследования явления, которое я назвал бы этическим релятивизмом.

Без даты.

Разрезанный пополам апельсин — Идея нового человека. Мутанты среди нас.

Загадка Гитлера. Ельцин — как гипнотизер. Говорит: партократы, а сам кто?

Пари Козырева в январе 93 года. Метро — дорога в ад. Вернее, в иной мир! Писать прописи: Не в деньгах счастье. Наказание для Федотовой.

Проблема невидимости в «Вечном Жиде». Я становлюсь невидимым и что из этого вышло. В 01–20 5 декабря 1992 года.

Закончить очередной роман словами Блаженного Августина:

— Такова была жизнь моя, Господи: жизнью ли была она?

Без даты.

Августин — Тогда я обратился к себе и сказал: «Ты кто?» И ответил: «Человек».

29 марта 1992 года.

Звено шестое

I. Погоня. Монстр на ж и г у л е? Заратустра и Лютер. Спецобъект — Последний год. Дела Товарищества. Заманивают по телефону… Федотовой и компании уже нет. Это — монстры, созданные ломехузами. Отсюда и ненависть Федотовой к роману «Вторжение». Ведь она уничтожила рукопись и фотонабор Четвертого тома «Русского детектива», куда роман был включен.

II. Новый год. Ад. Сталин и Агасфер в гостях у меня.

— В лесу родилась елочка, — поет Сталин.

Прогулка, пейзаж, размышления. Эрик Фромм.

III. Новый год.

IV. Посещение ада.

1. Жигуль

2. Панкова

3. Федотова

4. Литинский

5. Снова Новый год

6. Совещание

7. Тюрьма в аду

8. Конвой зэков-чертей

Кун-фу — Слабым местом, с точки зрения вашей коммунистической морали, является закрепление иерархии. Высшая и низшая. Но разве вы не видите, как такая иерархия естественным образом складывается в любом обществе. Пример — ваша собственная деятельность.

30 декабря 1992 года.

Внести в текст дополнения:

I. Не в Боге сила…

II. Слезы Сталина. Особые вставки в текст.

III. Черта оседлости русского сердца — совет Иисуса. Вывести л о м е х у з о в за черту оседлости, создать для них психологический вакуум. Каким он должен быть — в деталях.

29 марта 1992 года.

Будущее отбрасывает собственную тень в прошлое. Пророчества писателей — интуитивный хроноклазм, сотворенный духовной энергией художника.

Отголоски будущего шторма.

Наполеон: «От великого до смешного один шаг, и пусть судит потомство».

Произнес в Варшаве после русского похода.

Без даты.

Так говорил Заратустра:

— Кто пишет кровью и притчами, тот хочет, чтобы его не читали, а заучивали наизусть.

Без даты.

Поникнут гордые взгляды человека, и высокая людская унизится; и один Господь будет высок в тот день.

Исайя,

глава вторая,

стих одиннадцатый.

Но dum spiro, spero…

29 января 1993 года.

— Человеку, не удовлетворящемуся малым, всегда всего мало, — говорит Пьер Гассенди, — и, чем больше у него накоплено богатств, тем больше, по его мнению, их ему не хватает…

Видимо здесь и коренится весьма основательный источник Зла.

Нелепая забота человека о пышности собственных похорон — гротеск суетного тщеславия.

— Мертвому телу совершенно безразлично, — справедливо утверждает философ, — в каком состоянии оно будет находиться, и что умерствовать в тщеславии за порогом смерти бессмысленно…

Пирамида Хеопса, недремлющий Сфинкс и Ваганьковское кладбище. Мавзолей? Хеопс на Красной Площади.

Мои пророки попросту исчезают после гибели. Оптимальный вариант!

8 марта 1993 года.

Корыстолюбие, по Платону — один из важнейших социальных пороков.

Без даты.

Заклинание для вызова Вечного Жида.

Дибиби

Дибебе

Каза жажао

Каия дивака

Аиа ия

Калак квалак

Ямама узал

Вясн внал

Прочитать надо семь раз, поворотившись при этом в сторону Полярной Звезды.

15 января 1993 года.

Если добро и зло приобретают значение космических сил, как это имеет место в любой религии, то личность не может поставить себя над этими определениями.

В этом посыле таится оправдание имморализма. Дескать, коль существует могущественный Дьявол, свершающий зло, то нам, слабым людишкам, остается смириться…

Нет, Человек сильнее Дьявола!

28 августа 1992 года.

Два Зенона! Обыграть разницу в учениях сих любомудров…

Алексей Степанович Хомяков утверждает, что при Екатерине Россия существовала только для России, при Александре она делается какою-то служебною силою для Европы…

Чьей с л у ж е б н о ю силою, подчиненной кому силой стала Россия при Ельцине?

— При мне Россия была Великой Россией, пусть и в форме, в одеждах Советского Союза, — сердито проговорил товарищ Сталин. — А что натворили с Державой сейчас?

Без даты.

— В древности наши мудрецы говорили: не все люди есть в зверях, но все звери есть в людях, — покачал головой Конфуций. — Но из этой безусловно интересной сентенции вовсе не следует полагать, Папа Стив, что зверь этот в человеке изначально нечто злое и опасное. Более того, я считаю, что нет необходимости сие з в е р с к о е обязательно в человеке искоренять…

— Я понял, — сказал Станислав Гагарин. — Вы, почтенный учитель Кун, имеете в виду состояние, которое Конрад Лоренц назвал в о о д у ш е в л е н и е м.

— Именно, — кивнул Кун-фу-цзы.

Без даты.

В бумагах обнаружил детские стихи Елены. Вот они:

Первомай, первомай!

Какой прекрасный день!

Приходи на каравай

Все, кому не лень!

План главы VI.

1. Двое мужчин — загадочно! Характерные типы.

2. Суть — заговор. Кто они? С Лубянки или из ГРУ?

3. Эшелоны с гуманитарной помощью.

4. На подмосковных станциях — тупик в Акулове, в Луховицах, в Клину и в Подлипках.

5. Цель — Час Быка. Что делать!? Уничтожить установки.

Фарст: я закину эшелоны в иное пространство, если там не будет живых людей. Убрать следы! Метафора на кухне.

«Разве что так», — вздохнул Станислав Гагарин и  н е ж н о, но решительно накрыл ладонью упругий сосок Веры.

Олег Геннадьевич — МБ, Вилкс Юозас Стефанович — ГРУ. Они оба погибнут, спасая Гагарина. «Стою ли я этих двух жизней», — подумал Станислав Гагарин.

Канис мортус нон мордет — мертвая собака не кусается.

Появится врач-карлик! Карлик с большим… носом?

Новый финт — застрелить Хасбулатова.

Съезд — сорвать! ЧП — и тому подобное.

Без даты.

Одно из имен Магомета — Ал Амин. В переводе на русский это означает — Верный…

Весьма актуальное имя! Как мне не хватало в жизни и не хватает до сих пор а л  а м и н о в!

Если я напишу «Страшный Суд» таким, как задумал, то не смогу больше написать ни строчки.

10 апреля 1993 года.

Лютер прыгает на стол сквозь стеклянный потолок!

По Декарту, вещи, в которой нет ничего хорошего, быть не может. Убийца Первый — преступить черту — вот что!?!

Раскольников, Ставрогин, Кириллов, Иван Карамазов. Кто еще?

Послушайте, разве случайно родилась у русского человека поговорка, скорее импульсивное утверждение о том, что д е н ь г и — в о д а? А вот на другом берегу Большой Лужи, на американском континенте исповедуют иной, бескомпромиссный принцип: «Время — деньги».

А сия суть две большие разницы, как говорят в Одессе.

Без даты.

Modus operandi — способ действия — диктуется modus, от vivendi — образом жизни. Или наоборот. Диалектика!

16 марта 1993 года,

утром на Власихе.

Гораций однажды произнес: «Смеётся тот, кто смеётся последним!» Смех — гимнастика для внутренних органов.

— Лучше смеяться, нежели плакать, — сказал Валтасар из Карфагена. Совет Христа: вакуум для ломехузов.

Без даты.

— Почему так резко обострились нынче межнациональные конфликты? — спросил Станислав Гагарин.

— Загадка Двадцатого века, — вздохнул самый молодой в компании основателей — Мартин Лютер. Он, видимо, только осваивался еще, потому больше молчал, прислушивался, довольно часто вздыхал, как бы сожалея о чем-то, а может быть, и терзаясь некоей виной.

Без даты.

Может ли персонаж художественного произведения сопротивляться намерению автора уложить его в прокрустово ложе разработанного им сюжета? Вечный вопрос, увы…

1 мая 1992 года.

Имеют ли право боги воевать с людьми? Нравственное, разумеется, право…

Без даты.

Jmprimatur — этим словом наделяли цензоры прошлого разрешенную к печати книгу, — Пусть, мол, печатается…

Каким же б р а н н ы м словом определить нынешнюю псевдогласность и мнимый, занюханный плюрализм?

Ломехузы и здесь изрядно насвинячили, поганцы…

16 марта 1993 года,

в половине пятого утра.

Магомет и религия меча!

Роль поэзии, искусства вообще в делах веры, практическая польза. Прагматизм в религии.

«Система, лежащая в основе Корана, опирается, главным образом на христианское учение Нового Завета в том виде, как его усвоил Магомет, беседуя с христианскими еретиками в Аравии».

Из книги В. Ирвина

«Жизнь Магомета».

Необходимо подчеркнуть в «Вечном Жиде», что Иисус Христос высоко почитается Магометом как боговдохновенный пророк, величайший из всех посланных Богом раньше самого Магомета.

Интересно, что ислам в тоже время отрицает божественность происхождения Христа, ибо учение о Троице посягает на единство Бога.

«Нет Бога, кроме Аллаха!» Воистину так…

Лучше молиться Господу Богу, чем его святым.

Идеи несториан. Их роль в формировании религиозной концепции Абу Касима.

Без даты.

Нет в мире вещи, которую стоило бы пощадить.

Без даты.

Не судите, да не судимы будете…

Нет ли здесь переклика с кантовским категорическим императивом?

Надо съездить в Тейково Ивановской области, погостить у Нади и Васи Руденко, подружиться с ивановцами.

У меня предчувствие: там живут истинно русские люди.

Февраль 1993 года.

Экзотический город Кяхта! Через него из Китая возили в Россию чай с незапамятных времен. Пришло письмо и оттуда:

Руководителю Товарищества

Станислава Гагарина

Здравствуйте!

Отправил в Ваш адрес переводы на 298 и 299 рублей — задаток за «Сыщика» и «Приключения». Хотелось бы получить и остальные книги из подписных серий. Напишите, пожалуйста, что для этого нужно сделать. Мой адрес: 671 830, г. Кяхта-1, Республика Бурятия, д. 207, кв. 7, Сергею Владимировичу Хрененко.

Привет тебе, товарищ Хрененко! Выйдет «Вечный Жид» — обязательно отправлю его в Кяхту с автографом.

Прочитано в Тейково Ивановской области.

12 марта 1993 года.

У Анатолия Чубайса

На съезде вырезали я й с а.

13 марта 1993 года.

Ночью на перроне станции Тейково.

Основным принципом конфуцианства является традиция.

— Я передаю, а не выдумываю, — говорит Кун-фу.

Его требование: т о л к о в а т ь древние тексты, строить на их основе особую религиозную, философскую, социальную, политическую и нравственную систему.

Конфуций и герменевтика.

22 ноября 1992 года.

Писательский камбуз, или Как Станислав Гагарин в а р и л на нем «Вечного Жида». Придумано 27 февраля 1993 года.

Пословицы и афоризмы Магомета, басни и притчи.

Мои перевоплощения в  э т о й жизни.

Декарт утверждает, что вещи, в которой нет ничего хорошего, быть не может. Стоит сие и повторить…

Наверное, он прав. В противном случае, контрутверждение было бы недиалектичным.

20 февраля 1993 года.

Утром в субботу,

на Власихе.

Проза требует мыслей.

В тот же день.

Дидро про отношения «сосланности». Обыграть! Агасфер и я. Провести параллель между Францией Восемнадцатого века Людовика XVI и перестройкой. Но где наши робеспьеры и наполеоны?

15 октября 1992 года.

Исход гугенотов и третья волна русскоязычной эмиграции.

Обычный блеф: мои предки были гугенотами, сбежавшими в Одессу, Жмеринку и Бердичев.

Но! Бьют не по паспорту, а по морде…

Без даты.

Майор Киселев с перочинным ножом в кармане — подарок Ельцину ко дню рождения.

1 февраля 1993 года.

Разговор с Магометом о понимании. Герменевтика.

Идея! Миссия Гитлера, прибывшего из Иного Мира на Землю искупить зло, сотворенное им в прежней жизни, творением Добра загладить вину перед человечеством.

Девятого термидора — 27 июля 1794 года — был арестован Максимилиан Робеспьер, его брат Огюстен, Сен-Жюст, Кутон. Они были объявлены вне закона и на следующий день казнены без суда и, как говорится, следствия.

Весьма похоже на август 1991 года. Демократический термидор?!

29 декабря 1992 года.

Проблема стыда — стр. 61 в книге «Моральное Зло».

«Я был плохим мужем, мне некогда было водить ее в кино» — Сталин об Аллилуевой.

Vulgus profanum — непросвещенная толпа — главная наша беда!!! Как просветить обывателя?

Vanitas vanitatum etomnia vanitas, — суета сует и всё суета. Эклезиаст.

Психологический вакуум для ломехузов — нравственная черта оседлости нашего сердца, за которую мы обязаны их вывести.

Vana est sapentia nostra. — Тщетна наша мудрость. Увы!

I/XII-92 года. Разговор.

1/ Сценарий «а», «б» и «с».

2/ В конце: есть ли силы, которые раскрыли бы и сорвали операцию? Таких сил в России нет. Why?

В МБ — убрали идейных борцов, коммунистов-романтиков.

В ГРУ — профессионалы, но под контролем Генштаба. В руководстве же Минобороны — наши люди. Точнее, их люди…

Последний Маккавей. Свергнут Иродом в 37 году до Рождества Христова. Ирод приказал убить всех оставшихся в живых Маккавеев.

Маккавейские монеты. 145–63 годы до Рождества Христова.

Макиавелли — имморален только в работе «Principe» — «Государь», написанной для тогдашних руководителей Италии ввиду отчаянного положения ея. А Сталин? Разве вождь был в ином положении?

В конце романа устроить мысленную круговерть, калейдоскоп чувств, вызванных различными постулатами различных религий — христианство, буддизм, конфуцианство, ислам, индуизм и прочие.

Нужна ли синкретическая религия?

Утром 9 марта 1993 года.

На Власихе.

Не судите да не судимы будете.

Ибо каким судом судите, т а к и м будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.

Евангелие от Матфея

Глава 7, стихи 1–2.

Написать философский трактат «О скромности». Тезисы его обнаружил на листке с датой: 16 января 1978 года.

О скромности в «Вечном Жиде».

Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам;

Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

Евангелие от Матфея

Глава 7, стихи 7–9.

Магомет проповедует благородную честность и искренность в поступках.

Как не хватает нашему постперестроечному обществу Магомета в роли главы государства!

Без даты.

Когда Абу Талеб, дядя Магомета, возвращался в Мекку, монах-христианин Сергий советовал ему зорко следить за тем, чтобы его племянник Магомет не попался в руки евреев… Монах будто предвидел те неприятности и противодействия, которые Магомету предстояло встретить со стороны этого народа.

Для меня это было откровением!

Вот не думал, что не только Христос, но и Магомет натерпелся от м а л о г о народа.

Без даты.

Покушение на Пилата. Христос, я и Агасфер. Капернаум. Посланец Рима. Или иных сил — ломехузы Древнего Мира. Попадаем ли мы в I век?

Суперподражатель — превратиться во что-либо так, что сенсомоторные реакции человека говорили: это настоящее.

Христос и ученики. Станислав Гагарин и его соратники.

Мирро. Каменистость Иерусалима. Христос и Магомет.

— Если я возьму в руки оружие, не разрушит ли это мой образ? — сомневается Иисус.

20 ноября 1992 года

День рождения Иисуса. Мы собираемся вместе — отметить. Там Иисус Христос, он говорит о том, что пророки должны стать смертными. Это будет морально…

Вечный Жид согласен. Дать — как проходит день рождения.

Новый год — Сталин и Агасфер. Между — подземная Москва. Мол, готовят взрыв.

Сочинил 30 писем читателям. Хотел бы каждому написать… Мечта! Аргументы против любой религиозности. Не против религии, а именно религиозности.

С 6 на 7 января 1992 года

Вечный Жид. Деление на вожаков и стадо. Ницше: «Принадлежность к толпе или к вождям предопределена от рождения».

Ошибка Гагарина. Во! — не учел природной злобности людей. Макиавелли.

Послание к Титу — страница 1189 и на странице 1188. Совещание основателей на космических кораблях, или на даче, которую соорудил Агасфер.

27 декабря 1992 года.

«Осадная башня»… стр. 26 — а п р е л е в с к и е «Литературные новости» — провести параллель!!!

Энциклопедисты — Дидро, Вольтер, Даламбер, Гольбах — агенты влияния Конструкторов Зла?

Без даты.

Нас называют русскоязычными.

Словечко придумали те, кого я назвал бы к о с н о я з ы ч н ы м и.

Бог Зурван — бесконечное время. Розовый куст. Вот придет Зурван… Ормузд и Ариман — дети его.

Триада Авесты — добрые мысли, добрые слова, добрые дела. Гостеприимство, общительность и благотворительный порыв. «Башня молчания».

Подземный мир — готовят мощный взрыв — вход в метро. Сделаюсь невидимкой в метро — и яркие приключения!

Крысы. Фонари — 2-е пути метро — подземный город — дороги в Кремль.

8 января 1993 года.

I. Вечный Жид. Об экспедиции на Средиземное море. Это Зодчие Мира шли по следам косморазведки ломехузов, к о с н о я з ы ч н ы х.

Косноязычные — синоним этически ущербных существ.

II. Станислав Гагарин вспомнил, как в его рассказе «Агасфер из созвездия Лебедь» Вечный Жид на вопрос геолога Беглова, почему он свято соблюдает условия наказания, ведь ничто не сможет проследить за этим, отвечает:

— А я сам?

Вот в этом и суть романа. Нужен ли Бог-надсмотрщик, если человек в состоянии проследить за исполнением приговора?

Сам за собою обязан следить!

21 ноября 1992 года.

Пророковая функция писателя.

1. Судовая роль: Калугин Сергей Леонидович и Лучковский Евгений. Умерли оба.

2. Юмин Виктор — умер.

Ливин Юрий Александрович сообщил об этом.

Голованов — повесилась жена.

Романов — получил инсульт.

У Павленко умер брат. Кто следующий?

3. Визит к Эмпедоклу. Сандалии у кратера Этны.

4. Третье звено — Предвидение разрушения Иерусалима.

Как обезвредить Федотову? Терминатор в юбке. Когда настигнет Федотову ею же посеянное зло?

Гипноиндукция, наведенная галлюцинация — видеоконтур и голографические контуры.

21 декабря 1992 года.

Идея: Дать в «Гитлере» — иное объяснение подоплеки нацизма — иррациональное.

Долой к о с н о я з ы ч н ы х похабников, захвативших телеящик! Лозунг на митинге.

7 декабря 1992 года.

Сталин — как Сосо в Зазеркалье. Заблудившийся мальчик.

Сталин и Гитлер в 3-м романе. Они должны быть рядом.

Намек в «Вечном Жиде»: Агасфер — посредник.

Раиса verba — короче говоря… Pax Russia!

Сталин рассказывает о подземной Москве.

— Добро всегда побеждает зло, — это была последняя его мысль. Вера входит в Станислава Гагарина!

Без даты.

Вечный Жид! Визит Станислава Гагарина в другие времена, к основателям религий — это проверка — еще одна! — нравственности нашего сочинителя со стороны Зодчих Мира.

Я нахожу нечто хорошее во всех религиях.

2 декабря 1992 года.

Наследник российского престола: «Всем оставаться на своих местах!» Если б я стал президентом…

Синь Цицзи — верный конфуцианец.

Синь-Цзы и собственные ц з ы — стихи — превратил в оружие борьбы с политическими противниками.

— Так и вы, Папа Стив, — говорит Кун-фу.

Гагарин о собственном пребывании в Индии. Станислав Гагарин и буддизм. Бенарес — Ганг. Рассвет на Ганге. Омовение в священной реке. Прокажённые.

Гегель поначалу приветствовал Французскую революцию, но якобинский террор вызвал у него отвращение к ней. И уже навсегда…

20 декабря 1992 года.

Агасфер показывает ад, где сидят предатели… Предписанное им наказание?! Придумать!

Автор не знал, что в последнюю минуту объект заменят другим, и его Первый будет стрелять вовсе не из снайперской винтовки.

Без даты.

Седьмое звено

— Хотите отправиться в ад? — как бы невзначай спросил у Станислава Гагарина Вечный Жид.

I. Пейзаж, Баба Яга, щипцы, язык.

II. Голова. Отдельно руки.

III. ШИЗО. Черти в камере.

IV. Возвращение. Альтернатива с И. В. Сталиным. Намек. Лейбниц.

V. Едет в Москву. Портреты вождя. Пикеты. Пропускают. Спецмашина. События.

VI. Развитие событий. Телевидение.

VII. День рождения. Итоги. Христос — будем смертными!

17 января 1993 года.

Восьмое звено

И вечный жид! Русак нам только снится…

Стихи неизвестного.

Без даты.

— Эй, триппер! Куда выпер!?

Загадочный майор Иван Андреевич Кислюк с перочинным ножиком. Какой афронт!

К о с н о я з ы ч н ы е особи.

Без даты.

I. Косноязычные предатели.

II. Мартин Лютер. Морская пехота.

III. Совещание всех. Появляется Лютер. Сталин.

IV. Встреча с Заратустрой.

V. Операция «Most» — изобретение косноязычных.

VI. Первая схватка. Возникает Заратустра.

VII. Круглый стол семёрки и я с Агасфером.

Читаю верстку «Вечного Жида» утром 9 ноября в Переделкине…

I. Агасфер показывает автору Иной Мир в будущем. Федотова пишет: не в деньгах счастье. Павленко в е ч н о падает с моста в пропасть. Может быть, упадет и на самом деле. Литинского употребляют по прямому назначению.

II. Операция «Most» — есть символ падения.

III. Товарищество. Святое слово!

Идея: Основатели действуют на Земле как люди. Они лишены космической защиты. И становятся вновь смертными!

3 января 1993 года.

Жрец господствует благодаря изобретению греха.

Ницше.

Фанатизм никогда не знает меры. Уничтожив открытых е р е т и к о в, он начинает искать еретиков, скрывающихся якобы в рядах собственной партии или веры.

Феномен Сталина. Дидро об отношении с о с л а н н о с т и.

Способность удивляться повседневному Аристотель полагал началом всякой философии, мудрости, любого познания.

Без даты.

Заратустра — Первая половина шестого века до Рождества Христова. «Гат», древнейшая часть «Авесты» — святая книга зороастризма.

Учение ему открыл бог Ормузд.

Действовал против демонов оружием.

План V главы, 4 звена.

1. Первый. Кто он? Загадочная личность.

2. Чему учит его Гаврила Миныч.

3. Не знали друг про друга.

4. Лексика Гаврилы — профессионального убийцы.

5. Приёмы подготовки террориста.

Корибанты — жрецы богини Кибелы.

Заратустра первый занялся Злом и Добром — субстанциолизация — Заратустра.

Без даты.

Моисей и Аарон пришли к фараону и сказали: Так говорит Господь, Бог Израилев: отпусти народ Мой, чтоб он совершил Мне праздник в пустыне. Это Исход, Пятая глава, начало.

Во тунеядцы на головы мирового сообщества!

Ответ фараона архирезонен: Отчего вы отвлекаете народ от дел его? Ступайте на свою работу.

Умница фараон! Его бы к нам в Россию в президенты…

Без даты.

План развития сюжета.

III глава. Пятое звено.

Операция «Most». Как? К о с н о я з ы ч н о…

Невидимка. Что творится в секретном фонде?

Контрольные приборы. Как забраться в фонд?

Лютер — Ульрих ван Гуттен — «Письмо темных людей» — сатира на доминиканцев.

Epistotae obscu rorum virorum.

3 декабря 1992 года.

Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» справедливо указывают, что полагать будто только от доброй воли людей зависят изменения общественных отношений — старая иллюзия…

Сон? Федотова пишет: Не в деньгах счастье.

План «Сошествия в Ад».

Павленко — падение в пропасть.

Панкова — язык и гвозди. Литинский — ШИЗО.

Федотова — голова и рука. Отрезанная рука.

— Олигофрены гласности, дебилы плюрализма, — с досадой, призванной отодвинуть скорбь, выругался Станислав Гагарин. — Спутать китайца с вьетнамцем… Надо же!

И тихо с грустью добавил:

— Прощайте, учитель Кун…

Тот, кто видит в национал-социализме всего лишь политическое движение, мало что знает о нем.

Адольф Гитлер.

— Я полагал, что арийцы, и в первую очередь — немцы, должны быть по ту сторону Добра и зла, — сказал Гитлер. — И в этом моя трагическая ошибка…

Без даты.

Показать, как в «Вечном Жиде» возник Сталин. На разгрузке машины с книгой «Так говорил Каганович». Это произошло 9 октября 1992 года в 15–30, у здания нашей поселковой милиции.

Записал 9 октября 1992 года в 19–15.

Маудглаяна, Шарипутра — ученики Шакья Муни.

16 декабря 1992 года.

Надо ли подвергать анафеме Эпикура?

Гассенди и его «Этика».

Естественная цель в жизни — счастье. Но в чем суть счастья — никто толком не знает.

Эпикур полагает, что «удовольствие по своей природе — благо, а страдание, противоположное ему по своей природе — это зло».

Это в изложении Пьера Гассенди. Чересчур прямолинейная логика. Не так всё просто…

28 марта 1993 года.

День 13-го февраля.

Полянский и его роман «Двойной шантаж».

1) Гагарин — Магнитофонная исповедь.

2) Боровой — Ложь в политике — милое дело!

3) Белый дом и его защитник Полянский.

4) Приднестровье. Вожди его Лебедь и Смирнов.

5) Руцкой — Мы его хорошо с тобой знаем.

6) Съезд — ГКЧП и Лукьянов. Его стихи.

7) Разговор с Верой обо мне, моем творчестве.

Кун-фу-цзы, он же Чжун-ни. 551 год до Рождества Христова.

Жу-цзяо есть религия ученых.

Янь-юань — любимый ученик, а Мэн-цзы — второе лицо.

Позиция Цю: Отец должен быть — отцом, сын — сыном… Традиция — это всё.

Hedone — удовольствие. Отсюда и гедонизм.

Ци — первоматерия, а Ли — закон. Принцип поведения.

Чэн лян — материалист. Ци выше Ли. Е Ши — то же.

Мо-цзы — индивидуалист, задира.

Лу Сян-шань — субъективный идеалист.

«Книга перемен». Инь и Ян — свет и тьма.

Бог есть д у х, и поклоняющиеся ему должны поклоняться в духе и истине.

Евангелие от Иоанна

Глава 4, стих 24.

Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию.

Евангелие от Луки

Глава 5, стих 32.

— По Гегелю, — сказал Иисус Христос, — добрая воля должна состоять в том, что она в о л и т добро. Этого воления а б с т р а к т н о г о добра должно быть достаточно. Более того, оно должно быть единственным требованием для того, чтобы поступок был добрым.

— Какова же разница между намерением или желанием, а если воспользоваться гегелевским выражением, то между в о л е н и е м делать добро и свершением доброго поступка? — спросил Станислав Гагарин.

Без даты.

Подобно многим патриархально-нравственным правителям прошлого, Сталин искренне хотел о с ч а с т л и в и т ь Народ.

Патриархальной, понимаешь, нравственности, вовсе не чужда идея сострадания, заботы и любви. И это сочеталось в нем с радикальным, увы, правовым нигилизмом.

— Что было — то было, — вздохнул вождь.

31 декабря 1992 года.

Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу свою для искупления многих.

Евангелие от Марка

Глава 10, стих 45.

1. Смотрите, не творите милостыни вашей перед людьми с тем, чтобы они видели вас, иначе не будет вам награды от Отца вашего Небесного.

2. Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди. Истинно говорю вам: они уже получают награду свою.

3. Когда творите милостыню, пусть левая рука не знает, что делает правая.

4. Чтобы милостыня твоя была в тайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.

Евангелие от Матфея

Глава 6, стих 4.

Среди книг, которыми пользовался автор «Вечного Жида», был политиздатовский сборник «Атеистические чтения» за 1989 год с прекрасной статьей «Конфуций, Шан Ян и другие», книга Пановой и Вахтина «Жизнь Мухаммеда», молодогвардейский сборник «Фантастика-91» со статьей Матвеевых «Иисус Христос — ассириец». Другие материалы сборника, например, рассуждения Татьяны Гайдуковой о Сократе и Ницше из ее книги «Власть толпы» тоже интересны.

Необходимо заметить, что далеко не всё из того, что познаёшь, изучая во время написания собственного романа периодику, научную и художественную литературу, отражается так или иначе в твоем сочинении.

Разумеется, можно найти следы ч и т а т е л ь с к о й деятельности писателя на страницах его произведений. Есть и непосредственные заимствования, они, конечно, так или иначе поданы в авторском тексте в переосмысленном, грубо говоря, в  п е р е в а р е н н о м состоянии.

Не могу поручиться за других, но мне всегда были интересны литературоведческие исследования, в которых угадывались труды иных авторов, они давали пищу уму рассматриваемого критиком сочинителя.

Но если это было интересно мне, читателю Станиславу Гагарину, почему бы не рассказать другому читателю о том, какими специями и приправами пользовался писатель Станислав Гагарин, когда в а р и л роман «Вечный Жид»?

Без даты.

Примечание из 29 апреля 1993 года.

Может быть, подготавливая некий «Творческий калейдоскоп» для последнего романа трилогии, который еще только вынашивается мною, я приложу к нему список использованной литературы, как сделал это, когда много лет назад дополнял собственную диссертацию.

Возможно, подобный перечень поможет моим читателям обрести некий компас для плаванья в океане книжном…

Будда — 623–544 годы до н. э. Сиддхартха Гаутама.

В XIV веке храм на Гае — там росла смоковница, под которой Гаутама достиг просветления — был разрушен муслимами.

Реплика к Магомету. Око за око? Язык Пали.

Идея: Мои превращения не путь ли это к просветлению? В духе буддизма… А?

Сансара — очередная ипостась, звено в цепи перерождения.

Будда и алкоголь. Панча-Шила. Карма — судьба в данной ипостаси.

Сантана — любовь ко всему живому.

Без даты.

Как грузинский царь Теймураз слёзно просил русского царя оборонить его народ от персидского геноцида.

Короткая память у нынешних земляков Шоты Руставели и Иосифа Виссарионовича! Осознают ли они, сколько русских мужиков сложили головы в боях за свободу Грузии…

История иудейской земли не есть история иудейского народа, точно так же, как история Папской области не есть история католичества.

Профессор Теодор Момзен.

Записано 25 марта 1993 года, в 19 часов 25 минут.

Макиавелли говорит: «Форма правительства имеет весьма небольшое значение, хотя полуобразованные люди думают иначе.

Великой целью государственного искусства должна быть у с т о й ч и в о с т ь, которая перевешивает всё остальное, ибо она гораздо ценнее, нежели свобода».

Ну разве не умница сей итальянец, про которого нам постоянно твердят, что он злодей и  к а к а ш к а?!

Интересно, читают ли Макиавелли Ельцин и Черномырдин?

Без даты.

IV. Информация со стартовой площадки.

Рассуждением о Макиавелли я и хотел завершить «Писательский камбуз». Последнюю, так сказать, щепотку перца кинуть в готовое варево. Но когда готовился передать дневник Ирине Лихановой, то увидел, что там зияет временной провал — с середины апреля по середину мая 1992 года.

Тут и вспомнилось, что в этот период я находился в писательской больнице на Каширке, где, собственно говоря, и принялся всерьез писать роман «Вечный Жид».

Было бы несправедливым скрыть эту часть сочинительского процесса от читателя, от которого у меня никогда не было, нет и не будет секретов.

Записи «больничного дневника» я привожу здесь полностью.

БОЛЬНИЧНЫЙ ДНЕВНИК

15 апреля, среда.

13.46. Палата двести восьмая.

Больница Литфонда. Час назад прибыл сюда лечить гипертонию, ИБС, беречься от инсульта. Меня провожала Вера и за рулем м о с к в и ч а 96–83 МЕХ — Сергей Чернышенко.

Познакомился с дежурными сестрами — Алла и Марина, сестра-хозяйка Любовь Григорьевна Гагарина. Вот так-то! Не больше и не меньше. Я выпросил у нее две электролампочки, для дополнительного освещения палаты.

Завотделением Семен Николаевич Подольский — встреча с ним мне еще предстоит.

Палата хорошая. Побуду хоть в одиночестве, попишу may be как говорят англичане. Почитаю, осмыслю бытие, да и здоровье — это главное — поправлю.

Отойду от склочных дел, затеянных бандой Федотовой.

Начну читать «В круге первом» Солженицына. Еще у меня «Алиса» Кэррола, «Мираж» Викторова, руководство по эксплуатации автомобиля АЗЛК—2141, именно его я купил 11 апреля, «Цицерон», Вопросы философии № 2, 1992, Армия № 6 этого года, кое-какие газеты. Пойду читать.

16–18. Беседовал с доктором. Вечером звоню Вере, чтоб принесла: 1. Ложки — чайную и большую, кружку. 2. Беруши и монеты по 15 коп. 3. Сберкнижку. Качалова. Газеты, ручку и чернила. Альбуцид. Удлинитель. Трентал. Телефон Бурылина — на «Г». Апостолов — два, Янус — один и один РП-5. А также — чай, варенье, ботинки и брюки светлые.

Левую страницу так и оставлю — писать, что попросить у Веры принести. Заваливаюсь спать.

22–01. Позвонил Вере. Соратникам решил сегодня не звонить. Вера говорит: Дурандин сообщил, что пока нет ничего нового.

Читаю Солженицына. Надо сменить его на «Мираж».

Веру попросил приехать в пятницу, завтра как-нибудь перекантуюсь. С утра — анализы и электрокардиограммы.

Подарить сестре-хозяйке «Апостола».

Мыслей никаких. Кроме одной: как заставить окружающих трепетать над твоим чувством собственного достоинства.

Не начать ли набрасывать план романа «Вечный Жид»?

Хорошо, что я здесь. Смена обстановки, а главное — лечение.

Кормят ужасно. Но голода не испытываю. Авось похудею. После ужина гулял вокруг больницы около часа.

22–19. Лягу в койку, почитаю.

16 апреля, четверг.

06–54. Проснулся в 06–12, поссал в анализную баночку, думал еще поспать, но заснуть не удалось. Совершил часть утреннего туалета, осталось принять душ, но там моется сосед по блоку из двух палат, санузел у нас общий. Такие дела…

День обещает быть солнечным. Пойду погуляю. С 08–00 сдаю анализы крови.

19–31. День продолжается, вернее, заканчивается. Размышлял о том, что мне необходимо круче, активнее заняться предпринимательством. Выйти на некие новые структуры, взять на себя, скажем, Анохина. Самому поискать партнеров на «Переброс».

И другим бизнесом заняться. Но сначала погасить грязное дело, затеянное Федотовой.

Здесь, в больнице, необходимо не только подлечиться, но накопить энергию на эффективную работу в бизнесе. Машина у меня теперь есть, подобрать водилу — и forward! М. б., Сергея Чернышенко привлечь, чтоб и возил, и делом у нас занимался.

17 апреля, пятница.

11–15. Уже пора бы Вере приехать. Но увы…

Дурандину — дать инструкции, Воротникову — давай в воскресенье встретимся. Вере. Она рассказала еще вчера: звонила Нина Ивановна Польченко. Дело наше в Москве. Это уже хорошо, если мы избавляемся от одинцовских шантажистов, р а з м я т ы х вконец Федотовой.

С утра была сумрачная дымка, сейчас проглянуло солнце. Купил «Милицейские ведомости». Нашел хороший материал для «Уголовной всячины». Как защитить собственную личность. Передам с Верой, пусть Ира отпечатает.

20–49. Была Вера. Ездили с ней в ЦДЛ, перед этим заскочил в сберкассу на Качалова. Сейчас ходил звонить. Дурандин вроде выбил мои рукописи, в понедельник заберет. И это хорошо! Займусь делом.

Главное — разделить «Вторжение» на десять частей и предложить в десять изданий бесплатно, гонорар в фонд помощи редакции. Это колоссальная реклама. Кому предложить: «Армия», «Слово», «Литературная Россия», «Московский литератор», «Русский вестник», «Советский воин».

«Наш современник» — полный текст тоже даром.

«Молодая гвардия» — полный текст бесплатно.

«Начало»??? «Советская Россия». Не печатает меня «Совраска», увы…

23–23. Читал Солженицына. Кое-какие мысли почерпнул. Пожалуй, «В круге первом» — единственный роман, который можно у него читать. Даже по второму разу, как делаю сие я. Остальное — полное фуфло.

Такие вот пироги. Потерял полгода жизни с этими падлами!

Подумать о сюжете нового романа.

18 апреля, суббота.

00–12. Сочинил рекламный проспект для «Взора». Вроде получилось, показать надо Воротникову.

23–00. Ни одной записи за весь день! Но зато написал письмо Фельдману в Монтевидео, две открытки, рекламный проспект «Взора». Даже голове стало тяжеловато. Кончаю работать. Почитаю перед сном — и спать. Утро вечера мудренее. Завтра в 12–00 должны быть у меня Дурандин и Сорокоумов.

19 апреля, воскресенье.

22–00. Ленивый день. Правда, гулял много. После ужина, который я прозевал, обошелся собственными припасами, доехал до метро «Коломенское», чтобы побывать в музее-заповеднике, в котором ни разу не был прежде.

Заглянул в Казанский собор села Коломенского, там шла служба. Обошел древние деревянные строения, потом спустился в овраг и вышел вдоль ручья в наш район. Теперь буду ходить в Коломенское пешком.

Надо и Веру сводить.

За всё время здесь, ни разу не почувствовал стеснения в груди.

А вот Вера заболела, простудилась, наверное. Температура, спит целый день. Пусть отлежится.

Голова у меня ясная, а вот работать неохота. Видимо, неопределенность ситуации дает о себе знать.

Были в 12–00 Дурандин и Саша Сорокоумов. Полезно поговорили.

Вопрос из 10 апреля 1993 года.

Ах, Сорокоумов, Сорокоумов! Что же толкнуло тебя на предательство?

22–42. Поработал на «Взор». Начал составлять списки редакций, куда пошлем рекламу, список фирм — по объявлениям в тех газетах, которые у меня есть.

23–20. Еще поработал, теперь уже на «Отечество» или на ТСГ — Товарищество Станислава Гагарина. Анализировал объявления в «КО». Есть кое-что… Буду укладываться.

21 апреля, вторник.

19–00. Кажется, я нашел тему, становую жилу нового романа «Вечный Жид». Коротко она звучит так: как выжить и сохранить лицо. Выжить и остаться верным тем этическим нормам, кои ты исповедовал прежде. Вот и всё. Это озарило меня, когда читал предисловие к книге Гримайля «Цицерон». — Какой хреновый грифель! — Эпоха Цицерона напоминает нынешний бордель, но вряд ли мне стоит лично дергаться по мелочам.

В конце концов, моя задача перенести события на бумагу, отразить их в художественном произведении, дать событиям собственную, пусть и субъективную оценку, оставить след в литературе, свидетельство того уровня культуры, который сложился на данном витке Истории.

Таким образом, будем считать, что роман «Вечный Жид» начался между 18 и 19 часами 21 апреля, во вторник, в писательской больнице на Каширке.

И как пишет автор вступительной статьи, профессор Георгий Степанович Кнабе, его ввести в роман, он же и переводчик: если одной из важнейших целей государства, социальной группы или личности является выживание и самоутверждение, то в какой мере согласуется реализация этих целей с верностью нравственным нормам?

Следование этим нормам предполагает, если надо, отказ от успеха и выгод. Только никакое развитое общество и никакой живущий в нем человек не могут также не стремиться обеспечить себе успех и выгоды.

Руссо: Если полагать цель жизни в успехе, то гораздо естественнее быть подлецом, чем порядочным человеком.

Так ли это? Может быть, объединить два императива?

Цицерон пытался сие совершить — потому и сделать его одним из героев романа.

19–15. Начал набрасывать кое-какие фразы, диалог с Агасфером. Итак можно зафиксировать: процесс пошел…

19–20. Начну с того дня, когда сие сформулировал, т. е. с сегодняшнего.

19–26. Первая фраза романа: Он заметил за собою слежку за два дня до того, как начал писать этот роман. Ну как? Вроде ничего, но что-то меня не устраивает.

22–05. Ходил мерить давление — 130 на 70. Фантастика!

Делаю заметки к роману. Дело потихоньку идет.

22–28. Что-то меня вроде как подташнивает… Отчего? Ел я давно… От яблока? Лекарства?

Молодой доктор Александр Леонидович принес мне некую французскую фуйню. Я принял полтаблетки еще днем… Начал принимать трентал.

27 апреля, понедельник.

17–50. Вот и поужинал. Утром приехал из дома, где проводил Пасху, привёз сохранившуюся верстку «Вторжения» — 2-ю часть. 100 страниц вычитал дома и отдал Ирине, а остальное читаю вот здесь. Пока суть да дело — изготовлю еще один экземпляр романа. Надо пристраивать его в с ю д у.

Пасмурно, холодно, мерзко на улице. Но пройдусь, двигаться-то надо. Пока читаю «Вторжение», надеюсь, что оно вдохновит меня на «Вечного Жида», который, увы, застопорился…

23–15. Сделал еще две полосы романа. Часа полтора гулял, звонил… Новости, увы, неутешительные. Российский арбитраж вернул дело на новое рассмотрение. Теперь ждать 13 мая. Корнеев был у областного арбитра, тот заверил, что снова продублирует решение, но опять затяжка по времени. Надо что-то делать…

13-го, если дело решится в нашу пользу, ставим безоговорочно охрану, не дожидаясь отведенных пяти дней на раздумывание. Известно, о чем будут раздумывать эти бандиты.

Неужели не восторжествует закон и справедливость? Надо работать, а мы судимся с этими подонками… Господи, почему ты позволяешь торжествовать этому беспардонному жулью?!

Господи, покарай проходимцев!!!

29 апреля, среда.

23–00. Завтра обещают плюс двадцать… Да и сегодня было тепло…

Только что закончил 245-ю страниц «Вторжения». Вычитывал верстку ФПИ-5, которая давно была готова, но всё находится, увы, у бандитов. Чтоб не терять времени, решил заново восстанавливать роман и начать разбрасывать главы редакциям.

Для рекламы, бесплатно.

С 17–00 до 19–00 был у меня Воротников и Дурандин. Последний рассказал о визите к следователю областного УВД, к Польченко Нине Ивановне. Завтра я буду ей сам звонить.

Обсудили дела с арбитражем. Перспективы работы «Отечества». Одобрили мою идею подписки на «Русского сыщика» и Собрание сочинений Станислава Гагарина.

Как быть с банком, куда переводить деньги на подписку? Воротников сказал: в мае у нас будет собственный банк — «Начало». Там мы откроем и собственные счета.

Словом, дела развиваются. После больницы ретиво возьмусь за скорейшее развитие Товарищества. Надо готовить объявления на подписку, надо налаживать новые связи, так бездарно разрушенные грязной и отвратительной сучкой.

4 мая, понедельник.

19–21. Приехал к обеду, но обедать не пошел. Напился чаю и лег спать. После ужина вычитываю «Вторжение». Сейчас пройдусь и позвоню Вере и Дурандину.

Завтра арест имущества.

23.02. О т о р в а л 73 страницы текста. Это хорошо. Постепенно заново перепечатали «Вторжение». Надо его предложить Толкунову. Хотя он берется издать «Бермудский треугольник». Вообще-то я подумал сейчас, что мне попросту нет в современной литературе конкурента. Надо активно засаживать собственное Собрание сочинений и предлагать гагаринские вещи для переиздания другим фирмам. Этим я и займусь, когда выйду из больницы…

И писать надо «Вечного Жида». Завтра визит к следователю, в областное УВД.

23.45. Разбирал письма: хвалят за РД и просят высылать другие серии. Надо посылать и создавать слой настоящих подписчиков. Это золотой резерв Товарищества, это подлинные наши читатели!

Завтра отнесу десяток писем следователю.

5 мая, вторник.

09.38. Сделал массаж. Еще ультразвук грядет… Не гулял — вычитывал «Вторжение». Надо пристраивать его всюду. Зовут на завтрак, но мне до ультразвука есть нельзя. Бляха-муха! Ручка перьевая кудай-то запропастилась…

Пойду узнаю — что мне делать.

22–20. Худеть надо, — сказала дама, которая пронзала моё брюхо ультразвуком, жиру в брюхе много. И газов…

После обеда был у Нины Ивановны Польченко.

Введу ее в «Вечного Жида». Душевная женщина! Накормила меня колбасой и напоила чаем.

Теперь повезу ее в ЦДЛ. Она дала мне интересное уголовное дело — убийство. Может быть, использую в романе.

6 мая, среда.

04–30. Проснулся дабы отлить на ночь выпитый чай. И пить от вчерашней колбасы захотелось… Поняв, что снова заснуть не удастся — решил поработать над романом «Вечный Жид». Так я всегда поступал в былые времена.

05–51. Вот я уже и на 7-й странице. Это за сегодня… Молодец! Можно сказать, что это и будет 1-я глава Первого звена. В каждом звене — семь главок. Такая структура… Сейчас выдам нравственное кредо романа: в Смутное Время стремиться выжить, оставаясь верным высоким принципам.

23–33. Сегодня отлично поработал. Даже в метро, по дороге в «Армию» и «Сын Отечества», делал наброски сцены землетрясения. Сейчас на 18-й странице. Главка пойдет 6-я. До того будут две главки из двух кусков рассказа «Агасфер из созвездия Лебедь».

Отвез два куска «Вторжения».

Теперь надо в «Литературную Россию» и в «День». Это сделаю 13-го, а 12-го отвезу Арделяну кусок для газеты «Наша дача».

7 мая, четверг.

12–23. Сегодня роман еще не писал. Вот сел за стол, может быть, чего и накропаю.

13–12. Несколько подвинулся, идет 6-я глава. 7-й кусок из рассказа. И Первое звено готово.

Второе звено начну со сцены землетрясения.

20–05. Уже на 25-й странице. Идет 1-я главка 2-го звена, после третьего куска «Агасфера». К сожалению, у меня нет текста рассказа, придется разметить дома.

Пойду позвоню Дурандину и Вере.

22–22. Идет 27-я страница. Описываю землетрясение. Вроде пишется, но хочу закончить на сегодня, дабы не расплескать до конца накопившуюся энергию воображаемого разрушения. Почитаю и буду спать. Завтра идем с Верой на «Три возраста Казановы», в театр Вахтангова.

8 мая, пятница.

06–40. Проснулся два часа назад. Целый час пытался уснуть: не удалось. Сел за стол и еще час писал. Вышел на 3-ю главу, после 4-го куска рассказа об Агасфере. Сколько, кстати, сделать кусков? Четыре или пять?

Вот, пожалуй, и всё. Больше записей в «Больничном дневнике» нет. И поскольку изобретенный мною жанр еще не определился, прощаясь с тобой, читатель, нижайше прошу: извести Станислава Гагарина о собственных соображениях.

Адрес известен: 143 000, Московской области, Одинцово-10, а/я 31, мне.

Спасибо тебе уже за то, что дочитал мое в а р е в о до конца. Не взыщи, ежели что не так. Признаюсь: м н е было интересно написать все это. Если же и ты с неменьшим энтузиазмом прочитал, значит, обнаружилось сходство и единство наших душ, к чему я, собственно говоря, и стремился.

Искренне. Станислав Гагарин.

30 марта 1993 года в 11 часов утра.

На Власихе.

Post scriptum. Когда работа над «Вечным Жидом» была в разгаре, в телефонном разговоре с Анатолием Гагариным я попросил сына прислать мне собственные философские соображения по категории зла. Включу, мол, в роман с непременной ссылкой на твоё авторство, о взглядах твоих узнают тысячи моих читателей.

Ждал я эти о т к р о в е н и я до последнего. И когда дописывал роман, пришло из Екатеринбурга письмо. Рассказывая о житейских невзгодах, о борьбе за кусок хлеба, сын заканчивал письмо так:

«Спасает философия. Вечные экзистенциальные вопросы, перед лицом которых все эти суета и чехарда, бледнеют, чухнут, вянут. Да, мы суетимся и прыгаем, но, думаю, существо наше, экзистенция остаётся нетронутой. Ибо непознаваема и таинственна, и дарует нам некие встречи с собственными гранями, бесчисленными и зеркальными…

Это я навеялся книгой об экзистенциальном, которую сейчас пишу. В общем, dum spiro, spero!»

Последняя фраза переводится с латыни так: пока дышу — надеюсь.

Вот и я, поддерживающий духовную позицию сына, надеюсь, что до того как мы с Галиной Поповой сдадим сию рукопись в набор, Анатолий пришлет собственное видение категории Зла. Для твоей же пользы придумана сия затея, поросенок!

Утро 10 апреля 1993 года,

в субботу.

В последний раз перед сдачей в набор я закончил править рукопись «Вечного Жида» ровно в полночь с 29 на 30 апреля 1993 года.

С Рифейских гор пока ответа не дождался…

Content

Гагарин Станислав Семенович Вечный Жид

ОДИНОКИЙ МОРЯК В ОКЕАНЕ, или КТО ТАКОЙ СТАНИСЛАВ ГАГАРИН

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Станислав Гагарин ВЕЧНЫЙ ЖИД

АГАСФЕР ИЗ СОЗВЕЗДИЯ ЛЕБЕДЯ Звено первое

I

II

III

IV

V

VI

VII

ГИБЕЛЬ ТРЕТЬЕГО РИМА Звено второе

I

II

III

IV

V

VI

VII

СТАНИСЛАВ ГАГАРИН В ИЕРУСАЛИМЕ, ИЛИ КАК СНЯТЬ ЧАСОВЫХ Звено третье

I

II

III

IV

V

VI

VII

АКАДЕМИЯ ДЛЯ ТЕРРОРИСТА Звено четвертое

I

II

III

IV

V

VI

VII

ВОЗВРАЩЕНИЕ СТАЛИНА, ИЛИ ВЕРТОЛЕТ ДЛЯ МАРТИНА ЛЮТЕРА Звено пятое

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ВЕЧНЫЙ ЖИД СТАВИТ ЗАДАЧУ Звено шестое

I

II

III

IV

V

VI

ПОДЗЕМНЫЙ ГУЛАГ Звено седьмое

I

II

III

IV

V

VI

VII

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ХРИСТА, ИЛИ БОГ В КАТАКОМБАХ Звено восьмое

I

II

III

IV

V

VI

VII

ПОДЗЕМНАЯ ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ Звено девятое

I

II

III

IV

V

VI

VII

ВЕРНЫЙ ЖИД, ИЛИ ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ЛАЗАРЯ Звено десятое

I

II

III

IV

V

VI

VII

СПАСТИ ГАГАРИНА, ИЛИ ПОЧТЕННЫЙ УЧИТЕЛЬ КУН Звено одиннадцатое

I

II

III

IV

V

VI

VII

ВОЗВЫШЕНИЕ МАГОМЕТА, ИЛИ КАРМА ДЛЯ ИИСУСА Звено последнее

I

II

III

IV

V

VI

VII

ПИСАТЕЛЬСКИЙ КАМБУЗ, ИЛИ КАК СТАНИСЛАВ ГАГАРИН ВАРИЛ НА НЕМ «ВЕЧНОГО ЖИДА»

I. О ПОЛЬЗЕ ВЕДЕНИЯ ДНЕВНИКА

II. ДНЕВНИКОВЫЕ ВЕХИ СОЧИНИТЕЛЬСКОГО ФАРВАТЕРА

III. ПЁСТРЫЕ ОСКОЛКИ БЕЗ МОЗАИКИ