Эрик ван Ластбадер

«Завет»

Посвящается Виктории и моим цветочкам.

Вдохновение приходит разными путями.

Выражаю благодарность: Дороти Даннет, чей цикл «Никколо» познакомил меня с историей Трапезунда; городу Венеция; Кристоферу Коредону и Энн Уильямс, составителям «Словаря средневековых слов и выражений»

Пролог

Август 1442 года,

Сумельский монастырь, Трапезунд

В жаркий послеполуденный час знойного дня середины лета трое монахов-францисканцев ордена миноритов-гностиков осторожно пробирались через заросли, пройдя дозором уже около половины дневного маршрута. Они молча радовались пестрым теням и спасительному изумрудному сумраку, царившим под ветвями деревьев в густой чаще леса вокруг Сумелы, где в настоящее время укрылся от преследования орден. Монастырь, основанный во времена правления Феодосия I греческой православной конфессией, с которой у ордена всегда были особые отношения, идеально подходил в качестве убежища для вынужденного и довольно безнадежного уединения.

На монахах были простые сутаны из некрашеного муслина, что соответствовало принятой ими аскезе, однако вооружены они были серьезно — мечи, кинжалы, луки. Это были стражи, знакомые с оружием и приемами рукопашного боя столь же хорошо, как с проповедями Христа и святого Франциска. Их священный долг состоял в том, чтобы охранять прочих членов ордена, и в первую очередь тех, кто принадлежал к внутреннему кругу, Haute Cour, — совету посвященных высшей ступени, правящих орденом.

Нещадно палящее солнце, неторопливо склоняясь к горизонту, раскалило к этому часу даже прохладный горный воздух; сквозь одеяния монахов проступали пятна пота, влага стекала по бокам от подмышек, струилась по широким спинам. Свой путь среди труднопроходимых зарослей вдоль западной границы вверенной им территории стражи, казалось, совершали так же, как и ежедневные троекратные молитвы, — в полном сосредоточении, всецело внимая происходящему, тщательно выверяя каждый шаг, словно совершая раз и навсегда установленный ритуал.

Близился к исходу седьмой час обхода. Мышцы стражей ныли от усталости. Позвонки хрустели всякий раз, когда монахам приходилось нагибаться, изучая очередной след или отпечаток на земле; необходимо было удостовериться, что след оставлен животным, а не человеком. Выучка заставляла их быть осторожными; история ордена учила тому же. На протяжении очень долгого времени ордену угрожала опасность со стороны Папы и его «железного кулака» — рыцарей священной крови святого Клемента. После первого крестового похода 1095 года рыцари обосновались на острове Родос. Близость тайной обители ордена к Святой земле, отныне кишащей врагами, стала небезопасной. Но монахи прекрасно знали, что надежнее всего прятать сокровище у всех на виду. За полтора года пребывания ордена в Сумеле ни один из рыцарей святого Клемента не приблизился к монастырю. Изначально монастырь принадлежал императору Юстиниану, затем — Комнинам, императорской династии Трапезунда, расположенного на юго-западном побережье Черного моря, в восьми днях пути по морю из Византии, на границе с Анатолией, где проходил исключительно доходный караванный путь в Исфахан и Тебриз…

Перед выходом на открытое место трое стражей остановились, чтобы выпить воды и съесть по куску пресного хлеба. Жесткая дисциплина не позволяла им разговаривать даже во время этих мгновений относительного отдыха; с лиц так и не сошло напряжение, взгляды не утратили цепкости. Жуя хлеб, они изучали расстилавшийся впереди небольшой луг, залитый красноватым светом клонящегося к закату солнца. Прикрыв глаза руками и прищурившись, они всматривались в нестерпимое сияние.

Над луговиной, радостно щебеча, стремительно носились в воздухе птицы, приглушенно жужжали насекомые, сновали туда-сюда бабочки и пчелы. Безжалостное солнце продолжало раскалять и без того сухой, обжигающий воздух. Неожиданно в подлеске, ярдах в пятидесяти от места привала монахов, раздался короткий шорох. Стражи застыли на своих местах, неподвижные, настороженные, лишь сердца продолжали стучать, да капли пота, собираясь у воротов, ручейками стекали вниз по спинам. Шорох повторился, на этот раз ближе, и один из монахов припал к земле, до упора натягивая тетиву лука; железный наконечник, нацеленный на заросли вдоль опушки, замер в боевой готовности.

Из подлеска выскочило крошечное пушистое существо, и лучник облегченно улыбнулся. Всего лишь безобидный зверек, рыскающий вдоль опушки в поисках пищи. Один из напарников стража едва слышно усмехнулся и протянул руку к туго натянутому луку, словно для того, чтобы опустить его вниз.

Он так и не успел этого сделать. Короткий неприятный жужжащий звук на мгновение перекрыл убаюкивающее стрекотание насекомых; в воздухе сверкнула арбалетная стрела и пробила грудь стража, отбросив его на несколько шагов. Монах упал и остался лежать в тени с раскинутыми руками. Лучник, так и не поднявшийся с колен, яростно натянул тетиву, целясь в невидимого врага, но не успел он выстрелить, как вторая стрела, вылетев из ослепительного солнечного сияния, пронзила его шею. Страж опрокинулся на спину, отпустив тетиву, и его стрела ушла в небо по широкой дуге.

Фра Мартин, забрызганный кровью своих братьев, бросился на землю, вытащив меч, и попытался собраться с мыслями. Его товарищи были мертвы; неведомый убийца расправился с двумя стражами всего за несколько секунд… По тому, как упали убитые монахи, он смог точно определить, откуда стреляли.

Теперь необходимо было принять решение. Он мог попытаться, держась в тени, обойти луговину и подобраться к нападавшим с другой стороны. Оставив слепящее солнце за спиной, он вступит в схватку с рыцарями и отомстит убийцам братьев. Но не разумнее было бы как можно скорее вернуться в монастырь, предупредить великого магистра и, взяв подкрепление, отправиться на облаву? Невидимый враг, так хитроумно использовав бьющий в глаза стражам солнечный свет, по-прежнему оставался в выгодном положении. Возможно, нападать на него сейчас, в одиночку, чересчур опрометчиво…

Как бы то ни было, если убийца и в самом деле был рыцарем святого Клемента, он, несомненно, опознал в своих жертвах монахов ордена миноритов-гностиков. Если рыцарь не станет медлить и отправится на Родос с известием о местопребывании ордена, вскоре здесь появится настоящее войско. Рыцари пойдут на приступ, бросив все силы, и тогда монахам не устоять. Нет, нельзя тратить время на возращение к монастырю за подкреплением, понял фра Мартин. Необходимо немедленно разыскать врага, выяснить, кто он такой, и предать его смерти, чтобы он не смог рассказать рыцарям о тайном убежище ордена…

Фра Мартин хорошо ориентировался в лесу. Он помнил, что сразу же за открытым участком начинается крутое, извилистое ущелье с отвесными обнаженными склонами, уходящее в направлении изобильного Трапезунда, к берегу Черного моря. Забирая влево, монах описал неровный полукруг, не спуская глаз с залитой солнцем луговины. Трава шелестела то тише, то громче под порывами ветра. С мечом наготове фра Мартин бесшумно крался вдоль опушки.

Проворный стриж присел на ветку у него над головой и склонил головку набок, будто разглядывая монаха. Внезапно птица шумно вспорхнула. Сию же секунду фра Мартин, почувствовав зловещий холодок в затылке, перекинул меч в левую руку и замахнулся. Меч очертил широкую плоскую дугу, стальное лезвие вошло в живую плоть, круша кости, и монах услышал отчаянный крик прежде, чем успел опознать в противнике рыцаря святого Клемента. Рыцарь пошатнулся и, в свою очередь, взмахнул мечом, намереваясь раскроить монаху голову, фра Мартин нырнул под удар, схватил противника за руку и всадил меч по самую рукоять ему в живот. Рыцарь с ненавистью уставился на него налитыми кровью глазами. Рот его растянулся, обнажая зубы, и послышался жуткий смех, перешедший в предсмертный хрип.

Фра Мартин отшвырнул труп в сторону. Перед лицом очевидной опасности он с еще большей осторожностью продолжил путь вдоль ущелья. Все его чувства обострились до предела. Возможно, по лесу рыскают, выслеживая жертвы, другие рыцари. Значит, ему придется самому стать охотником…

Довольно скоро он оказался возле участка, пострадавшего во время последней грозы. Буря повалила огромное дерево, вывернув его с корнями; еще несколько деревьев были частично вырваны из земли, которую теперь покрывали, точно свежие раны, гигантские красноватые пятна обнаженной почвы. Теперь монах мог заглянуть в глубь ущелья — по сути дела, единственной дороги, соединявшей Сумелу с остальным миром.

При виде открывшейся внизу картины кровь похолодела у фра Мартина в жилах. По направлению к монастырю, последнему оплоту его ордена, слаженными рядами двигались рыцари. Он допустил роковую ошибку. Убийцу, атаковавшего его и его товарищей, послали вперед, чтобы уничтожить дозорных. Наверняка лазутчиков было больше, и остальные стражи тоже подверглись нападению. Рыцари собирались захватить их врасплох…

Фра Мартин повернул назад, к монастырю, и в это мгновение арбалетная стрела насквозь проткнула его руку. Страж пошатнулся, правая нога поехала по обнаженному склону. Потеряв равновесие, он покатился вниз.

Зацепившись за выступающие над обрывом спутанные корни деревьев, он замер, почти бездыханный, ошеломленный. Ему все же хватило присутствия духа, чтобы ухватиться за корни. Пытаясь отдышаться, фра Мартин беспомощно болтался в воздухе, испытывая головокружение и тошноту одновременно. Под ногами распахнулась пасть чудовищного обрыва — тысяча ярдов алчной пустоты. Далеко внизу маршировали рыцари. Из раны струилась кровь, пульсирующая боль пронзала руку, отдаваясь в плече. Он попытался подтянуться повыше, но в результате только раскрылась рана, и кровь пошла еще сильнее. Рано или поздно он ослабеет и скатится вниз, под ноги врагам…

Фра Мартин начал молиться, сосредоточив внимание на главнейшей части своего бытия. Всем существом обратившись к Богу, он тем не менее заметил, как вывернутое из земли огромное дерево у него над головой вдруг словно само по себе сдвинулось с места. Сначала медленно, затем все быстрее оно покатилось по склону, — пока наконец не рухнуло вниз, прямо на колонну рыцарей. Снизу раздались вопли смятения и боли.

Изумленный, фра Мартин сглотнул, наблюдая за хаосом в рядах врага.

— Это промысел Господень… — прошептал он.

— В некотором роде, безусловно, да.

Страж поднял залитые потом, засыпанные красной землей Сумелы глаза, пытаясь разглядеть говорившего. Сперва монаху показалось, что сам святой Франциск явился ему на помощь. Но потом видение улетучилось.

— фра Леони, — прошептал фра Мартин, — хвала Господу!

Фра Леони очень подходило его имя.[1] Тяжелую голову венчала копна курчавых, черных как смоль волос. С буйной шевелюрой и резкими, суровыми чертами львиноподобного лица неожиданно соседствовали ярко-голубые глаза, словно солнце проглядывало сквозь затянувшие небо грозовые тучи.

— Нужно спешить, пока они не опомнились. Время дорого, — фра Леони протянул крепкую руку, облепленную кусочками мха и древесной коры, и вытащил своего товарища на безопасное место.

Сумельский монастырь, казалось, был высечен прямо в толще вековой скалы, — зазубренный клык в самом сердце Карадаглара, или Черных гор, лежащих между Трапезундом и Арменией.

— Султан Мурат II со своим флотом заставил венецианские корабли отступить. — фра Просперо обращался с этими словами к священникам, собравшимся вокруг потемневшего деревянного стола в трапезной монастыря. Лица их были мрачны. — В любой момент Трапезунд может подвергнуться нападению. И на этот раз ему не поможет его удачное местоположение. Золотой Город падет, а вслед за этим турецкая нечисть подступит к воротам Сумелы.

— Прямо сейчас нам угрожает другая беда.

Священники все как один обернулись к закрывшей дверной проем фигуре в залитом кровью одеянии. Над их головами с выбритыми тонзурами уходили высоко вверх своды потолка, напоминавшие могучие плечи гиганта-воителя.

Фра Просперо, великий магистр ордена, поднял руку ладонью вверх в традиционном жесте радушного приветствия. Но в черных глазах мелькнуло совсем иное выражение. Он не любил, когда его прерывали, а тем паче — возражали ему.

— Входи, фра Леони, и объясни нам, в чем дело. — Великий магистр холодно улыбнулся. — Что может быть хуже, чем нашествие турецких вандалов на землю, где мы нашли прибежище, на оплот Христа в Леванте?

Фра Леони вошел в сумрачное помещение, ведя раненого фра Мартина. Двое священников поднялись и поспешили навстречу, чтобы отвести пострадавшего в лазарет.

— Что такое? — спросил фра Просперо. — Что произошло?

— На нас напали, — отвечал фра Леони. — Рыцари святого Клемента нашли нас. Они тайно высадились в Синопе пять ночей тому назад. Их войско всего лишь в часе пути от монастыря.

Фра Леони и великий магистр обменялись выразительными взглядами, но никто из них не произнес ни слова.

Фра Просперо вздохнул.

— Воистину сбываются худшие наши страхи. Страстная жажда мирской власти заставила Папу основать орден рыцарей святого Клемента, собственную армию, предназначенную для сокрушения тех, кто осмелится пойти против Святейшего Престола… Три недели назад гонец доставил рыцарям сообщение от Папы. Им приказано уничтожить наш орден.

Фра Просперо был крупным человеком с румяным и круглым, словно подсолнечник, лицом и умными черными глазами инквизитора. Голосом он обладал глубоким и выразительным. Баритон великого магистра с удивительной легкостью достигал отдаленных уголков трапезной.

— Наши с Папой пути разошлись уже давно. Но теперь Ватикан объявил наше учение еретическим и богохульственным, утверждая, что мы представляем угрозу для папского правления. Ныне мы подлежим полному и окончательному уничтожению. Кто лучше всего справится с этой задачей, как не так называемые «солдаты Христа», рыцари Священной крови святого Клемента?

Священники переглянулись; на лицах застыло выражение ужаса и смятения.

Фра Сенто нахмурил брови.

— Почему же вы раньше не сообщили нам об этом недостойном указе?

— Это ничего не дало бы, — ответствовал фра Просперо, — разве что посеяло среди нас зерна паники…

Фра Сенто встал и напряженно подался вперед, опершись о стол стиснутыми кулаками.

— Мы могли бы открыть для мира завет, — горячо произнес он, — и доказать неправоту одержимого властью Папы!

При упоминании завета в трапезной наступила гнетущая тишина. Сгущавшиеся тени потихоньку заполняли помещение, проникая через выходящие на запад окна. Над горизонтом медленно угасало закатное пламя.

Мгновенно оценив ситуацию, фра Леони шагнул ближе к собравшимся и, не дав высказанной фра Сенто мысли овладеть умами священников, заговорил:

— Разве мы не закрыли раз и навсегда этот вопрос? Могущество и влиятельность церкви таковы, что нам скорее всего просто не поверят, не говоря уж о том, чтобы принять всерьез. Да и кто, кроме служителей церкви, духовенства и горстки ученых, сумеет хотя бы прочитать рукопись? Истинно верующие примутся поносить нас, объявят изгоями и закидают камнями, словно мы и в самом деле еретики. Завет попадет в руки наших врагов из числа церковников, а они предпочтут уничтожить его, нежели признать истину… И еще раз повторю, — не должно направлять наши желания и действия на разрушение того, чему мы всецело посвятили помыслы, душу и тело!

Фра Сенто, хмурясь, сложил руки на груди. Он понимал, что фра Леони прав, но растущий в груди страх мешал рассуждать трезво.

Великий магистр подал голос:

— Верно сказано, фра Леони. Благодарю. Однако враг уже близко, и сейчас нужно позаботиться о насущных делах. Необходимо организовать оборону. Мы готовились к этому с первого дня в Сумеле, так неужто не сможем принять неизбежное достойнейшим образом? — Его пронизывающий взгляд устремился на фра Сенто. — Может быть, у кого-то найдутся доводы для возражения?

Фра Сенто опустил глаза. Очень медленно его руки разжались, фра Леони, бросив еще один незаметный взгляд на великого магистра, с должной почтительностью занял свое место за столом.

— Все мы подозревали, что Папа ищет способ одержать над нами верх, — произнес фра Кент. Это был очень высокий, выше всех прочих братьев, полнолицый священник. Он обладал острым умом и был известен своей отзывчивостью, всегда охотно приходя на помощь нуждавшимся в этом товарищам. — Настал час величайшего испытания, и сейчас нам как никогда необходимо умение действовать сообща, — словно у нас на всех одна душа и одно могучее сердце.

Великий магистр едва заметно кивнул, обводя суровым взглядом собравшихся в трапезной.

— Я полагаюсь на всех и на каждого из вас. Выполняйте свой долг. Защищайте орден.

Все поспешили выразить согласие. Голоса фра Сенто, фра Кента и прочих слились в единый хор. Великий магистр распростер руки и обратился к ним теперь уже с формальной речью:

— Да обретут мужество наши сердца и наполнит наши души огонь веры. Святой Франциск заповедал нам вовеки быть его голосом на земле, нести волю его грядущим поколениям, и ныне мы должны собрать все свои силы. Над нами клубятся грозовые тучи войны, враг у наших ворот, но мы сумеем дать достойный отпор. Мы взойдем на стены на юге и на востоке, перекроем лестницы и внутренние дворы. Мы обрушимся на врагов карающим мечом за их дерзостное вторжение в Сумелу, ставшую для нас домом. Настал тяжкий день, кровавый день, день скорби и страдания! Сегодня прольется кровь и свершится не одно убийство. И небеса, и геенна до конца этого дня получат свою дань!

Над трапезной пронесся гул многочисленных голосов, после чего она быстро опустела, фра Просперо не преувеличивал — все без исключения монахи ордена прошли превосходную боевую выучку и были в отличной форме. Когда в помещении не осталось никого, кроме них с фра Леони, великий магистр произнес с болью в голосе, ранее безупречно скрываемой:

— Они знают.

— Боюсь, что так, — кивнул фра Леони. — Рыцари святого Клемента сумели проникнуть в орден.

Весь облик великого магистра выражал страдание.

— Не просто в орден… Во внутренний круг, в Высший Совет, в который входим и мы с тобой.

Ниша с очагом, такая огромная, что даже фра Кент мог бы шагнуть внутрь, не склоняя головы, угрюмо и безжизненно темнела в конце трапезной. Каменный пол холодил ноги священников через тонкие подошвы сандалий. Они молча смотрели на пустой обеденный стол, словно на сраженного внезапной болезнью товарища, которого, скорее всего, больше уже никогда не увидят, фра Просперо поднялся на ноги, но, подавленный нахлынувшими чувствами, вынужден был опереться о стол, чтобы сохранить равновесие. Он подошел к фра Леони, и вместе они покинули трапезную. Массивная дверь закрылась за их спинами.

Территорию Сумельского монастыря можно было условно разделить на три яруса. Нижний уровень охватывал пространство вокруг центрального внутреннего двора. Здесь находился огромный закрытый водоем, куда выходили трубы акведука. Средняя часть, западное крыло которой занимал орден, включала кухню, библиотеку, приделы и помещения для гостей. Над всеми этими многочисленными постройками возвышался пещерный Храм, где хранилась священная икона Богоматери Черной Горы.

Двое монахов спустились вниз по коридору, затем поднялись по крутым каменным ступеням и через узкую деревянную дверь, до этого момента закрытую на большой железный засов, вышли на монастырскую стену. Они вдохнули свежий горный воздух, уже по-вечернему прохладный и едва уловимо пахнущий металлом. Битва приближалась. Вскоре священники были у цели. Здесь, в самом сердце неприступного горного оплота Сумелы, скрывался среди зарослей вечнозеленого кустарника вход в ущелье. На горизонте, слишком далеко для человеческого взгляда, лежал Трапезунд, — город, неодолимо притягивающий несметные богатства Греции, Генуи, Флоренции, Венеции, перекресток дорог между Востоком и Западом; туда приходили караваны из отдаленных уголков Армении и Тебриза, и оттуда отправлялись по морю в торговые дома Европы привезенные ими необыкновенные товары… Ущелье пока пустовало, но это был всего лишь вопрос времени. Скоро его заполонят рыцари Священной крови святого Клемента.

— И здесь нам не укрыться от них, — сказал фра Леони. — Вот она, человеческая жадность, фра Просперо! Мы владеем слишком многими ценными тайнами. Люди корыстны, их легко подкупить, и потому они достойны презрения. Слишком легко они поддаются греху.

— Святой Франциск учил нас другому.

— Он жил в другое время, — с горечью произнес фра Леони. — Или же был слепым.

— Я не потерплю подобного богохульства! — резко оборвал его великий магистр.

— Если правда звучит как богохульство, что поделаешь. — фра Леони ответил на взгляд взглядом. — Папа полагает, что мы исповедуем ересь. Так как же понять, где истина? Остается лишь верить собственным чувствам. Религия, как и философия, живет и развивается. Если не позволять ей меняться со временем, она закоснеет и неминуемо превратится в нечто бессмысленное.

Взгляд фра Просперо был устремлен вдаль, он закусил губу, чтобы не сказать лишнего, о чем впоследствии придется сожалеть.

— Вернемся к делу, — продолжал фра Леони. — Нам обоим известно, что хранимые нами тайны не должны попасть в руки врагов. — Он протянул вперед руку раскрытой ладонью вверх. — Я должен забрать ключ.

На мгновение тень какого-то неопределенного чувства — страха или, возможно, сомнения — омрачила лицо великого магистра.

— Значит, вот как ты оцениваешь положение?

Фра Леони взглянул прямо в глаза фра Просперо.

— Не потребуете же вы от меня отречения от догматов ордена? В тяжелые времена остается только один хранитель.

Двое на монастырской стене ненадолго замолчали. Холодный ветер порывами налетал с запада, где еще светились красноватые отблески умирающего солнца, и метался по ущелью, словно тоже в испуге ожидая того, что пока скрывала быстро сгущающаяся тьма, фра Леони понимал, что не ответил на заданный вопрос, а потому продолжил:

— Они превосходят нас числом; кроме того, возможности Папы не ограничены, следовательно, можно с уверенностью сказать, что о таком вооружении, как у них, мы никогда и мечтать не могли. Таковы условия игры, и нужно принять их как данность. Но с рыцарями можно справиться, имея достаточно ума и приняв верную стратегию. Кроме того, мы ведь находимся за стенами каменной крепости. Она послужит нам хорошей защитой. И все же… — Он внезапно замолчал и резко повернул голову; затем, как вспугнутый зверь, высунул самый кончик языка, ловя новости, принесенные ветром.

— И все же — что? — спросил фра Просперо, раздраженный тем, что его собеседник оборвал фразу посередине.

Фра Леони снова повернулся к нему. Он обладал качеством, порой напрочь лишавшим окружающих присутствия духа: общаясь с собеседником, фра Леони направлял на него все свое внимание. Иногда это было почти невозможно вынести.

— И все же враг умен — гораздо умнее, чем мы привыкли считать, фра Просперо, сомнений нет, в наших рядах, в самом сердце ордена, — предатель. Если мы не разоблачим его и не остановим, тогда к сегодняшнему вечеру, скорее всего, Сумела из нашего священного убежища превратится в нашу могилу.

Глаза фра Просперо вспыхнули. Он покачал головой:

— Я никогда не был сторонником идеи единственного Хранителя.

— Но теперь вы должны понимать, в чем сила этой идеи. Нас предал кто-то из Haute Cour. Семерым священникам, включая нас с вами, известны тайны ордена. Но только двое знают, как до них добраться, и имеют доступ к ключу. Будь по-другому, все давно бы уже оказалось в лапах рыцарей святого Клемента. Поспешим, у нас очень мало времени.

Фра Просперо все еще колебался. И тут с самой высокой стены донесся крик дозорного, заставивший фра Леони замолчать: на мгновение ему показалось, что вся кровь отхлынула у него от сердца.

— Они идут! Рыцари идут!

И в самом деле, обернувшись, священники увидели рыцарей и их летящие по ветру знамена, одно — с семиконечным пурпурным крестом, эмблемой ордена святого Клемента, и второе, с эмблемой Ватикана. Конные рыцари приближались к воротам монастыря; доспехи поблескивали в сумраке.

Великий магистр подался вперед, ухватившись за край парапета побелевшими пальцами.

— Собрались штурмовать! — фыркнул он. — Что ж, им понадобится не один день, а значит, мы сможем передать весть Лоренцо Форнарини, который столь доблестно помогал нам в Трапезунде, и тогда…

Фра Леони грубо оборвал священника на полуслове, железной хваткой стиснув его руку. Он бегло оглядел отряд рыцарей у ворот и понял, что их слишком мало. Этому могло быть единственное объяснение…

— Слишком поздно обращаться за помощью к синьору Форнарини или к кому-либо еще. — Он рывком оттащил фра Просперо от стены в то самое мгновение, когда в воздухе просвистели первые стрелы. — Основные силы противника подошли к монастырю с тыла. Вот почему им потребовалось несколько дней.

Священники помчались вниз по лестнице.

— Враги уже внутри, — продолжал фра Леони. — Иначе этот отряд не показался бы перед воротами…

— Невозможно! Я не верю…

— Быстро! — фра Леони щелкнул пальцами. — Ключ!

Великий магистр прятал руки в складках одеяния, но фра Леони потянулся и выхватил ключ из его пальцев, оборвав цепочку, которой тот был прикован к деревянному распятию. Теперь он лежал на его ладони, непохожий ни на один ключ в мире, кроме своего брата-близнеца, хранившегося у фра Леони. Ключ оканчивался странным зазубренным выступом; вдоль по всей длине располагалось семь звездчатых выемок различного размера и глубины.

Великий магистр вцепился ногтями в одеяние фра Леони:

— Твоя дерзость однажды приведет тебя к гибели!

— Возможно, — отвечал фра Леони. — Но не сегодня.

Не отрывая взгляда от темных обсидиановых глаз великого магистра, он поднял руку и палец за пальцем разжал хватку фра Просперо.

— Да пребудут сегодня со мной твои искренние молитвы, великий магистр, ибо теперь я единственный Хранитель наших тайн. Если я погибну, со мной погибнет орден.

Внезапно снизу донеслись шум, крики, свист стали, рассекающей воздух, и леденящие душу стоны.

— Вот и подтверждение моих слов, — бросил фра Леони. — Нас предали дважды. Враги проникли в крепость.

В глазах фра Просперо мелькнул страх. Его бородатое лицо блестело от пота. Он снова и снова возвращался мыслями к их разговору. Понизив голос, он спросил:

— Но что же станется с главной тайной, той, рядом с которой все прочие кажутся пустяками? О ней не знают нападающие, не знает даже предатель, приведший их сюда… Сумеешь ли ты ее сохранить?

— Сумею. Именно поэтому я и был избран хранителем. Доверие ордена священно, и оно будет оправдано. Я отвечаю жизнью за каждую из хранимых мной тайн, включая и эту, исключительную…

Фра Просперо кивнул. Если он и не был доволен, то, по крайней мере, его сомнения рассеялись. Пришлось удовлетвориться услышанным; выбора просто не было.

— Что ж, да пребудет с тобою Господь, сын мой. Храни тебя Христос.

— Если мы оба останемся живы, то встретимся. Место встречи известно нам обоим.

— В скором времени, — сказал фра Просперо. — Да.

— Мы снова увидимся и сможем вернуться к нашему спору.

— На все воля Божья, — ответил фра Просперо.

Придерживая одной рукой подол одеяния, фра Леони направился вниз по западной винтовой лестнице. Пятна крови на одежде засохли, и в этих местах ткань стала жесткой и неприятной на ощупь. Он миновал тройной ряд окон, за которыми опускалась на землю ночная тьма, сменяя кобальтовую синь вечернего неба. Совсем рядом виднелся конек крутой черепичной крыши монастырской кухни, сразу за ним — поддерживаемые колоннами террасы главного крыла. Краем глаза фра Леони уловил отблеск красноватого света. Кто-то разжег огонь под самыми стенами монастыря.

Внизу он столкнулся с четырьмя рыцарями, которые атаковали двух его товарищей. Схватка была в самом разгаре, фра Леони выхватил оружие и кинулся в гущу сражения. Он отшвырнул в сторону рыцаря, намеревавшегося рассечь надвое челюсть фра Бенедетто, и уже почти преуспевшего. Хранитель не должен был вступать в бой… его главной задачей было спасение собственной жизни — залога дальнейшей судьбы ордена. Но фра Леони ничего не мог с собой поделать. Его братьям грозила смертельная опасность, как мог он покинуть их в такую минуту?

Он парировал удар противника, нарочито слабо, чтобы тот поверил в свое превосходство. Введенный в заблуждение рыцарь опрометчиво замахнулся, фра Леони мастерски ушел от удара и вонзил свой меч в живот врага. Второй рыцарь подобрался к монаху справа, и фра Леони рассек ему кисть. Но тут внизу показалось еще шестеро захватчиков, и он вынужден был отступить, предоставив товарищам разбираться с новоприбывшими. Один из рыцарей бросился за ним. Отступив выше, на уровень с тремя окнами, фра Леони увернулся от удара, замахнулся и нанес преследователю неуклюжий на вид удар, развернув меч плашмя. Рыцарь потерял равновесие. Не медля, фра Леони резко толкнул его в плечо. Его противник отшатнулся назад, лестница ушла у него из-под ног, и он кувырком полетел вниз, прямо под ноги двум своим соратникам.

Воспользовавшись замешательством врагов, фра Леони вскочил на каменный подоконник и перепрыгнул на крышу кухни. Отсюда ему хорошо были видны внутренний двор, кишащий рыцарями святого Клемента, и стена, почти полностью черная от греческого огня, который использовали сарацины. «Преданы, — с горечью подумал он, — преданы кем-то из святая святых, из внутреннего круга!»

Меньше чем в футе от его головы просвистела арбалетная стрела, и фра Леони поспешил укрыться, растянувшись на черепичной крыше. Стоило немного приподняться на локте, и он чуть было не стал жертвой следующей стрелы. Где находится лучник, он пока не понял, да это было, в общем-то, и ни к чему: все равно он не смог бы обезвредить противника.

Снова прижавшись к черепице, фра Леони с трудом пополз поперек крыши. Он намеревался проникнуть в кухню, а оттуда выбраться наружу через тоннель, идущий под каменными плитами пола. Но, бросив взгляд на кровавый хаос во внутреннем дворе, он понял, что ему не удастся даже спуститься чуть ниже, а уж тем более — добраться до кухни. Значит, оставалась только библиотека, фра Леони поменял направление, двигаясь теперь обратно к коньку крыши. Он знал, что понадобится три-четыре секунды, чтобы одним броском преодолеть конек, оказаться на другой стороне крыши и попасть на территорию восточного крыла. В течение этого недолгого времени он будет прекрасной мишенью для стрел…

Делать нечего. Другого способа пробраться в библиотеку фра Леони не видел. Он решил, что попробует выиграть время, сбив противника с толку. Находясь уже совсем вплотную к коньку, он остановился, собираясь с силами и восстанавливая дыхание. Затем принялся шарить по крыше одной рукой в поисках плохо закрепленной плитки и вскоре нашел. Выдернув ее из паза, фра Леони отшвырнул черепицу как можно дальше. Он услышал, как она разбилась о камни, которыми был вымощен двор. Послышались встревоженные, удивленные возгласы рыцарей. Не теряя времени, фра Леони перекатился через конек на восточный скат крыши. Невидимый лучник больше его не беспокоил, и фра Леони, не останавливаясь ни на мгновение, даже чтобы перевести дух, начал как можно быстрее и тише спускаться к библиотеке. По пути ему попалось птичье гнездо; зная, что в ближайшее время подкрепить силы трапезой вряд ли удастся, он выпил все три яйца. Скорее всего, подумал он, птица-мать, почуяв человеческий запах, все равно не станет больше высиживать птенцов, а попросту выкинет яйца из гнезда. В точности как церковь извергла их орден из своего лона…

Быстрым шагом он прошел через комнату, заполненную полками с бесценными фолиантами. Даже теперь, в минуты отчаянной опасности, он с горечью думал о том, что рыцари могут поджечь монастырь, и тогда эта сокровищница знаний бесследно исчезнет.

Он осторожно крался по комнатам, неизменно придерживаясь восточного направления. Ему нужна была внешняя восточная стена. Время от времени до него доносился нарастающий шум сражения, словно волны морского прибоя, разбивающиеся о галечный берег. Звон стали, ударяющей о сталь, звериный рык бросавшихся в схватку воинов, проклятья, тяжкие стоны раненых и умирающих, — эти звуки сеяли ужас в его душе.

Когда он наконец добрался до цели, уже совсем стемнело. Восточная стена была полностью выложена сложной греческой мозаикой. Плохо слушающимися пальцами фра Леони нащупал в полной темноте механизм, открывающий вход на потайную лестницу, — пятая снизу, третья слева плитка, нужно нажать и… В этот момент он услышал негромкий звук и настороженно замер. Сначала ничего не было слышно, затем звук повторился. Сталь царапнула о камень. Кто-то находился в зале вместе с фра Леони, но нападать не собирался. Он наблюдал за священником и ждал.

Фра Леони подавил желание открыть дверь и бежать. Нельзя было позволить врагу узнать о потайном ходе, ведущем к спасению. Если рыцарям станет о нем известно, они вернутся и последуют за фра Леони со всем своим арсеналом. Он же в нынешнем положении не может рассчитывать на помощь извне: Трапезунд атакован войсками турецкого султана…

Незаметно убрав руку с заветной плитки, он отступил от стены. А затем сделал последнее, чего мог ожидать его противник, — двинулся прямо на него, ориентируясь по едва слышным звукам. Он угадал; в темноте тускло блеснула сталь, и по лицу монаха пробежала тень удовлетворенной улыбки. Однако тут же выяснилось, что в руках рыцарь держит аркебузу, и направлена она прямо на фра Леони. Рыцарь нажал на курок, — немного раньше, чем предполагал священник, и фра Леони, сорвавшись с места, прыгнул вперед. Оглушительный выстрел резанул по ушам, словно целый пчелиный рой разом вонзил жала в его виски. На мгновение фра Леони показалось, что голова заполнилась горячим свинцом.

Он врезался в рыцаря, выбив из его рук ружье, и нанес врагу удар кулаком, одновременно выхватывая меч. Рыцарь поступил так же, и они скрестили клинки.

Теперь оба были в равном положении, и фра Леони почувствовал себя увереннее, но ненадолго. Его противник несколькими яростными выпадами заставил священника отступить, фра Леони использовал своеобразную тактику, — не нападал, а лишь отражал удары соперника. Таким образом он мог узнать, на что способен рыцарь, не выдавая собственных возможностей. Тот был массивнее и сильнее и, кроме того, достаточно искусен в бою и полностью уверен в себе, фра Леони, продолжая отступать под градом ударов, позволил этой уверенности расцвести. Следующий мощный выпад заставил монаха упасть на колени. Рыцарь, усмехаясь с видом победителя, поднял над головой меч, собираясь нанести последний, смертельный, удар. В этот момент фра Леони вытащил кинжал и вонзил в лодыжку противника, перерезав ахиллово сухожилие. Рыцарь упал как подкошенный, нелепо взмахнув мечом, фра Леони выбил клинок из его рук. Теперь он наконец мог чувствовать себя в безопасности. Монах нагнулся над поверженным врагом и, размахнувшись, всадил кинжал по самую рукоять между пластинами доспеха.

Тяжело дыша, фра Леони слез с мертвого тела, шатаясь добрел до мозаичной стены, привел в действие механизм и поспешил проскользнуть в потайную дверь, плотно прикрыв ее за собой.

В кромешной тьме он уверенно спускался по крутой винтовой лестнице. Они с фра Просперо оба бесчисленное число раз проделывали тот путь, поначалу — с тростниковыми факелами, с треском плюющимися огненными искрами, а после — в непроглядной темноте, тренируясь в расчете на такой день, как этот…

Лестница благополучно закончилась, и фра Леони продолжил путь к основанию восточной стены. Отмерив пятнадцать шагов от угла, он принялся искать механизм, полностью сливавшийся со стеной. Здесь располагалась дверь, ведущая на узкую, крутую железную лестницу, уходившую вниз в толще камня вековых стен Сумелы. Потайной ход продолжался под землей и выводил наружу приблизительно в полумиле от монастыря, фра Леони начал торопливо спускаться; сырой воздух отдавал плесенью и затхлой грунтовой водой. Он старался вести себя как можно тише, но в подобных обстоятельствах невозможно было двигаться совершенно бесшумно. К тому же фра Леони торопился. Наконец он уперся в стену. Ощупью, словно слепец, он нашарил веревочную лестницу, ведущую наверх через старый колодец, который на самом деле, разумеется, никогда не был колодцем. Это были врата спасения, построенные на случай захвата монастыря.

Фра Леони полез наверх и продолжал карабкаться по веревкам, пока в нос ему не ударил мириад свежих лесных запахов. К ним, однако, примешивался один лишний… резкий, сильный запах, показавшийся монаху очень знакомым.

Невидимая рука сгребла плечо фра Леони, как только он выбрался из колодца.

— Стой, и ни звука! — прошипел ему в ухо фра Кент.

— Но как ты попал…

— Тем же путем, что и ты, — торопливо проговорил фра Кент, отвечая на недосказанный вопрос. — Тебя предали, фра Леони. Рыцари ждут в засаде.

В самом деле, тут и там в лесу между деревьями мелькали отблески факелов. Облава…

Фра Леони последовал за своим проводником, который увел его дальше в лес. Наконец свет факелов остался позади. Над горизонтом показалась луна, огромная, яркая. В ее призрачном свете фра Леони увидел лицо фра Кента, вытянувшееся, искаженное, словно от невероятной усталости. Но вот промелькнула на его лице и едва различимая радость… ведь они только что счастливо ускользнули от врагов.

Фра Леони сгреб руку священника в горячем рукопожатии.

— Воспрянем духом! — сказал он. — Нам удалось выбраться, а значит, ордену не суждено погибнуть!

На мгновение фра Леони показалось, что лунный свет играет с ним злую шутку; выражение радости на лице фра Кента вдруг обернулось оскалом дьявола. А потом тот выхватил кинжал и вонзил в плечо фра Леони. Монах отпрянул; боль пронзила его огнем, фра Кент шагнул к нему.

— Что… что ты делаешь?!

Не отвечая, фра Кент сгреб его и принялся трясти. Пугающее, напряженно-сосредоточенное выражение не сходило с его лица. Ему не было дела до замешательства фра Леони. Его не интересовал кинжал, вошедший в плоть его товарища, да так там и оставшийся. Он лихорадочно шарил руками по одеянию фра Леони, пытаясь нащупать ключи.

Наконец фра Леони очнулся, справившись с болью и душевным потрясением. Кто бы мог подумать, что изменником окажется фра Кент! И ведь он предал не только орден, но и своих новых господ, рыцарей святого Клемента. Достаточно было взглянуть на его искаженное алчностью лицо, чтобы понять: он намеревался присвоить тайны ордена себе и только себе.

Фра Леони вывернулся из цепких рук фра Кента и с воплем выдернул кинжал. Из раны хлынула кровь; тут же закружилась голова, фра Кент подскочил к нему, вырвал из рук оружие и отбросил в сторону, фра Леони поднял руки, защищаясь, но опоздал. Мощный удар кулаком по подбородку сбил его с ног.

Перед глазами поплыли всполохи света, а потом подступила темнота, хотя луна светила по-прежнему ярко. Он слышал крики ночных птиц и уханье совы. Или это были вопли рыцарей, продолжавших методично, безжалостно вырезать его братьев-монахов? Огромным усилием воли фра Леони стряхнул дурноту, сжал кулаки и ударил навалившегося на него сверху фра Кента побелевшими костяшками пальцев по кадыку. Из горла предателя вырвалось отвратительное клокотание, и он отпрянул назад.

Фра Леони сбросил его с себя и поднялся на колени, шаря по земле вокруг в поисках кинжала. В лунном свете слабо блеснул металл, и этого монаху было достаточно: он схватил оружие и сжал рукоять, собираясь нанести удар фра Кенту. Однако тот, судорожно кашляя, вцепился в плечо фра Леони. Одним пальцем он попал прямо в открытую рану, и фра Леони, взвыв от нестерпимой боли, выронил кинжал.

По лицу фра Кента расплылась ухмылка. Почти небрежно он подобрал кинжал и направил его острием на фра Леони. Еще сильнее стиснув плечо жертвы, он прицелился, намереваясь полоснуть клинком по беззащитному горлу, и тут отделившаяся от леса тень накрыла обоих.

ЧАСТЬ I

Глава 1

Наши дни,

Нью-Йорк — Вашингтон, округ Колумбия

День четвертого июля выдался исключительно жарким и влажным. Декстер Шоу завернул за угол, и неожиданно ему показалось, что он возвратился во времена своей молодости с ее безумными днями и бурными ночами. Возможно, дело было в идущей по улице привлекательной девушке в открытой блузке-топе на завязках. Или в том, что Декстер невольно наткнулся взглядом на оборванного парня, привалившегося к стене в горячей тени белого кирпичного здания. Он явно был под кайфом. Зажатая между худыми, исцарапанными коленками табличка гласила: «Помогите, потерял все». Рядом дремала собака.

А может быть, причина крылась в другом. Пробираясь сквозь толпу, наводнившую Юнион-Сквер, Декстер чувствовал себя пловцом, удалявшимся все дальше от знакомого берега, ведомым одному ему известными течениями и ветрами. Чем сильнее бурлил людской поток вокруг, тем острее он ощущал свою отстраненность. Тайны обладают особым свойством; они способны заставить вас испытывать одиночество даже посреди толпы. Чем серьезнее тайна, тем глубже это чувство… Шепот влюбленных, дружеская болтовня, понятные лишь заинтересованным сторонам обрывки деловых разговоров по мобильным телефонам, — все эти повседневные мирские дела, все вокруг неожиданно показалось ему странным, диковинным, так далек был сам он от подобной жизни. Разумеется, за долгие десятилетия он привык к этому ощущению. Однако сегодня им владело беспокойство, и мелочи превратились в остро отточенные бритвенные лезвия, испуская ощутимую угрозу. Он почти наяву чувствовал их прикосновения к покрасневшей от солнца коже…

К нему быстро приближался высокий, болезненно худой мужчина с неопрятной всклокоченной бородой, почти полностью скрывавшей лицо.

— Я есмь первый и последний, и живый; и был мертв; и се, жив во веки веков, аминь; и имею ключи от ада и смерти! — прокричал незнакомец слова из Апокалипсиса, обращаясь к Декстеру. Он уставился на Шоу выпученными глазами, буквально впившись в его лицо взглядом, будто требуя внимания. — Итак, напиши, что ты видел, и что есть, и что будет после сего!

Шоу поспешил прочь, но пронзительный голос юродивого несся вдогонку, не отставая:

— Тайна семи звезд, которые ты видел в деснице Моей, и семи золотых светильников есть сия: семь звезд суть ангелы семи церквей; а семь светильников, которые ты видел, суть семь церквей!

Оживший глас войны, глашатай Судного дня… В ту самую секунду, когда Декстер узнал о болезни Папы, его пробрал озноб дурного предчувствия, — еще до того, как свершилась череда этих кошмарных убийств. Обратный отсчет начался. Армагеддон близится. Если не удастся найти способ остановить их, ждать осталось недолго…

Тошнотворный запах смерти ударил ему в ноздри, глаза застила кровавая пелена. С трудом отогнав ужасные видения, он продолжил путь в людском потоке по Гринмаркет. Пару мгновений спустя его внимание привлек другой незнакомец, судя по внешности — выходец из Восточной Европы. Боевой рыцарь. Тайный агент, выполняющий «мокрую» работу, убивающий неугодных его хозяевам людей, одним из которых определенно был Шоу. Декстер нырнул в толпу.

Миновав рынок, он вошел в один из торговых центров на южной стороне 14-й улицы. Внутри Декстер провел добрых двадцать минут, медленно передвигаясь от секции к секции. Рыцарь настиг его в посудном отделе, где Шоу очень внимательно рассматривал витрину с кухонной утварью. «Хвост» был терпелив. Если бы Шоу не обладал отточенными до остроты бритвы навыками уходить от слежки, он скорее всего попросту не заметил бы шпиона. Рыцарь выглядел уже иначе: он избавился от спортивной куртки, сменив ее на рубашку нейтрального цвета с короткими рукавами. Со стороны казалось, что он полностью поглощен разглядыванием изящного китайского фарфора. Затем он исчез из поля зрения Декстера и появился вновь только в отделе мужской спортивной одежды, довольно далеко от предполагаемой жертвы. Он ни разу не посмотрел на Шоу, даже не взглянул в его сторону. Он очень хорошо знал свое дело.

Шоу отобрал несколько белых рубашек и направился в глубь отдела, где располагались примерочные кабинки. Рыцарь двинулся за ним. Очевидно, он знал, что в конце коридора находится аварийный выход.

Три первые кабинки были заняты, что полностью устраивало Декстера. Не упуская из виду дверь, ведущую на улицу, он продолжал движение. Рыцарь шел за ним, очень медленно сокращая разрыв. Декстер почувствовал его приближение и ускорил шаги. Преследователь, потеряв бдительность, подошел слишком близко.

Шоу резко обернулся, швырнул рубашки ему в лицо и взмахнул рукой, оцарапав щеку лазутчика позаимствованной в посудном отделе картофелечисткой. Схватив сбитого с толку рыцаря за рубашку, Декстер втащил его в пустую примерочную кабинку с правой стороны коридора и захлопнул ногой дверцу. Не хватало еще привести за собой рыцарей на встречу с сыном… Нет. Ни за что.

— Напрасные старания, — произнес рыцарь, вытирая кровь со щеки. — Полагаешь, нас можно остановить? — Он расхохотался. — Слишком поздно. Никому не остановить нас.

Шоу ударил его по ребрам, низко, почти на уровне солнечного сплетения. Рыцарь согнулся от боли, но сдаваться не собирался. Извернувшись, он заехал локтем Декстеру в челюсть. Он целился в горло, но Шоу успел отодвинуться, вплотную прижавшись к стенке тесной кабинки. И все же удар был достаточно мощным. Декстера пронзила боль. Рыцарь поспешил закрепить успех, нанеся еще один удар, на этот раз по почкам. Шоу с силой ткнул его по ребрам.

В резком, неестественном свете галогеновых ламп соперники почти не отбрасывали теней. Дрались молча, сосредоточенно, нанося и парируя удары с мастерством профессиональных бойцов, делая выпады и отражая атаки, словно фехтовальщики на арене. Узкая кабинка диктовала свои условия, удары были резкими, быстрыми и яростными.

Наконец они сошлись вплотную в объятии, словно влюбленные.

— Кончено, — прошипел рыцарь. — Вам всем конец!

Высвободив одну руку, Декстер надавил большим пальцем на точку под левым ухом рыцаря, где пульсировала сонная артерия. Рыцарь, почувствовав, что дела плохи, боролся с яростью обезумевшего зверя, но Декстер не опускал руку, вцепившись в горло врага бульдожьей хваткой. Наконец рыцарь потерял сознание и сполз на пол.

Шоу поправил одежду, успокаивая дыхание. Слова рыцаря не шли у него из головы. Слишком поздно. Никому не остановить нас. Неужели так и есть… неужели рыцари действительно продвинулись дальше, чем он предполагал? По спине пробежал холодок. Настоятельная необходимость серьезного разговора с Браво стала еще очевиднее. Какими бы натянутыми ни были их отношения, на время придется об этом забыть.

Через пару минут он быстрым шагом вышел из кабинки и, не забывая, что за ним могут следовать другие рыцари, покинул магазин через выход для сотрудников, выходивший на 13-ю улицу.

Оказавшись в центре Гринвич-Виллидж, Декстер свернул на юг, к университету, затем на 11-ю улицу. Больше его никто не преследовал, и Шоу мог бы позволить себе двигаться медленнее, но он почти бежал, снова и снова мысленно нанося и парируя удары, делая резкие выпады и отражая атаки в узкой кабинке торгового центра…

Они стояли вплотную, словно обнявшись.

— С вами покончено, — произнес рыцарь. — Вам конец!

Раскаленный воздух был совершенно неподвижен, ни единого дуновения ветерка. Солнце выжгло из неба всю голубизну. Звенящая тишина окружила Шоу со всех сторон…

Значит, несмотря на все предосторожности, они вычислили его. Что ж, неудивительно, принимая во внимания события двух последних недель. Они все досконально спланировали, а после атаковали… В конце концов Молко был схвачен, его пытали, а затем, ничего не добившись, убили, — за час то того, как Шоу узнал о случившемся и кинулся на выручку.

Чудовищное невезение. Они с Молко все обсудили больше чем за полгода до первого убийства. Молко, надо отдать ему должное, безоговорочно согласился с предложенным планом. И вот спустя всего несколько часов после их последней встречи он был схвачен и убит. Второй ключ наверняка попал в руки врагов.

Ключи от ада и смерти…

Он разыскал кафе под названием «Французская обжарка», где Браво назначил ему встречу, и вошел внутрь. Его сын еще не появился, и Шоу, попросив проводить его на свободное место на улице, вышел обратно на солнце. Присев за изящный металлический столик, он заказал кофе с молоком. Снова и снова он думал о преследовавшем его рыцаре и пророчествах Апокалипсиса. О пророчествах он знал многое, гораздо больше, чем обычный человек. Что ты видел, и что есть, и что будет после сего… Он попытался представить, как соотносятся слова давешнего фанатика с тем чрезвычайным положением, в котором они оказались.

Принесли кофе. Декстер высыпал в большую чашку три пакетика сахара и, держа ее обеими руками, сделал глоток. Чертов французский кофе! Такой крепкий, что запросто может ободрать весь желудок. Куда подевался старый добрый «Максвелл Хаус»? Браво вечно выбирает подобные места, это так на него похоже… Последние три года Браво провел в Париже, к большому неудовольствию Декстера. Впрочем, дело тут было совсем не в том, что ожесточенная нелюбовь некоторых соратников Шоу к Франции оставила свой след и в его душе.

Отодвинув чашку с нестерпимо крепким кофе, Шоу бросил взгляд на часы. Куда запропастился Браво, в конце-то концов? Он опоздал уже на двадцать минут. Впрочем, ради этой встречи он прилетел из Брюсселя… Слава богу, сын согласился в этот день вспомнить о семейных узах. Джордан Мюльманн, президент «Лузиньон и K°», отправил его в Брюссель на важное совещание, посвященное управлению рисками. С большим трудом Шоу уговорил сына приехать в Нью-Йорк.

— Джордан меня убьет, — доносился из телефонной трубки голос Браво. — Он не любит незапланированных изменений.

— Надо думать, — пробормотал Шоу себе под нос.

— Что? Отец, говори громче. Я тебя не слышу.

— Я сказал, что ты поступаешь правильно, Браво! Эмма была бы страшно огорчена, если бы ты отказался. Прошу тебя, сядь на ближайший рейс, сойди с самолета в аэропорту Кеннеди, и покончим с этим!

На самом деле Браво наверняка хотел приехать. С тех пор, как он сообщил отцу о своей новой работе в международном филиале «Лузиньон и K°», оказывающей услуги по финансовому консультированию, между ними пролегла едва заметная трещина. Открытого конфликта не было, нет, однако охлаждение отношений привело к тому, что телефонные разговоры стали короче, встречи — реже. Декстеру это совершенно не нравилось. Но он хорошо знал, что его сын донельзя упрям, — в точности, как он сам. Декстер ясно дал ему понять, что настаивает на продолжении его научной карьеры, — Браво был историком-медиевистом, исследовал средневековые религиозные учения. И все-таки сын принял предложение Мюльманна, — очень выгодное, разумеется. Хорошо, что он хотя бы продолжал неукоснительно тренироваться. На этом Декстер сумел настоять.

И все-таки с того дня, когда Браво познакомился с Мюльманном, в воздухе запахло предательством. Чувствовал это только старший Шоу. Он все так же любил сына, но не мог не обвинять его. Браво был достаточно умен, чтобы заметить настроение отца, но, разумеется, ему неизвестны были истинные причины… Откуда он мог знать?

Шоу напряженно следил глазами за приближающейся официанткой. Девушка умело лавировала между тесно стоящими круглыми столиками, изящно покачивая стройными бедрами. Она подошла ближе. Не желает ли мистер сделать заказ? Он попросил немного подождать, и официантка упорхнула.

Больше всего на свете Шоу желал склеить ту трещину, что разделила их с сыном, причиняя ему куда больше страданий, чем мог предположить Браво. Сегодняшний день казался ему удачным для того, чтобы сделать первый шаг. Каждый год четвертого июля они собирались всей семьей за праздничным столом. Эту традицию, которой положила начало покойная жена Декстера Стефана, теперь поддерживала их дочь Эмма, старшая сестра Браво. В отличие от брата и отца, она до сих пор жила в их старом доме в Нью-Йорке. Зная характер сына, Шоу опасался давить на Браво и не пытался чересчур поспешно наладить отношения. Но теперь все изменилось… больше он не мог ждать. Обстоятельства — не по вине Декстера — складывались таким образом, что этот разговор должен был состояться как можно быстрее. Не так представлял он себе этот момент. Определенно не сегодня, не в такой спешке…

Он сделал все возможное, чтобы подготовить сына. А потом вмешался Джордан Мюльманн и все испортил. Он стал не только боссом Браво, но и его лучшим другом. Ничего. Браво скоро приедет, и все изменится навсегда. Если Декстер и испытывал сомнения относительно реакции сына, они были надежно заперты в самом дальнем углу сознания. Он прекрасно умел контролировать себя.

Декстер верил, что Браво справится с задачей, какой бы пугающе невыполнимой она ни казалась. Должен справиться. Официантка отошла от соседнего столика. Декстер увидел, как пересекает дорогу, направляясь к кафе, какой-то человек, и внутренне напрягся. Но незнакомец, ускорив шаги, поднял руку в приветственном жесте. Он прошел мимо Шоу, улыбаясь, обнял ожидавшую его женщину, и она прижалась к своему возлюбленному с неподдельной страстью. Так же, как Стеффи когда-то прижималась к нему…

«Не думай об этом», — приказал он себе. Но перед его мысленным взором уже появилась больничная палата, кровать, на которой, невероятно исхудавшая, лежала она, и медленно угасала на его глазах; а ему оставалось лишь смотреть на это в отчаянии и бессильной ярости… Какова цена жизни, когда живешь в ожидании смерти? Что может сравниться с подобными мгновениями?

Я есмь первый и последний, и живый; и был мертв; и се, жив во веки веков, аминь…

Снова и снова строчки Откровения возвращались, словно бумеранг. Если бы только Стеффи осталась жить, если бы… Но суждено было другое. Жена умерла у него на глазах, и его сердце, не выдержав, разбилось навсегда.

Ключи от ада и смерти…

Декстер увидел Браво, приближавшегося к столику, и у него екнуло в груди от волнения. Ничего… он был уверен, что поступает правильно. Остальное не имело значения.

Напиши, что ты видел, и что есть, и что будет после сего!

Он уже сделал это, выбрав способ, знакомый им с Браво лучше всего.

В то самое мгновение, как Браверманн Шоу увидел отца, сидевшего за столиком кафе под палящим солнцем, им овладели смешанные чувства. Маленький мальчик внутри него рвался помчаться вниз по тротуару, раскрыв руки, чтобы обнять отца. Подросток испытывал благодарность за выбранный для него родителем путь. Браво не забыл ничего из почерпнутых за годы увлекательной учебы знаний. Он до сих пор помнил восторг, овладевший им при взгляде на страницы толстой книги с восхитительными иллюстрациями, впервые раскрытой при нем отцом… помнил первое знакомство с тайнами, долгое время потом занимавшими его ум. Но взрослый Браво чувствовал, что им пытаются манипулировать, и ему хотелось бросить вызов тем качествам отца, которые он больше всего ненавидел. Потому они и встретились не как отец с сыном, а как движущая сила и недвижимый объект… «Этот термин — недвижимый объект — подходил как нельзя лучше, — подумал Браво, — для человека, чья жизнь и поступки с трудом поддавались объяснению».

— Отец!

Декстер Шоу поднялся на ноги.

— Рад тебя видеть, Браво.

Они пожали друг другу руки, церемонно и довольно неловко, и присели за столик.

Браверманну Шоу исполнилось тридцать лет. Он был выше своего отца на целую голову и чуть стройнее, при этом имел широкие плечи и длинные сильные ноги пловца. Он был очень привлекателен. Темные вьющиеся волосы обрамляли лицо, ярко-голубые глаза смотрели на мир с характерным цепким выражением ученого-исследователя, а не финансового консультанта. Эмма придумала ему прозвище «Браво», когда ей было шесть, а ему — четыре. Так оно и повелось.

Взглянув на почти нетронутую чашку кофе с молоком, Браво поинтересовался:

— Что, кофе чересчур хорош, отец?

Был ли его ироничный тон попыткой разрушить повисшее между ними тягостное молчание или же способом психологической самозащиты, Браво и сам толком не знал.

Как бы то ни было, его слова резанули слух Декстера. В который раз он почувствовал себя хищной птицей с взъерошенным в ожидании боя оперением. А ведь он, видит бог, предпочел бы, чтобы перья оставались на месте… особенно теперь.

— Зачем ты это делаешь?

Браво подозвал официантку.

— Что именно?

— Провоцируешь меня.

Браво заказал двойной эспрессо. Когда официантка ушла, он произнес:

— Мне показалось, мы оба провоцируем друг друга. — Он встретился взглядом с отцом. — Разве тебя это не развлекает?

— Должен признать, что нет.

Принесли эспрессо. Прошло полгода с тех пор, как сын с отцом виделись в последний раз. Едва уловимая печаль, сожаление о длительной разлуке отражались на лицах обоих, и состоявшийся обмен колкостями лишь подчеркивал это. Они общались с трудом, как это свойственно людям очень похожим. Мать Браво, всегда умевшая примирить их, умерла десять лет назад, и с тех пор между ними частенько проскакивали искры. Так было всегда… еще до появления Джордана Мюльманна. Но само существование Джордана, казалось, усугубляло конфликт, возможно, потому, что он был французом. Браво хорошо знал, что французов Декстер недолюбливает. «Мы оба упрямы, как мулы, — подумал Браво. — И вдобавок самоуверенны, вспыльчивы и непримиримы».

Декстер немного подвинулся к Браво.

— Я хотел бы поговорить с тобой о твоем будущем.

«Нет, — подумал Браво, — в очередной раз я этого не выдержу».

— Отец, ты все время пытаешься говорить со мной о моем будущем. Я уже не мальчик, чтобы покорно выслушивать эти лекции…

— Во-первых, учиться никогда не поздно. А во-вторых, я не намерен читать тебе лекцию. Я хочу сделать тебе предложение.

— Государственный департамент поручил тебе заниматься вербовкой кадров?

— Государственный департамент здесь ни при чем. — Декстер наклонился вперед и произнес, понижая голос:

— Помнишь, чему ты учился?

Упрямо отгораживаясь от отца, не желая даже прислушиваться к его словам, Браво взглянул на часы.

— Мы опаздываем, отец. Эмма наверняка уже беспокоится, недоумевая, что же могло с нами случиться. Кроме того, я так торопился сюда из аэропорта, что не успел купить ей подарок.

Декстер откинулся на спинку стула и бросил на сына свирепый взгляд.

— Знаешь, что я думаю? Мюльманн намеренно отправил тебя в Брюссель.

Браво вскинул голову, словно охотничья собака, почуявшая дичь.

— Вот только не надо снова начинать…

— Мюльманн прекрасно осведомлен о нашей семейной традиции.

Браво рассмеялся.

— И что же, ты полагаешь, что он все подстроил? Организовал международное совещание исключительно ради…

— Не надо утрировать. Но он мог послать в Брюссель кого-нибудь другого.

— Джордан мне доверяет, отец.

Оба замолчали, подавленные тягостным ощущением. Обвинение не было высказано вслух, но незримо повисло в воздухе. Со стоянки на улицу выехала машина, встреченная недовольными гудками. Подъехал грузовик, доставляющий продукты, двери фургона распахнулись с резким металлическим лязгом.

Декстер Шоу вздохнул.

— Браво, давай заключим перемирие. Нам необходимо поговорить. Это срочно. За последнюю неделю в мире многое изменилось…

— После ужина, отец.

— Я же сказал — это срочно.

— Я слышал.

— Я не хотел бы, чтобы Эмма…

— …случайно услышала. Разумеется. Мы с тобой отправимся на прогулку вдвоем, и ты сможешь спокойно говорить о чем угодно.

Декстер покачал головой.

— Браво, речь идет не о «чем угодно». Ты должен понять…

— Уже поздно, и с каждой минутой становится все позднее. — Браво встал, положив на столик купюру. — Поезжай к Эмме без меня, мне еще нужно найти для нее подарок.

— Я хотел бы, чтобы мы поехали вместе.

— Чтобы она разозлилась на нас обоих? — Браво покачал головой. — Давай, пап, поезжай.

Браво направился было прочь, но Декстер схватил его за руку. Ему так много нужно было сказать сыну, обсудить с ним столько важных вопросов, но драгоценные мгновения уходили впустую, гулом набата отдаваясь в голове. Сегодня им просто необходимо было снова почувствовать себя близкими людьми, а вместо этого между ними разверзлась пропасть, — по его, Декстера, вине. Он слишком долго оберегал Браво от предназначенного ему тяжкого бремени, и вот чего в результате добился! Браво только утвердился во мнении, что отец ему не доверяет и вдобавок пытается использовать в своих личных неведомых целях. Хранить молчание, лгать или говорить правду? Как сложно бывает выбрать…

Он сделал выбор много лет назад и только сейчас осознавал глубину своей ошибки. А ведь Стеффи предупреждала его, что так оно и будет; Стеффи знала и его, и своего сына лучше, чем кто бы то ни было… Она умоляла Декстера не впутывать Браво в свою тайную жизнь. Она убеждала, плакала, наскакивала на него, не желая смиряться; но он не изменил решения, несмотря ни на что. Дорогая моя Стеффи, где бы ты сейчас ни была, пожалуйста, прости меня… Нет, Стеффи так и не простила его, хотя Шоу знал, что она любила его всем сердцем и всей душой. Но она боялась другого Декстера Шоу, жесткого, властного, непреклонного; того Декстера, что мог исчезнуть на несколько дней или на месяцы, покинув ее ради мира, о котором она могла лишь смутно догадываться. В конце концов, подавленная, бесконечно уставшая от постоянного напряжения, она сказала ему: «Вы как вековые скалы, — все вы. Бескровные, бесчувственные… Никакой надежды. Никакого движения вперед, никаких изменений. Вот на что ты обрекаешь Браво…»

Слезы навернулись на его глаза. Он застыл на месте, парализованный неожиданно нахлынувшими эмоциями. У него был шанс все изменить, но он его упустил. Жребий был брошен, он поставил не на ту карту и проиграл. Он понял это в момент очередного озарения; помнится, Стеффи никогда не понимала этой его способности, а он не умел ей объяснить. В его мире свободный выбор был всего лишь опасной иллюзией, происками дьявола…

— Черт побери, Браво!

На мгновение Браво испугался, — отец в жизни не произносил ничего подобного. Чем бы ни было вызвано такое поведение, Браво понимал, что это наверняка что-то серьезное. Но у них совершенно не было времени! Браво медленно и осторожно высвободил руку.

— Я скоро приеду, и мы обязательно поговорим. — Он произнес это мягким, примирительным тоном. — Обещаю, отец.

Декстер Шоу помедлил, затем обессиленно кивнул и, отвернувшись, двинулся к тротуару. Браво наблюдал, как отец переходит улицу, а потом отправился в другую сторону. Неожиданно он понял, что понятия не имеет, какой подарок стоит преподнести Эмме. Вот отец всегда безошибочно угадывал, что понравится его детям… Несмотря на оставшийся на душе неприятный осадок после очередной попытки отца надавить на него, Браво решил на время забыть о самолюбии и, уворачиваясь от машин, помчался через Шестую авеню. К тому времени, как он оказался на другой стороне улицы, Декстер уже поднимался по ступеням из песчаника. Браво окликнул его, но Шоу уже скрылся за внешней дверью.

Браво побежал быстрее, надеясь привлечь внимание отца прежде, чем Эмма успеет открыть внутреннюю дверь и впустить его. Он вскочил на первую ступеньку… и в этот момент раздался взрыв. Из окон выбило стекла, тяжелая внешняя дверь сорвалась с петель и врезалась прямо в Браво. Вместе с дверью он отлетел на несколько метров и упал прямо посреди проезжей части.

Раздался пронзительный, словно крик ворона, визг тормозов, невнятный шум, нарастающий гул чьих-то взволнованных голосов, но Браво, потерявший сознание, оставался равнодушен к окружившему его хаосу.

«Нет, неверно», — в который раз повторил отец.

Девятилетний Браво поднял на него пытливые голубые глаза под взъерошенной челкой. «Где я сделал ошибку?» — «Дело не в ошибке». Декстер Шоу опустился на колени рядом с сыном. «Послушай, Браво. Я хочу, чтобы ты научился использовать не только свой ум, но и душу. Разум позволяет добиться многого. Но самые важные уроки, которые преподносит нам жизнь, никогда не обходятся без потерь и поражений». Отец бросил взгляд на заданную им сыну головоломку. «Ошибка — нечто поверхностное. Внутри, под поверхностью, где лежит сокровенная суть неудачи, ее сердцевина, — вот где ты должен искать в первую очередь».

Даже если Браво понял и не все слова, произнесенные отцом, он уловил смысл. «Сокровенная суть, сердцевина», — повторял он про себя новые выражения, необычные и красивые, словно драгоценный камень, который он однажды увидел в витрине ювелирного магазина: переливающийся глубокими цветами, многогранный, таинственный. Да, Браво понял отца, почувствовал значение его слов; для него они были живыми, осязаемыми и близкими, как биение сердца. Он знал, чего хочет от него отец, и, разумеется, сам этого хотел.

«Когда-нибудь я проявлю свою сокровенную суть», — подумал он, направляя все силы разума и души на решение задачи, изобретенной для него блестящим умом отца…

Острая боль пронзила тело, заволакивая сознание; Браво почувствовал, как его уносит куда-то, и начал яростно сопротивляться. Он боролся изо всех сил, больше всего на свете желая остаться рядом с отцом и решить головоломку, потому что такие задачи удивительным, загадочным образом сближали их. Но следующая волна боли захлестнула его с головой, лицо отца превратилось в маску из блестящей ртути, отдаляясь, уплывая прочь в тумане, полном голосов, собравшихся вокруг него, галдящих, будто стая воронов…

— Наконец-то. Приходит в себя.

— Пора бы уж.

Голоса доносились словно из-за толстой мягкой стены. Браво почувствовал запах мужского одеколона, перебивающий другой, странный, сладковатый… Его замутило, к горлу подступила тошнота. Чьи-то сильные руки приподняли его. Браво пытался сопротивляться, но сил не было. Он был не в состоянии удержать в голове разом больше одной простой мысли, мозг просто-напросто отказывался думать.

Открыв глаза, Браво обнаружил перед собой две фигуры неопределенных очертаний. Постепенно зрение прояснилось, и фигуры превратились в двух склонившихся над ним мужчин. Старший из незнакомцев, одетый в белый халат — очевидно, врач, — был худощав и невысок, с очень темной кожей и лицом индейца. Второй, лет на десять моложе, обладал помятой физиономией и облачен был в не менее помятый, сильно запачканный костюм-двойку. Браво заметил, что на пиджаке оторвана одна манжета. От него волнами исходил запах одеколона.

— Как вы себя чувствуете? — с легким акцентом спросил врач. Он чуть склонил голову набок, словно один из привидевшихся Браво воронов. Темно-карие, почти черные глаза внимательно следили за экранами приборов над головой у Браво. — Пожалуйста, мистер Шоу, если вы меня слышите, скажите что-нибудь.

Упоминание собственного имени подействовало на Браво как выплеснутая в лицо пригоршня холодной воды.

— Где я? — Собственный голос показался ему незнакомым, неестественно низким.

— В больнице Святого Винсента, — ответил врач. — У вас сильные ушибы, ожоги в нескольких местах и, безусловно, сотрясение мозга. Но, к счастью, ничего не сломано и вообще нет существенных повреждений.

— Как давно я здесь нахожусь?

Врач взглянул на часы.

— Вас доставили в больницу почти двое суток тому назад.

— Двое суток? — Браво поднял было руку к уху, но тонкие пальцы доктора предостерегающе сжали его запястье. — Звуки доносятся словно издалека… и звон в ушах…

— Вы находились очень близко к месту взрыва, в результате частично потеряли слух, — сказал врач. — Уверяю вас, это совершенно нормальная реакция. Я рад, что вы наконец очнулись. Надо сказать, вы заставили нас всех поволноваться.

— Эта чертова дверь спасла вам жизнь, мистер Шоу, факт! — вступил в разговор второй мужчина. Он говорил с сильным нью-йоркским акцентом.

И тут Браво все вспомнил, — как бежал по Шестой авеню, поднимался по истершимся от времени каменным ступеням, вспомнил кошмарный взрыв… потом пустота. Неожиданно все вокруг показалось Браво плоским, нарисованным; он почувствовал себя совершенно опустошенным, выпотрошенным невидимой огромной рукой…

Доктор нахмурился.

— Мистер Шоу, вы слышали? Через несколько дней слух полностью восстановится…

— Я слышал. — Браво отнесся к словам врача со стоическим спокойствием, почти безразлично. — Что с моим отцом?..

— Он… ему не так повезло. Соболезную, мистер Шоу, — сказал помятый тип.

Браво закрыл глаза. Комната закружилась, ему стало тяжело дышать.

— Я же предупреждал вас! Слишком рано! — Возмущенный голос доктора раздавался откуда-то сверху. Браво почувствовал, как по телу разливается тепло и спокойствие.

— Расслабьтесь, мистер Шоу. Я просто ввел вам немного валиума.

Он не хотел, он мучительно боролся и с начинающим действовать валиумом, и со слезами, которые жгли веки и стекали по его щекам на глазах у этих совершенно чужих ему людей. Боже, как я могу расслабиться! Нужно узнать…

— Моя сестра, Эмма, она жива?

— Она в палате на этом этаже, через холл. — Помятый вытащил блокнот и простой карандаш. Никаких карманных компьютеров.

— Не волнуйтесь за нее. Вообще не нужно ни о чем волноваться, вам это вредно, — успокаивающе проговорил доктор.

— Мне нужно остаться с ним наедине на какое-то время, — резко проговорил помятый. Последовала короткая перепалка, на которую Браво почти не обратил внимания, пребывая на грани между явью и забытьем. Мятый пиджак определенно побеждал.

Когда Браво снова очнулся, незнакомец внимательно наблюдал за ним немного покрасневшими, блестящими карими глазами. На плечах ткань темного костюма засыпала перхоть, словно пепел пожара. Или взрыва…

— Позвольте представиться, мистер Шоу. Детектив Сплейн. — Он вытащил удостоверение. — Полицейское управление Нью-Йорка.

За дверью послышались голоса. Один явно принадлежал недовольному чем-то пожилому человеку. Раздался скрип колес с резиновыми рессорами, и голоса постепенно стихли. Браво молчал, пока тишина не стала невыносимой.

— Вы уверены, что… Может быть, это какая-то ошибка?

Детектив вытащил два фотоснимка и передал их Браво.

— Боюсь, он попал почти в эпицентр, — тихо сказал он.

Браво смотрел на фотографии отца, — вернее, того, что от него осталось. Один из снимков, ужасающе четкий, был сделан с близкого расстояния. Снимки выглядели нереальными. Словно жуткая шутка по случаю Дня Всех Святых… У Браво помутилось в глазах от нахлынувшего горя и чувства безысходности. Снова выступили непрошеные слезы.

— Простите, но я обязан задать этот вопрос. Это ваш отец? Декстер Шоу?

Ему понадобилось очень долгое время, чтобы выдавить из себя это слово, и в горле тут же мучительно запершило, точно он охрип от долгого крика.

— Да.

Сплейн кивнул, убрал фотографии и отошел к окну. Он стоял там, безмолвный, как часовой на посту.

Браво вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Как… как Эмма? — Спрашивать было страшно.

— Врач говорит, ее жизнь вне опасности.

Слова детектива немного успокоили Браво, но потом боль утраты снова захлестнула его, заслонив весь мир. Он услышал, как царапнули пол ножки стула. Открыв глаза, он увидел, что детектив сидит у изголовья кровати, терпеливо наблюдая за ним. Заметив, что Браво пришел в себя, Сплейн произнес:

— Понимаю, мистер Шоу, вам сейчас трудно об этом говорить, но, поймите, вы — единственный свидетель.

— А как же моя сестра?

— Я уже сказал вам.

— «Ее жизнь вне опасности». Что это означает?

Сплейн вздохнул и провел огромной ладонью по усталому лицу.

— Пожалуйста, мистер Шоу. Расскажите мне все, что помните.

Он сидел очень тихо, ссутулившись, направив все свое внимание на лежащего на постели человека.

— Не раньше, чем вы расскажете мне, что с Эммой.

— О боже, да с вами, однако, непросто. — Сплейн глубоко вздохнул. — Что ж, ладно. Она потеряла зрение. Ослепла.

Сердце Браво мучительно заныло.

— Ослепла?!

— Врачи сделали все, что можно было сделать. Говорят, либо зрение к ней вернется через неделю-другую, либо она так и останется слепой.

— О господи.

— Вот поэтому я и пытался пока что избежать разговора о вашей сестре. — Сплейн подался вперед. — Надеюсь, вы не станете снова терять сознание.

Твердыми, как стальные пинцеты, пальцами он повернул лицо Браво к себе и устремил на него напряженный взгляд. Левый глаз детектива слегка косил, словно после былой серьезной травмы. Браво, почувствовав настроение собеседника, заставил себя подчиниться ему и отойти от грани, за которой были только отчаяние и паника. Его отец мертв, Эмма потеряла зрение, и все это за одно короткое мгновение! Это было чересчур. Браво не мог смириться с тем, что это правда. Где-то за пределами этой комнаты должна существовать другая реальность, в которой его отец остался жив, Эмма не ослепла, главное — суметь найти дорогу…

— Мистер Шоу, я прошу вас рассказать о том, что произошло. Это важно. Пожалуйста.

— Хорошо, — едва слышно ответил Браво. — Я понимаю.

Он попытался как можно подробнее описать ту короткую цепочку событий, что предшествовала взрыву.

Когда он закончил, Сплейн заметил:

— Честно говоря, я догадывался, что ничего особенного вы мне не расскажете.

— Так зачем же вы так упорно стремились со мной поговорить?

— Ну, надо же мне было покончить с этим делом. Иначе я был бы по уши завален бессмысленной бумажной работой.

Браво почувствовал, как внутри поднимается волна гнева.

— Вы знаете, по какой причине произошел взрыв?

— Утечка газа в подвале. Здание было старое, возможно, какая-то неисправность в системе отопления… Пожарное управление сейчас занимается этим вопросом. — Карандаш детектива Сплейна завис в воздухе над страницей блокнота. — И вот еще — кто такой Джордан… — Сплейн бросил беглый взгляд на свои записи, — Джордан Мюльманн? Он по два раза на дню звонит, чтобы справиться о вашем здоровье.

— Он мой начальник и мой друг.

— Именно это он мне и сообщил. Хорошо. Вы ничего больше не хотите мне рассказать?

Браво покачал головой.

— Тогда мне здесь делать больше нечего. — Сплейн захлопнул блокнот с видом выполнившего свой долг человека. — Поправляйтесь, мистер Шоу.

— И все? Вы что, вот так и закончите расследование?

Сплейн пожал плечами.

— По правде говоря, мистер Шоу, большая часть расследований именно так и заканчивается. Мы с вами находимся в огромном городе, где миллионы людей скрываются в тени, избегая света, и пробираются по сточным канавам, как гигантские личинки. Вот с такими личинками я и разбираюсь, — день за днем, каждый день. Ваше дело, поверьте мне, совершенно ясное и уж точно не настолько отвратительное, как то дерьмо, в котором обычно приходится копаться. Клянусь вам, я порой вижу такое, от чего кого угодно вывернет наизнанку, а самый неисправимый оптимист станет законченным циником. — Он поднялся со стула. — Я, как уже говорил, искренне соболезную вам, но мне пора идти туда, где мое присутствие действительно необходимо.

Браво, все еще под действием успокоительного, перевернулся в постели. Он хотел задать какой-то вопрос детективу… Какой же?

— Погодите! Вы говорили с моей сестрой?

Но Сплейн уже ушел.

Браво откинулся на подушки; у него кружилась голова. Он закрыл глаза, и перед его мысленным взором снова появился отец. «Самые важные уроки, которые преподносит нам жизнь, никогда не обходятся без потерь, — сказал Декстер Шоу, положив руку на вспотевший от напряжения лоб сына. — Не забывай того, что я тебе рассказал».

С возгласом досады Браво вытащил из вены капельницу с валиумом и выпутался из проводов, идущих к приборам наблюдения. Сел на край высокой кровати, свесил вниз ноги и попытался встать. Пол показался ему ледяным, когда он коснулся его босыми ступнями. Осторожно перенеся вес тела на ноги, Браво вынужден был ухватиться за спинку кровати, чтобы не упасть. Сердце прыгало в груди, как сумасшедшее, а кости и мышцы, казалось, просто растворились за эти жуткие сорок восемь часов, проведенных в беспамятстве на больничной койке.

Каким-то чудом он сумел добраться до двери, где и встретился лицом к лицу с сердитой медсестрой. Она немедленно раскудахталась, словно встревоженная наседка.

— Ну что же вы такое делаете, мистер Шоу! Немедленно возвращайтесь в постель! — У медсестры был широкий нос, волевая челюсть и кожа цвета кофе с молоком.

Она вознамерилась развернуть его лицом к кровати, но Браво опередил ее, проговорив:

— Я хочу видеть сестру.

— Боюсь, это не…

— Прямо сейчас.

Он в упор смотрел на женщину, пока она не поняла, что загнать обратно его не удастся.

— Да вы только посмотрите на себя! Слабенький, точно новорожденный младенец, даже ходить толком не можете! — Он по-прежнему молча смотрел на нее, и этот взгляд не позволял ей уйти. Наконец сестра сдалась и привезла кресло-каталку. Браво уселся на сиденье, и она покатила кресло по коридору.

Возле двери в палату Эммы Браво поднял руку.

— Я не хочу появляться перед сестрой в таком виде. Позвольте, я встану и войду сам.

Сиделка вздохнула.

— В теперешнем состоянии, мистер Шоу, она не заметит разницы…

— Возможно, — ответил он, — но я-то замечу.

Он поднялся, опираясь на подлокотники. Медсестра стояла рядом со скрещенными на груди руками, наблюдая за ним. Браво ухватился за косяк двери и медленно вошел в комнату.

Эмма лежала на кровати. Выглядела она ужасно. Не только глаза, но вся верхняя часть лица была плотно перебинтована. Он присел на краешек кровати, вспотев от усилий и волнения. Сердце стучало с такой силой, что, казалось, еще чуть-чуть, и оно переломает ребра.

— Браво. — Голос Эммы, мягкий, музыкальный, богатый оттенками, словно палитра художника, нарушил тишину палаты. Она произнесла одно-единственное слово, и оно уже звучало, словно песня.

— Я здесь, Эмма.

— Слава богу, ты жив. — Она нащупала его руку и горячо пожала. — Сильно тебе досталось?

— Нет. По сравнению с… — Он проглотил оставшуюся часть фразы.

— По сравнению со мной. Верно?

— Эмма!

— Не надо. Не жалей меня.

— Это не жалость.

— Правда? — резко сказала она.

— Эмма, ты имеешь полное право…

— Да брось ты, Браво! — Она отвернулась. — На кого мне обратить свой гнев? Кто сделал со мной это? — Она покачала головой. — Отвратительно. Нет, хватит с меня страха, злости и жалости к самой себе.

Огромным усилием воли она заставила себя улыбнуться, и комнату словно озарил солнечный свет. Браво моментально увидел сестру такой, какой она выходила на сцену: гордо поднятая голова, светлые волосы, большие зеленые глаза и нежно очерченные яркие губы на лице с высокими тонкими скулами, так похожем на лицо их матери… Она пела, протянув руку вперед, и Браво, слыша прекрасные звуки арий Пуччини, даже не сомневался, что маэстро, сочиняя свою музыку, мечтал именно о таком ее исполнении.

— Я провела два дня в мучительном ожидании, пока ты не пришел в сознание. Мне так хотелось оказаться рядом, услышать твой голос… — Она снова взяла его за руку. — Ты рядом, Браво, и я счастлива. Мою бесконечную ночь рассек луч света. Даже в самые черные, худшие мгновения мне удавалось забыть о себе, чтобы помолиться о твоем выздоровлении, и Бог услышал мои молитвы: ты поправляешься… Браво, я хочу, чтобы ты верил, если не ради себя, то ради меня.

Верил? Верил во что? — спросил он сам себя. Отец определенно хотел о чем-то ему рассказать, о чем-то очень важном, а Браво не смог забыть, не смог простить ему… и теперь никогда уже не узнает. Он стиснул зубы. Разве умение прощать — не главная составляющая веры?

— Эмма, отец мертв, и ты… — к горлу подкатил едкий комок, и Браво не смог договорить.

Она мягко сжала теплыми ладонями его лицо, как делала в детстве, когда Браво был расстроен или перевозбужден, и прижалась своим лбом к его лбу.

— Перестань и послушай меня, — проговорила она своим мелодичным голосом, — я знаю, у Господа есть план для всех нас, но невозможно разгадать Его замысел, когда ты охвачен гневом и бесконечно жалеешь себя.

Браво почувствовал, как вздымаются со дна души и, кипя, подступают к горлу неизбывные горечь и тоска.

— Эмма, что произошло?

— Я не знаю. Если честно, я совершенно ничего не помню, — она пожала плечами. — Возможно, это и к лучшему.

— Если бы я хоть что-то вспомнил… хотя бы что-то…

— Детектив сказал, была утечка газа. Авария. Перестань об этом думать, Браво.

Но он не мог перестать думать и не мог объяснить сестре, почему.

— Помоги мне добраться до ванной, Браво, — попросила Эмма, отвлекая его от размышлений.

Когда Браво поднялся, выяснилось, что он уже лучше держится на ногах. Они добрались до ванной без происшествий. Браво видел, что Эмма неплохо справляется, несмотря на то, что с ней произошло. Неужели сестру поддерживает ее вера, глубокая, чистая, сильная, словно первый весенний ручей?

— Давай, заходи, — сказала она, втаскивая его в ванную комнату; он не успел возразить. Эмма закрыла дверь и разжала ладонь. Браво увидел пачку сигарет и крошечную зажигалку.

— Я подкупила Марту. — Марта была личным ассистентом Эммы.

Эмма присела на краешек унитаза и закурила. Глубоко затянувшись, она задержала дыхание. Через какое-то время, выдохнув, она со смешком проговорила:

— Ну вот, теперь ты знаешь мой секрет, Браво. Загадочную глубину моему голосу, по которой сходят с ума критики, придает сигаретный дым… — Она покачала головой. — Неисповедимы пути Господни.

— Зачем Господу мог понадобиться этот взрыв?

Эмма встала.

— Браво, я слышу гнев в твоем голосе, его не скрыть. Не знаю, слышишь ли ты сам, но это звучит ужасно. У тебя такой чудесный голос, а гнев искажает, уродует его…

— Это у тебя чудесный голос, Эмма.

Она провела по его щеке подушечками пальцев.

— У нас обоих это от мамы. Может быть, — может быть — мне досталось чуточку больше…

— Я знаю, ты думаешь, я был любимцем отца, а ты — нет, — выпалил Браво то, что было у него на душе.

— Нет, Браво. Он любил и меня, но вы с ним… как сказать… Вас объединяло нечто большее. И мне было обидно видеть, что вы двое ближе друг другу, чем мне, — она повернула к нему лицо. — Ты плакал? Знаю, плакал… — Она провела кончиками пальцев по бинтам на лице. — Я завидую тебе. Мне недоступна такая роскошь.

— Ох, Эмма!

— Первые несколько часов после того, как я узнала, что произошло, были самыми ужасными. Я чувствовала, что падаю в бездонный черный колодец… Но вера — это дерево, простирающее над нами новые ветви даже во время бури. И в свое время на этих ветвях появляются плоды. Вера была мне опорой, посреди кромешного хаоса вера придавала смысл моему существованию. Та вера, что сближает людей перед лицом испытаний. — Она снова затянулась, уже не так глубоко. — Как бы мне хотелось, чтобы ты понял, Браво! Когда веришь, отчаянию не одолеть тебя. Конечно, я горюю из-за смерти отца. Я глубоко потрясена. Вместе с ним погибла часть меня самой, я никогда не обрету ее вновь. Это ты понимаешь, я знаю. Но знаю я и то, что и его гибель, и моя слепота, временная или нет, не случайны. Есть причина. Есть высший замысел, Браво. Я вижу это, и для этого мне не нужно обычное зрение.

— Для исполнения высшего замысла отец должен был погибнуть при взрыве, а мама — медленно угаснуть на больничной койке?

— Да, — медленно и твердо ответила Эмма. — Хочешь ты признавать это или нет, это так.

— Как ты можешь быть так уверена? Эта твоя черта всегда была недоступна моему пониманию, Эмма. Что, если твоя вера — всего лишь иллюзия, и нет никакого высшего плана? Тогда нет никакого смысла в том, что…

— Просто мы с тобой пока не видим смысла.

— Вера. Слепая вера. Подделка, такая же, как прочие способы отгородиться от неизбежного. — Браво вспомнил слова детектива Сплейна, и ладони его сжались в кулаки. — Как можно, живя в таком мире, не стать циником?

— Твой цинизм — всего лишь прикрытие. Ведь на самом деле «цинизм» — синоним слова «разочарование», — мягко сказала Эмма. — Мы тратим столько времени на попытки управлять течением нашей жизни, но тщетно, ибо над чем мы властны? Почти ни над чем. И все же мы пытаемся достичь недостижимого, даже понимая, что усилия напрасны. Что может заполнить эту пустоту между желаемым и действительным, скажи мне, Браво? Нет ответа. Но послушай, послушай меня, когда я свободна от всего, что опутывает нас, когда я пою, — я знаю.

Недокуренная сигарета догорела до конца. Эмма выбросила ее в унитаз; должно быть, пальцам стало горячо. Сигарета зашипела и погасла.

— Пусть я потеряла зрение, но у меня осталось самое драгоценное, что есть, — мой голос. И это настоящее чудо.

Он обнял ее и крепко прижал к себе, как делал с тех пор, как себя помнил.

— Если бы я мог верить, как ты…

— Вере нужно учиться, как и всему в жизни, Браво, — прошептала она ему на ухо. — Надеюсь, однажды ты обретешь ее…

В его душе звучал голос погибшего отца: «Внутри, под поверхностью, где лежит сокровенная суть неудачи, ее сердцевина — вот где ты должен искать в первую очередь…»

Глава 2

— Браво, как хорошо, что ты позвонил! — послышался в трубке голос Джордана Мюльманна, когда Браво наконец набрал его номер. — Я с ума сходил от беспокойства!

— Прости. Из-за сотрясения я не слишком быстро соображаю… — сказал Браво.

— Да-да, я понимаю… Насколько мне известно, ты уже более или менее в порядке?

— Со мной все прекрасно. — Браво шел по улице к своему банку. Он достаточно окреп, и его выписали из больницы. Он собирался покинуть Нью-Йорк в ближайшее время. Оставалось только одно дело, которое занимало его мысли, — кроме, разумеется, Эммы.

— Браво, у тебя не может быть все прекрасно, — сказал Джордан. — Я все понимаю.

— Ты прав. Разумеется.

— Это не просто слова, mon ami.[2] Я действительно это чувствую. Ты для меня как член семьи, Браво, ты ведь знаешь.

Конечно, Джордан понимал его. Он был шестью годами моложе Браво, но тем не менее они сразу же подружились. Как-то во время дружеской попойки в Риме они разговорились по душам, и Джордан рассказал, что потерял отца в детстве и до сих пор скорбит о нем. Он знал, что такое семья и каково это — лишиться близкого человека. Неожиданно Браво ощутил, как ему не хватает Джордана и привычной жизни в Париже. Они проводили вместе много времени, очень сблизившись за последние четыре с небольшим года, так, словно действительно были братьями.

— В этом я не сомневаюсь, Джордан.

На углу улицы, облокотившись на капот патрульной машины, отдыхал полицейский, попивая кофе из бумажного стаканчика. Напротив Браво, на другой стороне улицы, весело возилась с собакой маленькая девочка; за их игрой наблюдала ее мать. Неподалеку стояли, держась за руки, юноша и девушка, оба белокурые и голубоглазые. Молодой человек был в черной рубашке и черных брюках, девушка — в коротенькой юбочке и майке.

— Послушай, — продолжил Браво, — я буду дома через пару дней. Хочу вернуться к работе.

— Ни за что. У тебя сейчас есть более важные дела.

С трудом выстроенную плотину самообладания прорвало, и глаза Браво мгновенно наполнились слезами.

— Мой отец мертв… сестра ослепла. Это какой-то страшный сон, Джордан…

— Знаю, mon ami. Я всем сердцем соболезную тебе, и Камилла тоже. — Камилла Мюльманн, мать Джордана, была его консультантом и незаменимым человеком в «Лузиньон и K°». — Она просила передать, что скорбит вместе с тобой.

— Камилла очень добра, как и всегда. Поблагодари ее от меня, — сказал Браво.

— Делай, что нужно, и не беспокойся о времени. Я хочу как-то поддержать тебя. Если я чем-то могу помочь, пожалуйста, сразу же дай мне знать.

Девушка в короткой юбке рассмеялась в ответ на какую-то реплику своего друга, после чего бросила взгляд на Браво. Лицо ее напоминало мордочку голодной кошки.

— Спасибо, Джордан. Я ценю… все, что ты для меня делаешь.

— Брось. Жаль, что я не могу сделать больше.

Влюбленная парочка остановилась возле полицейского, и они принялись о чем-то толковать, но девушка по-прежнему смотрела на Браво. Она тайком улыбнулась ему своей кошачьей улыбкой за спиной у своего приятеля.

Они ушли, а эта улыбка не выходила у Браво из головы.

— Я до смерти за тебя испугался, ясное дело. Что бы я делал, если бы ты погиб? Послушай, mon ami, улаживай спокойно все дела, мы какое-то время сможем обходиться без тебя. И, Браво, прошу тебя, если что-то будет нужно — сразу же звони. Я чувствую себя совершенно бесполезным здесь, в Париже, так далеко от тебя. Если бы я хоть чем-то мог помочь, это было бы хорошо для нас обоих.

Браво подошел к банку.

— Мерси, Джордан. Даже просто от разговора с тобой… ты ведь все понимаешь. Знаешь, мне стало гораздо легче.

— Тогда я доволен. Bon, a bientot, mon ami.[3]

Убрав телефон в карман, Браво прошел через стеклянные двери банка. Ступая по мраморному полу, он вспоминал, как отец взял его сюда с собой в возрасте восьми лет. С поразительной живостью он вспомнил надежность и доверие, которые испытывал, крепко держась за руку отца. В тот день Декстер открыл для сына трастовый счет. Согласно его распоряжению Браво получил доступ к депозитному вкладу, когда ему исполнилось восемнадцать. Теперь он жил на другом континенте, но всегда сохранял связь с семьей. Эта было для Браво самой большой драгоценностью. Куда бы ни закинула его жизнь, частичка его души всегда оставалась в Нью-Йорке.

Пройдя в глубь помещения, он спросил управляющего. Буквально через несколько секунд появилась женщина средних лет в строгом деловом костюме и повела его вниз по лестнице. Они очутились в огромном подвальном помещении со сводчатым потолком. На армированных металлических стеллажах рядами стояли сейфы. Подвал произвел на Браво угнетающее впечатление; в воздухе, казалось, пахло склепом.

Он остался в зашторенной кабинке, ожидая, пока принесут сейф. Ему повезло, думал Браво, что у него есть такой друг, как Джордан. Они познакомились в Риме пять лет тому назад, когда Мюльманн приехал в университет, где Браво тогда работал. Браво занимал исключительно удобную должность на кафедре истории религии. Ему не надо было преподавать, и он мог спокойно заниматься наукой, что полностью его устраивало. В то время Браво было всего немного за двадцать, но он уже приобрел определенную известность, — не только как ученый, но и как талантливый криптоаналитик. Сложилось так, что именно эта область знания заинтересовала Джордана. Он с восторгом наблюдал за тем, как Браво расшифровывает средневековые тексты и разгадывает, казалось бы, неразрешимые загадки.

Джордан пробыл в Риме шесть недель. За это время между ним и Браво завязалась крепкая дружба, основанная на общих интересах и схожих взглядах на мир. Они вместе занимались, вместе бегали кросс, отрабатывали удары по груше и упражнялись в фехтовании. Удивительно, но и рапирой, и саблей оба владели одинаково хорошо. Они часто бывали на званых вечерах, где упивались изысканной едой, прекрасным вином и увлекательными беседами. В конце концов Джордан предложил Браво работу в «Лузиньон и K°». Сначала Браво отказался. Но Джордан продолжал уговаривать и в конце концов убедил его.

Женщина в строгом костюме вернулась, неся длинный плоский ящик из серебристого металла. Поставив его на стол перед Браво, она вышла из кабинки. Он вытащил ключ и открыл сейф. Внутри лежали аккуратные пачки банкнот. Очень много денег. Но сейчас нужно выполнить поручение отца. Пачки банкнот были связаны по две и уложены таким образом в два слоя. Браво вытащил пачку из нижнего левого угла, развязал и достал спрятанный между двумя половинами пачки ключ, переданный ему отцом шесть месяцев тому назад.

Их встреча была краткой и очень необычной: Декстер, к удивлению Браво, сам прилетел в Париж, чего никогда прежде не делал. Они нигде даже не присели, — отец предложил Браво прогуляться. Они перебрались через Сену по мосту Иена и быстрым шагом прошлись вдоль неприветливой набережной Гренелль. Стояло неестественно теплое для обыкновенно мокрого и мрачного парижского февраля утро. Люди шли по улицам, на радостях расстегнув или вовсе сняв с себя теплую зимнюю одежду. Они миновали отель «Никко». Здесь уже не толпились туристы, да и местных стало поменьше. Наверняка именно поэтому Декстер и повел Браво в эту часть города. Он вытащил ключ и вручил его сыну. Ключ был необычный, старинный, странной формы.

— Если со мной что-нибудь случится, — сказал Декстер, — он тебе понадобится.

— Что случится, отец? О чем ты? — Еще одна загадочная тайна, суть которой от него скрывают, подумал Браво, еще один острый осколок, застрявший в груди, у самого сердца.

Над ними низко нависло небо коричневатого, торфяного оттенка. Воздух был слишком теплым по сравнению с водой, и от реки поднимался туман, размывая очертания зданий на правом берегу. Огни отражались в воде мерцающими пятнами. Мимо них, уныло загудев, медленно проплыла баржа. По нижней набережной промчалась собака без поводка; высунутый язык болтался на бегу. Тревожно шелестели листья каштанов.

— Послушай меня, Браво. Я хочу, чтобы ты спрятал этот ключ в надежном месте, обещаешь? Если вдруг что-нибудь случится, возьми другой ключ, тот, что я отдал тебе раньше, и отправляйся ко мне домой. — Декстер Шоу похлопал сына по плечу. — Не смотри так испуганно. Надеюсь, это не понадобится.

И вот это понадобилось. Детектив Сплейн был уверен, что дело в утечке газа. Пожарное управление подтвердило эту версию. Сидя в кабинке хранилища, Браво пристально разглядывал ключ с округлым выступом на конце и семью насечками по всей длине, имеющими форму звезды. Он никак не мог отделаться от мысли, мучившей его с того самого момента, когда он узнал о взрыве, очнувшись в больнице. Что, если и детектив Сплейн, и пожарные ошибаются? Полгода тому назад Декстер Шоу проделал путь от Нью-Йорка до Парижа — приехал в город, который терпеть не мог — только для того, чтобы передать Браво этот ключ. Неужели предчувствовал неотвратимую гибель? Браво всю жизнь имел дело с мистикой Средневековья, с оккультными учениями, но никогда не верил в реальность подобных вещей. Его отец не был ясновидящим. Наверняка он что-то знал… или, по крайней мере, подозревал, что его жизни угрожает серьезная опасность.

Усилием воли стряхнув с себя паутину зловещих мыслей, Браво положил в карман ключ и две пачки банкнот. Закрыв и заперев сейф, он взял его в руки, вышел из кабинки и отдал терпеливо ожидавшей снаружи служащей банка.

Уже не в первый раз у него мелькнула мысль, что работа Декстера в государственном департаменте была не более чем прикрытием. Что, если отец был шпионом?

— А он симпатичный, — сказала девушка с кошачьей мордочкой.

Росси вытащил сигарету из пачки и закурил.

— Донателла, ты меня удивляешь. Нужно быть более разборчивой.

— Не ревнуй, милый. — Она провела тонкими длинными пальцами по его руке. — Я не собираюсь бросать тебя ради Браверманна Шоу.

— Но поразвлечься разок ты бы не отказалась, верно?

Она протянула руку и дотронулась до черного шелка его рубашки. Пальцы с длинными ногтями заскользили по его груди; он чувствовал ее прикосновения через тонкую ткань.

— Как это старомодно! — промурлыкала она. — Ты помнишь, как мы с тобой познакомились?

— Как я могу забыть! — Росси взглянул через ее плечо на двери банка.

Они сидели в кафе напротив банка, куда примерно десять минут тому назад зашел Браво, выбрав столик не у самого окна. Так им была видна улица, а их самих заметить было сложно. Росси и Донателла прекрасно говорили по-английски, без всякого акцента, но когда рядом никого не было, переходили на превосходный, почти книжный римский диалект.

Внезапно Росси схватил Донателлу за изящное запястье.

— Мне больно! — прошипела она, но он не ослабил хватки.

Очень медленно он поворачивал ее руку, пока она не разжала пальцы и не выпустила подвеску на золотой цепочке.

— Я тебя предупреждал, так? Что я говорил?

Донателла, скорчив недовольную гримасу, в последний раз ласково провела пальцами по семиконечному кресту глубокого пурпурного цвета.

— Но он такой красивый.

Росси знал, что она имеет в виду «могущественный». Она всегда имела в виду именно это, когда называла что-то «красивым».

— Тем важнее, чтобы он оставался невидимым.

Не отрывая глаз от ее лица, Росси повернул ее руку таким образом, чтобы незаметно вернуть крест на место через вырез рубашки. — А если бы наш мистер Шоу хотя бы мельком увидел его? Как ты полагаешь, каковы были бы последствия?

Донателла отвернулась к окну, устремив пристальный взгляд своих кошачьих глаз на раскаленную солнцем улицу.

— Тогда он понял бы, — сказала она без тени сомнения в голосе. — Понял бы все…

Браво вышел из банка на улицу и оказался в пекле. После холодного, металлически поблескивающего сумрака хранилища солнечный свет ослепил его. И все-таки Браво сразу же заметил на другой стороне улицы, напротив банка, молодого человека, показавшегося ему смутно знакомым. Где он видел его прежде?

Он двинулся по тротуару, и странный парень последовал за ним. Завернув за угол, Браво увидел отражение преследователя в стеклянной витрине магазина напротив, на фоне марокканской керамики и красочной турецкой посуды, и тут узнал его походку. Ему вспомнилась кошачья улыбка незнакомой девушки за спиной у приятеля, болтавшего со стоящим без дела копом. Она наверняка сделала это нарочно, хотела отвлечь Браво от своего друга, который теперь преследовал его.

А может быть, он это все себе вообразил? Браво не страдал паранойей, и шпионом он не был точно. Возможно, им не был и его отец. Но Браво и сам не верил в это, хотя и пытался себя убедить. Обстоятельства говорили сами за себя. С этим загадочным ключом в кармане Браво сам стал частью игры. Вот только правил он не знал.

Эмма сняла номер из нескольких комнат в небольшом, но первоклассном отеле недалеко от площади Святого Винсента на время, пока не отремонтируют их старый дом. Браво минут пятнадцать кружил вокруг отеля, то приближаясь, то удаляясь, несколько раз заходил в круглосуточный магазин за углом и выскакивал из него, пока не уверился, что ни тот парень, ни его девушка его не преследуют. Только после этого он вошел в гостиницу.

Дверь ему открыла Марта, и тут же ушла, чтобы продолжить приготовление ланча на крошечной кухне.

Браво поцеловал сестру в щеку. Бинты с ее лица частично сняли, белокурые волосы постепенно начали отрастать.

— Как ты?

— Лучше, — Эмма улыбнулась. — А ты?

— Готов к отъезду.

Все еще улыбаясь ему, Эмма произнесла:

— Знаешь, Браво, меня не покидает ощущение, что уже много дней ты хочешь мне о чем-то рассказать. Ты и в самом деле скоро уедешь, думаю, самое время поделиться тем, что у тебя на душе.

Он оглянулся. Марта, вполголоса бормоча себе под нос какую-то мелодию, не обращала на них никакого внимания.

— Это из-за отца… Я…

Она чуть наклонила голову набок.

— Браво, это же я. — Она похлопала рукой по месту на диване рядом с собой и вздохнула, почувствовав тепло его тела, когда Браво присел возле нее. Очень мягко она произнесла:

— Все в порядке. Что бы это ни было, тебе нужно выговориться. Станет легче, поверь мне.

Браво надавил пальцами на веки, словно это могло снять нестерпимое давление, казалось, все нараставшее внутри черепа.

— В тот день, Эмма, отец хотел что-то мне рассказать. Что-то важное, по крайней мере, для него. А я все отмахивался. Сказал ему, что мы сможем все обсудить после ужина…

Воспоминания о том страшном дне снова накатили на него, и Браво не мог больше выговорить ни слова.

— Возможно, он хотел рассказать тебе действительно что-то важное, а возможно, и нет, — сказала Эмма. — Но дело не в этом. Нужно жить дальше, Браво. Тебе это не удастся, пока ты не простишь себя. — Эмма обняла брата за плечи. — Ты сможешь?

Браво молчал, зная, что она не ждет ответа, — вопрос его не требовал. Он просто слушал ее голос, позволив себе полностью раствориться в звучании слов. Как бы ни воевали они в детстве, Браво всегда восхищался Эммой и обожал ее не только за талант, но и за присущую ей мудрость.

— До того, как ты стал заниматься финансами, ты был ученым. На самом деле, Браво, ты остался ученым до сих пор; точно так же и я всегда буду певицей, что бы ни случилось. Нам предначертана определенная судьба, Браво, мы лишь выбираем, верить или не верить в это, но истина остается истиной. Наше предназначение определено с рождения. Богом? Да, хотя и заложено в наших генах. Ты стал финансовым консультантом, но ведь это еще ничего не значит, верно? Отец понимал это, даже когда сам ты забыл о своем призвании.

«Что-то в этом есть», — думал Браво, выйдя из отеля. Даже больше, чем что-то. Пока это было единственное, в чем он мог быть уверен…

Глава 3

Браво летел в Вашингтон челночным рейсом. И в аэропорту перед посадкой, и затем в самолете он внимательно присматривался к лицам и поведению попутчиков. С собой у него были оба ключа: старинный семизвездный, как он его мысленно окрестил, и второй, современный, от квартиры отца. Больше Браво с собой ничего не взял, за исключением тех денег, что вынул из сейфа вместе с ключом. Он понятия не имел, зачем захватил эту пачку с собой. Просто поддался порыву, — или, может быть, предчувствию, сродни тому, что привело его отца полгода назад на набережную Гренелль. Кроме того, он увозил с собой в Вашингтон все растущий багаж фактов и собственных соображений относительно того, что уже случилось, и того, что ждало в будущем…

Жаркий влажный воздух волной накатил со стороны Чесапикского залива; Браво чуть не задохнулся, выйдя из здания аэропорта. Направившись к веренице такси, он остановился на полпути, словно неожиданно засомневался в правильности своих действий. Небо, у него над головой почти белое, едва заметно голубело ближе к горизонту, подальше от беспощадного солнца. Нисколько не рассеивающий жару ветерок на краткие секунды поднимал в воздух крошечные дрожащие вихри из черной от копоти двигателей пыли и мятых конфетных оберток. Без всякой видимой причины Браво вдруг развернулся и зашел обратно на территорию аэропорта. Он двигался вдоль огромных зеркальных панелей, наблюдая за входившими и выходившими людьми. Браво не знал, что или кого он ищет, но что-то явно кольнуло его между лопаток там, снаружи, и он поддался импульсу, словно животное, почуявшее опасность. Он купил кофе в автомате и теперь стоял, потягивая горячий напиток и украдкой изучая лица проходивших мимо людей. Одна часть его существа чувствовала себя крайне глупо; но другая, проявляющаяся в последнее время все чаще, не позволяла Браво расслабиться.

Наконец, повинуясь какому-то глубинному инстинкту, он выкинул бумажный стаканчик в мусорный бак и снова вышел на улицу, чтобы поймать такси.

Декстер Шоу жил в скромной двухкомнатной квартирке в Фогги-Боттом,[4] этом любопытном районе Вашингтона между Белым домом и Джорджтауном. Сто лет тому назад здесь была низина, сырая и болотистая из-за близости Потомака. Туман, поднимавшийся над низиной, перемешивался с густым промышленным смогом: рядом располагались заводы Вашингтонской газово-электрической компании, печи для обжига известняка Гоуди и Дорожная компания Крэнфорда. Теперь здесь обитали законодатели, и место было бойкое во всех отношениях. В конечном итоге, именно такие места и служили смазкой для колес старомодной государственной машины округа.

Жилой комплекс, где находилась квартира Декстера, был выстроен из красного кирпича, как и большинство зданий этого квартала на Эйч-Стрит. Современное, совершенно безликое сооружение, напрочь лишенное украшений или интересных ракурсов, — форма, принесенная в жертву функциональности, одно из неудачных произведений постмодернистской школы.

Представившись консьержу в униформе, Браво вызвал лифт и поднялся на двенадцатый этаж. Выйдя из лифта, он пересек холл, застеленный голубым паласом, и вставил ключ «Медеко» в замочную скважину на двери квартиры Декстера. Дверь не открывалась. Браво попытался еще раз, слегка покачивая ключ в разных направлениях в надежде, что он все-таки сработает.

После второй тщетной попытки Браво все еще не собирался отступать, и тут за его спиной послышался чей-то голос. Он обернулся и увидел маленького человечка со смуглой кожей.

— Меня зовут Манни, я управляющий. Джонни, консьерж, позвонил мне после вашего прихода. — Он протянул Браво руку. — Вы сын мистера Шоу, верно?

— Верно, — ответил Браво.

— Мы все были потрясены, когда узнали о безвременной кончине мистера Шоу. В этом доме все его любили. Понимаете, он был всегда такой спокойный, замкнутый, но при этом со всеми держался дружелюбно.

«Да, подумал Браво, поблагодарив управляющего за теплые слова, — это мой отец — прирожденный политик, всегда безупречно выдерживающий выбранный образ…»

— Отец дал мне ключ, я думал, это запасной от его квартиры. Но он не подходит к замку.

— Не беспокойтесь, сейчас мы все уладим. — Управляющий вытащил связку ключей. Немного покопавшись, он выбрал один и вставил в замочную скважину. Дверь отворилась. Управляющий шагнул в сторону, пропуская Браво.

— Мне придется подождать здесь, пока вы осматриваете квартиру, — сказал он. — Сами понимаете, так положено.

Браво уверил его, что все понимает. Но, попав в квартиру, он немедленно осознал, что на самом деле не понимает абсолютно ничего. Квартира была пуста. Браво прошел по комнатам, заглянул во все помещения, включая встроенные шкафы. Нигде никакой мебели, ни намека на одежду, ничего. Словно в этой квартире никто никогда не жил.

Ошеломленный, Браво вернулся к входной двери и обратился к управляющему:

— Не понимаю. Где вещи моего отца?

Управляющий скривил губы. От него пахло потом и табаком.

— Я думал, вы знаете. Они все увезли, уже давно.

— Они? — Браво тряхнул головой. — Кто это — они?

Управляющий пожал плечами.

— Люди из государственного департамента. Показали мне удостоверения и все такое. Вы хотели забрать какую-то определенную вещь?

Браво покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Как, куда за считанные дни исчезла вся жизнь его отца?

Управляющий посмотрел на него с плохо скрываемым состраданием. По его мнению, ничего страшного не случится, если, ввиду особых обстоятельств, Браво все же побудет в квартире один, сказал он. Браво поблагодарил его, и управляющий ушел.

Закрыв глаза, Браво глубоко вздохнул, словно в воздухе квартиры мог сохраниться какой-то след отца. Потом снова принялся осматривать комнаты, выдвигая подряд все ящики, открывая полки кухонных шкафов и шкафчиков в ванной. Из квартиры не просто исчезли все вещи. После этого здесь все тщательно вымыли, стерли все следы… Обезвредили. Помнится, как-то отец употребил именно это слово, рассказывая Браво об упразднении посольства в Найроби…

Он вытащил мобильный телефон и позвонил в министерский офис отца. Через несколько минут его соединили с Тедом Коффи, главным аналитиком, с которым Браво несколько раз виделся в присутствии отца.

— Боже, Браверманн, мне так жаль! Как вы?

— Надо полагать, соответственно обстоятельствам, — ответил Браво.

— А Эмма?

— Тоже.

— Нам всем так его не хватает, и мне особенно. Он ведь чертовски долго проработал в отделе! Двадцать с лишним лет, с трудом верится. Откровенно говоря, я не знаю, как буду обходиться без его опыта. Черт побери, да второго такого аналитического ума, как у Декса, просто не найти, и все здесь это понимают.

— Спасибо, Тед. Ваши слова для меня много значат. — Браво прошел в центр спальни и принялся медленно поворачиваться вокруг своей оси, в который раз осматривая комнату. — Послушайте, Тед, что ваши ребята сделали с вещами отца?

Наступила секундная пауза. Потом Тед произнес:

— Не понимаю.

— Ну, я сейчас в его квартире в Фогги-Боттом, и здесь совершенно пусто, никакой мебели, ничего из одежды. Все вычищено.

— Это не мы, Браверманн.

— Управляющий сказал, что приходили люди из министерства. Они показали ему удостоверения.

— Плевать, что сказал управляющий, — ответил Тед Коффи. — Никто из наших не отдавал распоряжения забрать вещи из квартиры Декса, это точно. Это просто-напросто противоречило бы политике департамента.

Браво некоторое время стоял неподвижно посреди пустой, безмолвной квартиры, тщетно пытаясь представить здесь Декстера. Поблагодарив Коффи за потраченное время и за искренние соболезнования, он отключился.

Он взглянул на ключ, который до сих пор держал в руках. Память у Браво была великолепная, и он слово в слово повторил про себя слова отца, произнесенные полгода назад на промозглой парижской набережной. Как он сказал? Если что-нибудь случится, возьми другой ключ, тот, что я тебе отдал раньше, и отправляйся ко мне домой. Отец вовсе не говорил, что это ключ от его квартиры. Браво повертел ключ в руках; безупречно обточенные на станке грани поблескивали в солнечном свете. Что же Декстер имел в виду?

Он попытался подвести итоги. Итак, отец хотел, чтобы Браво побывал в его квартире, если с ним что-нибудь случится. Но здесь ничего не было… Он снова ощутил странный холодок между лопаток. Отец хотел его о чем-то предупредить? Браво вспомнил следившую за ним парочку. Что им было нужно?

Эти мысли крутились у него в голове, пока он рассматривал ключ. И тут Браво увидел то, чего не замечал раньше. Он подошел к окну и принялся разглядывать вытравленные на металле крошечные буквы, числом шестнадцать. На первый взгляд — совершенно бессмысленный набор символов; по крайней мере, буквы не складывались в слово или фразу. Но ведь что-то они означают, подумал Браво.

Внезапно он почувствовал знакомое захватывающее волнение. В какую восхитительную игру они с отцом играли, когда Браво был ребенком! Отец составлял зашифрованные послания, а Браво их разгадывал. Только они с отцом и могли прочитать эти записки, чем просто сводили с ума маму…

Это был довольно простой код, основанный на смещении номеров символов. Тем не менее для расшифровки требовались некоторые усилия, поскольку отдельные буквы шифра были вспомогательными, — указывали, какими символами нужно заменить остальные. Вытащив блокнот и ручку, Браво переписал последовательность на бумагу, после чего сел на пол, прислонившись спиной к батарее, и принялся за работу. Этот код поставил бы в тупик и профессионального криптографа, но для Браво алгоритм был очевиден. Через пять минут он расшифровал строку на ключе. Это было одно-единственное слово: «сходни».

Браво знал, что это такое, но что имел в виду отец? Зачем он зашифровал это слово? Солнечный свет заливал квартиру, проникая через пыльные стекла, рисуя на паркетном полу и голых стенах повторяющийся узор. От этого пустота вокруг Браво казалась еще тоскливее. Ни малейшего намека на присутствие Декстера Шоу, совсем недавно жившего здесь, никаких следов.

Браво в последний раз обошел квартиру, пытаясь припомнить хоть что-то, связанное со словом «сходни», но вынужден был прийти к выводу, что отец никогда ни о чем таком даже не упоминал.

Уйти из квартиры оказалось труднее, чем он предполагал. С мучительной живостью Браво вспомнил месяцы болезни матери. Каждый раз, уходя из больницы, он долго не мог отделаться от тягостной мысли, что мама стала заложницей своего недуга. Ее предало собственное тело, и вот она лежит в больничной палате, медленно умирая, в то время как он свободен и здоров и может идти по сияющей неоновыми огнями вечерней улице, вдыхая свежий воздух…

Возле лифта Браво помедлил, смотря на входную дверь. Если бы только он смог найти в этой квартире хоть что-то, хоть какой-то след…

В холле на первом этаже он спросил консьержа, как добраться до какого-нибудь интернет-кафе. Ближайшее, как он выяснил, располагалось на 17-й улице, приблизительно посередине между районами Дюпон-Серкл и Скотт-Серкл. Браво заказал такси и дожидался в прохладном холле, пока машина не подъехала к тротуару.

Десятью минутами позже Браво сидел за компьютером. По правую руку от него на столе стояли тарелка с мясным сэндвичем и кофе гляссе. Он искал все, что могло быть связано с расшифрованным словом, но ссылок было слишком много. Браво понимал, что нужно как-то сузить поиск.

Он успел сжевать половину бутерброда, обдумывая возможные варианты. Излюбленный принцип его отца — прятать клад на видном месте — здесь, очевидно, не работал. Декстер Шоу потратил уйму сил, чтобы зашифровать это слово. Зачем ему это было нужно? Браво наморщил лоб, пытаясь сосредоточиться. Он больше не чувствовал вкуса сэндвича, не слышал приглушенного бормотания голосов; он погрузился в тот удивительный внутренний мир, который открыл для него отец еще в раннем детстве. Разгадать эту головоломку — вот что было сейчас единственной целью, и все его существо устремилось на поиски ответа. В обступившей его тишине мелькнула нужная мысль. Если отец зашифровал это слово, следовательно, это что-то известное, нечто такое, что у всех на виду. Браво выпрямился. Он был уверен, что догадка верна. Просто на этот раз отец использовал свой любимый принцип немного иначе.

Отставив тарелку с недоеденным сэндвичем, Браво положил пальцы на клавиатуру. Выйдя на сайты Вашингтона, он набрал слово «сходни» в строке дополнительного поиска. Результат его удивил. Декстер выгравировал на ключе название яхтенной пристани неподалеку от памятника Вашингтону и Кэпитал-Билдинг.

В конторе на пристани седовласый старикан с сигаретой в зубах сообщил Браво, что владельца судна по имени Декстер Шоу, или даже просто Шоу не зарегистрировано.

Поблагодарив его, Браво спустился к воде и пошел по причалу. День был слишком жарким, солнце слепило глаза, выжигало все яркие цвета. Все кругом приобрело тусклый оттенок застиранного белья. Браво вдохнул резкий, почти отталкивающий запах насыщенной минеральными веществами морской воды. Он не знал, что нужно искать, но разгадка определенно крылась где-то здесь. Наверняка он правильно понял послание отца. Возле третьего эллинга он увидел белую с синим тридцатисемифутовую яхту. На корме золотом было выведено название. «Стеффи». Стеффи — так отец называл маму! Браво застыл на месте, его внимательный, напряженный взгляд заскользил по корпусу яхты. Это не может быть простым совпадением. В совпадения он не верил.

Разжав ладонь, Браво посмотрел на ключ. Чем больше он думал об этом, тем больше уверялся, что отец просто не стал регистрировать яхту на свое имя, что тем более неудивительно в свете последовавших за его смертью событий. Эта яхта… все это не просто так. На судне спрятано что-то важное. Иначе отец не стал бы называть яхту «Стеффи» и зашифровывать ее местоположение таким образом, чтобы только его сын смог ее найти.

Окружающий мир поблек, горизонт отступил и исчез. Браво стоял в полном одиночестве на деревянной пристани и чувствовал, что нашел наконец последний ускользающий след, который безуспешно пытался обнаружить в пустой квартире отца. Эта яхта стала мостом, пуповиной, соединившей их с Декстером.

Он поднялся на борт яхты в том состоянии обостренной чувствительности, которое все чаще посещало его. Теперь нужно было найти путеводную нить, продолжение тщательно продуманной цепочки подсказок и шифров, которая приведет его — и только его — к разгадке. Браво на мгновение остановился, оценивая новую мысль. Что, если есть и другие? Кто еще охотится за тем, что хотел передать Браво Декстер? Возможно, отец знал о них, опасался этих людей или даже боялся… Ему вспомнились давешняя блондинистая парочка, нелепые ботинки юноши и кошачья улыбка девушки; теперь она казалось Браво зловещей, словно это был не легкий флирт, а отблеск тайны, которой она владела, а Браво — нет…

В который раз он почувствовал, как по спине между лопатками побежали мурашки. Охваченный дурными предчувствиями, он оглянулся, внезапно испугавшись, что навлек на себя беду своей неосторожностью. Что, если они где-то здесь… Вдруг за ним и сейчас следят, как в Нью-Йорке? Но ничего и никого подозрительного поблизости он не заметил. На пристани было тихо, почти безлюдно. Браво сразу увидел бы любого, кто попытался бы за ним шпионить. Тем не менее он продолжал осматривать окрестности. Чуть дальше возвышались многоэтажные дома, и возле любого из многочисленных окон мог стоять наблюдатель с мощным биноклем, следя за каждым движением Браво.

Остро чувствуя свою беспомощность, Браво повернулся к яхте и, раздираемый одновременно двумя противоположными желаниями — продолжить поиски или отступить, укрывшись от возможного преследования, сосредоточился на неотложных делах. Он начал осмотр с дугообразной, выглядевшей очень современно каюты с сиденьями кремового цвета, затем заглянул в кладовую и гальюн, но ничего особенного не нашел. Вернувшись на палубу, он заметил с левой стороны штурвала, под приборной доской, небольшую дверцу. Дверца была заперта. Замочная скважина располагалась прямо по центру. С колотящимся сердцем Браво вставил в отверстие ключ «Медеко» и повернул его. Дверца распахнулась.

Внутри он нашел потрепанную записную книжку, пару золотых запонок в форме кубиков, эмалевый значок с изображением американского флага, очки, две пачки сигарет и бронзовую зажигалку «Зиппо». Вот оно! Забрав эти повседневные мелочи, Браво возвратился в каюту. Первым делом он разрезал обе пачки сигарет вдоль боковых сторон и вытряхнул содержимое. К разочарованию Браво, внутри были только сигареты. Он раскрошил их, тщательно перетирая табак между пальцами. Ничего.

Браво взял в руки золотые запонки и подержал их на раскрытой ладони, словно надеясь почувствовать присутствие отца, которому они принадлежали. Затем откинул крышку зажигалки, и тут же захлопнул. Посмотрел через стекла очков на расплывающиеся предметы. Это были не простые очки, которые можно купить в магазине или аптеке. Линзы явно изготовили на заказ по рецепту.

Браво держал очки в вытянутой руке, недоумевая, зачем они могли понадобиться отцу. Насколько он знал, у Декстера Шоу всегда было прекрасное зрение.

Впрочем, возможно, он ошибается. Мало ли у отца было секретов? На данный момент имелся лишь один способ точно это выяснить. Браво пролистал записную книжку, нашел номер окулиста и позвонил в приемную. Врач был занят пациентом. Тогда Браво представился, и ассистентка нашла карточку его отца.

— Очки? — переспросила она, снова беря телефонную трубку. — Нет, доктор Миллер не выписывал рецепт на очки для мистера Шоу. У мистера Шоу было великолепное зрение. Он не нуждался в очках. Даже для чтения.

Но ведь Браво держал в руках эти очки, определенно сделанные в оптике на заказ! Следующая подсказка? Что еще это могло означать? Браво решил придерживаться этой версии. Других все равно не было.

Еще раз — уже более пристально — рассмотрев очки, он увидел на внутренней стороне правой дужки название производителя и модели, а на левой — имя и адрес оптика. Позвонив в службу заказа такси, Браво тщательно собрал все найденные предметы и сошел на берег.

Он быстрым шагом двинулся в сторону города, все время держась настороже, но не заметил ни праздношатающихся зевак, ни подозрительных людей, якобы занятых работой. Мимо промчались двое подростков на велосипедах, прошагал мужчина средних лет с выпирающим животом, неся упаковку баночного пива. Браво оглянулся и увидел, как тот прошел по причалу к яхте под именем «Бегущее Время».

Покинув пристань. Браво заторопился к улице, где его уже ждала красно-белая машина; двигатель такси работал вхолостую. Он опустился на сиденье и назвал шоферу адрес в Джорджтауне.

Двенадцать минут спустя Браво стоял перед отелем «Времена года». Это элегантное кирпичное здание располагалась по адресу Пенсильвания-Авеню, 2800. Не оглядываясь, он прошел в фойе, затем повернул направо и встал, подпирая плечом колонну, возле одного из огромных окон. Воздух в фойе был прохладным и чистым. Прекрасное место для укрытия и наблюдения за улицей, подумал Браво, толком не понимая, осторожность им движет или паранойя. Некоторое время он смотрел на подъезжавшие такси и маленькие городские автомобильчики, из которых выпархивали модно одетые женщины на шпильках, с дорогими прическами, увешанные пакетами с покупками. Двое бизнесменов курили, переговариваясь, возле входа; потом они ушли. Ничего подозрительного. Впрочем, Браво не имел ни малейшего понятия, как именно должно выглядеть «что-то подозрительное»…

Он вышел через боковой вход и прошел дюжину кварталов, постепенно заворачивая к Пи-Стрит. Еще квартал, и он очутился возле магазина оптики «Трефойль». Имя владельца — Терренс Марканд — было написано на окне аккуратными золотыми буквами. Чистое, ярко освещенное помещение магазина располагалось в старом здании. Пока продавец за прилавком помогал женщине выбрать солнечные очки, Браво с интересом разглядывал стильные современные оправы с подписанными внизу немыслимыми ценами. За его спиной покупательница прошла к выходу. Стоящий за прилавком мужчина, высокий, сухопарый, с впалыми щеками и явственно зеленоватым оттенком кожи, скупо улыбнулся Браво, давая понять, что теперь может заняться им.

— Чем могу помочь, сэр?

— Вы мистер Марканд?

— Верно, это я. — Улыбка стала немного шире.

— Меня зовут Браверманн Шоу, — сказал Браво, вытаскивая очки. — Я нашел это в вещах отца. На них ваше имя, так что я предположил, что очки изготовлены у вас.

— Вы — сын Декстера Шоу? — проговорил Марканд странно изменившимся голосом. — Я читал о его безвременной гибели. Соболезную вашей беде. — Браво показалось, будто его собеседник хотел добавить еще что-то, но прикусил губу и замолчал.

Браво кивнул в знак благодарности.

— Вы не могли бы рассказать мне об этих очках?

— Что именно?

— К примеру, для чего они предназначены.

Марканд, даже не взглянув на очки, ответил:

— Я не знаю, поскольку не занимался этими линзами. Мистер Шоу разговаривал непосредственно со специалистом, который их шлифовал.

Браво убрал очки.

— Могу я с ним поговорить?

— С ней, — поправил Марканд. — Но, увы, она больше здесь не работает.

— Понятно. А почему? Произошел какой-то конфликт?

— Да нет, вовсе нет. — Марканд взглянул на Браво, поджав губы. — В один прекрасный день она просто не явилась, вот и все. Молодежь, что с них взять, никакого воспитания, знаете ли. — Он неодобрительно покачал головой. — Проклятье, она была лучшим оптиком из всех, что у меня работали, а я в этом бизнесе уже почти тридцать лет. Вот взять, к примеру, эти ваши очки. Линзы отшлифованы при помощи техники, о которой я даже представления не имею.

— Когда она пропала? — спросил Браво.

— Десять дней назад. Ушла с работы и даже не потрудилась заглянуть, чтобы получить расчет.

«Десять дней назад, — подумал Браво. — В тот день, когда погиб отец».

Марканд сдвинул брови.

— Но, знаете, она оставила мне конверт, и он адресован вам. — Он положил руки с тонкими пальцами на стекло прилавка. — Не сочтите за грубость, но не могли бы вы показать мне какое-нибудь удостоверение личности? Я должен быть полностью уверен, понимаете?

Браво вытащил водительские права. Марканд кивнул, отпер один из ящиков под прилавком и извлек тяжелый плотный конверт, запечатанный на старинный манер красным сургучом.

Вскрыв конверт, Браво обнаружил внутри бумажный листочек, на котором четким женским почерком был написан адрес. Он поднял глаза и встретился глазами с Маркандом. На мертвенно-бледном лице оптика появилась натянутая улыбка.

— Хорошие новости, надеюсь?

— Трудно сказать, — ответил Браво, убирая письмо.

Оптик кивнул.

— Тогда мне остается лишь пожелать вам удачи, мистер Шоу.

Браво вышел из магазина. Марканд развернулся и, чувствуя, как противно засосало под ложечкой, прошел в свой кабинет. Он располагался напротив мастерской, и здесь всегда пахло горячей наждачной бумагой и пластиком. Но сегодня к этим привычным рабочим запахам добавилось кое-что еще. В рабочем кресле Марканда возле его стола, непринужденно развалясь, сидела Донателла; на полных губах играла многозначительная полуулыбка, заставляя сердце оптика сжиматься от мучительного ужаса.

— Ты отлично справился, — произнесла она. — Он пришел, как ты и говорил.

— Моя внучка, — сказал Марканд, — верните ее!

— Всему свое время, — ответила Донателла, выпрямившись в кресле.

— Если с ней что-нибудь случится по вашей вине…

— Что тогда? — Глаза Донателлы сузились; она встала и, оттолкнув кресло, обошла стол. — Что ты сделаешь, Марканд? — Она резко, недобро рассмеялась и похлопала его по щеке.

Он невольно попытался отскочить; но Донателла пугающе быстрым, почти неуловимым движением схватила его за шею.

— Я могла бы посоветовать тебе не волноваться, но ведь на самом-то деле у тебя полно причин для беспокойства, Марканд. Мы с тобой еще не закончили.

Марканд закрыл глаза и начал всхлипывать, точно ребенок.

Донателла, приблизив к нему лицо, принялась трясти его, точно тряпичную куклу, пока он в ужасе не распахнул глаза. Она заметила, как он напуган, и это доставило ей несказанное удовольствие.

— Ты ведь понимаешь, что жизнь Анжелы в твоих руках.

Оптик вздрогнул, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Невыносимо было слышать имя единственной внучки из уст этой твари. В ее голосе было что-то отвратительное, почти дьявольское. Марканд не считал Донателлу человеком, определенно нет. Она и ее напарник были существами из ночного кошмара, ворвавшимися в его жизнь и сделавшими его заложником дьявола.

— Что я должен сделать? — хрипло спросил он.

Донателла вложила в его дрожащую руку телефон-раскладушку.

— Позвони ему.

Марканд открыл телефон и набрал местный номер.

— Шоу только что ушел, — проговорил он, услышав голос Росси. — Конечно, я знаю, куда он направился, я ведь уже говорил вам. Да, я уверен.

Марканд почувствовал на себе взгляд Донателлы, словно смердящее дыхание хищного зверя, обнажившего клыки, и в глазах у него помутилось.

Погрузившись в раздумья, Браво шагал обратно к отелю. Там он взял такси и попросил шофера отвезти его на ту сторону Потомака, в городок Уоллс-Черч, относившийся уже к штату Вирджиния. По адресу, указанному на листочке, на тихой, зеленой улице стоял старый каменный дом под высокой аспидно-серой шиферной крышей. Белый забор перед домом утопал в цветах степной розы. Двор затеняли деревья: с одной стороны брэдфордская груша, с другой — американский клен. Вдоль фундамента тянулись заросли бирючины, образуя живую изгородь футов четырех в высоту. Между аккуратно подстриженными рядами азалий вела к ярко-красной лакированной входной двери мощеная дорожка, кое-где поросшая мхом.

Дверь открылась прежде, чем он успел позвонить в колокольчик. Из-за нее выглянула тоненькая, симпатичная молодая девушка со светло-русыми волосами, собранными сзади в «конский хвост». Прическа открывала широкий лоб; большие серые глаза с немного приподнятыми уголками вопросительно смотрели на Браво.

— Да? — произнесла девушка напряженным голосом.

— Меня зовут Браво. Браверманн Шоу.

— Что же вы так долго? — сказала она, пропуская его в дом.

Браво полагал, что внутри его ждет желанная прохлада. Но не тут-то было. Каменные стены, против его ожиданий, не спасали от жары; в помещении, куда они вошли, было очень тепло, воздух казался совершенно неподвижным. Браво увидел отполированный деревянный пол, — никаких ковров, — диван, обитый грубой коричневой тканью, два таких же кресла, кофейный столик на изогнутых бронзовых лапах и огромный камин, на первый взгляд более уместный где-нибудь в охотничьем домике. Возле одной стены стоял антикварный ореховый буфет; за рядами проблескивающих граненых бокалов виднелись тарелки и чашки. На другой стене висела большая, потемневшая картина. На ней была изображена сидящая женщина, молодая и очень красивая; руки сложены на подоле платья, голова гордо, почти пренебрежительно откинута назад, светлые глаза пристально, напряженно всматриваются в зрителя. Девушка на картине напоминала стрелу на натянутой тетиве лука; казалось, еще немного, и она оживет.

— Вы…

— Меня зовут Дженни Логан. Это я сделала очки для вашего отца.

Блестящая светло-серая блузка без рукавов и низко сидящие на бедрах джинсы не скрывали отличной фигуры и красивых ног. У нее были прямые плечи, загорелые мускулистые руки и изящная длинная шея. Она производила впечатление человека, привыкшего дотошно исследовать все и вся, с чем — или с кем — ее сталкивала жизнь.

— Зачем отцу понадобились эти очки? — спросил Браво. — И для чего вы хотели увидеться со мной?

Она собиралась ответить, но неожиданно повернула голову и замерла. Браво, прислушавшись, тоже уловил посторонний звук и уже собрался было кинуться к входной двери, но Дженни остановила его, указав через окно на двоих мужчин, выбравшихся из темного седана и бегущих к дому по дорожке. В следующее мгновение мощный удар по двери сотряс весь дом.

Глава 4

Дженни схватила Браво за руку и потащила через гостиную в глубь дома. В коридоре она сдернула с пола узорчатую дорожку, и Браво увидел на полу люк. В доме послышались резкие, запыхавшиеся голоса. Дженни подняла крышку.

Голоса приближались, решительные, жесткие; кто-то отрывисто отдавал приказы. Они услышали тяжелые шаги. Дом был окружен. Кем? На этот счет Браво мог только недоумевать, но расспрашивать Дженни явно было не время.

Он скользнул вниз по отвесной железной лестнице, пропустив три первые перекладины и вывихнув плечо. Дженни последовала за ним, лестница закачалась; тихо чертыхнувшись, он удержал равновесие. Взглянув наверх, он увидел, как Дженни, вернув на место дорожку, аккуратно опустила крышку люка и задвинула толстый железный болт, заперев подвал изнутри.

Росси, сжимая в руках «глок», последовал за двумя своими людьми к дому Дженни Логан. По его знаку налетчики, отбросив таран, выхватили оружие и помчались по коридору. Сам же Росси взбежал вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступени. Он методично обследовал весь второй этаж, заглянул в обе спальни, в кладовки и встроенные шкафы. Росси был мастером, он никогда не палил впустую, куда попало, в бесплодной надежде поразить невидимую цель.

Ему страшно не нравилось это задание, и вообще не нравилась Америка. Он страстно хотел снова оказаться в Риме с его залитыми солнцем улицами, услышать болтовню друзей и соседей, набрать в горсть песка давно миновавших столетий… Здесь все было ярким, блестящим, уродливым в своей агрессивной новизне, и всюду фаст-фуд, пожираемый в чудовищных количествах. Он последовательно обыскивал шкафы, мрачно констатируя про себя, что Америке всегда всего мало, сколько бы и чего у нее ни было. С обостренной чувствительностью жителя Старого Света он наблюдал ту особую истеричность, засевшую под кожей у каждого американца, не позволяющую ни на минуту расслабиться или уступить. Как любят говорить американцы? Все или ничего. О, как хорошо было бы сейчас снова оказаться на Виа дель Орсо, вдохнуть такие знакомые запахи старого кирпича и свежевыпеченного хлеба, украдкой разглядывая девушек с широкими бедрами, пышной грудью, горящими глазами!

К тому времени, как он добрался до ванных комнат, на второй этаж поднялись его напарники, выбившие входную дверь. Они отрицательно покачали головами в ответ на его немой вопрос. Росси сорвал душевые занавески, простучал кафельный пол и стены, ища потайные двери. Он прекрасно понимал, что это не обычный дом, а его хозяйка — не обычная женщина. Наверняка она потратила не один месяц на подготовку к подобному вторжению.

— Ладно, они все равно где-то здесь. В подвале или на чердаке, — сказал Росси, выходя из второй ванной. — Найдите вход на чердак и осмотрите его. Я возьму остальных и отправлюсь в подвал.

Некоторое время беглецы перемещались в абсолютной темноте. Браво слышал дыхание Дженни, чувствовал ее запах, смешивающийся с его собственным, пока они спускались по лестнице. Неожиданно приглушенные голоса, доносящиеся сверху, сквозь доски пола, стали громче. Дом наполнился людьми. Сколько их? Двое с одной стороны, еще столько же — с другой? Или больше?

Браво нестерпимо хотелось расспросить обо всем Дженни, но она снова схватила его за руку и потащила за собой. Теперь они шли по подвалу, пахнущему старыми камнями, деревом и краской. Дженни не смущало полное отсутствие света, она уверенно шагала вперед, и Браво сделал вывод, что она далеко не в первый раз проделывает этот путь. Зачем? Неужели ожидала нападения? Браво все отчетливее осознавал, что его отец имел дело с очень важными тайнами. Даже члены семьи ничего не знали. Почему Декстер скрывал от них свою жизнь? Зачем столько лет обманывал? Что он был за человек?

Вопросы оставались без ответа, острыми шипами вонзаясь в сознание Браво, и он ничего не мог с этим поделать. Дженни остановилась. Похоже, теперь они находились перед сплошной каменной стеной. Браво протянул вперед руку и убедился, что так оно и есть. Неожиданно раздался грохот, словно от близкого взрыва. Браво вздрогнул, сердце у него мучительно сжалось. Спина немедленно покрылась холодным потом при невольном и ужасающе отчетливом воспоминании о том предыдущем взрыве. На этот раз с двери, ведущей в подвал, выстрелом сбили замок. Послышались быстрые шаги; чьи-то подошвы с глухим, зловещим звуком царапали каменный пол.

Браво почувствовал руку Дженни на своем плече. Она с силой надавила вниз, и Браво послушно опустился на четвереньки. Он услышал, как девушка двинулась вперед и, судя по всему, забралась в какое-то углубление в стене. Последовав за ней, Браво ощутил слабое дуновение теплого воздуха. Подняв голову, он увидел далеко вверху квадратный кусочек бледно-голубого неба, заключенный в черную рамку, — абстрактный образ оставшегося там, снаружи, мира… Они находились в дымоходе, или, скорее, за дымоходом, поскольку никакой копоти здесь не было. В тусклом свете он увидел, как Дженни сдвинула большой квадратный камень. Это была потайная дверь на шарнирах. Когда дверь была на месте, идеально подогнанный камень надежно закрывал вход, так что со стороны подвала стена казалась сплошной.

Дженни извернулась в узком пространстве тайника и, прихватив какую-то банку с краской, видимо, подобранную в подвале чуть раньше, полезла наверх, цепляясь за металлические скобы, вбитые в кирпичную кладку на одинаковом расстоянии друг от друга. Браво без колебаний последовал за ней.

Тихо хмыкнув, Росси сбил замок с двери, ведущей в подвал. Он сбежал вниз по ступенькам, сопровождаемый еще двоими, чувствуя, как поднимается откуда-то со дна желудка знакомое ощущение ярости. Это было что-то в крови, этот яд теплом разливался по телу, проникая в кисти рук, добираясь до кончиков пальцев; Росси чувствовал во рту медный привкус, словно только что грыз металл. Он ощущал внутри силу стихии. Он был выше жизни. Он был бессмертен.

Ноздри его трепетали, как у вышедшего на охоту волка. Беглецы были внизу, и шлейф их запаха тянулся за ними, как постепенно бледнеющий след за самолетом. Росси поднял левую руку, и его люди включили прожекторы. Яркий свет залил подвал, осветив все вплоть до малейших деталей. Не осталось укромных уголков или щелей, где можно было бы спрятаться; не осталось даже теней, — за исключением тех, что принадлежали самим преследователям и покорно тянулись за ними по холодным камням пола.

Росси велел своим людям первым делом проверить стены, и они принялись простукивать камни прикладами полуавтоматических винтовок, отшвыривая мешавшие картонные коробки и ящики. Росси знал, что где-то здесь есть выход. Иначе эта девица не повела бы Шоу в подвал. Надо просто найти дверь.

Пока его напарники методично обследовали стены, Росси осматривал подвал, прикидывая, что еще здесь могло служить прикрытием для потайного хода. Вариантов было немного: бойлер, водонагреватель, основательный кирпичный прямоугольник каминной трубы. Центральной системы вентиляции или встроенного пылесоса в доме не было. Бойлер и нагреватель находились слишком далеко от стены, следовательно, не годились. Росси повернулся к каминной трубе и в задумчивости обошел ее вокруг. Зачем в подвал вообще провели дымоход? Труба была совершенно глухая, никаких отверстий.

Росси положил ладонь на кирпичи, прикрыл глаза. Один из его людей что-то сказал.

— Заткнись! — бросил Росси.

Воцарилась мертвая тишина. А потом…

Он почувствовал — или показалось? — как проникает через кирпичи едва уловимая вибрация.

Что, если внутри находится потайной ход, ведущий наверх?

Росси тихо отдал приказ, и его напарники начали действовать.

В подвале явно были люди: оттуда доносился шум, едва заметно дрожали стены дымохода. Браво пытался не думать о преследователях, карабкаясь вслед за Дженни по вбитым в кирпичи скобам. Они миновали первый этаж. Выхода из лаза в очаг не было, и Браво удостоверился, что они действительно находятся позади настоящей каминной трубы.

Дженни торопливо взбиралась все выше. Они добрались до второго этажа, миновали чердак и теперь были уже возле крыши. Воздух становился все более влажным и теплым. Квадратик неба над головой увеличивался, пока не исчез на мгновение, — Дженни, вылезая из трубы, заслонила солнечный свет.

— Быстрее, Браво, — беззвучно проговорила она, заглядывая в трубу. — Быстрее!

Браво выбрался на залитую солнцем кровлю. Жмурясь от избытка света, он плечом к плечу с Дженни пополз на животе по серым листам шифера. За скатом крыши он увидел улицу перед домом. На дороге, перегораживая проезд, стоял черный «линкольн-авиатор»; ближайшие к тротуару двери были распахнуты. Сидящий в машине водитель курил, перекинув через руль руку с пистолетом. Второй человек стоял снаружи, прислонившись к переднему крылу «авиатора». Он внимательно наблюдал за входом в дом. Если у него и было оружие, то умело припрятанное.

Браво почувствовал, как Дженни прикоснулась к его руке. От нее исходил слабый запах лаванды и лайма, волосы на солнце приобрели оттенок меди. Она указывала пальцем на себя, но Браво не понимал, что она имеет в виду. Он уже собирался спросить, но тут Дженни развернулась и поползла в другую сторону. Браво дернулся, но девушка нахмурилась и жестом велела ему оставаться на месте.

— Оставайся здесь, — одними губами произнесла она, — и жди меня!

Он кивнул. Дженни подползла к кромке крыши, ловко подцепила крышку на жестянке с краской, открыла банку и поставила ее на самый край. Приподняв бедро, она извлекла из кармана зажигалку, быстрым, уверенным движением подожгла содержимое жестянки и столкнула ее с крыши, после чего двинулась обратно к Браво. Раздался грохот, а мгновением позже — пронзительный крик, к которому присоединился хор возбужденных голосов. Дженни и Браво увидели потянувшийся наверх столб густого черного дыма. Затем взметнулось яркое пламя.

Держась бок о бок, они поспешно двинулись к краю крыши. Внизу стоял опустевший «авиатор»: когда поднялась суматоха, водитель и его напарник кинулись к дому, бросив машину. Дженни перекатилась через кромку крыши и приземлилась среди густых зарослей бирючины. Браво спрыгнул следом. Ветки захрустели под его весом; рубашка порвалась в нескольких местах на спине и плечах. Расцарапанная кожа болезненно засаднила.

Дженни помогла ему выбраться из колючего кустарника, и они побежали по боковой дорожке к «авиатору». Втолкнув Браво в машину, девушка забралась на сиденье водителя. Ключ зажигания был оставлен в замке, — несомненно, на тот случай, если придется быстро убираться из атакованного дома.

Мотор взревел, джип тронулся с места. Они отъехали от тротуара. Браво увидел в зеркале заднего вида бегущие фигурки людей. Бросив еще один взгляд в зеркало, он удивленно повернулся, чтобы получше рассмотреть преследователей. Неужели это тот белобрысый парень, что следил за ним возле банка в Нью-Йорке? Ближайшая фигурка подняла оружие, целясь в «Авиатор». Браво предупреждающе крикнул, и в тот же момент машина завернула за угол. Но за мгновение до этого он успел увидеть, как блондин схватил стрелка за руку и заставил опустить пистолет.

После очередного поворота Дженни спросила:

— Почему ты обернулся?

Они мчались вниз по Литтл-Фоллс.

— Мне показалось, я узнал одного из них.

— Показалось или узнал? — резко бросила она. Не обращая внимания на негодующие автомобильные гудки и визг тормозов, она свернула налево, на Седьмую трассу.

— Эй, нельзя ли полегче?!

— Не ты ли кричал, когда они начали стрелять? Думаешь, они так просто оставят нас в покое? — ответила Дженни, впившись глазами в дорогу.

Она зигзагами провела «авиатор» по грузовой ветке и нажала на газ. Судя по положению солнца, они ехали приблизительно на юго-восток.

— Ты не ответил на вопрос, — продолжила Дженни. — Кто-то из нападавших тебе знаком?

— Да, — ответил Браво после недолгой паузы. Требовательный тон Дженни разозлил его. С другой стороны, он чувствовал, что ее настойчивость помогает ему собраться с мыслями. Это раздражало еще больше. — Я видел его в Нью-Йорке.

— Уверен?

Браво твердо кивнул.

— Да. Он следил за мной.

— С ним была женщина?

— Что?

— Молодая, такая… агрессивно-привлекательная.

Браво так резко повернулся к ней, что хрустнули шейные позвонки.

— Откуда ты знаешь?

— Предположение, основанное на опыте. — Она хмуро улыбнулась Браво, резко свернув направо перед светофором за доли секунды до того, как зажегся красный. Они выехали на автобан, и следом снова понеслись гудки и проклятья водителей. — Его зовут Росси. Иво Росси. Обычно он работает в паре с женщиной, Донателлой Орзони.

— Они выглядели как влюбленная парочка, когда я первый раз их увидел.

— Животный магнетизм, — сухо сказала Дженни. — Не хотела бы я быть любимой кем-то из них…

Она вывела машину на Джексон-Стрит и принялась петлять по маленьким боковым улочкам. Впереди, все ближе, зеленели деревья.

— И кто же эти двое? — спросил Браво.

— Члены древней секты, известной как орден рыцарей святого Клемента.

Дженни произнесла эти слова будничным, бесстрастным голосом, но Браво от изумления чуть не пропустил мимо ушей вторую ее фразу:

— Полагаю, ты ими занимался.

О да. Он прочитал о них все, что когда-либо было написано.

— Рыцари были орудием Папы Римского, они несли Слово Божье повсюду на Святой земле, до, во время и после крестовых походов…

Дженни кивнула.

— Они были правой рукой Папы и, выполняя волю Ватикана, истребляли как язычников-мусульман, так и христиан, исповедующих еретические, по мнению Папы и его приспешников, учения. Росси и Донателла — боевые рыцари, это название сохранилось со времен крестовых походов. Так называли воинов-священников, отправлявшихся в Святую землю сражаться с сарацинами. Эти люди специально обучены убивать.

После упоминания о рыцарях странно было бы не вспомнить об ордене.

— Откуда ты так много о них знаешь?

Дженни взглянула на него.

— Я их смертельный враг. Я принадлежу к ордену миноритов-гностиков.

— Но ведь… ведь история свидетельствует, что рыцари святого Клемента уничтожили немногочисленных оставшихся в живых членов ордена в конце восемнадцатого века!

— Это общепринятое мнение, — ответила она. — Но есть и тайная история мира.

— И что это значит?

— Рыцари действительно пытались уничтожить нас, но не преуспели. Каждый раз, когда они атаковали, мы просто все глубже уходили в тень.

— Значит… и орден, и рыцари до сих пор существуют?

— Ты собственными глазами видел двоих рыцарей. Как еще объяснить события последних дней? Как еще объяснить всю твою жизнь?

— Я не понимаю, что…

— Изучение средневековой религии. Тренировки. Необъяснимые исчезновения твоего отца.

Браво почувствовал, как в желудке растет ледяной ком. Случайные на первый взгляд совпадения, подозрения и разрозненные соображения — все начинало постепенно складываться в единую картину, и эта картина казалась пугающей.

Дженни взглянула на него и ясно увидела в его глазах отражение этих смятенных мыслей.

— Теперь все встало на свои места, не так ли, Браво? Возможно, в глубине души ты всегда это знал. Твой отец был членом ордена.

Словно стальные тиски сдавили голову Браво. Стало трудно дышать. Он смотрел через лобовое стекло на обступившие дорогу деревья, ища утешения у природы, но вместо этого увидел памятники из белого известняка и пестрого, как птичьи яйца, гранита, покрытые искусной резьбой. Они были в Национальном Мемориальном парке. Дженни привезла его на кладбище.

Над ними, над этим местом словно витал призрак Декстера Шоу; Браво как будто различал его лицо, слышал знакомый голос. Сколько бы усилий ты ни приложил, тебе не изменить прошлого.

Иво Росси, боевой рыцарь, на мощном черно-желтом мотоцикле «БМВ» модели «К-1200-S» приближался к грузовой ветке Седьмой трассы, где недавно проезжали Дженни и Браво. Донателла ехала следом, управляя трехтонной машиной с такой легкостью, словно это была маневренная «хонда-аккорд». Они переговаривались при помощи мобильных телефонов, сжатыми, короткими фразами, в манере, свойственной давно и близко знакомым людям.

— Судя по электронному трекеру в «авиаторе», они сейчас на Тимбер-лейн и едут на запад, — сказал Росси.

— Кладбище. — Донателла всегда была на шаг впереди. Качество, которое так ценил Росси и которое делало ее такой опасной для остальных. Они познакомились, будучи еще почти подростками, и после встречались в бурлящей клоаке глухих закоулков Рима, вместе исследуя неведомый и опасный мир собственной сексуальности. Они были непохожи на остальных. Они выживали, используя невезение окружающих, — впрочем, чаще всего причиной этого невезения являлись они сами.

Мгновение, когда Росси впервые увидел Донателлу, навечно впечаталось в его память. Гибкая, невероятно стройная, она неслась вниз по узкой улочке. Росси стоял возле черного хода продуктового магазина, прикидывая, как бы пробраться внутрь и раздобыть денег или еды, когда из темноты, залитая светом фар преследовавшего ее потрепанного «фиата» выскочила молоденькая девушка. Задыхаясь, незнакомка хватала ртом воздух. В широко раскрытых глазах плескалось отчаяние. Она долго бежала от преследователей, и Росси, даже не видя еще смертной тоски на ее лице, понял, — конец близок. Он перехватил ломик поудобнее и, когда «фиат» поравнялся с ним, нанес удар по ветровому стеклу со стороны водителя. Машина дернулась и запетляла по дороге, точно раненый зверь, проехала вплотную к старинной кирпичной стене, высекая корпусом искры, и наконец остановилась. Водитель выпрыгнул мгновением раньше. Он был одет в длинный черный кожаный плащ и сжимал в руке пистолет. Росси снова размахнулся ломиком и ударил бандита по руке, раздробив ему запястье. Пистолет упал на мостовую, но его хозяин, размахнувшись, здоровой рукой врезал Росси в живот. Иво согнулся пополам, тщетно хватая ртом воздух. Парень в плаще вырвал железный прут из бесчувственных пальцев Росси и, отступив на шаг, замахнулся, собираясь проломить самозваному противнику затылок. Он не успел. Донателла, подобрав с дороги пистолет, направилась в их сторону и, не дрогнув, выпустила в своего преследователя всю обойму.

С тех пор они всегда были вместе, словно близнецы. Вместе они прошли посвящение, вместе тренировались, чтобы стать боевыми рыцарями, чья кровавая миссия была вполне близка им по духу. Часто бывало так, что один из них заканчивал фразу другого. Одни и те же мысли одновременно приходили им в голову. Вдвоем им было легко и удобно, они сообща выслеживали свои жертвы, легко проникая по приказу свыше в самые разные организации. Они всегда выполняли то, о чем их просили, охотно, радостно, с почти набожным благоговением, свято веря в глубокий смысл происходящего. Орден рыцарей святого Клемента заменил им, сиротам, отца и мать.

— Вообще-то это не слишком логично, — сказал Росси. Они мчались на запад. Автобан был набит битком. Рядом неслись грузовики, юркие городские малолитражки и огромные внедорожники. Росси всем существом ощущал, сколько бесконечных возможностей таит в себе дорога. Чувствуя знакомый радостный подъем, он размышлял о том, как много дала ему жизнь в Voire Dei.[5] Теперь он мог не сдерживать природные инстинкты. Им с Донателлой больше не нужно было убегать от закона, они были вне обычной жизни, они стали неуязвимы. Лишь те, кто также принадлежал Voire Dei, могли вычислить их и противостоять им. Но после смерти Декстера Шоу бояться стало некого. Не этой же девицы-стража и ее растяпы-подопечного, в самом деле, ему опасаться…

— Но чего еще от нее ждать, — продолжил он, — учитывая, о чем она невольно думает каждый день и каждую ночь?

— Слабость, предвещающая их скорый конец, — Донателла плавно переключила передачу и нажала на газ. Отправляясь на задание, она чувствовала, как мир раскрывается перед ней, словно цветочный бутон, и была счастлива. В периоды вынужденного безделья Донателла изводила себя воздержанием, мучилась от бессонницы и обкусывала ногти до крови. В такое время она не чувствовала ничего, кроме боли, забывая о существовании любых других ощущений. Но сейчас у нее была цель, и внутри неутомимым пчелиным роем билось желание исполнить миссию. Боли больше не было, не было ничего, что могло бы остановить ее хоть на мгновение.

Дженни и Браво в тишине шагали по кладбищу, — огромному, неподвижному, безмолвному городу мертвых. Их окружали густо растущие деревья. Пахло свежескошенной травой, вербейником и диким луком. В густой тени под кронами старых дубов, боярышника и виргинских сосен травы почти не было. Птицы порхали среди клонящихся к земле тяжелых ветвей. Монотонно жужжали насекомые. Позади остались ворота кладбища Маймонида. Слева, немного южнее, раскинулось более просторное и внушительное Национальное Мемориальное кладбище.

Дженни повела Браво по мощеной дорожке между двумя рядами пустующих каменных мавзолеев. Тускло поблескивающие стены некрополя пестрели пробивавшимися сквозь листву солнечными пятнами.

Внезапно она остановилась, словно обдумывая в последний раз какую-то мысль, а затем повернулась к Браво. Их глаза встретились.

— Послушай, Браво, я должна тебе кое-что рассказать. В доме, где погиб твой отец, была заложена взрывчатка.

Браво почувствовал, как болезненно сжалось что-то внутри.

— Но в полиции считают, что это была утечка газа! — Голова у него закружилась. — Они уверяли меня, что это несчастный случай!

— Все было точно рассчитано. И ты, и полиция должны были поверить именно в эту версию. — Дженни по-прежнему смотрела ему прямо в глаза немигающим взглядом. — Но смерть твоего отца не была случайностью. Декстера Шоу убили.

— Откуда тебе знать? — Браво услышал свой голос: резкий, грубый, почти враждебный. Он не хотел ей верить, нет, не хотел…

— Декстер Шоу входил в Haute Cour. Он был посвященным внутреннего круга, членом Совета, управляющего орденом. За последние пятнадцать дней были убиты пятеро посвященных. Один задохнулся, подавившись рыбьей костью. Второго сбила машина… виновника так и не удалось найти. Третий, случайно или нет, упал с балкона своей квартиры, расположенной на двадцатом этаже. Четвертый… утонул, катаясь на лодке. Твой отец был пятым.

Браво слушал ее с нарастающим ужасом. Ему сразу же живо вспомнился последний разговор с отцом. «Я хочу сделать тебе предложение, — как всегда, Декстер говорил загадочно. — Помнишь, чему ты учился?» Этот обрывок разговора прочно засел у Браво в голове, словно мотылек, пригвожденный булавкой к столу энтомолога. Дженни говорила правду, он это чувствовал. Конечно, она говорила правду. Он сразу понял, с самого начала… Ужас последних дней, смерть отца, слепота сестры, собственная болезнь словно пробудили неведомый инстинкт, унаследованный Браво от Декстера. Он почти воочию видел нависшую над ним опасность, безошибочно чувствуя, что подошел вплотную к разгадке тайны.

Дженни настойчиво тащила Браво все дальше по дорожке, понимая, что сейчас ему необходимо движение, чтобы прийти в себя, — пусть хотя бы прогулка по кладбищу.

— Вдохни полной грудью, Браво, — мягко сказала она, наблюдая за ним. — Дыши как можно глубже, и сразу полегчает.

Браво послушно подчинился. Ему пришла в голову неожиданная мысль: он ведь сейчас полностью в руках Дженни Логан… Впрочем, это и к лучшему, тут же решил он. С того самого момента, как Браво пришел в себя в больнице, его мир изменился навсегда. Волей-неволей ему пришлось это признать. Он очнулся на совершенно незнакомой территории, где растерянно бродил в полном одиночестве — вплоть до сегодняшнего дня. Ему необходима была точка опоры. Что-то, — или кто-то, — чтобы понять, как устроен этот новый мир, о котором он ровным счетом ничего не знал.

— Постой, я хочу кое-что понять, — сказал он. — Минориты-гностики были еретической ветвью ордена францисканцев. Они порвали с традиционалистами, но и поздних толкований Устава святого Франциска не признавали. Это все еще религиозный орден? Тогда как же ты можешь быть посвященной? Мне казалось, в орден принимали исключительно мужчин…

— Так и было, — отвечала Дженни, — и, поверь, до сих пор находятся те, кто сожалеет о прежних правилах, полагая, что мне не место в ордене. К этой теме мы еще вернемся, но сейчас, позволь, я отвечу на первый вопрос. Нынешний орден занимается мирскими делами. Мы отошли от религии.

— Каким образом, почему?

— Когда-то религия правила миром. Верховная власть принадлежала служителям церкви. Со временем положение изменилось, власть перешла в руки королей, военачальников, парламентов, президентов… Мощь религии ослабла, и орден перестроился, принял правила нового времени, вошел в плоть и кровь земного мира. Теперь его члены — бизнесмены и политики.

Но неизменно на протяжении веков мы преследовали рыцарей, чьей целью была концентрация власти в руках единственного диктатора. Кайзер, Гитлер, Муссолини… в общем, тебе уже ясно.

— Как?.. То есть… неужели за всем этим стояли рыцари святого Клемента?

— Они всегда вносили свою, и немалую, лепту. Их стараниями набирали обороты колеса диктатуры. Орден же пытался противостоять рыцарям, поддерживая демократию. В этом суть нашей жизни в мире, сокрытом от глаз непосвященных, в мире Voire Dei — Правды Бога.

— Значит, орден превратился в мирскую организацию. Чем же вы занимаетесь?

— В сороковые годы нам удалось спутать планы Гитлера, вскружив ему голову якобы пророческими астрологическими прогнозами. В результате он принял самое опрометчивое решение в своей жизни и направил войска в глубь России и Западной Европы. Мы постарались, чтобы нацисты не узнали о Манхэттенском проекте, несмотря на усилия Вернера Гейзенберга, директора Кайзеровского Института физики в Берлине. В 1945 году члены ордена убедили Гарри Трумэна остановиться, чтобы другие города не пострадали, как Хиросима и Нагасаки. С того времени орден непрерывно вел борьбу с распространением ядерного оружия. В 1962-м наш представитель встретился с Хрущевым на его даче в Подмосковье, после чего были отозваны военные силы с Кубы.

Теперь оружие ордена — экономика, и целое десятилетие мы прилагали все усилия, чтобы довершить распад СССР и удостовериться в окончательном падении коммунистического строя. Сегодня наши люди работают в Африке, сдерживая эпидемии, пытаются стабилизировать политическую обстановку в Восточной Европе, предоставить мусульманам возможность получать образование в странах Азии и Западной Европы, оградить их от вступления в ряды террористов. Люди попадаются на удочку экстремистов, когда умерла всякая надежда, когда душа ободрана до крови и в ней осталась только ненависть, когда некому удержать их от последнего шага… Мы никогда не предаем свою работу огласке, иначе пришлось бы непрерывно противостоять атакам рыцарей. Иногда мы проигрываем. Иногда добиваемся своего, но не в полной мере, как хотелось бы. Время несется вперед, и порой события просто захлестывают нас. Но святой Франциск заповедал нам нести в мир добро, не оставляя ничего для себя, и, несмотря ни на что, мы продолжаем его дело, начатое много веков назад. Сейчас же над миром нависла действительно серьезная угроза; еще немного, и рыцари святого Клемента возьмут власть в свои руки…

Дженни свернула с дорожки, и Браво пошел вслед за ней. Теперь они торопливо пробирались по узкой тропинке между гранитными надгробиями и гладкими мраморными стенами мавзолеев.

— Мы владеем многими тайнами, и в этом наша сила, — продолжала она. — Когда-то это были тайны королей, торговых магнатов, кардиналов, замышлявших убрать неудобных людей или надоедливых конкурентов, перекупить рынки голландских товаров, созданные нами же в семнадцатом веке. Позже — планы правительств по возвращению диктатуры, развязыванию войны, готовящиеся политические убийства. Сегодня — закулисные политические интриги, незаконное заключение выгодных контрактов с компаниями, которые могут повлиять на результаты выборов, информация о том, как отправленная в страны третьего мира гуманитарная помощь оказывается в руках чиновников, нуждающихся в ней меньше всего. Растраты, насилие, предательство; список можно продолжать до бесконечности… Подпольные сделки, направленные на устранение конкурентов из бизнеса, расхищение фондов и доверительных счетов, коррупция в самой верхушке власти. Любая несправедливость, совершенная людьми по отношению к другим людям.

При умелом обращении эта информация становится отмычкой, открывающей перед нами двери, обычно наглухо закрытые для посторонних. Это орудие воздействия на влиятельных людей, политиков, бизнесменов. Мы убеждаем их принимать решения, благоприятные для сохранения мира.

— А рыцари жаждут войны?

— Рыцари жаждут добраться до наших тайн, получить в распоряжение нашу власть. Уверена, использовать это оружие они будут не столь благоразумно. Они давно стремятся укрепить собственное могущество, сбросив наконец ярмо Ватикана. Они хотят влиять на решения правительств и крупных дельцов, извлекая из этого выгоду исключительно для себя.

Дженни говорила поразительные вещи, но Браво всегда подозревал, что история таит в себе больше, чем принято считать. Далеко не любую информацию можно найти на страницах библиотечных книг или в диссертациях коллег. Почему бы и нет? Отец учил его интуитивно постигать природу вещей. Не просто принимать существование тайн как должное, но находить их и разгадывать.

— Значит, такова тайная история мира, — произнес он, повторив ее слова.

Дженни кивнула.

— До сегодняшнего дня нам удавалось отражать атаки рыцарей. Я хочу, Браво, чтобы ты знал, каковы ставки в этой игре. Следующая неделя может стать последней не только для ордена, но и для всего мира, каким мы его знаем.

— Почему именно сейчас? — спросил Браво. — Рыцари ведь веками пытались добраться до тайников ордена!

— Папа смертельно болен.

— Пока подробности не оглашались…

— Разумеется. В любом случае, еще не время. В Ватикане за этим тщательно следят. Но с болезнью Папы началась неразбериха, и особенно — в клике кардиналов, покровительствующих рыцарям святого Клемента. Рыцари, воспользовавшись паникой, вернули себе все полномочия, какими когда-то обладали, и узаконили их раз и навсегда. Пока Папа держал все в своих руках, кардиналы не отваживались и заикнуться об этом. Теперь рыцари опасны, как никогда. Грядет последняя битва. Браво. Или мы победим, или погибнем.

— Сколько всего человек в ордене?

— Около пятисот.

— Не слишком-то много.

— Мы рассредоточены по всему миру. Посвященные есть во всех крупных странах, в нескольких небольших… Таких, как я, стражей — меньше пятидесяти. Ты встречал этот термин, изучая историю ордена?

Браво отрицательно покачал головой.

— Что ж, неудивительно. Существование стражей намеренно и со всей тщательностью замалчивалось. Их задача — защищать остальных членов ордена, в особенности входящих в Haute Cour.

Браво охватила неожиданная ярость.

— Тем не менее ты и остальные стражи допустили, чтобы погибли пятеро посвященных внутреннего круга. Где же вы были, когда погиб мой отец?

— Помнишь, я говорила, что один из входивших во внутренний круг утонул, катаясь на лодке? Это был мой отец. Когда раздался взрыв в подвале вашего дома, я была на середине Чесапикского залива, мокрая с ног до головы. Искала его тело…

Эти слова моментально заставили Браво забыть о своем гневе.

— Удалось найти?..

— Где там… Сильное волнение, ничего толком не разглядеть даже рядом с лодкой, и вода совершенно мутная — два дня до этого на море бушевал шторм… Я его так и не нашла.

— Мне жаль, — выговорил Браво.

— Мне тоже.

Он снова почувствовал злость.

— Пусть не ты, но кто-то ведь должен был защитить моего отца?

Его резкий голос уколол ее, словно острие ножа.

— Ты хочешь мести, Браво? — бросила она. — Если так, то прибереги свой гнев для убийц.

Охваченный мыслями о трагедии, произошедшей с его собственной семьей, Браво не желал уступать.

— Ты не ответила.

Они дошли до края некрополя. Неподалеку виднелось еще несколько мавзолеев. Остановившись, они встретились взглядами.

— Декстер отпустил стража незадолго до встречи с тобой. Он сам избавился от преследовавшего его рыцаря. Твой отец мастерски умел уходить от погони, неважно, в толпе или в совершенно безлюдном месте. Ясно одно: он хотел встретиться с тобой наедине. Только ты и он.

Несколько секунд Браво молча обдумывал ее слова. Они шли по выбранной Дженни дорожке. Наконец он медленно выдохнул.

— У тебя, похоже, есть ответы на все мои вопросы. Ты умна… и очень изобретательна. Наверное, отец потому и хотел, чтобы мы встретились.

— Ох, если бы я и в самом деле знала ответы на все вопросы! — Дженни чуть склонила голову. — Я не понимаю, зачем Декстер отпустил стража. Зачем ему так нужно было встретиться с тобой наедине?

Я хочу сделать тебе предложение. Помнишь, чему ты учился?

— Не знаю… — начал было Браво, но тут в горле у него встал комок, и он с трудом сдержал желание стукнуть кулаком — по чему угодно, по первому попавшему под руку предмету. Да нет же, он ведь знал, знал! Вопрос заключался в том, примет ли он это так и не высказанное вслух предложение. — Нет, я знаю, — продолжил он после секундной паузы. — Отец спросил, не забыл ли я, чему когда-то учился. Конечно, он понимал, что я все прекрасно помню. Он просто хотел меня подготовить. Я уверен, отец собирался предложить мне вступить в орден.

Дженни молчала, словно отдалившись от него, в который раз с того момента, как они угнали джип. Судя по датам на надгробиях, относящимся к восемнадцатому веку, они находились в самой старой части кладбища.

— Неудивительно.

— Правда?

— Твой отец всегда отличался от остальных. Он был не просто членом внутреннего круга, — медленно, словно взвешивая каждое слово, произнесла Дженни. — Но чтобы тебе стало понятно, придется вернуться к самому началу… Как тебе известно, Минориты-гностики когда-то отделились от францисканцев.

Браво кивнул.

— Орден был основан в тринадцатом веке последователями Франциска Ассизского. Вскоре после смерти святого многие ревнители его учения приняли решение жить в апостольской бедности. Это выводило Папу из себя, поскольку традиционно богатства, накопленные монашескими орденами, заимствовались в пользу церкви. Но лишь в 1517 году, почти через три столетия после смерти святого Франциска, орден окончательно разделился на две ветви. Последователи одной из ветвей, конвентуалы,[6] осели в монастырях. Другая ветвь ордена, обсерванты,[7] то есть «соблюдающие Устав», полагали, что святой Франциск заповедал им странствовать по миру, неся Слово Господне тем, кто более всего нуждался в вере.

Некоторые из обсервантов подчинились Папе и даже участвовали в набегах на Левант, вербуя солдат и собирая деньги для организации крестового похода против растущей и все более агрессивной Оттоманской Империи. В то время турецкий флот атаковал острова в восточной части Средиземного моря и начал угрожать Венеции.

Но истинные приверженцы ордена противостояли указам Папы, не желая отрекаться от принятого обета бедности. Они упорно сопротивлялись, пока наконец им не осталось ничего иного, как бежать в поисках тайного убежища. Папа пришел в ярость и послал на поиски один из своих военных отрядов — рыцарей святого Клемента с острова Родос, намереваясь раз и навсегда подчинить своей воле строптивых монахов.

Те, кто вообще слышал что-либо об ордене, знакомы, как правило, только с этой краткой исторической справкой. В целом все верно, и все же реальная история отличается от общеизвестной. Задолго до того, как произошло официальное разделение, внутри ордена разыгрались нешуточные страсти. В том, что произошел внутренний раскол, ничего удивительного, по сути, не было. Доминиканцы, бенедиктинцы и другие более древние, признанные ордена всегда были настроены враждебно по отношению к нам.

— Но почему?

— По той же причине, что побудила меня вступить в орден, — сказала Дженни. Сквозь густую листву проникали лишь отдельные пятна света. Они пробирались между деревьями, шагая бок о бок, словно влюбленные, спешащие в условленное место. — У нас есть преимущество, которого прочие лишены. Наш орден образовался позже, когда Уильям Оккам уже был известен миру.

— Бритва Оккама…

— Теория, выведенная из учения Аристотеля, но сильно отличавшаяся от религиозной доктрины Фомы Аквинского. Фома полагал, что, постигая законы природы, мы приближаемся к пониманию замысла Божьего. Оккам считал, что учение Фомы ошибочно в корне, так как он пытался объяснить логически намерения Господа, которые суть есть великая тайна. Мнения разделились, и с тех пор споры не утихают.

Орден принял учение Оккама, полагавшего, что вера и разум, религия и научное познание существуют в разных плоскостях. Как может астроном, вычислив орбиты планет, понять предназначение, уготованное им Всевышним? Как может человек, вооружившись теориями, придуманными другими людьми, проникнуть в планы Господа?

Тропа плавно нырнула вниз. Миновав пологий спуск, они оказались на низинном лужке, окружавшем небольшой пруд. Зеркальная гладь воды безмятежно блестела под ярким солнцем. Отсюда уже была видна высокая каменная стена вокруг кладбища. Надгробия в этой части парка сточило время, здесь и там торчали каменные обломки. Некоторые памятники так заросли лишайниками и мхом, что надписи разобрать было уже невозможно. Чуть впереди, там, где неподалеку от каменной кладбищенской ограды тропа заканчивалась, возвышался последний мавзолей, на вид довольно незамысловатый. С левой стороны по стене бежала неровная трещина, словно когда-то мавзолей подвергся атаке вандалов, пытавшихся его взорвать. Поверхность старинных камней была грубой, шероховатой, словно ладонь плотника. Корень стоящей рядом плакучей ивы врос прямо в фундамент, как будто сама природа насмехалась над попыткой человека навечно сохранить что-то земное.

Они оказались перед невысокой бронзовой дверью под нависающим широким каменным фронтоном, почерневшим от времени и непогоды. На камне было изображено нечто вроде треугольника, в центре которого Браво с трудом разобрал высеченное имя: «Маркус».

Они молча стояли и смотрели на надпись. Наконец Дженни сказала:

— Почти наверняка тебе неизвестно, что раскол ордена был предсказан еще в двенадцатом веке Иоакимом Фиорским. Некоторые называли это предсказание пророчеством… Он написал несколько впечатляющих апокалиптических трактатов, провозглашавших грядущее наступление времени Святого Духа, когда два ордена, члены одного из которых будут жить в бедности, изменят устройство церкви. С 1247 по 1257 год главой беспокойного ордена францисканцев был Джованни Бурелли из Пармы. В конце концов его сместили из-за близости к спиритуалам, из рядов которых позже вышли основатели ордена. Спиритуалы были последователями Иоакима Фиорского, чье учение полностью соответствовало их главным тезисам, противореча мнению остальных францисканцев. В 1257 году Джованни был отправлен в отставку папским указом и вынужденно уехал в Греццио.

Браво кивнул.

— Я об этом читал. Его сослали в Лa Церцери, приют францисканцев на Монте-Субазио, неподалеку от Ассизи. Он оставался узником до конца своих дней.

— Да, именно так полагал Папа. — Дженни вытащила ключ и вставила в замочную скважину на бронзовой двери. — Здесь заканчивается история, которую знаешь ты, и начинается совсем другая.

Она открыла дверь, и они вошли в склеп. Затхлый воздух, казалось, сохранился здесь со времен постройки мавзолея. Сначала Браво показалось, что стены выложены белым мрамором, но потом он пригляделся и понял, что это просто штукатурка, окрашенная под мрамор искусным мастером, — великолепная подделка. В стену были врезаны две бронзовые дверцы, узкие и длинные, видимо, по форме находившихся внутри гробов с останками усопших. Чуть выше уровня глаз на стенах были укреплены старинные кованые подставки; некоторые из них предназначались для светильников, а другие, очевидно, для цветов: Браво увидел поникшие головки засохших маков и ирисов. Точно крошечные скелетики…

— На самом деле Джованни никогда не был узником, — продолжила Дженни, зажигая лампы. — Среди монахов Ла Церцери были и спиритуалы. Они не просто сочувствовали Джованни, они избрали его великим магистром ордена, уже тогда зародившегося и собиравшего под свою сень тайных последователей.

Браво недоуменно нахмурился.

— Мы ведь на еврейском кладбище. Над дверью мавзолея была фамилия «Маркус»…

Дженни ответила ему тенью улыбки, мельком обнажив красивые белые зубы.

— У Джованни была сестра, Марсела. Она влюбилась в художника по имени Паоло ди Ционе и вышла за него замуж. Только после свадьбы новоиспеченный муж признался ей, что он итальянский еврей и настоящая его фамилия — Маркус.

Она положила ладонь на стену.

— Видишь ли, Браво, Папа отправил вслед за мятежными монахами свое личное войско не только потому, что его раздражало наше упорное желание жить в нищете. Орден обладал неким знанием, настолько ценным и настолько опасным, что о существовании тайны знали лишь члены внутреннего круга.

Если подумать, это легко объяснимо. Вступая в орден, монахи принимали обет бедности. У них не было в собственности ничего, в отличие от прочих. Как можно было выжить в подобных обстоятельствах? Выход нашла Марсела, сестра Джованни. Папа Римский позволил Джованни самому выбрать преемника. Он выбрал Бонавентуру Фиданца. Считается, что выбор Джованни объяснялся его дружеским расположением к своему наставнику из Парижского университета. На самом же деле Джованни руководствовался совсем другими причинами. Марселе было известно, что Бонавентура нарушил обет целомудрия; он был отцом ребенка ее кузины. Она доверила этот секрет брату. С тех самых пор орден поддерживает свое существование благодаря имеющимся в нашем распоряжении тайнам.

Со временем сокровищница ордена росла. Люди совершают множество дурных или просто неблаговидных дел… Важно то, что мы, прибегая к этим тайнам, могли, как я уже говорила, влиять на решения королей, богатейших купцов, военачальников… Иногда, в случае большой удачи и безупречного выполнения продуманного плана, ордену удавалось серьезно повлиять на ход истории. Мы защищали ученых и писателей, мыслителей, идущих впереди своего времени и подвергавшихся за это гонениям. Если бы не орден, еще многих сожгли бы на костре, обрекли на публичную порку или повесили на городской площади. Мы прятали головни, разжигающие огонь этих костров, защищали работающих на орден разоблачителей, которые выведывали грязные политические тайны и неудобную правду. Разумеется, не всегда мы преуспевали, но всегда делали все, что было в наших силах, для блага человечества. И сегодня орден — проклятие Ватикана, этого кладезя тайн, лжи и лицемерия.

Лицо Дженни наполовину скрывала тень. Браво заметил, что радужки ее больших серых глаз усеяны крошечными пятнышками того же цвета, что и веснушки на переносице.

— И вот однажды в наши руки попал настолько ценный артефакт, что совет ордена принял решение переместить сокровищницу, значительно усилив меры безопасности. По традиции, ключи от тайника имелись у двоих — Великого магистра и одного из членов внутреннего круга, называемого хранителем; оба знали, где располагается сокровищница.

Из прически Дженни выбилось несколько блестящих рыжеватых прядей; они мешали ей, и она заправила волосы за ухо.

— Роль хранителя теперь важна, как никогда, Браво. У ордена уже несколько десятилетий нет Великого магистра. Всем управляет Совет. Хранитель официально владеет ключом, но есть еще и запасной ключ. Он находился у другого посвященного, на случай, если с хранителем что-либо случится.

— Находился?

— Запасной ключ хранился у человека по имени Джон Молко. Рыцари схватили его и пытали, надеясь получить нужную им информацию. Так ничего не добившись, они убили Молко, — буквально за минуты до того, как твой отец нашел его…

— Что же случилось с запасным ключом?

— Этого мы не знаем.

Браво запустил руку в карман и нащупал странный ключ, переданный ему отцом шесть месяцев тому назад в Париже. Ключ его отца. Но что сталось с ключом Молко? Неужели его заполучили рыцари святого Клемента?

— Сокровищница ордена, — проговорила Дженни, — это все, чем мы сильны. Все, чем мы владеем, находится в руках хранителя. Это огромная ответственность, тяжкая ноша, долгие годы передаваемая от одного хранителя следующему. Преемника выбирают со всей тщательностью, скрупулезно взвешивая все за и против.

Она наклонила голову, явно намереваясь сказать что-то важное. Отблески красноватого света плясали на ее коже; казалось, ее озаряет пламя давно ушедших столетий. Темно-красные губы были полуоткрыты. Она продолжила, и голос ее звучал глухо.

— Браво, твой отец был хранителем всех тайн ордена.

Любопытный факт: Донателла чувствовала себя спокойно только на кладбище. Поэтому она была превосходно знакома со всеми кладбищами в тех городах, где ей пришлось побывать. Вашингтон не был исключением, и, хотя кладбищ здесь было очень много, Донателла постепенно обследовала все, при солнечном свете или лунном, не обращая внимания даже на дожди, снег или туман. И поистине не было кладбища, знакомого ей лучше, чем кладбище Маймонида. Донателла уже давно подозревала, что именно здесь, в мавзолее Маркусов, тайно покоится святой фра Леони, перед памятью которого преклонялись все без исключения члены ордена. Но даже те двое из Haute Cour, захваченные и убитые ими с Росси несколько дней назад, не подтвердили правильности этой догадки. А жаль. Если бы только ей позволили добраться до этого склепа, разорить его… орден еще долго не оправился бы от подобного потрясения, в этом Донателла не сомневалась.

Сейчас, когда Донателла поняла, куда страж ведет Браверманна Шоу, по ее спине пробежала волнующая дрожь, заставив затрепетать в радостном предвкушении. Они с Росси пробирались между мавзолеями, следуя за намеченными жертвами более-менее параллельным курсом. Приходилось проявлять особую осторожность, поскольку оберегавшая хранителя девица отличалась исключительной наблюдательностью. Росси явно недооценивал ее. Донателла же не хотела попасть впросак.

Росси вообще не терпел ничего, что казалось ему слабостью, а потому к женщинам относился с презрением. Но в Донателле он был всецело уверен, считая ее единственным исключением, и она не собиралась давать ему ни малейшего повода для разочарования.

Когда она увидела, как Браверманн Шоу вслед за стражем вошел в мавзолей Маркусов, сдерживаться стало очень трудно. Словно почувствовав ее возбуждение, Росси приблизился вплотную и, мягко сжав пальцами запястье Донателлы, тихо произнес по-итальянски:

— Ты ведь не сорвешься, верно?

Он встретился с ней глазами. В его взгляде она увидела воспоминания обо всех пережитых вместе ужасных событиях, всю боль и отчаяние, всю пролитую свою и чужую кровь. А он видел в ее раскосых лисьих глазах собственное отражение, все свои лучшие и худшие качества.

— У нас есть приказ, и мы должны следовать ему, так?

Она кивнула, но во рту у нее пересохло, и на шее, сбоку, учащенно билась жилка. Он положил подушечки пальцев на ее кожу, там, где проходила сонная артерия, словно прислушиваясь к звукам далекого землетрясения.

— Ты точно такая же, когда мы собираемся заняться любовью, — сказал он. — Твои глаза меняют цвет, кожа источает особый аромат, и я знаю, что ты готова. — Он склонился над ней, втянув затрепетавшими ноздрями воздух. — Да, точно. Но я до сих пор могу только догадываться, какие перемены при этом происходят внутри…

Донателла молча извлекла из кармана маленький матово-черный баллончик и ловко зажала его между большим и указательным пальцами. Росси улыбнулся и отпустил ее.

Готовая на все, она устремилась вперед, туда, куда ее неудержимо тянуло.

«Вера — это дерево, простирающее над нами новые ветви даже во время бури». Так сказала Эмма. «У Господа есть план для всех нас». «Были ли ее слова истиной, — спрашивал себя Браво, — или все это обман, иллюзия?»

Теперь наконец он начал понимать, ради чего Декстер вдохновлял его на занятия историей и почему был так горько разочарован, когда Браво оставил университет. Браво понял и причину антипатии отца к Джордану Мюльманну. Декстер винил именно его за то, что Браво сбился с предначертанного пути. Конечно, в отношении Джордана отец непростительно заблуждался. Как он хотел бы увидеть рядом с собой отца и объяснить ему, почему они с Джорданом так крепко сдружились!

— Ты сказала, что есть одна тайна, гораздо более ценная, чем остальные, — сказал он. — Что же это такое?

— Понятия не имею, — ответила Дженни.

Казалось, она говорила вполне искренне, но Браво все равно не поверил. Впрочем, подумал он, возможно, у нее есть веские основания, чтобы скрывать правду. Похоже, они оба до сих пор не слишком-то друг другу доверяли.

— Ты до сих пор не объяснила, зачем привела меня сюда. — Браво старался говорить совершенно безразличным голосом. Может, хоть это заставит ее выйти из себя. — Историю ордена можно было рассказывать и в любом другом месте.

— Абсолютно справедливо замечено. — Дженни стояла неподвижно, только пальцы скользили по неровной поверхности фальшивого мрамора с деликатностью опытного взломщика сейфов. — Это связано с посвящением.

— С посвящением?

— Прими мои поздравления. Ведь теперь ты — самый важный человек на этой земле.

Он уставился на нее, онемев от неожиданности, ничего не понимая.

Дженни обернулась к нему. Ее светлые, слегка раскосые глаза блестели в полумраке. Он увидел нечто очень знакомое в выражении ее лица, во всей ее позе. Заключенные в теплом чреве старинного мавзолея, они стояли так близко друг к другу, и все движения были словно подчинены древнему ритуалу. Их окружила ожившая история ордена. Но дело было не только в этом. Браво чувствовал, как перекликается все происходящее с тайной жизнью отца, о которой он так долго ничего не знал. Стоило подумать об этом, и слезы навернулись на глаза. Словно наяву он увидел рядом ушедшего отца.

Дженни опустила голову; непокорные, огненно-рыжие в свете пламени пряди снова выбились из-за уха, отчетливо выделяясь на фоне едва различимого в темноте лица. Она взяла Браво за руку, наверное, пытаясь передать ему хотя бы частичку своего внутреннего спокойствия. Но нет, он почувствовал не спокойствие, а решимость, настолько глубокую, что кровь быстрее побежала по его жилам: Дженни была напряжена, точно стрела, готовая сорваться с тетивы, — точь-в-точь как та юная женщина с картины в гостиной ее дома.

— Нам так много нужно сделать. А времени, похоже, в обрез…

Словно в подтверждение ее слов, раздался гулкий звук, неприятный, пугающий, и маленький матово-черный баллончик, ударившись о камни, покатился к ним по полу. Входная дверь с грохотом захлопнулась.

Браво побежал к выходу, навалился на дверь, но она не поддавалась. Их заперли в склепе. Услышав тихое шипение, он обернулся и увидел, как из баллончика, медленно заполняя помещение, струится слезоточивый газ.

Глава 5

Донателла и Росси ворвались через бронзовую дверь внутрь мавзолея. Черно-серебристые противогазы превратили их лица в чудовищные маски. Они выждали около трех минут, прежде чем приступить к делу. С трудом открыв тяжелую дверь, они торопливо бросились внутрь, держа наготове оружие, и заняли заранее оговоренные позиции: Росси встал сразу за дверью, Донателла — в западном углу.

Внутреннее пространство мавзолея выглядело так, словно недавно здесь полыхал пожар. Газ заполнил помещение целиком. В воздухе, полностью скрывая потолок, висели напоминающие промышленный смог белесые полосы. Росси и Донателла явно были единственными живыми существами в этом склепе. Они посмотрели друг на друга. Даже толстые стекла противогазов не скрывали удивления и ярости, написанных на их лицах.

— Они должны быть где-то здесь, — приглушенно проговорил Росси.

Донателла пошла вдоль западной стены, рассматривая имитирующий мрамор затейливый рисунок на штукатурке.

— В ордене все помешаны на потайных ходах. — Она мотнула головой. — Ты знаешь, что делать.

Росси стоял в дверном проеме, освещенный лучами солнца.

— Теперь, когда пришло время, я понял, что не хочу оставлять тебя здесь одну.

Она подняла пистолет на уровень глаз и принялась простукивать рукоятью заднюю стену мавзолея.

— Теряешь время.

Он хмыкнул и исчез.

— Ну, — мягко произнесла Донателла, направляя все свое внимание на решение вставшей перед ней проблемы, — и где же вы прячетесь, мои бедные маленькие таракашки?

Когда баллончик с газом упал на пол, Дженни и Браво одновременно задержали дыхание. Но все равно почти сразу у них защипало глаза, потекли слезы, и мучительно засаднило в носу. Дженни повернулась к бронзовым дверцам в стене и, раскинув руки, нажала на потайные кнопки, совершенно незаметные на фоне мраморного рисунка.

Одна дверца отворилась, и за ней Браво увидел вовсе не деревянный гроб, как можно было ожидать, а неопределенный темный провал. У него уже болели легкие: тело судорожно требовало кислорода. Он понимал, что этого последнего глотка воздуха им с Дженни хватит ненадолго. Очевидно, она думала так же, потому что резко махнула рукой в сторону открывшегося отверстия. Браво осторожно втиснулся внутрь, вжав голову в плечи, чтобы не стукнуться головой. Подняв руки, он нащупал потолок, отчаянно борясь с приступом клаустрофобии. Почувствовав, что Дженни вслед за ним забралась в стенную нишу, он еще немного продвинулся вглубь. Пальцы Дженни, окруженной мерцающим ореолом света, плясали по стене, управляясь с каким-то механизмом. Тяжелая дверь с щелчком закрылась. Вслед за этим раздался необычный звук, похожий на шипение проколотой автомобильной камеры. Браво, чувствуя приближение очередного приступа паники, догадался, что сработала система герметизации двери. Наверняка когда-то ее установили для лучшей сохранности покоящихся в нише останков. Иррациональный страх уже почти полностью завладел им, когда Дженни включила карманный фонарик. Браво увидел, как по ее лицу пробежала удовлетворенная улыбка, и тут же понял, что герметично закрытая дверь — единственное, что может спасти их от отравления газом. Неважно, насколько насыщен ядом будет воздух в основном помещении; сюда он не проникнет.

Они оба вздрогнули, услышав совсем близко громкий резкий звук. Браво почувствовал, как спина покрывается потом, хотя во рту у него совсем пересохло. Он вспомнил рассказ отца о последних ужасных днях в Найроби, перед вынужденным бегством из посольства. «Я весь вспотел, но вот что удивительно, во рту у меня при этом пересохло… Страх, Браво, страх способен сделать с тобой и не такое. Я спасся, и это, в общем-то, было еще удивительнее. Видишь ли, такова жизнь: те, кто не испытывают страха, как правило, умирают раньше…»

Донателла внимательно обследовала двери, закрывающие стенные ниши с останками усопших. Она ритмично и очень, очень аккуратно простучала поверхность дверей, придвинувшись достаточно близко, чтобы слышать эхо, возвращавшееся с той стороны.

Внезапно ее зрачки расширились. Она вытащила из кармана кусок пластичного вещества, напоминающего оконную замазку. Не спеша, аккуратно Донателла заполнила податливым материалом щели между петлями нижней двери. Вытащив зажигалку, она поднесла огонек к замазке и держала так, пока смола не вспыхнула и не загорелась, выделяя поразительное количество тепла. Донателла усмехнулась.

— Ну вот вы и попались, — с мрачным удовлетворением произнесла она.

Снова послышался зловещий звук, напоминающий треск колец на хвосте гремучей змеи. Металл двери разогрелся, они почувствовали идущий снаружи жар, словно от огромного паяльника.

Браво услышал решительный голос Дженни:

— Они выплавляют дверные петли. Скорее, Браво! Давай же!

Она махнула включенным фонариком куда-то направо, и Браво неуклюже повернулся в этом направлении, все еще недоумевая, что же там может быть.

Словно отвечая на его немой вопрос, Дженни направила тонкий луч света в темноту. Браво увидел резко уходивший вниз коридор; видимо, он вел под фундамент мавзолея. Он двинулся в нужную сторону, мельком с удивлением подумав, что, судя по всему, этот потайной ход заложили еще при постройке здания.

Он полз в темноте ногами вперед, со всех сторон окруженный каменными стенами, а сзади наступали на пятки невидимые, зато хорошо слышные враги. Острый запах мокрого известняка смешивался с запахами разложения, и в воображении Браво невольно мелькали картинки: свежевскопанная земля, прелые листья, черви, роющие свои ходы в почве среди древних останков… Дженни дышала ему в спину, а впереди, как Браво было теперь совершенно ясно, проход сужался еще больше. Вот уже места совсем не осталось, и он почувствовал, как разрастается внутри страх, иррациональный и потому непреодолимый. Он боялся, смертельно боялся застрять в этом узком туннеле, зажатый со всех сторон, лишенный возможности даже пошевелиться…

— Что такое? — раздался сверху шепот Дженни. — Почему ты остановился?

Браво молчал. Его точно парализовало, он и вправду не мог двинуться ни назад, ни вперед.

Немыслимый жар, казалось, настигал их, становилось все теплее. Браво показалось, что он видит наверху, под герметично закрытой дверцей первую светящуюся трещину. Петли постепенно поддавались…

Увидев, что Браво не в состоянии даже пошевелиться, Дженни быстро проговорила:

— Лежи на спине и не двигайся. — Она поползла вперед, забралась на него сверху. — Прижми лопатки к полу, иначе мне не пролезть.

Теперь ее лицо было прямо над ним, Браво чувствовал на своей щеке горячее дыхание, тепло ее тела согревало его, но свободного пространства не осталось совсем, и ужас охватил его, примитивный, всепоглощающий ужас. Он отчаянно сопротивлялся, не желая поддаваться слепому животному страху.

— Браво!

Стало светлее, по камням поползла узкая яркая полоска, напоминающая лезвие ножа. Браво вздрогнул, услышав женский голос, без сомнения, принадлежащий Донателле. Своим низким мелодичным контральто она ласково пропела:

— Давайте, давайте, вылезайте, где бы вы ни прятались…

Дженни взяла его за подбородок и посмотрела в глаза, снова и снова что-то настойчиво повторяя. Словно в полусне, он сделал то, о чем она просила: изо всех сил выдохнул. После нескольких мучительно долгих мгновений ей удалось протиснуться над ним. Браво почувствовал, как сдвинулись ее бедра, потом живот, плечи, и вот она уже целиком была впереди.

Она ободряюще сжала его руку.

— Дальше будет немного просторнее.

Не сразу, но до него все-таки дошли ее слова. Дженни теперь шла первой. Браво оставалось только надеяться, что потайной ход приведет их к желанной свободе.

Стены и вправду раздвинулись, но очень незначительно. Наклон туннеля стал еще круче, и теперь они не столько ползли, сколько съезжали вниз под действием силы тяжести, задевая о стены, набивая синяки на бедрах и сдирая кожу на локтях, — отвратительный способ передвижения, но ничего было нельзя поделать. В этом отчаянном бегстве было нечто непередаваемо зловещее. Браво чувствовал себя загнанным зверем, слышащим приближение погони и знающим, что лучше ему не попадаться в руки охотников живым…

Наконец туннель расширился настолько, что можно было передвигаться дальше на четвереньках, опираясь на руки; и все-таки Браво то и дело задевал спиной потолок, раздирая в клочья и без того уже основательно потрепанную одежду. Он испытывал невыносимый соблазн оглянуться, но это означало бы потерю нескольких драгоценных секунд. К тому же в тоннеле по-прежнему было слишком тесно. Скорее всего, Браво не удалось бы даже повернуть голову, чтобы бросить взгляд назад через плечо.

Наконец туннель закончился. Впереди в слабом свете фонарика блестела влажная, покрытая конденсатом бетонная стена. Вертикально вверх, исчезая в тумане, уходила железная лестница.

Дженни без колебаний ухватилась за перекладину и рывком забралась на лестницу. Браво начал карабкаться следом. Не успел он оторвать от пола вторую ногу, как в глубине туннеля показался яркий свет.

Дженни поднималась по лестнице быстро и уверенно и вскоре выбралась наверх. Лестница заканчивалась изнутри округлой каменной постройки. Снаружи выход из потайного туннеля напоминает обыкновенный колодец, догадался Браво. Им понадобилось еще несколько секунд, чтобы перелезть через каменные стенки колодца, и они очутились на небольшой поляне, окруженной густым подлеском. Над поляной низко нависали ветви двух старых плакучих ив, служивших превосходным естественным укрытием. Деревья образовали подобие беседки; густая листва тяжелых ниспадающих ветвей почти полностью закрывала небо.

Поляна была неровной, слева — крутой спуск, справа — подъем, выводящий на широкую плоскую площадку, за которой виднелось между деревьями самое старое надгробие кладбища.

Дженни ободряюще улыбнулась Браво и свернула направо. Слева раздался шорох, и на поляну из-за ствола старой ивы вышел Росси. Он направил на них пистолет, придерживая его снизу левой рукой, готовый в следующую же секунду выстрелить по намеченной мишени.

Браво предупреждающе крикнул. Дженни начала оборачиваться. Росси спустил курок. Девушка посмотрела на Браво широко раскрытыми глазами, потом колени у нее подкосились, и она навзничь упала в траву.

Росси развернулся. Браво сорвался с места и помчался петляя вниз по крутому спуску, туда, где стояла вторая ива. Что-то просвистело над ухом; он вильнул в сторону, споткнулся о выступающий из земли корень и кувырком покатился по склону.

Сзади раздавался какой-то немыслимый шум, словно по пятам за Браво гнался разъяренный дикий зверь. Росси стремительно несся следом, откинув голову, отведя назад плечи в попытке удержаться на ногах на крутом склоне. Двигаясь с такой скоростью, он не мог толком прицелиться.

Поднявшись с земли, Браво помчался к берегу озера, раздираемый необходимостью смотреть себе под ноги и инстинктивным желанием оглянуться. Поскользнувшись на покрытом влажным мхом камне, он снова упал, успев инстинктивно выставить вперед руку. Запястье пронзила острая боль от удара. Почва на берегу была болотистая, влажная и мягкая, под его весом она подалась вниз, лунки моментально заполнились водой. Падение сильно задержало Браво, Росси был уже рядом.

Частично инстинктивно, частично сознательно пытаясь защититься, Браво вытянул ногу и подставил врагу подножку. Росси, опасавшийся нырнуть головой вперед на крутом спуске, был все еще поглощен удержанием равновесия. Он не успел отреагировать, запнулся и растянулся на земле. Браво моментально вскочил и кинулся на противника. Покатившись вместе с Росси по траве, Браво изо всех сил сжал запястье его правой руки. Они катились все быстрее, стиснув друг друга в смертельном объятии. Подминая попадавшиеся на пути растения, разбрызгивая жидкую грязь из луж, они наносили друг другу удары кулаками, царапались и пинались. Оскаленные зубы, бешено колотящиеся сердца, — они походили на двух обезумевших хищников, дерущихся за территорию, за самку, за логово с детенышами. Трещали кулаки, круша плоть и кости. Они сражались отчаянно, каждый пытался получить хотя бы секундное преимущество, чтобы нанести противнику смертельный удар. Разум отступил перед захлестнувшей их темной волной первобытных инстинктов. Поглощенные борьбой, они не заметили, как оказались слишком близко к озеру. Через мгновение они скатились под воду. Вода стала врагом для обоих; она замедляла движения, тянула вниз, на дно, в свои вечные объятья.

С шумом они вынырнули на поверхность, жадно хватая воздух ртами и по-прежнему сцепившись друг с другом. Ноги скользили по илистому дну, оба противника опускались все ниже и ниже. Росси подался вперед и лбом что было сил ударил Браво по переносице. Браво показалось, что в голову ударила молния. Видимо, он на мгновение потерял сознание, а когда пришел в себя, понял, что снова находится под водой. Вода попала ему в нос, он поперхнулся.

Руки Росси сомкнулись на горле Браво. Он навалился на жертву всем своим весом, встав коленями ему на грудь. Браво сопротивлялся вслепую, ничего не видя за пеленой воды. Отчаянным усилием он попытался ослабить хватку Росси, но сжимающие его горло пальцы были словно из стали, а Браво нечего было использовать в качестве рычага.

Перед глазами у него поплыли круги, сначала белые, потом черные; в голове помутилось, пальцы на ногах и руках начали неметь. Откуда-то выползла змеей равнодушная мысль: «Почему бы и нет? Можно просто закрыть глаза…»

Его руки разжались. Браво понял, что умирает. Его сведенные судорогой пальцы коснулись дна. Снова и снова, словно по собственной воле, они медленно загребали мягкий ил, в который под нажимом Росси постепенно погружалось почти бездыханное тело Браво. Неожиданно на дне обнаружилось что-то твердое. Еще мгновение понадобилось цепенеющему мозгу, чтобы осознать произошедшее. Браво стиснул пальцы, поднял онемевшую руку и с размаха ударил неведомым предметом по левой скуле Росси.

Тот дернулся от боли и ослабил хватку. Собрав последние силы, Браво вырвался из его рук, поднялся, вдохнул полной грудью воздух. Теперь он видел, что держит в руке; это был пистолет Росси, оброненный на дно в пылу драки. Размахнувшись, Браво нанес врагу очередной удар — по уязвимому участку над ухом.

Росси начал падать, но успел ухватиться за рубашку Браво скрюченными пальцами и дернуть, снова сбив его с ног, утаскивая под воду. Вслепую он ударил Браво кулаком один раз, другой, попал сначала по щеке, потом по шее. Браво пошатнулся, почувствовав стремительно накатывающее головокружение. Росси тем временем поднимался из воды, намереваясь поменяться с Браво местами и снова оказаться наверху. Браво понимал, что в этом случае его ждет неминуемая гибель. Ничего не видя, он наугад протянул руку, нащупал голову Росси и вцепился в густые волосы. Удерживая противника на месте, он принялся снова и снова наносить ему отчаянные удары рукоятью пистолета, все еще зажатого в другой руке. Наконец Росси перестал двигаться и затих.

Больше всего Браво был сейчас необходим воздух. Он порывался встать, но мертвые пальцы Росси до сих пор сжимали его одежду. Браво пытался разжать их, но ничего не получалась. Он принялся лихорадочно срывать с себя рубашку, но кислород в легких был на исходе, илистое дно затягивало, он проваливался все глубже, понимая, что это конец…

В последний момент чьи-то руки схватили его и с неумолимой силой потащили наверх, через темноту. Сквозь его стиснутые зубы пробивались, поднимаясь к свету, пузырьки воздуха. Браво с ужасом увидел тонкие гладкие запястья. Женские запястья… «Донателла нашла меня, — подумал Браво. — Я убил ее любовника, и меня уже ничто не спасет…»

Глава 6

У Браво хватило присутствия духа, чтобы попытаться использовать единственное оружие, которое было в его распоряжении. Но силы почти покинули его, пистолет Росси казался огромным и невероятно тяжелым. Браво приподнял его дрожащей рукой, но удар по внутренней стороне запястья свел на нет все его усилия. Браво вяло удивился, — удар был совсем слабый.

— Браво… где Росси?

Женский голос. Донателла. Конечно, она хочет узнать, где ее приятель. Если он скажет… Он попробовал освободиться, но безуспешно. Голос Донателлы показался ему знакомым. Откуда? Слышал ли он его раньше? Браво не мог вспомнить. Видимо, слышал… Она трясла его за плечи. Он пытался разглядеть женщину, посмотреть ей в глаза, но из-за стекающей по лицу воды и налипших кусочков озерной грязи и ила толком ничего не видел и только продолжал отчаянно вырываться. Это было единственное, о чем он мог думать. Но все старания были тщетны — его держали слишком крепко.

— Браво!

Женщина провела по его лицу рукой, стряхивая ил. Голос… он знал этот голос. Браво моргнул, всматриваясь в ее лицо, и обнаружил, что и оно ему хорошо знакомо.

— Дженни! — произнес он, — ты же погибла…

Упираясь в чавкающую почву широко расставленными ногами, Дженни вытянула его на берег, крепко держа за запястья.

— Я видел, Росси выстрелил в тебя. Ты упала, и…

Она нагнулась над ним, лихорадочно блестя глазами.

— Браво, где он? Где Росси?

— Он мертв. А ты…

— А я жива.

Он непонимающе смотрел на нее. Дженни расстегнула блузку и показала ему синеющий кровоподтек под ключицей.

— Я… я ничего не понимаю. Пуля должна была пройти насквозь!

Дженни забрала у него пистолет Росси, вытащила пулю и положила ее на ладонь.

— И прошла бы. Но пистолет был заряжен резиновыми пулями.

Браво приподнялся и сел, закашлявшись; Дженни подала ему руку и помогла встать. Он взял с ее ладони пулю, покатал между пальцами, словно осязание могло помочь ему во всем разобраться.

— Зачем он использовал резиновые пули?

— Не знаю, — ответила Дженни. — Сейчас некогда это обсуждать. Мы слишком уж на виду, а Донателла наверняка где-то поблизости.

Донателла! Браво огляделся. Сквозь листву плакучих ив пробивалось солнце. Он посмотрел на вершину холма, где остался мавзолей, укрытый кустарником и ветвями деревьев. Донателла могла появиться в любой момент. Удивительно, что это до сих пор еще не произошло. Он кивнул, и Дженни повела его через буковую рощицу вдоль северного берега озера. Добравшись до низенькой каменной стены, они перелезли через ограждение. Браво казалось, что его голова вот-вот взорвется. При каждом шаге его словно пронзало током; все синяки, оставленные Росси на его теле, отзывались мучительной болью.

С другой стороны стену кладбища отгораживала от дороги узкая аллея из серебристых кленов. Они услышали шум двухполосного шоссе, остро напомнивший им о существовании спокойно идущей своим чередом, обыкновенной, нормальной жизни. Браво на секунду прислонился к шершавой стене. Древние камни словно шептали ему о чем-то важном; он прислушался…

— Браво, нам нельзя останавливаться, — сказала Дженни; в ее голосе звучали тревожные нотки.

Браво понимал, что она права, но не двинулся с места. Ему необходимо было вновь обрести внутреннее равновесие, но он не мог справиться с подступающим отчаянием. Он только что убил человека. Что с того, что этот человек пытался убить его самого? Он преступил черту… Мелькнула запоздалая мысль: «А отец? Неужели ему доводилось убивать рыцарей святого Клемента, чтобы защитить свою жизнь и сокровищницу ордена?» Раньше подобная идея повергла бы Браво в состояние шока, но теперь он смотрел на вопрос совсем иначе. Наверняка и его отцу приходилось так поступать… Эта догадка, словно луч света, рассеяла тьму отчаяния, окружившую Браво. Мысль об отце, долгие годы жившем в мире, полном тайн и смертельных опасностей, стала спасительным тросом, за который Браво ухватился, вновь обретая твердую почву под ногами. Секунда, и он уже бежал вслед за Дженни по зеленой траве. Перепрыгнув через низкое заграждение, они побежали вдоль ряда кленовых деревьев с покрытыми грубой морщинистой корой стволами.

Донателла наконец выбралась из колодца. Долго, гораздо дольше, чем рассчитывала, она возилась с механизмом, герметично закрывавшим изнутри бронзовую дверь, ведущую к потайному ходу. Драгоценные секунды уходили, и добыча убегала все дальше. Донателла успокаивала себя соображением, что беглецы с каждым шагом приближаются к Росси, но, по правде говоря, ей не хотелось, чтобы Росси встретился с ними первым. Она мечтала сама насладиться этим моментом, мечтала с того самого дня, как увидела Браверманна Шоу на залитой солнцем улице. Тогда она улыбнулась ему. Глупо было привлекать к себе ненужное внимание, но она ничего не могла с собой поделать. В нем было что-то… что-то от дикого зверя, глубоко запрятанное под внешним спокойствием. Донателла определила это с первого взгляда и невольно откликнулась. Их взгляды встретились, и ненадолго она почувствовала глубокую, первобытную связь с ним; в эту секунду они были двумя дикими животными, учуявшими друг друга в глухом лесу. С тех пор она хранила это воспоминание, словно фотографию в нагрудном медальоне.

Так же было у них с Иво. Где бы Донателла ни находилась, Росси всегда был с ней, в ее мыслях. Она была одинока; тем важнее были для нее их отношения. Кроме Иво — и, разумеется, приказов босса — ничто не имело значения. Они с Иво могли пожертвовать друг ради друга чем угодно. Если один из них заболевал, другой нежно ухаживал за ним. Они вместе охотились за своими жертвами, а мгновения их близости были ослепительны, словно солнце.

Лестница вывела ее из колодца под сень плакучих ив. Внизу располагалось озеро. По склону шли следы троих; двое убегали, один преследовал. Донателла начала спускаться и остановилась, заметив нечто интересное. Присев на корточки, она провела рукой по вмятинам на влажной илистой почве; на этом месте, она была уверена, происходила яростная борьба. Донателла вскинула голову и огляделась, прищурив глаза. Потом поднялась, держа палец на взведенном курке, и двинулась вдоль полосы примятого грунта, заканчивающейся у самой воды.

Остановившись на берегу, — вода лизнула носки ботинок — Донателла уставилась на плоскую гладь озера. Парочка уток, прилетевших с юго-западной стороны, шумно опустилась на воду и направилась в сторону стайки крякв, устроивших здесь гнездовье. Над озером пронеслось возмущенное кряканье, а потом все снова затихло. Лучи клонящегося к закату солнца окрасили воду в красноватый цвет.

Внезапно внимание Донателлы привлекло какое-то движение там, где вода блестела ярче всего; словно рыба, охотящаяся на серебрянок и низко летающих мошек, плеснула у самой поверхности. Еще мгновение, и над утратившей спокойную безмятежность гладью воды показалось что-то светлое… мокрые пряди пшеничного цвета. Там, под водой, что-то тяжело перевернулось, и Донателла увидела четко очерченный римский профиль, губы, высокие скулы…

Она стояла совершенно неподвижно, но сердце, сердце грохотало так, что ей казалось — сейчас тело разорвется на тысячу кусочков! «Нет, — беззвучно прошептала она, — нет, этого не может быть!» Мертвое лицо повернулось, и невидящие глаза взглянули прямо на нее. Донателла сорвалась с места, побежала по воде, забыв обо всем. Мягкое дно с чавканьем затягивало, замедляло движения, заставляя что было мочи напрягать сильные ноги. Наконец Донателла остановилась рядом с телом Росси. Обхватив разбитую голову ладонями, она целовала холодные, окоченевшие губы, чувствуя, как ледяная игла все глубже входит в сердце.

Она откинула назад голову и открыла рот, глотая воздух. Легкие наполнились, и она выдохнула в крике его имя:

— И-во-о!

В ее душе разверзлась пустота, заполнить которую могла только кровь врагов.

Браво и Дженни услышали тоскливый звериный вой на полдороге к административному зданию, и кровь застыла у них в жилах. Они обменялись тревожными взглядами, но ни один не решился вслух произнести имя Донателлы.

Ускорив шаги, они почти побежали к невысокому строению. Браво остался снаружи, а Дженни отправилась на разведку. Он прислонился к стволу огромного каштана, трясясь в ознобе, хотя дневная жара еще не спала. Постепенно шок от случившегося проходил, а боль, напротив, усиливалась, накатывая волнами, вздымавшимися все выше и выше с каждым ударом сердца. Он никак не мог избавиться от видения искаженного злобой лица Росси. Никогда прежде ему не приходилось сталкиваться с человеком, страстно желающим лишить другого жизни, и Браво казалось, что это леденящее душу воспоминание он унесет с собой в могилу.

Звук взревевшего рядом мотора заставил его испуганно вскинуть голову. Посторонившись, Браво хотел пропустить катафалк, но тут стекло со стороны водителя опустилось, и он увидел за рулем Дженни. Она притормозила, и Браво, оторвавшись от ствола старого каштана, подошел к машине, распахнул громоздкую дверь и залез на сиденье. Не успел он захлопнуть дверь, как машина рванула с места. Из-под колес брызнул гравий.

Дженни, ловко объезжая препятствия, вывела неуклюжую машину с территории кладбища. Браво не стал спрашивать, как ей удалось стянуть катафалк; честно говоря, его это не интересовало. Ему было все равно. Дженни снова сумела найти выход, — вот единственное, что имело значение.

— Значит, Росси мертв… Что произошло после того, как он выстрелил в меня?

— Я побежал, — сказал Браво, — побежал вниз по склону, поскользнулся и упал, как последний идиот. Он догнал меня, я подставил ему подножку. Мы сцепились, покатились к озеру, упали в воду. Он действительно собирался меня прикончить, я видел это в его глазах, чувствовал с каждым ударом его кулака…

— Росси был профессиональным убийцей. И все же ты жив… — пробормотала Дженни, почти не разжимая губ.

— Наверно, мне повезло. Не знаю. Я убил его, вот чем все закончилось.

— Ты сделал то, что должен быть сделать. Отец хорошо подготовил тебя.

Браво взбесил ее восхищенный взгляд. Он отвернулся и стал смотреть через затемненное стекло на дорогу. Что он здесь делает? Его преследовали, зверски избили, и он убил человека! Для чего все это? Это была битва отца, а он здесь ни при чем. Это не его ума дело! Можно просто выйти из машины, купить новую одежду и улететь обратно в Париж. Вернуться к работе, как будто ничего не случилось. И тем не менее… мир вокруг казался чужим, отгороженным полупрозрачной завесой, словно машина неслась по неведомой территории, по совершенно незнакомой стране. Испытывал ли Декстер подобное чувство отстраненности от окружающего повседневного мира? Нет, определенно то, что творилось вокруг, касалось не только его отца, но и его самого. Он больше не был тем Браво, что совсем недавно встречался с Декстером за чашкой слишком крепкого кофе.

«— Я же сказал — это срочно.

— Я слышал…»

Ничего он тогда не слышал. Теперь же отец был мертв, а его слова звучали у Браво в голове…

— В первый раз всегда тяжело, — сказала Дженни, неверно истолковав его молчание.

Его передернуло.

— Надеюсь, первый раз будет и последним.

— Похвальное желание. Но разве Росси предоставил тебе возможность выбирать?

— Обстоятельства были исключительные. Не думаю, что…

— Разумеется, обычному человеку в здравом уме и в голову не придет, что его попытаются намеренно лишить жизни совершенно неизвестные ему люди из какого-то таинственного рыцарского ордена. — Дженни не смотрела на Браво, устремив пристальный взгляд на дорогу. — Но пойми, Браво, в обычном мире невозможен был бы даже этот наш с тобой разговор. Ты больше не принадлежишь обычному обществу. Ты вошел в мир Voire Dei. Нравится тебе это или нет, но это так. И поверь, чем скорее ты это осознаешь, тем больше у тебя шансов остаться в живых.

Браво невидящими глазами смотрел на проносящиеся за окном машины пейзажи. Он не хотел думать об этом сейчас, он просто не мог осмыслить происходящее, несмотря на уговоры Дженни. Вместо этого он, как всегда, применил свой любимый метод отвлечения от душевных невзгод — сконцентрировался на решении логической задачи. Почему пистолет Росси был заряжен резиновыми пулями? Почти сразу же в памяти всплыла сценка: Росси отводит в сторону руку одного из своих людей, прицелившегося в угнанный ими черный «линкольн»… Росси не хотел, чтобы их подстрелили, он не собирался убивать их с Дженни. И все же эта гримаса ярости, — Браво был уверен, что не ошибся, — исказившая его лицо во время схватки в озере… неужели Браво вывел его из себя настолько, что заставил забыть обо всем, сорвать разработанный план?

Он облизал пересохшие губы и произнес:

— Мне кажется, Росси и Донателле приказали оставить нас в живых.

— С какой стати ты так решил? — с интересом откликнулась Дженни.

— Во-первых, резиновые пули, — ответил Браво, — и потом… — Он рассказал Дженни о том, как Росси не позволил подстрелить их возле ее дома.

— Звучит логично, — протянула она. — Значит, рыцари полагают, что ты в курсе всех дел Декстера. Они надеются, поймав тебя, получить доступ к недостающей информации.

— Но я не знаю ровным счетом ничего о тайнах отца!

— Нам с тобой это известно, — кивнула Дженни, — а вот им, и это совершенно очевидно, — нет.

— Значит, надо открыть им глаза.

Дженни сухо рассмеялась, качнув головой.

— Ты слышал крик Донателлы у озера… Думаешь, она тебе поверит?

— Но это же правда!

Дженни взглянула на него, прищурив глаза.

— В Voire Dei не существует правды как таковой, Браво. Слишком многое зависит от личного отношения к вопросу. Донателла и те, кто стоят за ней, поверят лишь в то, во что хотят верить. В то, что лучше всего соответствует их восприятию реальности.

«Интересно, есть еще шанс выбраться, — с тоской подумал Браво, — или теперь я обречен на жизнь в этом кошмаре?»

«Ты больше не принадлежишь обычному обществу».

Слова Дженни эхом звучали у него в голове. Браво отвернулся, опустил стекло и стал смотреть на дорогу. Почти неслышно на фоне ворвавшегося в кабину уличного шума он произнес:

— Как же вы живете с этой чудовищной ношей на плечах?

Дженни прекрасно поняла, что он имел в виду.

— Кому-то это даже нравится. В Voire Dei они чувствуют себя в безопасности. Другие искренне преданы делу ордена. Кроме того, большинство просто не представляет себе другой жизни. Обычный мир кажется им скучным, бледным, неинтересным. Они ценят исключительность, которую дает им причастность к тайнам Voire Dei.

— А что чувствуешь ты?

Они давно уже миновали Фоллз-Черч. Дженни свернула налево, и они проехали около полумили по району, застроенному большими роскошными домами. Катафалк мчался по извилистой дороге, поднимавшейся на вершину холма. Потом Дженни свернула направо. Они въехали на широкую улицу и понеслись мимо солидных домов в колониальном стиле, с крытыми шифером крышами, аккуратными английскими садиками и безукоризненно подстриженными газонами. Дженни завела катафалк во двор двухэтажного особняка, выкрашенного в кремовый цвет, с колоннами вдоль фасада и внушительными воротами. Сбоку располагался гараж на три машины, рядом был пристроен небольшой садовый сарайчик без окон. Остановив машину на бетонной площадке перед гаражом, девушка выбралась из кабины. Возле левой двери гаража висел маленький пластиковый ящичек. Дженни сдвинула защитную панель и набрала код. Одна из дверей бесшумно отъехала в сторону. Дженни вернулась на сиденье водителя и загнала катафалк в гараж. Браво увидел внутри «мерседес» с откидным верхом.

— Это дом моего отца, — сказала Дженни, приглашая Браво войти внутрь.

— Разве Донателла не станет искать нас здесь в первую очередь?

— Окрестности патрулируют ребята из частной охранной фирмы. Все они бывшие полицейские, знают всех жителей в округе в лицо.

Браво удивила ее легкомысленность.

— Не думаешь же ты, что это остановит Донателлу?

Она услышала в его голосе вызов и ответила:

— Полагаю, в данной ситуации решать не тебе.

— После того ада, через который нам только что пришлось пройти, я на твоем месте не стал бы подвергать нас еще большей опасности. По-моему, нам надо убраться отсюда как можно скорее.

Дженни вставила ключ в замок и открыла дверь.

— Я страж ордена, и в мои обязанности входит защищать посвященных и членов совета. — Она шагнула вперед и, остановившись на пороге сумрачной комнаты, обернулась, взглянув ему в глаза. — Я обещала твоему отцу, что стану защищать тебя. Но если ты отрекаешься от ордена, отказываешься от всего, для чего готовил тебя Декстер… что ж. Я сделала все, что могла.

Пятнышки солнечного света на лице придавали ей едва уловимое сходство с хищной птицей. Глаза горели непреклонной решимостью. Если она и притворялась, то делала это очень искусно. Браво отвернулся, словно намереваясь уйти. Он хотел проверить, насколько серьезны намерения Дженни.

— Неужели ты забыл про очки? Если ты сейчас повернешься и уйдешь, то уж точно никогда узнаешь, для чего они понадобились твоему отцу.

Браво обернулся.

— Где же орден сейчас, когда мы так нуждаемся в помощи? Где его хваленые возможности? Неужели нет безопасного убежища, где мы могли бы укрыться?

— Полагаю, тебе сейчас следует сосредоточиться на решении других вопросов, — холодно сказала она. — А с безопасностью предоставь разбираться мне.

— Если бы я предоставил тебе разбираться с Росси, то был бы сейчас мертв.

— Действительно. Что же, видимо, моя помощь действительно не нужна.

Дженни отвернулась, и Браво успел заметить мелькнувшую на ее липе обиду. Он молча смотрел, как она исчезает в темноте.

— Почему ты не хочешь рассказать мне правду? — крикнул он ей вслед.

— С чего ты взял?

Конечно, он мог и в самом деле развернуться и уйти. Но Росси мертв, и забыть об этом так просто не получится. Сделанного не воротишь, сказал Браво сам себе. Конечно, можно вернуться в Париж, к прежней жизни. Это ведь так просто…

«Так просто» не получится. Браво чувствовал, что не может сдвинуться с места, не может бросить Дженни, развернуться и уйти отсюда один. Он вспомнил об отце, о том, как сильно заблуждался на его счет, как превратно судил обо всех его поступках. Он ведь позволил собственному эгоизму заслонить очевидную истину. Его отец посвятил себя настолько серьезному делу, что Браво чувствовал и свою причастность. И все же величайшей глупостью было бы вступить в бой и продолжить битву, которую всю жизнь вел Декстер, только лишь из чувства вины. Нет, пора оставить мертвых в покое. Он примет вызов, только если поймет, что действительно способен на это.

Поддавшись порыву, Браво шагнул через порог и устремился в темноту. Он миновал небольшую прихожую, где висели на деревянных крючках шляпы, кепки, ветровки и свитера. Из прихожей он попал в просторную кухню в деревенском стиле; посередине располагался островок мебели из светлого бука и гранита, вдоль стен выстроились бесчисленные буфеты, под старомодным окном-фонарем стоял мягкий угловой диванчик. Они молча стояли, прислушиваясь к скрипам и шорохам старого дома.

За окном сгущались сумерки, темно-синие тени ползли по каменным плитам перед домом, сплетались с густым кустарником в саду. Зажглись фонари; лимонно-жёлтые пятна света расплывались неопределенными призрачными фигурами в поднимавшемся от земли тумане. Где-то поблизости залаяла собака; вспыхнули и исчезли за поворотом фары проехавшей машины. Щелкали цикады.

Браво смотрел на Дженни, а она внимательно оглядывала окрестности. Он догадался, что она пытается оценить положение, перебирая в памяти подъезды к дому. Дженни планировала дальнейшие действия с мастерством профессионального игрока в покер, берущего в расчет не только карты на руках, но и возможные будущие ходы противника.

— Ты голоден? — спросила она спустя какое-то время.

— Да, но, честно говоря, я бы охотно предпочел еде горячий душ.

Как только эти слова сорвались с его губ, Браво понял, что капитулировал окончательно.

Дженни молча провела его к двери, за которой оказалась обычная деревянная лестница, ведущая вниз. Она прикрыла дверь и включила свет. Браво увидел внизу ковер цвета морской волны, закрывающий весь пол, изогнутый подлокотник кожаного дивана, кусочек выкрашенной в бледно-зеленый цвет стены. Спустившись по ступенькам, он отметил, что в помещении царит безукоризненный порядок. Кроме дивана, вдоль стен стояли еще кое-какая мебель, холодильник, отдельная морозильная камера, плита с четырьмя горелками, большая мойка, комод с выдвижными ящиками. Обстановка производила впечатление спартанской, обезличенной, словно больничный номер для посетителей. Окон не было — только металлические вентиляционные решетки. Холодный рассеянный свет флуоресцентных ламп поглотил все теплые оттенки.

Дженни подвела его к двери, за которой размещалась маленькая ванная комната с металлическими стенами. Войдя внутрь, Браво сорвал с себя грязную, изорванную почти в лохмотья одежду. Потянувшись к ручке душа, он мельком увидел свое отражение в зеркале и замер, пораженный. Он был весь в распухших кровоподтеках, ссадинах, каких-то синюшных пятнах. Неестественно розовое лицо сплошь покрывали синяки и рваные царапины. Браво с трудом узнал себя в этом жутком отражении, но не только из-за бесчисленных синяков. В глазах, смотрящих на него из зеркала, застыло особенное, ни на что не похожее выражение, которое он так хорошо знал с детства. Во взгляде Декстера сквозила бездна, когда он собирался в очередную загадочную командировку. Будучи ребенком, Браво не понимал, что означает этот взгляд. Теперь ему все было ясно. В такие моменты отец, окончательно отвернувшись от обычного мира, возвращался мыслями в Voire Dei.

Морщась от боли, Браво включил душ. Но струи горячей воды оказались на удивление приятными. Выйдя из душа, он нашел на туалетном столике сложенную аккуратной стопкой чистую одежду. Наверное, из гардероба погибшего отца Дженни, решил он. Открыв шкафчик с аптечкой, Браво нашел мазь с антибиотиком и бинты. Обработав порезы и синяки везде, кроме спины, он надел белье и брюки цвета хаки, открыл дверь и выглянул из ванной.

Дженни тоже побывала в душе, — видимо, где-то в другой части дома. Теперь на ней были черные джинсы, черная же майка и туфли на тонкой подошве из такой мягкой кожи, что они напоминали балетные тапочки. Она смыла с лица всю грязь прошедшего дня, зачесала назад распущенные влажные волосы; они струились по спине, доходя до лопаток, блестели, словно бронзовый шлем. Четко очерченный подбородок, из-за которого Дженни казалась такой целеустремленной, даже упрямой, придавал еще большую законченность ее красоте. Это необычное сочетание силы и мягкости в ее облике нравилось Браво. Теперь он был уже вполне уверен: встреть он Дженни на какой-нибудь вечеринке у знакомых, ни за что не ушел бы, не познакомившись. Он одернул сам себя. Пока что они совершенно чужие друг другу люди, и он понятия не имеет, насколько можно ей доверять. Конечно, ей доверял отец, — настолько, что поручил позаботиться о сыне. Но этого было недостаточно.

Дженни приготовила бутерброды. На старомодном складном столе, к которому она пододвинула два складных стула, стояли графин воды со льдом и пара красных пластиковых стаканчиков.

Какая-то часть Браво продолжала упорно протестовать. Эта Дженни была такой невыносимо самоуверенной, такой твердолобой! Но… ведь именно эти два слова так часто употреблял отец применительно к самому Браво. Он молча смотрел на Дженни, не зная, как начать разговор. В холодном свете ламп ее смуглая кожа казалась желтоватой, серые глаза превратились в два темных озера. Сжатые губы не предвещали ничего хорошего. В конце концов, ну сколько же можно злиться на нее из-за того, что со мной произошло? Браво чувствовал опустошенность, словно его гнев был свечой, догоревшей наконец до самого основания и слабо тлеющей перед тем, как окончательно погаснуть.

Стоя в дверном проеме, он повернулся к ней больной спиной, попросив:

— Помоги мне, пожалуйста…

Она колебалась всего мгновение, затем взяла мазь из его рук. Браво уселся на крышку унитаза, слегка подавшись вперед, и терпеливо ждал, пока Дженни смазывала царапины. Каждое движение ее пальцев отдавалось острой болью в ободранной спине.

— Расслабься, — бросила она. — Будет не так больно.

— Ты так и не рассказала мне, что это значит для тебя — быть частью Voire Dei, — медленно проговорил он.

Он услышал, как Дженни с шумом выдохнула. Видимо, ей тоже нелегко давались беседы с Браво.

— Я никогда не задумывалась над этим, — сказала она. — Никогда не рассматривала свою жизнь с подобной точки зрения. Просто это мой мир, мой дом… так было и для моего отца. И для твоего — тоже.

— Если в этом мире необходимо убивать людей, не думаю, что в нем найдется место для меня.

— Вопрос на миллион, как говорится. Да, Браво? — ее голос снова звучал жестко, но кончики пальцев по-прежнему осторожно прикасались к его спине. — Знаешь, среди членов ордена есть те, кто не верит, что у тебя хватит силы духа. Они полагают, ты просто не способен на такой поступок.

— Вот как?

— Не дергайся, — хмуро сказала Дженни. Она принялась заклеивать ссадины пластырем. — Я им не нравлюсь. Тебе они не доверяют.

— Ты мне тоже не доверяешь.

— Давай скажем так: пока что мы оба не слишком-то доверяем друг другу.

Совершенно справедливо, подумал Браво. Вместе с тем в ее словах был намек на будущее. Неожиданно его осенило.

— Так вот почему никто не пришел нам на помощь!

— Твой отец был хранителем. Частью его миссии была задача выбрать и воспитать преемника.

На вопрос она не ответила. Но Браво понял, что большего пока все равно не добьется.

Некоторое время он молча размышлял. Ему было четыре года, когда он начал заниматься по составленной отцом программе тренировок; шесть, когда он впервые услышал отрывки из древних трактатов…

— Отец выбрал меня.

— Верно. — Дженни отложила в сторону мазь, бинты и пластыри, вымыла руки. — Давай, одевайся.

Она вышла из ванной прежде, чем он успел что-либо добавить.

Они уселись на складные стулья и в неловкой тишине принялись за сэндвичи. Наконец Браво вытер руки бумажным полотенцем и положил на стол очки, найденные на борту «Стеффи».

Очки лежали между ними, как символ того, что их одновременно сближало и разъединяло.

— Объясни мне…

— Мы не сможем продвинуться дальше, пока ты не решишься. — Она покачала головой. — Пойми, бесполезно укорять меня или других стражей за совершенные ошибки. Единственное, что имеет значение, — твое решение. Сейчас или никогда. Если мы проиграем сейчас — все потеряно. Со стороны мои слова, возможно, звучат напыщенно, но поверь, я просто пытаюсь быть с тобой откровенной. В твоих руках дальнейшая судьба ордена, судьба сокровищницы, которой мы владели долгие века. Только ты можешь разыскать сокровищницу, об этом твой отец позаботился. — Дженни остановилась, переводя дух. — Весь вопрос в том, правильный ли выбор сделал Декстер Шоу, или же это была роковая ошибка.

И Браво снова услышал голос отца так явственно, словно тот сидел рядом с ними за этим столом: «Ошибка — нечто поверхностное. Внутри, под поверхностью, где лежит сокровенная суть неудачи… вот где ты должен искать».

Он уставился на очки, пытаясь разобраться в беспорядке нахлынувших ощущений. Отстраненно, словно наблюдая за происходящим со стороны, он протянул руку и взял со стола очки, чувствуя их тяжесть на ладони.

— Дженни, мне хотелось бы понять вот что, — произнес он. — Как ты попала в орден? По воле отца?

— По воле отца? — Ее губы тронула кривая усмешка. — О нет, отец пытался, как мог, остановить меня. Я ведь была его принцессой, его обожаемой дочуркой. Он даже подобрал мне в мужья эдакого славного малого «из хорошей семьи», примерного и страшно скучного; они жили где-то на Кольцевой… Форменное средневековье, верно? Но в точности так все и было. — Дженни откинула с лица прядь волос. — Когда отец понял, что ему не удастся меня отговорить, он решил сделать так, чтобы я сломалась сама. Тренировки были настолько тяжелыми, что выдержал бы не всякий мужчина. Я дважды ломала левую руку в локте и один раз — в запястье. Синяки и ушибы считать не имело смысла. Словом, настоящая пытка.

— И все равно ты не отступила. Чего ради ты продолжала тренировки? Назло отцу?

Дженни рассмеялась.

— Слишком простое объяснение. Нет, дело не в этом.

— В чем же?

— Я верила в дело ордена, считая его союзом здравомыслящих людей, сражающихся за человечество в этом обезумевшем мире. — Глаза Дженни вспыхнули. — Возможно, для тебя это звучит неубедительно?

— Отнюдь. Вполне убедительно. Но это же неприкрытый идеализм.

— Возможно, так оно и есть. — Она покачала головой. — Не знаю, Браво, как ты, но мне просто необходимо верить во что-то хорошее. Верить в то, что я делаю что-то важное, от чего мир становится лучше.

Вот они и пришли к вопросу о вере.

Подняв глаза, Браво встретил испытующий взгляд Дженни. В ее голосе звучало неподдельное чувство, волнение, идущее от сердца. Она искренне верила в то, о чем говорила.

Теперь ему предстояло решить, верит ли он в справедливость ее слов. Браво прекрасно осознавал важность момента. Он не сомневался в том, что его отец более всего на свете желал сделать этот мир лучше, несмотря на многочисленные препятствия. Или, возможно, его манили сами препятствия… Зная Декстера, вовсе нетрудно было такое предположить. В этом Браво понимал отца, поскольку унаследовал его характер.

Теперь ему казалось, что он смотрит в зеркало, отражающее мир таким, каков он на самом деле, проливающее истинный свет на всю его прежнюю жизнь. Все, с чем он сталкивался, все, что случилось с ним до этого момента, было всего лишь прелюдией.

Он аккуратно положил очки обратно на стол.

— Ты что-то говорила о посвящении? Полагаю, лучше не медлить с этим, верно?

— Ты ведь знаешь о практике «изгнания недугов»?

— Конечно, — ответил Браво. — Средневековые целители считали, что болезни, или, как их называли, «дурные соки», прячутся в глубине человеческого тела, и для лечения необходимо изгнать их. «Вытянуть» из глубины на поверхность.

Дженни кивнула. Они пододвинули стулья и складной столик ближе к плите. Вероятно, Дженни уже давно включила конфорку; вода в небольшой кастрюльке почти закипела.

— Положи правую руку на стол, — сказала она, — ладонью вверх.

Браво выполнил ее просьбу. Она взяла длинные металлические щипцы и, погрузив их в кипящую воду, поочередно извлекла три стеклянных колпачка. Они напоминали крохотные подставки для вареных яиц. Дженни поместила их на бумажное полотенце, чтобы просушить.

— Может, стоило обзавестись автоклавом? — пошутил он.

Она улыбнулась:

— Иногда самым лучшим бывает самый старый способ.

Она поставила все три бокальчика в ряд на столе и снова опустилась на стул рядом с Браво.

— Ты готов?

Он кивнул.

Дженни взяла один из стаканчиков и прижала к ладони Браво. Она зажгла длинную спичку и поднесла к стеклу пламя. Постепенно кожа под стаканчиком покраснела и немного распухла.

— Во время посвящения мы выгоняем на поверхность не «соки», а твое чувство долга. Ведь после того, как ты станешь частью ордена, передумать будет уже нельзя. Пути назад не существует. Ты изменишься навсегда.

Она убрала спичку в тот момент, когда стекло нагрелось почти до нестерпимой температуры, и поднялась со стула. Подойдя к мойке, Дженни выдвинула ящик под столешницей и достала маленький оловянный сосуд. Вернувшись к столу, она вытащила пробку из горлышка сосуда и перевернула его вверх дном. На ее ладонь упали три семечка.

— Это семена кипариса, кедра и сосны, вечнозеленых деревьев, в некотором смысле — символов вечной жизни. — Одно за другим она вложила их в рот Браво. — Когда умирал Адам, сын его Сет вложил в его уста семена кипариса, кедра и сосны, принесенные ему ангелом. Ты должен разжевать и проглотить их.

Браво повиновался.

— Говорят — и у ордена есть тому свидетельства, — что крест Христа был сколочен из древесины этих трех деревьев. Эта часть обряда посвящения символизирует твою смерть, уход из привычного общества, из мира, каким ты его знал. Клянешься ли ты, что, войдя в Voire Dei, никогда не попытаешься отречься от ордена?

— Клянусь, — проговорил Браво, чувствуя накатывающую волну дурноты.

Одним искусным движением Дженни убрала стаканчик с его ладони, уже начинавшей болезненно зудеть, и приложила второй в трех дюймах от красного пятна. Все повторилось.

Когда кожа под вторым стаканчиком покраснела и распухла, она сказала:

— В Откровении записано: «Сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их — как песок морской». На средневековой карте, обнаруженной в Херефордском соборе, мир имеет форму круга, в центре которого расположен Иерусалим — пуп земли. На одной из сторон карты записана легенда, повествующая о битве Александра Великого с войсками сатаны во время его завоевательного похода. Он победил, но не смог полностью истребить их. Вместо этого он запер их в горах Каспия, и пророчество не свершилось.

Дженни все еще держала спичку над стаканчиком, хотя кружок кожи под ним уже покраснел и растрескался. Первый стаканчик она сняла приблизительно раза в три быстрее.

— Эта часть знаменует воскрешение, потому что наша главная, священная цель — в день Апокалипсиса встать на пути орд сатаны, защищая человечество. Клянешься ли ты сделать это?

— Клянусь. — Снова подступила тошнота, и на этот раз справиться с ней было труднее. Браво начинал чувствовать себя так, словно был покрыт кровоточащими стигматами — сродни тем, что появлялись, судя по религиозным трактатам двенадцатого века, на теле особо благочестивых монахов.

Дженни взяла последний стаканчик и заменила им второй, отступив еще три дюйма. Она открыла следующий ящик под мойкой и, натянув тонкие латексные перчатки, вернулась к столу, держа в руках каменную ступку и три крошечных стеклянных контейнера с белым, желтым и серым с металлическим отливом содержимым. Опорожнив контейнеры над ступкой, Дженни принялась растирать эту смесь пестиком.

— Соль, сера и ртуть, — произнесла она. — Три основные алхимические субстанции, символизирующие завершение трансформации и вступление в новую жизнь. — Перемешав элементы, Дженни аккуратно поместила получившееся вещество внутрь необычного вида медальона, выполненного в форме меча длиной приблизительно с кисть ее руки.

Она взглянула в глаза Браво.

— Готов ли ты пожертвовать своей работой, своими друзьями, своей семьей ради более значительной цели?

— Да.

Она легко ударила его алхимическим мечом по левому плечу.

— Клянешься ли ты охранять тайны ордена и отдать за это жизнь, если понадобится?

— Да.

Она приложила меч к его правому плечу.

— Клянешься ли ты противостоять нашим врагам á outrance?[8]

Á outrance! Не сразу до Браво дошел смысл услышанного. Термин, который употребила Дженни, со времен Средневековья означал битву не на жизнь, а на смерть, до победного конца. Теперь, запертый в этой неуютной комнате, словно в склепе, вовлеченный в странный ритуал, включающий символическую смерть, Браво живо чувствовал силу, исходящую от этих слов, не выветрившуюся и спустя много столетий.

— Да.

Она прикоснулась мечом к его макушке и убрала последний стаканчик, пребывавший на руке Браво втрое дольше предыдущего.

— Теперь ты один из нас. Сердцем, душой и телом ты принадлежишь ордену.

Глава 7

Донателла не знала, как долго простояла на коленях в мутной воде. Голова Иво в ее руках холодела и становилась все тяжелее, словно наливаясь свинцом. В какой-то момент ее охватило чувство нереальности происходящего; казалось, она баюкала на коленях голову куклы, а не мертвого Росси. Она смутно понимала, что на озеро опускаются сумерки, вокруг продолжается жизнь. Но в ту секунду, когда она увидела Иво в воде, и на нее уставились его слепые глаза, время остановилось, и весь мир Voire Dei замер между ними двоими. Ее мутило, выворачивало наизнанку, ей хотелось умереть, но смерть не шла… Из легких, предавая ее, продолжало вырываться неровное дыхание, в груди клокотали рыдания, подступая к горлу и обжигая его, словно кислотой. Ее охватил озноб, помимо ее воли неудержимая дрожь сотрясала тело. Щеки горели, но она чувствовала себя такой же холодной и мертвой, как Иво.

Постепенно Донателла осознала, что ее держат за плечи чьи-то сильные длинные пальцы, унимая дрожь. Кто-то стоял сзади. Она почувствовала исходящее от его рук тепло, и медленно подалась назад, прислонившись к его коленям и расслабившись.

— Я не ожидал, что этот день когда-нибудь настанет. Никогда не думал, что это произойдет вот так… — Низкий, вибрирующий мужской голос проник в ее сознание, словно отдаленные раскаты грома. — Я помню, как вы оба явились к нам. Худые, изнуренные, с ввалившимися щеками, грязные и отвратительно пахнущие. И все же что-то в ваших глазах зацепило меня. — Длинные пальцы еще крепче сжали плечи Донателлы; она почувствовала, как передается ей их сила. — Я никогда прежде не рассказывал этого, но вас хотели вышвырнуть вон. Я не позволил, несмотря на всеобщее недовольство. Вас оставили — под мою личную ответственность. Я должен был лично тренировать вас, чтобы через месяц вы могли пройти экзамен. В случае неудачи вас выгнали бы обратно на улицу, а меня ждало бы суровое наказание. Я только улыбнулся, принимая поставленное условие. Тебе ведь известно, как я люблю принимать вызовы судьбы.

Донателла жадно ловила каждое слово, мысленно возвращаясь в прошлое, в те, самые первые их дни в ордене рыцарей святого Клемента.

— Я требовал от вас многого, я не знал снисхождения, но ни разу не слышал, чтобы вы с Иво жаловались. Напротив, вы работали все усерднее; вы спали на ходу, второпях жадно заглатывали пищу и возвращались к тренировкам охотно, словно щенки к игре.

— Вы дали нам смысл существования, — глухо произнесла Донателла. — Это был первый и единственный подарок в нашей жизни.

Он отпустил ее плечо и запустил руку в спутанные волосы; ей стало больно, и она тихо заскулила.

— Как-то раз Иво пришел ко мне поговорить. Ему до смерти надоели бесконечные тренировки, он устал чувствовать себя — как же он выразился? — да, устал быть цирковой лошадью. «Я как стрела, — сказал он, — с наконечником, заточенным до бритвенной остроты, но ни разу так и не спущенная с тетивы». Я понял, Донателла, что он прав. И вы получили первое задание. Помнишь ли ты?

— Да, — шепнула она.

Он ласково погладил ее.

— Верно, ты не могла забыть. Тебя тогда чуть не убили, а меня — меня чуть не погубило предательство одного из наших людей. Иво спас нас обоих, да, так оно и было… — Его пальцы мягко, нежно перебирали ее волосы. — Я никогда не забуду службу, которую сослужил мне Иво. Пришло время вознаградить его за труды.

Осторожно, но решительно он поднял ее на ноги и повернул лицом к себе.

— Предоставь это мне, Донателла. Я совершу погребение со всеми почестями, которые он по праву заслужил. Нет, нет, не надо. — Он встряхнул ее, когда она принялась вырываться. — Послушай меня, у тебя есть незаконченное дело. Твоя законная добыча на свободе. Ты должна отомстить убийце Иво.

Она взглянула ему в глаза.

— Но ведь нам было приказано взять Браверманна Шоу живым. Вы выразились вполне ясно.

— Это было до того, как он убил Иво. — Тонкие губы сложились в зловещую улыбку. — Иди. Теперь он в твоем полном распоряжении. A outrance.

— Я ждал этого так долго, — сказал Декстер. — Но никогда не сомневался, что этот час придет.

Отец выглядел старше, борода поседела и стала длиннее, морщины — глубже, но сам Браво был еще ребенком, мальчиком лет восьми-девяти. Они вдвоем сидели на галерее крытого черепицей дома. Это место существовало, похоже, только в его снах. Видимо, стояла поздняя осень, потому что яркий солнечный свет свободно проникал сквозь голые ветви растущих вокруг на абсолютно одинаковом расстоянии друг от друга буковых деревьев. Но Браво не чувствовал холода. Может быть, дом заслонял их от сквозняков. За деревьями начинался туман, искажавший очертания предметов, так что Браво не мог толком разглядеть, что там, вдалеке: дома, чистое поле, река, горы. Непонятно было даже, есть ли на небе облака.

— Я убил человека, отец. У меня не было выбора.

— К чему тогда винить себя? — сказал Декстер.

— Жизнь — величайшая ценность.

— Ты так действительно думаешь, или полагаешь, что должен так думать?

— Какое это имеет значение?

— Очень большое. Разве я не учил тебя быть искренним с самим собой? Ты участвуешь в войне, Браво, которая идет в Voire Dei давно, с самого первого дня… На войне одни проигрывают и гибнут, другие побеждают. На войне нет места сомнениям, сомнения, поверь мне, — результат досужих размышлений. Чтобы не проиграть, ты должен вытравить из себя любые сомнения.

Браво взглянул на человека, сидящего рядом. «Мой отец мертв, — сказал он сам себе. — Что же я делаю в этом странном месте, почему беседую с ним?» Он собирался было повторить этот вопрос вслух, но Декстер заговорил первым:

— Теперь ты один из нас, Браво, и так было предначертано. Ты был одним из нас с момента зачатия. Твоя мать знала об этом, и это пугало ее. Из-за этого в наших с ней отношениях и возникла трещина, которую я так и не смог склеить. Она никогда не хотела, чтобы ты вступил в орден. Это упрямство, Деке, говорила она, это все твое глупое упрямство. Обещай, что не станешь подвергать нашего сына опасности. Как я ни старался, мне не удалось заставить ее понять, что ее, да и мое мнение не имеет никакого значения. Она так и не простила меня до самого конца.

— Ты делал то, что должен был, отец, — сказал Браво. — Мама наверняка понимала это. И ты, как мог, старался оградить меня от опасности. Мне ведь понадобилось все, чему ты меня учил. Жаль, что я не понял этого раньше.

Декстер Шоу вздохнул.

— И мне жаль, Браво, что объяснить тебе раньше не вышло. Я тоже совершал ошибки. Мне есть о чем жалеть, и я раскаиваюсь во многих поступках, но я сохранил веру. Ты продолжишь мое дело…

Все еще слыша последние отзвуки знакомого голоса, Браво задрожал всем телом, с головы до пят, бессильно опустив голову на грудь. Хорошо, что он сидел; иначе эта судорога свалила бы его с ног.

— Слабость и головокружение скоро пройдут, — сказала Дженни, убирая ритуальные атрибуты.

— Теперь ты расскажешь мне, зачем отец заказал эти очки? — спросил он, наблюдая за ее движениями. Ему действительно уже стало лучше, в голове совершенно прояснилось, словно после получаса глубокого сна.

Дженни вернулась к столу и села рядом с Браво.

— В этих очках интерес представляет только правая линза, точнее, то, что на ней выгравировано. — Дженни взяла со стола очки так осторожно, словно это была королевская драгоценность. — Собственно, именно из-за них нам пришлось рискнуть и приехать сюда.

Не произнеся больше ни слова, она встала и подошла к фанерной двери, которой Браво прежде не заметил. Дженни открыла дверь; шагнув через порог, Браво очутился в тесной лаборатории, забитой оборудованием, о назначении которого он мог только догадываться.

— Здесь и были изготовлены линзы для очков?

Она кивнула, садясь на табуретку.

— Ни в одной оптике нет нужного для этого оборудования. — Она пододвинула к себе и включила лампу на гибкой ножке. Вспыхнул ослепительный свет, залив рабочий стол. Дженни положила руку на какой-то плоский металлический механизм, больше всего напоминающий машинку для нарезки ветчины. — Это не вполне обычный шлифовальный станок. Я собрала его сама.

— И все-таки я не понимаю, — сказал Браво, — зачем обязательно нужно было ехать сюда? Раз ты сама шлифовала линзы, то могла бы просто рассказать мне, что выгравировано на стекле.

Дженни улыбнулась ему.

— Я шлифовала линзы, но и только. Гравировку сделал твой отец.

— Здесь? Он был здесь и сам работал с линзами?

— После небольшого курса обучения, разумеется. Он оказался поразительно способным учеником. Схватывал все на лету.

— Да, это была одна из его удивительных черт. — Браво вспомнил галерею дома с черепичной крышей из своего сна.

— После этого я покрыла поверхность стекол специальным составом…

— И теперь гравировка видна только при соблюдении определенных условий?

— Совершенно верно.

Дженни выключила настольную лампу, повернула ее так, чтобы она смотрела на пустую стену, и щелкнула другим выключателем. На стене появилось пятно потустороннего зеленоватого света.

— Ну вот, — сказала она, взяв очки в руки и поместив правую линзу перед лампой.

Ничего не произошло.

Она слегка сдвинула очки. В пятне зеленого света на стене появился набор цифр.

— Волшебство! — с коротким смешком произнесла Дженни и повернулась к Браво. Он внимательно рассматривал цифры.

— Ты знаешь, что они означают? — спросила она.

Браво нахмурил лоб, усиленно размышляя.

— Честно говоря, эта комбинация цифр действительно что-то мне напоминает… но пока никак не пойму, что именно.

— Возможно, это какая-то математическая формула?

— Да, может быть. — Он схватил со стола чистый лист бумаги и ручку и тщательно скопировал код, цифры и все промежутки между ними. — Но математические формулы обычно довольно сложно дешифровать. Полагаю, ты согласишься, что сейчас у нас нет времени разбираться с этим. Если больше нас здесь ничего не держит, надо убираться поскорее.

— Согласна. — Выключив лампу, Дженни вручила ему очки и поднялась с табуретки.

Они вышли из мастерской в темноту. Через окна в дом проникал только свет уличных фонарей и окон в домах напротив.

Дженни осторожно, следя за тем, чтобы оставаться в тени, выглянула в окно. Она двигалась совершенно бесшумно; Браво казалось, что она почти не дышит.

— Чего мы ждем?.. — начал было он, но Дженни предостерегающе прижала палец к губам.

Через секунду она отошла от окна в глубь темной комнаты, потянув Браво за собой.

— Нельзя выходить из дома, — прошептала она, — по крайней мере, в таком виде.

— Донателла?

— Грузовик на той стороне улицы.

— И что с ним не так?

— Если бы он остановился там на законном основании, фары были бы включены, верно?

Браво посмотрел на темные очертания грузовика. Неужели Донателла или кто-то другой безмолвно наблюдает за домом через автомобильное стекло? По его спине пробежал неприятный холодок.

— Кошмарное предположение…

— Я видела этот грузовик по дороге на кладбище.

Браво выдохнул.

— Что же делать? — сказал он. — Здесь нельзя оставаться.

— Нельзя. Как ты верно заметил, чем быстрее мы отсюда уберемся, тем лучше. Единственный способ — изменить внешность до неузнаваемости. — Дженни повернулась к нему спиной. — Мне понадобится твоя помощь.

Она попросила его потуже заплести волосы в косу и сколоть в узел на затылке. Браво коснулся струящегося по спине Дженни каскада блестящих тяжелых волос. Ощущение было для него абсолютно новым, не вызывающим никаких знакомых ассоциаций. Она наверняка могла справиться сама, это совсем несложно… Но прикасаться к ее волосам было так приятно, так волнующе, что, закончив, он отступил почти неохотно, мимоходом задав себе вопрос: «Что это было? Продуманный шаг к окончательному примирению? Попытка привязать его к себе?»

Они вернулись к двери, ведущей из дома в гараж. В прихожей Дженни сняла с вешалки и надела одну из бейсбольных кепок и отцовскую ветровку. Браво она дала толстый узорчатый свитер.

Добравшись до гаража, они торопливо прошли мимо винтажного «мерседеса» и через дверь в дальней стене попали в садовый сарай. Дженни подошла к одной из стен. Здесь висело на кронштейнах инвалидное кресло-каталка. Она сняла кресло и жестом указала на него Браво.

— Давай, садись.

Браво изумленно посмотрел на нее, потом издал короткий смешок и, покачав головой, опустился на кожаное сиденье.

— Постарайся как можно сильнее ссутулиться. Вот так, втяни голову в плечи. — Дженни натянула пару автомобильных перчаток без пальцев. — Вот-вот, именно. Представь, что ты глубокий старик.

Руки Браво на подлокотниках кресла начали мелко дрожать.

— Великолепно, — сказала Дженни, накидывая на него плед. Открыв боковую дверь, она выкатила кресло на улицу. — Поехали.

Донателла, сидя за рулем грузовика, наблюдала за домом, пытаясь уловить малейшее движение. Она и не ждала, что в окнах появится свет. Глаза ее были закрыты очками прибора ночного видения, из-за чего она выглядела странно, напоминая гигантского лупоглазого ленивца. Сквозь стены и стекло прибор, конечно, видеть не позволял, но перемещение любого живого существа фиксировал безупречно благодаря датчику инфракрасного излучения. Донателла только раз уловила какое-то слабое движение возле дома, пока настраивала прибор. Скорее всего, это была кошка или енот. Люди не появлялись. Но, по мнению Донателлы, это не означало, что Браверманн Шоу и его страж не могли находиться в доме, скорее даже наоборот. В конце концов, куда еще они могли податься?

Почему охранять Шоу поручили именно этому стражу, Донателла понять не могла. Она не любила загадок, а эта к тому же была связана с именем Декстера Шоу, всегда окружавшего себя легендами. С тех пор, как Донателла попала в орден рыцарей святого Клемента, на него было организовано три покушения, и все впустую. Последнее, удачное, готовилось на протяжении месяцев, — а возможно, и лет, она точно не знала, — и запланировано было задолго до того, как наступил переломный момент в истории Voire Dei. Пришлось менять планы, действовать быстрее. Из-за этой отчаянной спешки были задействованы недостаточно опытные люди, что неизбежно приводило к ошибкам. Она была уверена — страж Браверманна Шоу знает, что смерть пятерых членов внутреннего круга ордена была насильственной, что рыцари предприняли это наступление, стремясь получить доступ к сокровищнице еретиков, с веками все растущей.

Донателла наклонила голову, немного изменив угол обзора. Все же их с этой девушкой-стражем объединяло некое родство душ, хотя они и были смертельными врагами. Они обе наверняка сталкивались с одинаковыми проблемами, исключительно из-за того, что были другого пола. Иво, как и стражи ордена, возненавидел Дженни за ее статус и пытался скрыть эту ненависть за жестокими, презрительными насмешками. В результате он постоянно недооценивал стража. Не исключено, что Декстер Шоу выбрал ее именно из этих соображений, подумала Донателла.

Прибор зарегистрировал справа движение, и Донателла мгновенно повернула голову в ту сторону, словно гончая, взявшая след. Очертания движущихся фигур были какими-то странными, и она переключила прибор в режим обычного ночного зрения. Старик в кресле-каталке. Кресло толкал вперед худощавый юноша в бейсбольной кепке и ветровке, возможно, его сын. Или нет. Открыв мобильный телефон, Донателла набрала единицу — первый номер в списке быстрого набора. Услышав в трубке голос, она запросила список всех жителей улицы. Информация — это все, и рыцари святого Клемента умели добывать информацию.

— Мне нужен пожилой человек, лет семидесяти или, возможно, больше, инвалид.

Спустя девяносто секунд Донателла получила ответ. Ее подозрения оправдывались. Она включила зажигание и вытащила пистолет.

— Видишь черный «лексус» в начале следующего квартала? — спросила Дженни, толкая коляску вперед по тротуару. — Это машина моего отца, он специально оставлял ее тут на случай непредвиденных обстоятельств. Наш пропуск на свободу.

Начался ливень; стены домов потемнели от воды и сразу стали угрюмыми и неприветливыми. Где-то взревел двигатель, и Браво вздрогнул. Оставалось около ста ярдов до «лексуса», когда он услышал совсем неподалеку неторопливое рычание мощного грузового мотора. Краем глаза он уловил движение сзади.

Дженни, несомненно, тоже услышала этот звук, потому что в следующую секунду с силой толкнула кресло к машине, а сама побежала следом, на ходу вытаскивая электронный брелок, чтобы заранее разблокировать замок «лексуса». Браво вскочил на ноги и распахнул дверцу за мгновение до того, как его кресло врезалось в машину.

Грузовик ревел уже буквально за их спинами, когда они оба оказались внутри. Браво пересел на соседнее сиденье. Дженни завела мотор. Включив сцепление, она нажала на газ. Взвизгнули шины, «лексус» сорвался с места и понесся вниз по улице. Грузовик зловеще грохотал позади.

На первом повороте они услышали звук выстрела. Струи дождя разбивались о ветровое стекло; набирая силу, свистел ветер.

Нагнувшись к рулю, Дженни вела «лексус» по извилистой дороге. Впереди был первый из крутых холмов, через которые проходило шоссе. Они мчались мимо огромных частных домов с ровными зелеными лужайками и пышными цветниками. Кое-где виднелись заросшие деревьями вакантные участки — последнее напоминание о тех днях, когда здесь еще не появились строители на бульдозерах.

Дженни крикнула, силясь перекрыть нарастающий рев мотора:

— Посмотри, что там сзади!

Но Браво уже и так извернулся в кресле, наблюдая за погоней.

— Грузовик! — прокричал он. — По-моему, он собирается протаранить нас!

У Дженни и без того хватало поводов для беспокойства. Дорога здесь круто шла в гору, асфальт стал скользким от дождя, видимость была ужасная. Ей приходилось направлять все внимание на то, чтобы машина не врезалась в бордюр вдоль дороги и не перевернулась. Пару раз это чуть было не произошло, и у Браво душа уходила в пятки при мысли о том, что они неминуемо разобьются. Но Дженни снова и снова удавалось вывести «лексус» на середину пустынной дороги.

Рев грузовика эхом отражался от стен пролетающих мимо домов. Браво видел, что расстояние между ними сокращается. Грузовик был уже так близко, что в мимолетном отблеске уличного фонаря Браво увидел лицо водителя. Донателла! Она больше ни разу не выстрелила, понимая, что было бы ошибкой наводить переполох в этом элитном жилом районе. Вместо этого она сосредоточилась на другой задаче, подбираясь все ближе к «лексусу». Рокот мотора звучал у Браво в ушах, ему казалось, что он чувствует жар, исходящий от догоняющего их грузовика, словно из пасти чудовищной гончей.

Он был недалек от истины. Мгновение спустя он услышал отвратительный скрежет, — угол переднего стального бампера ударил их машину, «лексус» занесло, прямо перед ними оказалось ограждение шоссе. Браво увидел, как Дженни резко выворачивает руль, кидая машину влево. Несколько жутких мгновений «лексус», не слушаясь, упрямо скользил к краю шоссе. Потом, словно догадавшись, чего от него хотят, автомобиль дрогнул и повернул. Они избежали немедленной гибели. Но Донателла отступать не собиралась.

Через вершину ближайшего холма перелетел седан «БМВ» с включенными габаритными огнями. За рулем сидел подросток. Из-за опущенных стекол машины несся тяжелый рэп. Оглушенный выпитым пивом и громкой музыкой, мальчик ехал явно чересчур быстро. Неопытный водитель еле-еле справлялся с управлением на дороге, покрытой мокрой листвой и скользкими лужами. Губы подростка растянула идиотская улыбка, глаза бездумно глядели на дорогу. Он не видел несущийся навстречу «лексус» с преследующим его грузовиком.

Дженни огляделась и направила машину прямо на «БМВ». Подросток наконец заметил их, и резко изменил курс, одновременно выжав тормоза до упора. «БМВ» заскользил по мокрой дороге, не подчиняясь хозяину, «лексус» толкнул его, и седан почти врезался в грузовик, задев высокую стальную решетку.

Донателла не остановилась. Напротив, она нажала на газ.

Словно слон, отмахивающийся от надоедливой мухи, грузовик отшвырнул в сторону помятый «БМВ». Его хозяин высунулся из окна, вслед Донателле понеслась непристойная брань.

— Она не отстает! — крикнул Браво, и услышал, как Дженни выругалась сквозь стиснутые зубы. Оглушительный рев двигателей заполнял все окружающее пространство. — Грузовик сейчас врежется в нас!

В последний момент Дженни свернула на дорожку, ведущую к одному из особняков; потом «лексус» помчался прямо по свежеподстриженной зеленой траве к находящемуся рядом не застроенному пока участку, который, видимо, уже начали расчищать. На подъездах к участку стояла громоздкая строительная техника. Преследующий их грузовик буквально перепрыгнул через ограждение шоссе. Они проехали вдоль полосы зарослей футов пятьсот.

— О боже, — произнесла Дженни над ухом Браво.

Впереди был край обрыва, который до этого момента скрывали деревья. Времени на размышления, тем более — на маневры, уже не оставалось. В следующую секунду машина почти отвесно полетела вниз. Ударившись о землю, «лексус» отскочил и завалился на бок. Браво и Дженни повалились друг на друга.

— Дженни, — спросил он, — ты в порядке?

Она кивнула.

— А ты?

— Отделался испугом.

Браво потянулся к окну и попытался опустить стекло, но электроника не работала. Тогда он, освободив ногу, ударил по окну жесткой подошвой ботинка. Безопасное стекло пошло трещинами, но выдержало. Браво ударил еще, и еще раз. Наконец в стекле образовалось отверстие. Он аккуратно сбил острые кусочки мыском ботинка и вылез наружу, потом помог выбраться Дженни.

Следующие несколько секунд они, ничком упав рядом с машиной, без сил лежали на земле. Дыхание восстановилось быстро; самообладание вернуть было труднее. Наверху, над обрывом, темноту прорезали лучи дальних фар грузовика. Браво, застонав, перекатился на локти, и тут же увидел, как загорелся еще один огонек. Донателла выбралась из грузовика и включила переносной прожектор.

Дженни потянула его за собой, и Браво безмолвно повиновался. Они отползли в густые заросли на дне оврага. Ливень продолжался. Им это было на руку, сильно затрудняя Донателле поиски.

— Ты как? — прошептала она.

Браво кивнул.

— Нормально. А ты?

— Отосплюсь, и все будет в порядке. — Ее лицо было совсем рядом. Она улыбнулась ему своей ободряющей улыбкой. — Все, поднимаемся. Пора идти.

Они начали осторожно пробираться через кусты, пока не дошли до дороги. Двигаясь вдоль полосы кустарника по обочине шоссе, они все дальше уходили от места падения «лексуса». Но не успели они пройти и ста ярдов, как позади из-за поворота вывернул на большой скорости новенький «линкольн». Дженни сгребла Браво и потащила его в заросли.

Они слышали, как затормозила и остановилась неподалеку машина. Водитель не стал выключать двигатель. Беглецы заползли как можно дальше в гущу кустарника, прислушиваясь к звукам собственного дыхания.

Дженни прошептала:

— Не волнуйся. Она не найдет нас.

В ту же самую секунду ужасающе близко послышался шорох. Обернувшись, оба увидели склонившуюся над ними темную фигуру.

Блеснул металл; очевидно, незнакомец был вооружен. Мужской голос с выраженным английским акцентом самодовольно произнес:

— А я бы на вашем месте не стал на это рассчитывать.

Глава 8

— Я так и знал. Я так и знал, что однажды ты вляпаешься в заварушку, из которой не сумеешь выпутаться.

— Кавано! — буркнула Дженни. — Какого черта ты здесь делаешь?

— А как ты думаешь? — ответил человек. — Приглядываю за твоей никчемной задницей!

Браво посмотрел на Дженни.

— Ты его знаешь? — спросил он.

— Познакомьтесь, — мрачно сказала она. — Ронни Кавано. Ронни, это Браверманн Шоу.

— Ну и влипли же вы, идиоты, — сказал Кавано, не предложив Браво руки. — Но теперь все в порядке, дядюшка Ронни подоспел вовремя!

Подняв руки, Дженни распустила узел волос на затылке.

— Кавано — страж, как и я.

— О нет, принцесса, совсем не как ты, — холодно проговорил Кавано. — Ты понимаешь, о чем я.

— Это часом не тот придурок, что не смог защитить моего отца? — не удержавшись, вмешался Браво.

— Я не ослышался? — произнес Кавано с холодной, высокомерной усмешкой. — Не может быть, чтобы ты был настолько неосведомлен.

— Он никогда не имел отношения к твоему отцу, — сказала Дженни. — Декстер Шоу попросту не стал бы с ним связываться.

Браво посмотрел наверх, на край обрыва, оставшегося позади, за струями дождя. Все тихо. Никаких фонарей. Куда подевалась Донателла? Он встал и протянул Дженни руку, чтобы помочь подняться, но она не приняла помощь, живо вскочив на ноги.

Кавано сделал приглашающий жест, словно лорд у ворот своего роскошного поместья, который новоприбывшие гости еще не успели осмотреть.

— Идемте?

Они пробирались через колючий кустарник, под ногами хлюпало грязное месиво, а Дженни тем временем вкратце пересказывала Кавано, как за ними гнались Росси и Донателла.

— Ее я, кажется, заметил по дороге, — сказал Кавано. — Но где же Росси?

— Браво убил его, — ответила Дженни.

Кавано приподнял брови.

— Вот только что?

— Нет, утопил в пруду на городском кладбище.

— Да, это что-то новенькое. Что же, одним настырным придурком меньше, но теперь его подружка жаждет крови, верно?

Кавано нельзя было отказать в привлекательности и, несмотря на неприятную, даже жестокую улыбку и грубость речи, в некоей своеобразной изысканности обхождения. Браво так и представлял его себе в элегантном, сшитом точно по фигуре в ателье на Севил-Роу смокинге, со стаканом неразбавленного шотландского виски в руке, очаровывающего дам в фешенебельном лондонском казино.

— Отсюда можно выехать только одной дорогой. — Кавано указал в сторону ближайшего фонаря на шоссе, из-за дождя превратившегося в расплывчатое пятно. — Я припарковался справа, там, в тени.

До машины оставалось около ста ярдов, когда он остановился и протянул Дженни ключи.

— Вот что, принцесса. Сейчас вы с Шоу залезете в машину и проедете через вон тот круг света под фонарем.

— Ты с ума сошел? — сказала Дженни. — Это как раз то, чего она ждет!

Кавано ухмыльнулся.

— В точку. Она в таком бешенстве, что рванет за вами, ни секунды не размышляя.

— Это уж точно, — подал голос Браво. Он тоже не был в восторге от плана Кавано.

— И тогда, — медленно проговорил Кавано, словно втолковывая азбуку умственно отсталому ребенку, — она попадет ко мне на мушку.

Дженни покачала головой.

— Слишком опасно использовать Браво в качестве наживки.

— Любые сильные эмоции, а гнев — особенно, мешают трезво мыслить. Я обращу ярость Донателлы против нее самой. Может, у тебя есть план получше? — Ему никто не ответил, и он вытащил пистолет. — Полагаю, нет. Давайте, пора.

Машина — огромный «линкольн» — действительно стояла там, куда указывал Кавано. Дженни обошла автомобиль, открыла дверцу и сказала Браво:

— Ладно, забирайся внутрь.

— Ты сдалась слишком быстро, — сказал Браво, пристегиваясь ремнем.

— Что ты понимаешь! — раздраженно бросила она.

— Думаешь, этот план сработает?

Дженни вставила в замок ключ зажигания.

— План хороший, но не вздумай передавать Кавано мое мнение. Ненавижу это самодовольное выражение на его лице.

Браво смотрел на нее несколько секунд, что-то обдумывая, а потом произнес:

— Между вами что-то есть, а?

Она фыркнула.

— Что? Не выдумывай!

— У тебя щеки порозовели… принцесса.

Дженни обернулась к нему.

— Не будь ослом, Браво.

Она включила зажигание. «Линкольн» тронулся с места и выехал на шоссе. Они ехали теперь почти точно на север. Справа возвышалась каменная стена обрыва, слева был густой подлесок, перемежающийся открытыми участками. На земле лежали огромные кучи опавших ольховых и буковых листьев.

Они приближались к первому освещенному участку дороги.

— Видишь что-нибудь? — спросил Браво.

— Больше, чем ты, — отрезала Дженни.

Дождь немного поутих, зато дорогу заволокло туманом, размывающим очертания и превращающим свет фонарей в бесполезные тусклые пятна. Они въехали в круг света, — серебряное озерцо посреди густой пелены тумана. Машина неслась по невидимой дороге.

Они почти миновали светлый участок, когда из тумана вынырнуло железное чудище, с бешеной скоростью приближаясь к ним.

— Грузовик! — крикнул Браво. — Грузовик Донателлы!

— Кавано, черт тебя подери, где же ты? — Дженни вывернула руль вправо, отпуская газ.

Грузовик по-прежнему несся прямо на них. Браво, бросив взгляд назад, увидел, как из темноты появилась широкоплечая фигура Кавано. Широко расставив ноги, он прицелился в окно грузовика со стороны водителя и открыл огонь. Держась совершенно невозмутимо, с ледяным спокойствием он сделал три выстрела… четыре… пять. Все пули пробили ветровое стекло, каждая на расстоянии ровно шесть дюймов от соседней.

Не успел Браво подивиться неслыханному мастерству стрелка, как услышал голос Дженни:

— Боже мой, да ведь за рулем никого нет!

— Она убита, — сказал Браво. — Посмотри на стекло. Донателла мертва.

Дженни снова крутанула руль. Грузовик проехал мимо и врезался в фонарный столб. В небо взметнулся сноп искр, и фонарь вместе с распределительной коробкой завалился на землю. Она ударилась о бетон и рассыпалась, показались провода; соединительные узлы, все еще под током, продолжали искрить. В тумане это выглядело зловеще.

Кавано повернулся, чтобы взглянуть на результат своей мастерской работы, и тут же в грудь его вошла пуля. Он скрутился на месте, рот скривила судорога. Вторая пуля попала ему в лицо.

— Кто-то стреляет из той кучи опавших листьев! С другой стороны шоссе… — сказал Браво. — Я видел вспышки…

— Эта чертова сучка и не садилась в грузовик! — крикнула Дженни. — Она заблокировала педаль газа и включила сцепление. Вот почему грузовик ехал все время прямо, даже после того, как я свернула!

Резко затормозив, Дженни остановила «линкольн» в густой тени на обочине дороги. Не успел Браво опомниться, как она выскочила из машины и исчезла в промозглой темноте.

Донателла, опираясь на одно колено, с непередаваемым удовольствием наблюдала, как попала в цель вторая пуля, снеся пол лица ее врагу. Брызги крови окрасили туман, и Донателла блаженно вздохнула. Однако работа еще не была окончена. Она повесила «драгунов» обратно за спину и покинула свой наблюдательный пост.

Была некая романтическая справедливость в том, как все обернулось, подумала она, отступая глубже в тень подлеска. И своеобразная красота, которую, пожалуй, могли понять только они с Иво. Она свернула направо, двигаясь быстро и бесшумно. Иво предупреждал ее, что орден не оставит Браверманна Шоу на попечение одного-единственного стража, притом женщины. Донателла сочла это высказывание проявлением неискоренимого шовинизма, но, как выяснилось, он был прав. Орден отправил в качестве подкрепления еще одного стража. Но это не имело значения. Она сумеет справиться со стражами, и неважно, какого они пола.

Перемещаясь в кромешном мраке, Донателла мрачно улыбалась самой себе. Враги были почти в ее руках, скоро их настигнет ее возмездие. Она остановила грузовик в нескольких сотнях ярдов севернее, на боковой дороге; добиралась она до этого места как можно тише, с выключенными фарами. Ей понадобилось шесть минут, чтобы закрепить педаль газа в нужном положении, — слишком много, но освещение никуда не годилось, а она не могла позволить себе включить фонарь даже на секунду. Ее жертвы ни в коем случае не должны были догадаться о ее местоположении.

Она без приключений добралась до видавшего виды «Пи-ти Круйзера». Машина стояла там, где ей было обещано. Донателла забралась внутрь, поставила снайперскую винтовку между ног, на сиденье рядом с собой положила пистолет. Автомобиль тронулся с места и медленно, с выключенными фарами, поехал в сторону ближайшего выезда.

Она находилась к югу от беглецов. Нужно было двигаться на север, и подкрасться к жертвам сзади, тогда как они ожидали ее появления спереди или, если они оказались достаточно наблюдательны и заметили ее, со стороны той рощицы. Подъезжая к выезду на шоссе, она неожиданно почувствовала, как машина чуть накренилась. Не раздумывая ни секунды, Донателла схватила оружие и три раза выстрелила в окно со стороны пассажирского сиденья. В следующее мгновение армированное стекло треснуло и рассыпалось. Донателла поняла, что кто-то держит ее за горло.

Удача и интуиция помогли Дженни, выскочившей из «линкольна», выбрать южное направление. Она понимала, что искать Донателлу в подлеске, там, откуда, по утверждению Браво, она стреляла, бессмысленно. Наверняка она покинула это место, убедившись, что Кавано мертв. Теперь Донателла двигалась, и необходимо было найти ее как можно скорее, немедленно, — Дженни знала, что снайпер особенно уязвим в течение первых нескольких минут после выстрела. Чтобы понять, где сейчас Донателла, нужно было поставить себя на ее место. Куда она отправилась, какому плану следует? Она не закончила начатое и наверняка хочет продолжить погоню. Ей необходима достаточная скорость, чтобы добиться внезапности очередной атаки. Значит, подумала Дженни, пешком она не пойдет.

Дженни рыскала вдоль дороги в поисках машины, когда услышала приближающийся шум мотора. В следующее мгновение она увидела и саму машину и, не мешкая, вспрыгнула на боковую подножку, вцепившись в ручку двери. Через окно она увидела, как схватилась за пистолет Донателла, и спешно пригнулась. Пули прошли над ее головой. Дженни выбила локтем остатки стекла, сгруппировалась и, использовав ручку в качестве рычага, влетела в салон ногами вперед, ударив Донателлу по лицу.

Донателла инстинктивно вскинулась и нашарила правой рукой пистолет. Указательный палец лег на спусковой крючок. Но Дженни была готова; высвободив руку, она схватила Донателлу за запястье и рывком повернула. Донателла застонала от боли, оружие выпало из онемевших пальцев на пассажирское сиденье. Дженни сдавила ее шею лодыжками и свела вместе ноги. Донателла сдавленно закричала, пытаясь дотянуться до пистолета, но Дженни еще сильнее сжала ее горло, словно тисками, и соперница, захрипев, замерла, но успела нажать на газ.

Джип прыгнул вперед, забуксовал на гравии перед поворотом и выехал на шоссе. Дженни продолжала сжимать шею Донателлы. Двигаться она не могла, все еще оставаясь наполовину снаружи.

Вскоре впереди показалась почти отвесная каменная стена обрыва, с которого сорвался их «лексус». Донателла повернула руль, джип вильнул направо, вплотную приблизившись к нависающей над дорогой скале. Сталь заскрежетала по камню; посыпались искры. Дженни ухватилась за верхний край окна, пытаясь полностью залезть в кабину. Волей-неволей пришлось немного ослабить зажим ногами. Донателла, отчаянно рванувшись, освободилась и потянулась за пистолетом.

Оказавшись внутри, Дженни лягнула ее по ребрам с такой силой, что она отпустила руль. Машина, потеряв управление, задела о каменную стену, отскочила, проехала немного вперед и снова стукнулась о скалу. Закрутившись на месте, джип описал два полных круга и в последний раз ударился капотом о камни. Раздался скрежет металла, машина, накренившись, встала на два боковых колеса. Джип вынесло на шоссе, и он проехал еще футов с пятьсот, прежде чем ударился о поваленный фонарный столб, а потом о стальную решетку разбитого грузовика Донателлы.

Обе женщины, оглушенные, шокированные, продолжали бороться, но тут машину дернуло в последний раз, и Дженни ударилась головой о панель управления. Джип еще продолжал скользить по асфальту, когда Донателла схватила Дженни за блузку, швырнула на дверь и ударила по лицу один раз, второй, третий…

Перед глазами у Дженни замелькали звездочки, острая боль пронзила виски. Она пыталась сопротивляться, но силы, казалось, полностью иссякли.

От Донателлы же исходила неумолимая сила, питаемая безумием, Дженни чувствовала это, и ей было страшно; словно над ее головой, готовый обрушиться, навис безжалостный кузнечный молот. Она судорожно нащупала дверную ручку и нажала в тот момент, когда Донателла размахнулась для очередного удара. Дверь открылась, и Дженни спиной назад вывалилась из машины на дорогу.

Несколько секунд, оцепеневшая, оглушенная, она лежала ничком на асфальте. Потом почувствовала на лице капли дождя и, словно это придало ей сил, пошатываясь, поднялась на ноги. Ноги были словно резиновые, колени дрожали. Ее мутило. Она подняла руку, прижала ладонь к затылку и поднесла мокрые пальцы к глазам; на них была кровь.

Донателла, сидя в машине, взвела курок.

Браво подождал, пока джип остановится. Спереди и сзади слабо мерцали фонари, освещая шоссе. Он видел, что Дженни в беде, но не мог сообразить, что же делать. Донателла сконцентрировалась на своей сопернице полностью. Браво побежал через клубящийся туман к лежащему рядом с машиной разорванному силовому кабелю, то и дело теряя цель из виду. Был момент, когда он испугался, что без толку мчится по кругу и безвозвратно опоздает. Браво остановился, попытался взять себя в руки, успокоиться, но это было почти бесполезно; он чувствовал себя человеком, дрейфующим на самодельном плоту посреди океана. Окружающие предметы представали в искаженном виде, рассеянный свет, казалось, шел из ниоткуда. Браво смутно представлял, где север, а где юг. На мгновение в тумане образовалась брешь, он увидел слабый металлический отблеск и помчался туда с максимальной скоростью, на которую только был способен.

Наконец он оказался возле джипа, но внутри уже никого не было. Донателла забрала пистолет, а снайперскую винтовку оставила в машине, и Браво, наклонившись, поднял ее с пола.

Дженни, осознавая, что ее положение не просто плачевно, но и ухудшается с каждой секундой, наконец заметила в сером тумане Браво и в ту же секунду поняла, что нужно делать, чтобы получить хотя бы небольшой шанс. Развернувшись, она побежала. Упала, поднялась на дрожащие ноги и побежала снова.

Донателла мчалась за ней, полагая, что Дженни хочет просто-напросто скрыться в тумане. Мысль упустить жертву была непереносима, и она стремительно бросилась вперед. Дженни бежала в сторону какого-то слабого свечения; на него Донателла и ориентировалась.

Она уловила движение, потом увидела гибкую тонкую фигурку. Донателла выстрелила на ходу, ни на секунду не останавливаясь, почти наугад. Плотный клубящийся туман — словно чья-то огромная рука перемешивала белесую пелену — на секунду снова расступился. Донателла увидела Дженни, направила на беглянку пистолет, собираясь вторично спустить курок, и тут услышала за спиной голос:

— Бросай оружие!

Она обернулась, вглядываясь в туман. Возле машины стоял Браверманн Шоу с ее винтовкой в руках. Она рассмеялась, глядя на то, как неумело он держит ружье. Ему не удалось бы попасть в нее даже в ясную погоду, без всякого тумана. Она убьет его единственным выстрелом в голову. Это было то, чего Донателле хотелось больше всего на свете. Она развернулась лицом к Шоу и направила ему в лицо дуло пистолета. Она чувствовала, что Иво здесь, рядом с ней, и беззвучно говорила с ним, чтобы он знал — она вот-вот отомстит за него…

— Ты слышала! Брось пистолет, или…

Донателла нажала на курок.

Через несколько секунд Дженни добралась до цели. Но было слишком поздно. Донателла уже выстрелила один раз, промахнувшись совсем ненамного. Туман расступился, и обе женщины увидели друг друга. Дженни не хватило буквально мгновения. Так распорядилась судьба, и теперь она стояла, пытаясь успокоить неровное дыхание, словно это могло помочь ей достойнее встретить неминуемую смерть.

Потом раздался голос Браво, и Донателла обернулась. Дженни быстро упала на четвереньки и ухватилась за разорванный силовой кабель. От него исходили слабый шум, напоминавший отдаленные раскаты сухой грозы или жужжание роя пчел, и неестественное белое свечение. Дженни выпрямилась, закачавшись и чуть не упав, — на нее снова накатила дурнота. Страшно болела голова, сердце болезненно колотилось о ребра. Пошатываясь, она двинулась к Донателле, держа кабель перед собой. Конец кабеля коснулся Донателлы в то мгновение, когда она взводила курок. Она неестественно дернулась, тело выгнула судорога. Пролетев около фута, Донателла упала на землю. В воздухе явственно запахло горелой плотью, и Дженни замутило.

Браво видел, что пуля ушла в сторону, но не догадывался о причине, потеряв Донателлу из вида в водоворотах тумана. Не раздумывая, он бросился вперед, перемахнув через фонарный столб и оставив позади разбитый грузовик.

Дженни стояла над мертвым телом Донателлы. Голова ее была в крови, она тяжело дышала. Браво почувствовал отвратительный запах и хотел спросить, что произошло, но тут увидел кабель, который Дженни до сих пор сжимала левой рукой.

— Дженни, положи его, — тихо сказал он. — Положи кабель на землю, и пойдем отсюда.

Она стояла неподвижно несколько долгих мгновений, а потом подняла на него глаза.

— Дженни… — Браво бросил винтовку и подбежал к ней. Очень осторожно он перехватил кабель одной рукой, а другой разжал по одному ее стиснутые пальцы. Все кончено, пойдем.

Он обнял Дженни и повел в туман, прочь от этого места.

Глава 9

Оказалось, не все было кончено.

— Мне нужно вернуться, — сказала Дженни.

— Вернуться? Куда вернуться?

— Посмотреть на Кавано.

— Дженни, нужно выбираться отсюда. У нас нет времени.

— Всегда есть время, — ответила она, — чтобы попрощаться в последний раз…

Она развернулась и подошла к обочине дороги. Браво последовал за ней.

Тщетно он гадал, что она испытывает, глядя на изуродованное пулями тело Ронни Кавано. Он больше не выглядел лондонским денди, что и говорить.

Через несколько секунд Браво шагнул к ней.

— Дженни, пожалуйста, пойдем. В любой момент сюда может нагрянуть полиция, или по дороге проедет машина, и о нашей с тобой причастности к двум жестоким убийствам узнают случайные свидетели.

Дженни медлила, губы ее беззвучно шевелились. Наконец она кивнула.

— Идем.

Они поспешили к «линкольну». Браво предложил вести машину, и Дженни не стала возражать. Описав неровный полукруг, машина выехала на шоссе и взяла курс на юг. Браво старательно соблюдал все ограничения по скорости. Двухполосное шоссе вскоре расширилось до четырех полос; еще немного, и они выехали на автобан. «Линкольн» был комфортабельной и, самое главное, удобной в управлении машиной. Кавано предусмотрительно оборудовал автомобиль датчиками препятствий, спутниковой связью и системой глобального позиционирования.

Меньше чем через пять миль Браво увидел светящийся знак бензозаправки. Они заехали на стоянку, привели себя в порядок, насколько это было возможно в не слишком чистых уборных, и вернулись, встретившись возле «линкольна». Дженни ухитрилась смыть с себя все следы крови; ее волосы влажно блестели. Браво попросил ее повернуться спиной, мягко подтянул поближе к свету и раздвинул волосы на затылке. Царапина, похоже, была неглубокой, и кровь уже остановилась.

— Болит? — спросил он.

Глаза Дженни вспыхнули, и она отрезала:

— Давай раз и навсегда договоримся. Я тебя защищаю, а не наоборот, это понятно?

Ветерок откинул волосы с ее шеи, обнажив гладкую смуглую кожу и мягко очерченные верхние позвонки. Браво не удержался, обнял ее и крепко прижал к себе, поддавшись неожиданному порыву. Стоило ему отпустить Дженни, как она, ничего не говоря, даже не взглянув на него, забралась в машину.

На подъездах к городу Браво остановил «линкольн» возле круглосуточного придорожного кафе. В этот час все остальные закусочные были уже закрыты. Они прошли к столику в глубине помещения. Отсюда была хорошо видна входная дверь, а зеркальное окно, выходящее прямо на шоссе, обеспечивало превосходный обзор. Он выбрал это место почти инстинктивно, особо не задумываясь. Дженни опустилась на стул и уставилась в окно. По стеклу пробегали отблески света, мелькали призрачные отражения лиц посетителей ночной забегаловки. Браво подождал, но Дженни по-прежнему молчала. Тогда он сделал заказ за них обоих: кофе, яйца всмятку, бекон, пшеничные тосты и порция картошки-фри.

Принесли еду. Дженни, смотревшая невидящими глазами в пустоту, перевела взгляд на столик.

— Я не люблю бекон, — сказала она.

Браво потянулся, подцепил вилкой бекон с ее тарелки и переложил в свою.

— Надеюсь, хотя бы яйца всмятку ты любишь?

Она молча смотрела на него.

— Будешь еще что-нибудь?

— Я люблю картошку.

Браво, не говоря ни слова, ложкой переложил половину картошки-фри на тарелку Дженни и улыбнулся ей, приступая к еде.

Пожилая пара, заплатив по счету, покинула кафе; в дверь вошел мужчина средних лет с огромным колышущимся животом и двинулся к стойке. Присев на высокий стул — сиденье утонуло под необъятными ягодицами — он заказал бифштекс с картошкой. Снаружи, возле входной двери, курила ярко накрашенная девица с копной волос на голове. Одно бедро было зазывно выставлено вперед; черная кожаная мини-юбка практически ничего не прикрывала. Подъехала машина; Браво насторожился. Размалеванная красотка небрежно выкинула сигарету и двинулась на каблуках-шпильках в сторону автомобиля. Дверь открылась, девица привычным движением проскользнула внутрь. Машина тронулась с места. Браво вздохнул с облегчением и вернулся к еде. В кафе, кроме них, сидело еще человек шесть, но никто из них не обращал на соседей ни малейшего внимания.

— Дженни, давай поговорим, — предложил Браво — спустя какое-то время.

Молчание. Дженни продолжала тщательно, совершенно механически пережевывать пищу. Казалось, никакого вкуса она не чувствует. Будто заливает топливо в двигатель, постольку, поскольку это необходимо. Взгляд был устремлен не на Браво, не на тарелку с едой, — на кого-то или на что-то, чего ему не дано было увидеть.

Он собрал с тарелки последние крошки. Внезапно Дженни произнесла:

— Плохо, что мы его не похоронили.

— Полагаешь, это было бы очень умно?

— А ты большой специалист в таких вопросах, да? — Словно только что увидев содержимое своей тарелки, она бросила вилку на стол и брезгливо отодвинула еду. — Эту картошку, судя по вкусу, поджарили неделю назад.

— Дженни, нам обязательно нужно ругаться?

Она молча смотрела на него.

— Мне жаль, что Кавано погиб. Я даже не представляю, что этот человек для тебя значил, но…

— Ты просто идиот, Браво, — с неожиданной силой сказала Дженни. — Полагаешь, немного подумал и обо всем догадался? Ничего, совершенно ничего ты не понимаешь!

Снова между ними повисла тягостная тишина. Оба, казалось, ощетинились, приготовившись отражать взаимные нападки. Потом Браво протянул Дженни руку ладонью вверх.

— Давай заключим перемирие, а? Оставим в стороне наши личные горести и наш гнев, какими бы ни были его причины.

Дженни долго не отвечала, всматриваясь в его лицо. Наверное, пытается понять, искренни ли его слова, подумал Браво.

Наконец она поднялась из-за стола; на лице появилось вызывающее выражение.

— Хорошо. Только даже не думай о том, чтобы переспать со мной.

Браво удивленно рассмеялся, захваченный этой фразой врасплох. К собственному изумлению он почувствовал в глубине души легкое разочарование.

— Я серьезно говорю.

— Ладно… Как скажешь! — спохватился он, перестав смеяться.

Дженни протянула руку и положила сверху на его ладонь. Глаза ее блестели ярче обычного из-за стоявших в них слез.

— Перемирие — хорошая идея.

Они вернулись в «линкольн», и Браво вытащил листок бумаги с цифрами выгравированного на очках кода.

— Я поразмыслил над этим, — сказал он, — и теперь, кажется, знаю, что они могут означать.

— Ты успел расшифровать формулу? — удивилась Дженни. — Когда?

— Последовательность неверная. — Браво поднял листок таким образом, чтобы увидеть его отражение в зеркале заднего вида. — Этому простому трюку отец научил меня в детстве. Нужно перевернуть всю последовательность символов — в данном случае, цифр — целиком, а не по строкам. Тот, кто незнаком с приемами отца, не сможет расшифровать код, даже увидев его отражение. — Порывшись в бардачке, Браво нашел блокнот и ручку. Дженни держала листок перед зеркалом, а он переписывал последовательность цифр на бумагу. Наконец у него получились три группы из шести цифр каждая, и еще одна — из четырех.

Дженни перевела взгляд с цифр на лицо Браво, словно пытаясь прочитать его мысли.

— И?

Он потянулся к панели управления, снял с подставки Джи-пи-эс-навигатор и принялся вводить цифры.

Дженни была удивлена.

— Это что, координаты местности?

— Три группы по шесть цифр — долгота и широта, с точностью до минут.

— А последняя? Из четырех чисел?

— Этого я пока не знаю, — ответил Браво, поворачивая к ней экран приборчика.

— Сен-Мало, — прочитала она. — Это во Франции, верно?

Браво кивнул.

— Точнее говоря, в Бретани.

— Отправляемся туда?

— Да. — Браво вытащил мобильный телефон. — Но нам потребуется помощь.

Близился полдень, и Джордан Мюльманн давно находился в своем парижском офисе фирмы «Лузиньон и K°». Джордан был высоким и стройным молодым человеком. Портрет довершали темные волосы, глубоко посаженные черные глаза и волевая челюсть. Мужественный, хотя отчасти чем-то неуловимо отталкивающий облик.

Джордан беседовал с женщиной. Ей было далеко за сорок, но красота ее словно и не собиралась увядать. На ней был шикарный черный костюм-двойка от Лагерфельда; под пиджаком — блестящая шелковая блузка. Шею украшала нитка великолепного жемчуга; на одном из пальцев красовался золотой перстень с печатью в виде женской головки. Она сидела, закинув ногу на ногу и сложив руки на колене, совершенно неподвижно, с выражением буддийского спокойствия во всей фигуре.

В окне виднелась Большая арка, — собственно, и не арка вовсе, а огромный параллелепипед с прорезанным посередине отверстием. Сооружение, как нельзя лучше подходящее для воплощения современного французского бизнеса, подумал Джордан. Чуть дальше возвышалась резная Триумфальная арка с ее искусными барельефами — монумент военным победам последнего героя Франции, Шарля де Голля.

Стоял яркий солнечный день, лишь далеко на севере, над горизонтом, маячили облачка. По новеньким тротуарам двигались толпы «белых воротничков». Среди них были люди разных национальностей, но выглядели они одинаково. Все эти люди говорили на одном языке, молились одному богу, им светила одна путеводная звезда, и имя ей было — коммерция. Не имеющий истории евро, безликие электронные переводы, слияние корпораций двух, трех, четырех различных стран… Осталось ли здесь хоть что-нибудь от прежней особенной красоты и обаяния Парижа?

Здание, принадлежащее «Лузиньон и K°», ничем не выделялось среди прочих постмодернистских построек в деловой части города. Современное, сверкающее, без каких бы то ни было выразительных черт. Офисы фирмы, напротив, были с изяществом обставлены и украшены в типичном стиле Старого Света. Особенно выделялся офисный комплекс Джордана Мюльманна. Здесь интерьеры помещений представляли собой великолепный образчик стиля модерн. Казалось, острых углов не было вовсе; причудливые архитектурные детали образовывали гармоничное, совершенно естественное целое. На полках стеллажей стояло множество предметов из прошлого, символов канувших в лету цивилизаций: здесь можно было увидеть французскую и немецкую скульптуру 1920-х годов, керамику девятнадцатого века, фрагменты старинных свитков; была даже гарда древнего меча, предположительно времен Крестовых походов. Увлечение историей, культурой и религией прошлого было одной из тех вещей, что объединяли Браво и Джордана.

Зажужжал селектор, и голос секретарши произнес:

— Звонит месье Шоу. Говорит, это срочно.

Джордан нажал на кнопку громкой связи и взял трубку.

— Браво, я пытался до тебя дозвониться и не смог! Собственно, как обычно! — В его голосе сквозило ясно различимое беспокойство. — С тобой все в порядке?

— Да, теперь уже все в порядке, — ответил Браво.

— Ah, bon,[9] это здорово!

— Я немедленно вылетаю в Париж. Я приеду завтра ранним утром, со мной будет девушка, Дженни Логан; нам понадобится машина.

— Ну конечно! Все будет сделано. Alors,[10] расскажи мне побольше об этой Дженни Логан! Это прекрасная новость, нет, в самом деле! Посреди обрушившегося на тебя горя тебе посчастливилось найти… как это говорят в Америке? — подружку?

Браво рассмеялся.

— Подружку? Нет, не совсем. — Он прокашлялся. — Послушай, Джордан, думаю, ты должен знать. Похоже, у меня серьезные неприятности.

— Mon ami, что ты имеешь в виду?!

— Это не телефонный разговор, — отвечал Браво. — Но ты должен отправить за нами абсолютно надежного человека. Понимаешь, что я имею в виду?

Женщина, с которой до того беседовал Джордан, поднялась и подошла к рабочему столу. Движения ее были безукоризненно плавными. На красивом, холодном лице явственно читалась вся полнота власти, которой она обладала. Сразу бросалась в глаза врожденная сила воли. Этой женщине опасно было противоречить; не стоило и пытаться обвести ее вокруг пальца.

— Браво, un moment, s’il te plait.[11] — Джордан нажал на кнопку, отключил микрофон и вопросительно посмотрел на женщину.

Губы ее приоткрылись, и она мягко произнесла:

— Позволь мне это сделать, дорогой.

Джордан покачал головой.

— Слишком опасно. После того, что произошло с Декстером…

— Не волнуйся, я буду очень осторожна, — прошептала она и улыбнулась.

— Джордан, ты слышал меня? — раздался голос Браво.

Джордан еще раз нажал кнопку и проговорил:

— Mon ami, я чувствую, ты чем-то озабочен, и беспокоюсь все сильнее…

— Значит, ты должен понимать.

— Конечно, Браво, — ответил он. — Я могу сам приехать в аэропорт.

— Разве не на этой неделе ежеквартальное собрание совета директоров?

— Верно, и именно завтра. Еще эти датчане… Они приехали подписать документы. Завершить сделку, над которой мы с тобой работали почти год.

— А что там с Вассерштурмами?

— У них ничего не вышло. Браво, благодаря твоим стараниям.

— Они были исключительно настойчивы…

— Я позабочусь о Вассерштурмах, mon ami.

— Тогда без вопросов, Джордан. Следовательно, как я и предполагал, завтра тебе определенно есть чем заняться, кроме моих проблем.

— Ты мой друг. Даже больше, чем друг.

— Я знаю, Джордан, и ценю это, — сказал Браво, — но, прошу тебя, отправь кого-нибудь другого.

Джордан некоторое время обдумывал ответ, потом кивнул женщине.

— Bon,[12] не беспокойся, — произнес он в трубку. — Я пошлю кого-нибудь, кого ты знаешь и кому можно доверять.

— Спасибо, Джордан, — сказал Браво, чувствуя облегчение. — Я не забуду этого.

В самолете было темно. Огромный авиалайнер несся над беспокойной Атлантикой на высоте в тридцать три тысячи футов. В этот поздний час большинство пассажиров бизнес-класса спали или молча смотрели на мерцающие экраны маленьких Ди-ви-ди-плееров, размещенных авиакомпанией в салоне для развлечения клиентов. Но и Браво, и Дженни были слишком измучены, чтобы заснуть.

Вместо этого они тихо беседовали. По их лицам пробегали разноцветные блики от экранов над креслами. Оба чувствовали настоятельную необходимость узнать друг о друге побольше. Они только что вместе выбрались из очень серьезной переделки, и каждый из них спас другому жизнь. В мире Voire Dei они были солдатами, бок о бок сражавшимися на поле боя; это сближало куда крепче, чем любовная связь. Тем не менее пока они были совершенно чужими людьми.

— В меня верили только три человека: мой отец, твой отец и, конечно же, Паоло Цорци, мой учитель, — рассказывала Дженни. — Остальные возражали против моего вступления в орден, а уж когда я захотела стать стражем… — В полумраке салона свежие синяки и ссадины на ее смуглой коже были почти незаметны. — Но слово твоего отца много значило; даже члены внутреннего круга не осмеливались открыто возражать ему.

Мимо прошла стюардесса, предлагая на выбор разнообразные напитки: воду, кофе, чай, сок; они от всего отказались. Пассажиры постепенно выключали лампы над своими креслами, и становилось все темнее. По подсчетам Браво, они были уже ближе к Парижу, чем к Вашингтону.

— А твоя инициация проходила точно так же, как и моя? — спросил он.

Ее губы тронула ироническая улыбка.

— Я женщина, Браво. Не могло быть и речи о «точно так же».

— Но ведь ты сказала, что отец в тебя верил… и мой отец тоже, и твой наставник, Паоло Цорци…

Дженни кивнула.

— Так и есть, но эту традицию даже они не рискнули нарушить. Мне дали простую черную хламиду и провели в маленькую темную комнатку без окон. Комната была совершенно пуста, не считая четырех длинных свечей на массивных медных подставках. Больше всего она напоминала тюремную — или пыточную — камеру; на полу — старинные каменные плиты. Было очень холодно. Мне велели лечь лицом вниз и поцеловать камни. Сверху накинули наподобие савана тонкую черную ткань. В изголовье и в ноги поставили по две свечи. Я произнесла клятву верности ордену, а твой отец и Паоло нараспев читали какую-то древнюю молитву на незнакомом языке.

— Помнишь какие-нибудь слова из той молитвы?

Дженни прикрыла глаза и сморщила лоб. Потом с видимым трудом, запинаясь, произнесла три слова. Она здорово исковеркала их, но Браво все равно понял.

— Это сельджук… — сказал он. Потом прибавил: — Язык тюркского племени, населявшего Турцию в тринадцатом веке. Сельджуки дважды успешно атаковали важнейшую торговую цитадель, город Трапезунд, основанный греками на южном побережье Черного моря. Через него в Европу попадали китайский шелк, специи и, — возможно, это было даже самое главное — квасцы для закрепления красителей на тканях…

Дженни попросила его повторить слова, еще раз и еще, — пока ей не удалось произнести их правильно.

— Спасибо, — сказала она наконец.

— Всегда к твоим услугам. Ну, и чем же все закончилось?

Дженни вздохнула.

— Цорци нажал костяшками пальцев мне на поясницу и давил до тех пор, пока от боли я не начала задыхаться и из глаз у меня не брызнули слезы. Твой отец произнес на латыни: «Ныне, как и сестры твои, через страдание и муки входишь в орден».

— Звучит подозрительно похоже на постриг в монахини.

— В яблочко, — кивнула Дженни. — Ритуал ничуть не изменился с шестнадцатого столетия. Становясь монахинями, венецианские женщины, по сути дела, проходили через собственные похороны.

— Значит, все-таки в ордене и раньше были женщины, — сказал Браво.

— Похоже на то, но мы с тобой оба знаем, что история это отрицает.

Браво некоторое время размышлял над этой несправедливостью. Наконец он наклонился к ней и произнес:

— Одна мысль никак не дает мне покоя. — Браво нравилось, как она пахнет; он вдохнул легкий аромат, чувствуя щекочущее нервы сладостное головокружение. — Ты ни разу даже не пыталась связаться с кем-нибудь из ордена. Когда я спросил, на какую помощь мы можем рассчитывать, ты ушла от ответа. Почему?

Дженни молчала. Судя по выражению лица, она напряженно обдумывала ответ, словно Браво задал невероятно каверзный вопрос. Наконец обернувшись к нему, она тихо произнесла:

— Декстер полагал, — и, кажется, мой отец с ним соглашался, — что среди членов высшей ступени объявился предатель. Кто-то, входящий в круг приближенных, кто-то, кому они доверяли… изменник, отступник, называй как хочешь.

— Ты тоже в это веришь?

— Раньше я была убеждена, что все наши люди безупречны и абсолютно надежны. Но предательство — единственное, что логично объясняет неожиданный успех рыцарей. Последние покушения на членов внутреннего круга все до единого оказались удачными.

— Подводя черту, можно сказать, что орден лишился лучших людей?

— Все к тому идет. — Она устало прикрыла глаза.

— Ты ведь что-то недоговариваешь, верно?

— Верно… Декстер был настолько уверен, что предатель существует, что перенес сокровищницу в другое место, не предупредив прочих членов совета.

— Вполне в духе отца. — Браво откинулся на спинку кресла; взгляд его на мгновение стал рассеянным, блуждающим. — Мне так его не хватает… — Он покачал головой. — Но, знаешь, в прошлом у нас с ним были… сложные взаимоотношения.

— Почему же?

— Он требовал от меня так много, а я не понимал, зачем.

Браво мгновение колебался, прежде чем произнести эти слова. Дженни поняла, что, возможно, он вовсе не хочет откровенничать. Ее это не слишком удивляло. Она и сама предпочла бы умолчать о многом из собственной жизни.

— Ты рассказывала о твоем отце, — сказал Браво. — А мать? В доме не было и следа присутствия женщины…

Дженни долго смотрела куда-то в пространство, как имела обыкновение делать, обдумывая непростой с ее точки зрения вопрос. Набрав побольше воздуха, она медленно выдохнула, прежде чем ответить.

— Какое-то время назад мама уехала в Таос. Это в Нью-Мехико. Она керамист, и теперь учится у какого-то мастера из племени навахо… Полагаю, он вдобавок и ее любовник, хотя она ничего подобного, конечно, мне не говорила. Разумеется, она не скажет, даже если так оно и есть. Это не в ее духе. — Дженни перевела дух и добавила: — Призналась только, что хочет выучить язык навахо.

— Наверное, ей нравится разговаривать со своим другом на его языке.

— Да ты, оказывается, романтик! — откликнулась Дженни, кисло улыбаясь. — Увы, вряд ли все так поэтично. Скорее уж она взялась за это, поскольку у навахо невероятно сложный язык. Моя мать обожает бросать вызов самой себе.

— Твой отец тяжело переживал ее уход?

— Да… хотя, по правде говоря, я толком и не знаю, почему. Может, он на самом деле любил мать, а может, просто привык во всем на нее рассчитывать. Таковы уж мужчины. Они могут достичь невероятных успехов в работе — а дома беспомощны, словно малые дети. Мой отец не мог самостоятельно приготовить себе и чашку чая, а уж что касается мытья посуды, даже в посудомоечной машине… Как-то раз, примерно через неделю после отъезда матери, мне пришлось полдня отмывать все от мыла, — отец засыпал в машину «Дон» вместо «Каскейда».[13] — Дженни поерзала на сиденье, устраиваясь поудобнее. — Конечно, вскоре у него кто-то появился. Он не мог жить один, а я не могла постоянно заботиться о нем, и он прекрасно это понимал.

— Твои родители… до развода они любили друг друга?

— Да кто их знает. Отец вечно был погружен в собственный мир, а мать… Пожалуй, я расскажу тебе одну историю, совершенно в ее духе. Когда мне было шестнадцать, я всерьез влюбилась. Мы тогда жили в Сан-Диего. Он учился на первом курсе колледжа и был на два года старше меня. Латиноамериканец, симпатичный, очень добрый… Мать узнала о наших отношениях и решительно их пресекла.

— То есть как это — пресекла?

— Отправила меня подальше от дома, в интернат для девочек в Нью-Хемпшире. Я провела там два года. Меня учили кататься на лыжах и ненавидеть парней. Потом я вернулась домой. Но он уже уехал…

— И ты ни разу не написала ему, не попыталась как-то…

Дженни горько улыбнулась.

— О, ты не знаешь моей матери.

Раздалось мелодичное треньканье, зажглись лампочки на замках ремней безопасности. Та же стюардесса прошла по салону, прося пассажиров пристегнуться.

— Ты действительно доверяешь человеку, которому звонил из машины? — спросила Дженни, когда они снова остались одни.

— Джордану? Да, как себе самому. Мы с ним как братья, — даже ближе, поскольку между нами никогда не стояло это детское соперничество…

Дженни кивнула.

— Понимаю. С Ребеккой, моей сестрой, мы вечно соревновались. Ты не поверишь, сколько раз мы отбивали друг у друга парней. Но когда речь шла об отношениях с родителями, — особенно с матерью, она вечно пыталась стравить нас с Бекки, чтобы легче было манипулировать обеими, — мы стояли друг за дружку стеной. Сразу становилось ясно, кто на чьей стороне… — Дженни вздохнула. — Я скучаю по сестре. И скучала в юности, все то время, что прожила в интернате. Со стороны матери это было так жестоко — разлучить нас. Она ненавидела, когда мы с сестрой на пару отстаивали свои интересы. Бекки теперь живет в Сиэтле с мужем и двумя детьми. Мы видимся гораздо реже, чем хотелось бы. — Дженни посмотрела на него. — А как Эмма? Она ведь тоже пострадала при взрыве?

— Эмма ослепла, — сухо сказал Браво. — Она держится неплохо, но кто знает, что она чувствует на самом деле?

— Мертвы? Оба? — пробормотал Джордан. — Удивлен ли я? Нет, это слово не годится. Нечто в этом роде я уже начинал подозревать. — Прижав к уху трубку, он уставился на небольшой холст, изображающий Мадонну с младенцем. Женщина и дитя были выписаны с подлинным чувством; по мнению Джордана, именно это придавало картине почти сверхъестественную убедительность. — Чего я не могу понять, так это почему я узнаю об этом только сейчас?

Зажужжал зуммер, и одновременно на пульте замигала лампочка. Джордан обернулся, увидел, что зажегся сигнал защищенной линии. Только один человек мог звонить по этому номеру, и он, как назло, звонил именно сейчас, когда Джордану вовсе не хотелось с ним разговаривать. Но Джордан понимал, что выбора у него нет. Придется ответить.

— Все следы уничтожены? — коротко спросил он, стараясь говорить покороче. — Да, да, разумеется. Как обычно. Вмешательство полиции исключено. Немедленно уезжай из Вашингтона. Да, в Париж. — Джордан посмотрел на мигающую лампочку и подумал, что не стоит заставлять его ждать слишком долго. — Полагаю, для тебя найдется работа. Нужно заканчивать, у меня звонок на другой линии. Свяжись со мной, как только будешь здесь.

Ничего больше не прибавив, он переключился на защищенную линию.

— Простите, кардинал, — кардинал Феликс Канези был правой рукой Папы Римского — деловой звонок из Пекина. Вы же знаете этих китайцев: бесконечные церемонные монологи…

— Я космополит, Джордан, и вполне понимаю необходимость соблюдать дипломатические тонкости, — заметил кардинал Канези своим глубоким, низким голосом. — Конечно же, я не люблю, когда меня заставляют ждать, но что поделаешь. Не будем об этом.

Джордан проглотил ядовитое замечание со смирением стоика.

— Мы с вами не говорили уже три дня. Как здоровье Его Святейшества?

— Мы подходим к сути предстоящего разговора. — Канези изъяснялся напыщенно, вполне можно было подумать, что эта беседа происходит веке в девятнадцатом между двумя высокопоставленными священниками. Возможно, кардинал провел слишком долгое время за стенами Ватикана, упражняясь в красноречии, а возможно, просто имел врожденную склонность к помпезным речам. — Как я уже сообщал вам ранее, состояние Его преосвященства на какое-то время стабилизировалось. Но все меняется.

— Хорошие новости, надеюсь?

— Увы, — отвечал кардинал печально. — Здоровье Папы серьезно расшатано. Откровенно говоря, — разумеется, вы понимаете, это должно остаться строго между нами, — он умирает. Ни молитвы, ни врачи… ничто не в состоянии ему помочь. — Выдержав искусно выверенную паузу, чтобы придать своим словам значительность, кардинал продолжил: — Без того, что вы нам пообещали…

— Пожалуйста, не надо, — резко сказал Джордан.

— Да, да, я все помню, не волнуйтесь, — сказал Канези с ноткой досады в голосе. Ему вовсе не нужно было лишний раз напоминать об осторожности. — В любом случае, это последняя надежда на исцеление. До конца недели мы должны получить искомое.

— Не беспокойтесь, Феликс, — твердо сказал Джордан. — Вы получите то, что хотите; Папа не умрет.

— Ваше слово, Джордан. Это дело колоссальной важности. Веками Ватикан стремился возвратить в лоно церкви похищенное сокровище, разыскать его, где бы оно ни находилось. Веками наместники божьи посвящали себя тому, чтобы вырвать его из лап Свидетелей, и все тщетно. Постепенно оно превратилось в легенду. Должен сказать… кое-кто из окружения Его Святейшества сомневается, что предмет нашего с вами разговора вообще существует.

— Существует, ваше преосвященство. Вам нечего страшиться.

— Если вы не сумеете помочь нам, страшиться нужно будет не мне, — сказал кардинал. — Положение очень серьезно, в этом не приходится сомневаться. Вот почему мы предоставили в ваше полное распоряжение все ресурсы и все могущество, которыми обладаем. Святая миссия должна быть исполнена. Однако, помогая вам, мы ставим себя в рискованное положение.

Его Святейшество никогда не оглашал имя преемника. Среди кардиналов Ватикана полно рвущихся к власти честолюбцев, и у каждого грандиозные планы насчет дальнейшего пути церкви.

Под строжайшим секретом признаюсь вам: или Его Святейшество выздоровеет, или… иерархия превратится в анархию, и неизвестно, что в конечном итоге останется от церкви…

Джордан прекрасно понимал, что это означает: не будет Канези, не будет больше тайных интриг и заговоров… и никакой зависимости от Ватикана.

— Не подведите нас, Джордан. Помните: неделя, и ни днем более.

Положив трубку на место, Джордан принялся обдумывать услышанное, слово за словом разбирая весь разговор от начала до конца, анализируя даже интонации кардинала. Он знал Канези лучше, чем тот мог предполагать. Его светлость возглавлял тайную клику высших чинов Ватикана, приближенных к Папе, благорасположение которого было необходимо для проведения в жизнь любых планов. Канези был заинтересован в продолжении правления Папы не меньше, чем Джордан, а возможно, и больше. Его Святейшество ничего не знал о том, что буквально у него под носом долгие годы набирала власть могущественная тайная организация. Кардиналы помогали Джордану, но это было далеко не единственное, чем они занимались. План Джордана требовал времени для воплощения. Канези же запаниковал и настаивал на безотлагательном завершении дела.

Джордан почесал подбородок, нахмурившись. Взяв мобильный телефон, он набрал номер. Когда абонент отозвался, Джордан тихо сказал:

— Звонил его светлость. Боюсь, времени у нас меньше, чем мы предполагали. Всего неделя, ни днем больше, как он утверждает. К счастью, ключи действительно у Браво, как мы и думали. Придется рисковать.

— Риск — это часть игры, мой дорогой, — ответил ему мягкий голос.

— Риск — это то, что погубило Иво и Донателлу, — мрачно сказал Джордан. — Они любили рисковать, и чем это закончилось?

— У меня есть план. Мы последуем за Шоу и этим его ангелочком-стражем. Разлучим их, и у него не останется шансов.

Джордан выпрямился. Неожиданно у него перехватило дыхание.

— А потом?

— Что станет с ней, не имеет никакого значения, — ответил голос. — Браверманн Шоу приведет нас к цели, а потом умрет.

Джордан смотрел в окно, но взгляд его блуждал в пустоте.

— Как мы и планировали, — проговорил он, — с самого начала…

ЧАСТЬ II

Глава 10

Наши дни,

Париж — Сен-Мало — Венеция — Рим.

Камилла Мюльманн, прекрасная и величественная, как всегда, ждала Браво и Дженни в аэропорту Шарля де Голля. Они уже проходили паспортный контроль. На ней был один из ее шикарных костюмов от Лагерфельда, из легкой ткани — стояла жаркая погода — и тонкая блузка, через которую соблазнительно просвечивало кружево бюстгальтера. Наконец Камилла увидела Браво и помахала ему рукой. Они обнялись, и она тепло поцеловала его в обе щеки.

— Mon dieu, quel chok![14] — мягко сказала она, беря его под руку. — Бедный Браво, какая преждевременная потеря!

Браво нежно поцеловал ее и отстранился, по мнению Дженни, чересчур медленно. Но прежде чем он успел отодвинуться, Камилла взяла его за подбородок и спросила:

— Но что это, что с тобой случилось? У тебя серьезные неприятности?

Ее голос звучал чересчур уж встревоженно, почти наигранно, и Дженни это раздражало.

— Не здесь и не сейчас, — сказал Браво — так резко, что Камилла, казалось, была сбита с толку.

Он представил женщин друг другу.

— Дженни Логан — Камилла Мюльманн. Мать Джордана.

— Значит, вы — новая девушка Браво, — сказала Камилла.

Браво нахмурился.

— Камилла, я уже объяснял Джордану…

Камилла примиряюще подняла руку, продолжая разглядывать Дженни.

— Вы такая миленькая. Нужно как можно скорее залечить эти синяки, n’est-ce pas?[15] — Она пожала Дженни руку с почти пугающей горячностью. Потом снова обернулась к Браво. — Одобряю твой выбор, дорогой мой.

Она рассмеялась, продевая руку под локоть Браво.

— Надеюсь, Дженни, ты не думаешь, что я сую нос не в свое дело. Когда речь идет о Браво, я начинаю хлопотать, словно наседка. Ничего не могу с собой поделать, он ведь лучший друг моего сына и очень дорог мне. Браво фактически член нашей семьи.

— Конечно, я все понимаю, мадам Мюльманн.

— Нам предстоит совместное путешествие, Дженни, давайте отбросим эти пустые формальности. Называйте меня Камиллой.

Дженни улыбнулась сквозь стиснутые зубы. А ведь Камилла сознательно обольщает Браво. При каждом шаге она легко касалась его соблазнительно покачивающимся бедром. Браво же, судя по всему, — и это больше всего бесило Дженни! — нравилось быть в центре ее внимания.

— Вы совсем без багажа? — Камилла провела подушечкой указательного пальца по скуле Браво. — Ох, да, ведь вы покидали Вашингтон в такой спешке! Хорошо, хоть паспорта не забыли.

— Мой паспорт всегда со мной, — сказала Дженни.

Камилла обернулась к ней, мило улыбаясь.

— Правда? Чем же вы занимаетесь, Дженни?

— Я консультант по развитию бизнеса в странах третьего мира, — не моргнув глазом, ответила Дженни. — Развивающимся компаниям необходима поддержка, чтобы соответствовать стандартам Всемирного банка и Всемирной торговой организации.

— Как же вы при этом умудрились подружиться с нашим Браво?

— Мало что имеет большую ценность, чем дружба, мадам Мюльманн. Вы должны хорошо меня понимать.

Француженка снова сжала руку Дженни с таким пылом, словно они были лучшими подругами.

— Пожалуйста, называйте меня Камиллой!

Они подошли к автостоянке. Несмотря на раннее утро, уже становилось жарко, в воздухе ощутимо парило. Небо затянули серые облака. Где-то вдалеке прогремел раскат грома, на секунду заглушив уличный шум.

— Ну же, Браво, — сказала Камилла, — объясни, что все-таки произошло, и почему ты не мог рассказать Джордану об этом по телефону? Что с вами обоими случилось, вы все в синяках!

Они остановились возле новенького серебристо-серого «ситроена-С5».

— Мы что, поедем на твоей машине? — удивился Браво.

— Я сама вас отвезу.

Браво начал было протестовать, но Камилла подняла руку.

— Джордан так велел, дорогой. Признай, это логично. Куда бы вы ни направились, я доставлю вас к цели быстрее и безопаснее. Машину, взятую напрокат, очень просто вычислить по номерным знакам — n’est-ce pas? — следовательно, за вами легко будет следить. А вам, как я поняла, это совершенно не нужно.

Браво бросил взгляд на Дженни; она отрицательно качнула головой, но он решил не обращать на это внимания и с улыбкой произнес:

— Мы с Дженни очень благодарны тебе, Камилла. Это так мило с твоей стороны.

— Bon, значит, договорились. — Она распахнула дверь. — Вы, должно быть, очень проголодались, и потом, нужно подобрать приличную одежду; вы оба определенно нуждаетесь в этом… — Жестом она пригласила Браво залезть в машину.

Он открыл заднюю дверь.

— Нет, нет, дорогой, пожалуйста, садись рядом со мной! — Камилла обернулась и посмотрела на Дженни. — Конечно, если вы, Дженни, не возражаете…

— Все в порядке. — Дженни выдавила из себя улыбку. Правда, улыбка вышла настолько натянутая, что могла в любой момент лопнуть, ядовито подумала она про себя. Камилла ухитрилась сформулировать вопрос таким образом, что, откажись Дженни, она же и чувствовала бы себя виноватой.

Держа Браво за руку, Камилла смотрела на него своими широко расставленными глазами. Они стояли вплотную друг к другу, почти соприкасаясь. С завистью разглядывая Камиллу, Дженни физически ощущала волнами исходящую от этой женщины чувственность. На мгновение ей померещилось, что колдовское очарование Камиллы опутало Браво, словно волосы Медузы-Горгоны.

Она уселась на заднее сиденье «ситроена» и посмотрела на Браво, но он был охвачен приступом меланхолии и ничего не замечал. Оглядываясь вокруг, он думал о том, что отец уже никогда не приедет к нему в Париж. Никогда больше они не пройдутся вдвоем в рассеянном свете фонарей по набережной Сены, перебрасываясь колкими репликами, которых теперь ему так не хватало…

Камилла вывела машину со стоянки возле аэропорта, а Браво тем временем вкратце изложил недавние события. Многие детали пришлось значительно изменить. Камилла никак не откомментировала рассказ о бегстве из дома Дженни и дальнейшем преследовании, и Браво беспрепятственно подошел к концу повествования.

Он не назвал по имени ни Иво, ни Донателлу, а про Дженни сказал, что знает ее с детства.

— Сестра позвала ее к ужину четвертого июля. Дженни опоздала и оказалась возле нашего дома сразу после взрыва… Когда я пришел в себя в больнице, ее лицо было первым, что я увидел.

— Что ж, Дженни повезло, — сказала Камилла, бросив взгляд на отражение Дженни в зеркале заднего вида. Их глаза встретились.

— Что тут скажешь? — Дженни улыбнулась. По крайней мере, попыталась улыбнуться. С тех пор, как Браво представил их с Камиллой Мюльманн друг другу, у Дженни, по ее собственному мнению, улыбка выходила не очень: кривоватая и неестественная, словно приклеенная к лицу. — Очевидно, я родилась в рубашке.

Камилла вывела «ситроен» на трассу А11, ведущую в сторону Руана.

— Но, дорогой мой, кто были эти люди, и что им было от тебя надо? — Она нажала на газ и перестроилась в крайний левый ряд. — Знаешь, у Джордана появилась собственная теория. Он убежден, что за этим стоят Вассерштурмы.

— Вассерштурмы? — переспросила Дженни.

— Речь о сделке, над которой мы работали шесть месяцев. — Браво полуобернулся. — Хотели купить одну фирму в Будапеште. К сожалению, выяснилось, что эту же компанию уже намерены приобрести братья Вассерштурмы из Кельна. Я провел небольшое расследование, и в результате выяснилось, что Вассерштурмы создали целый лабиринт из подставных фирм, чтобы нелегально поставлять оружие русской мафии. Я отправился в Будапешт и предоставил эту информацию владельцам компании. Через неделю фирма была нашей.

— И теперь они мстят. — Сердито загудев, «ситроен» обогнал ползущий впереди автомобиль. Вернувшись на левую полосу, Камилла прибавила газу. — Вассерштурмы были в ярости, когда мы разрушили их планы. Джордан боялся, что они начнут тебе мстить. Он провел три дня в Мюнхене и заключил с ними не особенно нужную сделку — только ради того, чтобы успокоить их и немного разрядить обстановку.

Браво нахмурился.

— Не стоило этого делать. Этим людям нельзя доверять.

Камилла рассмеялась.

— Это же Джордан, Браво, — беспечно сказала она. — Он и с самим дьяволом способен заключить сделку, если возникнет необходимость…

— И все же в данном случае Джордан поступил опрометчиво. К тому же, как бы ни были раздосадованы Вассерштурмы, я серьезно сомневаюсь, что это их рук дело.

— Что ж, допустим. У тебя есть другая версия?

— Подозреваю, это как-то связано со смертью моего отца, — поколебавшись, произнес Браво.

Камилла бросила взгляд в его сторону.

— Je ne comprends pas.[16] Что могло быть нужно от тебя этим людям?

— Понятия не имею, — ответил Браво. — Отец настоял на нашей с ним встрече наедине до ужина у сестры. Он хотел поговорить, по его словам, о чем-то важном, но мы опять повздорили, и разговор толком так и не состоялся.

— Ох, Браво! — Камилла посигналила, перестраивая «ситроен» в правый ряд. — И сразу после вашей ссоры произошло это несчастье! Quel dommage![17]

Огромные мрачные офисные здания северной окраины Парижа постепенно сменились зелеными лугами с редкими участками частной застройки. Увы, современные частные дома в основном были ничуть не краше уродливых городских собратьев.

Камилла свернула с трассы на дорогу, ведущую в Магни-ен-Вексин. Они проехали по двум величественным грабовым аллеям, где стоял полумрак, а воздух был густым, словно озерная вода, и наконец прибыли в город. Когда они вышли из машины, раздались раскаты грома; в потемневшем, неспокойном небе сверкнула молния.

«Бистро де Норд», небольшой, уютный ресторанчик, располагался на Рю-де-ла-Халль. Чтобы попасть внутрь, нужно было спуститься по трем ступенькам вниз. Длинное, узкое помещение, обставленное простой мебелью темного дерева, с побеленными стенами, имитировало старый южно-французский сельский дом. По стенам в нарочитом беспорядке были развешаны яркие сельские пасторали в массивных рамах.

Молоденькая официантка провела их к свободному столику в глубине зала, возле большого камина. Браво невольно вспомнил о камине в доме Дженни, за которым находился потайной ход.

Камилла отправилась в уборную, а Дженни перегнулась через стол и сердито прошипела:

— Что ты такое вытворяешь?

— Ты о чем?

— Она не должна ехать с нами в Сен-Мало! Мы едем вдвоем!

— Но ты же слышала, Дженни. Камилла привела разумные доводы. Арендовать машину опасно, мы привлечем лишнее внимание…

— Да по дорогам Франции ездят миллионы арендованных машин! — с горячностью возразила Дженни. — И… вряд ли твой отец был бы доволен тем, что эта женщина едет с нами!

— И почему же ты так решила?

— Просто я…

— У тебя уши покраснели, между прочим!

— Просто я, — упрямо продолжила Дженни, — довольно хорошо знала твоего отца. Я уверена, в этой ситуации он предпочел бы арендовать автомобиль, а не брать с собой на задание лишнего человека. Он не стал бы рисковать. Вот и все…

— Вот и все? Правда?

Она раскрыла меню, отгородившись от него, и пробормотала:

— Вот идиот…

Браво протянул руку и отодвинул меню, за которым она прятала лицо. Он обезоруживающе улыбнулся, но на Дженни, похоже, это не произвело ровным счетом никакого впечатления.

— Почему обязательно нужно надо мной подшучивать? — сердито сказала она.

— Потому что ты мне нравишься, — ответил Браво.

Дженни фыркнула и уже собиралась сказать какую-то колкость, но тут к столику вернулась Камилла.

— Я помешала? Влюбленные ссорятся?

— Отнюдь, — отрезала Дженни, пристально изучая меню.

Камилла вздохнула.

— Милые бранятся — только тешатся, но только пока это не заходит слишком далеко. Alors, теперь вы должны поцеловаться и заключить мир.

— Не думаю, — возразила Дженни, и одновременно Браво произнес:

— Мы с Дженни вовсе не влюбленные.

— Да, да, конечно… — Интонации ее голоса и выражение лица ясно свидетельствовали о том, что Камилла ему не верит. Она взяла их обоих за руки. — Дорогие мои, жизнь так коротка, не стоит тратить время на ссоры. Послушайте меня, я не успокоюсь, пока вы не поцелуетесь и не забудете о размолвке. — Она пожала им руки. — Ну же, хватит, у вас за последнее время и так было достаточно огорчений!

Дженни растерянно посмотрела на Браво, не зная, что он предпримет. Оба понимали, что просто так им не отвертеться. Запасного выхода из создавшегося неловкого положения попросту не было. Камилла смотрела на них с загадочной полуулыбкой Моны Лизы на губах. Под этим гипнотизирующим взглядом они поднялись на ноги и неуверенно двинулись друг другу навстречу Браво отодвинул с дороги стул и остановился на расстоянии вытянутой руки от Дженни.

Они стояли так, казалось, бесконечно долго, а потом Браво решительно притянул ее к себе и поцеловал. К собственному удивлению, Дженни почувствовала, что отвечает на поцелуй; ее губы раскрылись, язык коснулся его языка… на мгновение они стали одним целым. У нее перехватило дыхание, сердце мучительно замерло. Потом все кончилось. Они снова стояли рядом, не касаясь друг друга, и к ней постепенно возвращалось самообладание.

— Ну вот, так гораздо лучше, верно? — произнесла Камилла, по-прежнему улыбаясь.

Браво и Дженни молча вернулись за столик, и Камилла сдержанным жестом подозвала официанта. Они сделали заказ.

Разговор продолжился. Браво объяснил Камилле, куда они направляются, но не рассказал, зачем. Дженни сочла это своей маленькой победой. Они обсудили возможные маршруты. Браво хотел, чтобы Камилла довезла их до места и предоставила самим разбираться с их делами. Она настаивала на том, чтобы дождаться их в Сен-Мало, но Браво упорствовал, втолковывая Камилле, что они с Дженни и сами точно не знают, сколько времени придется провести на побережье. Пока они спорили, принесли заказ.

— Все это звучит ужасно таинственно, — проговорила Камилла, отправляя в рот кусочки сырых моллюсков.

Дженни, которая терпеть не могла мидии, а также устриц и прочие морские деликатесы, с трудом сдерживала тошноту, яростно кромсая ножом свой бифштекс.

— Надеюсь, я неправа, — продолжила Камилла, — но, возможно, вам угрожает опасность большая, чем вы хотите признать. Поэтому ты и не хочешь, чтобы я оставалась в Сен-Мало, ведь так, Браво?

— Откровенно говоря, да. — Браво отложил вилку. — Ты и так уже сделала для нас слишком много. Я не допущу, чтобы ты рисковала собой.

— Но, дорогой, это ведь мое личное решение…

— Нет, Камилла, нет. Боюсь, в данном случае я вынужден настаивать на своем решении. Ты довезешь нас до Сен-Мало, и точка. Это и так чересчур. Мы останемся там, а ты вернешься в Париж. Договорились?

Несколько мгновений она смотрела на него с неопределенным выражением на лице. Потом, повернувшись к Дженни, вздохнула и произнесла:

— Закажем десерт, дорогая? Их тарт-татин — это нечто особенное, поверьте мне.

После ланча они заехали в аптеку, о которой упоминала Камилла, и она накупила разных заживляющих кремов и мазей. Потом прошлись по магазинам, постепенно переодеваясь и отправляя в ближайшие мусорные баки порванную грязную одежду.

Наконец они вернулись в машину, и Камилла повела «ситроен» на максимально возможной скорости. Они выехали из Руана, свернули на Е1 и понеслись на запад, где перебрались на ЕВ1. «Ситроен» ехал параллельно побережью. Они миновали Хонфлер, прибежище импрессионистов девятнадцатого века, и шикарные морские курорты городков Девилля и Трувилля. Когда они находились примерно в двенадцати милях к западу от Канна, небо, начавшее темнеть уже с утра, окончательно заволокли тяжелые низкие тучи; казалось, они почти касаются верхушек высоких деревьев боярышника вдоль дороги. Дома приобрели унылый, насупленный вид. Горизонт затянула белесая стена дождя. Мгновение, и ливень добрался до них, тяжелые капли забарабанили по крыше «ситроена». По ветровому стеклу потекла вода. Камилла включила дворники. «Ситроен» мчался вперед сквозь пелену дождя. Мощные фары дальнего света помогали немногим больше, чем тусклые газовые фонари в чернильно-черной ночи.

Они доехали до трассы А11 меньше, чем за час. Дождь постепенно стихал, превратившись из ливня в частую морось; кругом, словно на холсте импрессиониста, царили приглушенные оттенки и размытые очертания. Они подъезжали к Авранчу, когда Дженни внезапно начала жаловаться на колики в желудке. Браво оглянулся через плечо и увидел ее бледное, покрытое капельками пота лицо. Через несколько секунд он заметил впереди одну из типичных европейских придорожных закусочных, расположенную прямо над шоссе на подвесном мосту. Там наверняка был туалет. Неподалеку от кафе Браво увидел бензозаправку.

Камилла остановила машину на обочине, и Браво помог Дженни выбраться. Камилла схватила плащ, накинула его Дженни на плечи. Она настаивала на том, чтобы пойти вдвоем; у Дженни не хватило сил сопротивляться, и женщины вместе поспешили внутрь низкого прямоугольного здания. Браво обошел машину и остановился возле окна водителя, чтобы лучше видеть дорогу. Мелкие капельки дождя приятно холодили кожу на лице. Он вытащил мобильный телефон и набрал международный номер.

В Нью-Йорке сейчас уже поздний вечер, и ослепительное сияние городских огней затмевает даже звезды; на улицах огромного города по-прежнему кипит жизнь, а надо всем этим величественные небоскребы упираются вершинами в ночные облака…

Эмма ответила после первого же гудка, словно ждала этого звонка весь вечер.

— Браво, где ты?

— Во Франции, — ответил он, — еду в Бретань.

— Зачем?

— Выполняю поручение отца. Понимаешь, он собирался рассказать мне об этом перед… перед самым концом… — На мгновение между ними повисло молчание. — Ну, а как ты, Эмма?

— Прекрасно. Я снова пою. Вот только что отпустила преподавателя вокала.

— Это замечательно… а как твое зрение? Есть улучшения?

— Пока нет. Но это ничего. Меня больше заботишь ты.

— Я?

— Твой голос.

— Что — мой голос?

— Я слышу в твоем голосе тревогу. Поручение отца… его ведь не так-то просто выполнить, верно?

— И почему же ты так решила?..

— Браво, я не дурочка, и мне обидно, когда ты разговариваешь со мной, словно с какой-то бестолковой девицей. Директор строительной фирмы, куда я обратилась, чтобы сделать ремонт, лично зачитал мне отчет экспертов. С газопроводом все было в полном порядке. Кто-то намеренно повредил трубы.

Браво оглянулся. Камилла и Дженни, по всей видимости, еще не вышли из уборной.

— Похоже, ты узнаешь новости быстрее меня.

— Отец занимался опасным делом, Браво. Думаешь, я ни о чем не догадывалась? Как-то я спросила… и отец доверился мне.

— Что?!

— Да, и время от времени я ему помогала. Он знал, и я знала, что быть членом ордена — это большой риск.

Наступила пауза. Браво услышал, как Эмма сделала глоток — видимо, она пила чай. Он судорожно пытался осознать открывшуюся ему новую реальность. Эмма знала!

— Теперь миссия отца — на твоих плечах, — продолжала Эмма, — и я хочу, чтобы ты знал: я могу быть полезной и тебе.

— Эмма…

— Полагаю, ты думаешь, что теперь, когда я ослепла, все изменилось. Но ты ошибаешься. Я вполне способна позаботиться о себе, и о тебе тоже. Как и всегда.

— Не понимаю…

— Как ты думаешь, кто присматривал за тобой и рассказывал новости отцу, когда вы с ним не общались? Он не мог и не хотел отстраняться от тебя.

— То есть… ты шпионила за мной?

— Брось, Браво. Я лишь делала то, в чем все мы отчаянно нуждались. Ты в том числе. Неужели ты до сих пор думаешь, что отец мог желать тебе зла? Он очень переживал из-за ваших ссор, и я, откровенно говоря, понимала его. Ты вел себя как строптивый юнец, словно он был твоим врагом, а ведь он всего лишь пытался…

Не в силах больше это слушать, Браво нажал на кнопку, прервав соединение, и тяжело опустился на сиденье «ситроена». Он чувствовал себя оглушенным. Рев нагруженной трассы превратился в далекое невнятное бормотание. К кафе подъехала машина, наружу выбралась путешествующая семья — двое родителей с детьми-подростками. Под моросящим дождем они почти бегом направились к низкому строению. С заправки выехал большой грузовик и, набрав скорость, унесся прочь по гладкому блестящему асфальту автобана. Браво механически отмечал происходящие вокруг события, никак не оценивая их. Он чувствовал себя зрителем в кино, безучастно наблюдающим за событиями на экране.

Телефон зажужжал.

— Не пытайся обращаться со мной так же, как обращался с отцом. — Голос Эммы звучал резко. — Не надо бросать трубку.

— Ладно, ладно, прости меня. — Браво чувствовал себя крайне глупо; в голове гудело, словно с похмелья. — Но ты, по правде говоря, вывела меня из себя. Я так и представил, как ты, держа трубку возле уха, переходишь из комнаты в комнату, растолковывая мне, что будешь во всем помогать, как помогала отцу, и…

— Просто на тебя навалилось слишком много всего разом, Браво. Но иногда до тебя чересчур уж долго доходит! Если бы ты хоть чуточку понимал меня, то знал бы, что я всю жизнь отчаянно старалась оправдать ваши с отцом ожидания. И всегда справлялась с этим. Справлюсь, черт побери, и сейчас!

Браво вспомнил о Дженни. Вот уж кому действительно несладко приходилось в ордене. Впрочем, женщины сталкиваются с таким же отношением к себе в любой большой корпорации. Да и вообще где угодно…

— Послушай, Эмма, я… Понимаешь, когда ты сейчас сказала… Я подумал, — ну конечно же, все знали про отца, кроме меня.

— Была веская причина, Браво. Теперь уже можно тебе рассказать. Отец готовил тебя в преемники. Вот зачем нужны были бесконечные тренировки. Вот почему он был так строг с тобой. Декстер хотел, чтобы ты был полностью готов в назначенный час. Но он счел разумным подождать с посвящением, оберегая тебя от ненужного риска. На первый взгляд ты не имел к ордену никакого отношения, твоя жизнь шла по совершенно другой колее. Сам посуди, если бы рыцари что-то заподозрили, над тобой в тот же час нависла бы нешуточная опасность.

— Эмма… я здесь с девушкой — Дженни Логан.

— Верно. Страж ордена. Отец очень высоко ее ставил.

— Знаю. Я нашел ее благодаря оставленным подсказкам. Так вот… по словам Дженни, отец был убежден: среди посвященных высшей ступени объявился предатель. Что ты об этом знаешь?

— Ничего. Думаю, отец постепенно сузил круг подозреваемых до одного-двух человек. Но он не успел мне рассказать…

— Понятно. — Обернувшись, Браво увидел Дженни и Камиллу, выходящих из здания. — Ты можешь попытаться что-нибудь разузнать об этом?

— Конечно, я постараюсь. — В голосе Эммы больше не было напряжения. — Будет здорово снова вернуться к работе.

— Но как же ты…

Эмма хихикнула.

— Видишь ли, Браво, до того, как появилась электронная почта, люди изобрели телефон. У меня есть одна очень полезная способность: услышав хотя бы раз запись голоса на пленке, я могу воспроизвести его с абсолютной точностью. Не волнуйся, я сто раз это делала по просьбе отца. Это работает. Нынче у всех паранойя насчет электронной почты и компьютерных файлов, а старый добрый телефон ведь никуда не делся.

Браво смотрел на дорогу. На Дженни был надет плащ Камиллы; та обнимала ее за плечи одной рукой.

— Слушай, Эмма, о том, что было…

— Забудь о том, что было. Теперь мы с тобой во всем разобрались, и…

Браво так и не успел дослушать до конца. В эту самую секунду мимо него промчался черный «мерседес» с немецкими номерными знаками. Он ехал прямо на Дженни с Камиллой. Браво увидел, как Дженни оттолкнула Камиллу. «Мерседес» вильнул в сторону, проехав между ними, и развернулся буквально в нескольких сантиметрах от здания кафе. Тонированное стекло опустилось, правая задняя дверь распахнулась, и в проеме показалась рука с зажатым пистолетом. Тускло блеснул металл.

Браво не успел и шевельнуться, а Дженни уже была возле машины. Ударом ноги она захлопнула дверь, одновременно подавшись вперед всем корпусом и выхватывая оружие из руки неизвестного. Отобрав пистолет, она выпустила в салон три пули подряд.

«Мерседес» дернулся, словно подстрелили его, а не тех, кто сидел внутри, и поехал быстрее. Дженни, не удержавшись на ногах, упала. Браво увидел, что захлопнувшаяся дверь машины прищемила подол плаща.

Эмма что-то кричала в трубку на том конце линии. Браво швырнул телефон на сиденье «ситроена», включил зажигание и завел мотор. Он крикнул, и Камилла, бежавшая за «мерседесом», обернулась. Дженни волочило за постепенно разгоняющейся машиной, которой, казалось, никто больше не управлял, прямо к автоматам на бензозаправке.

Браво на мгновение притормозил. Камилла подскочила к «ситроену», рванула на себя дверцу и упала на заднее сиденье. Он снова нажал на газ. Машина заскользила по мокрому асфальту.

— Нам не успеть! — задыхаясь, проговорила она. — Она сейчас взлетит на воздух вместе с этими бандитами!

Браво видел, что Дженни запуталась в полах плаща и тщетно пытается освободиться. «Мерседес» наехал на какое-то препятствие; машину тряхнуло, Дженни перевернулась и ударилась головой об асфальт. Ее глаза закатились, тело неестественно обмякло.

— Нужно как-то открыть дверь, это единственный шанс, — произнес Браво.

— Ты с ума сошел! Если подъехать слишком близко, мы можем просто раздавить ее!

— Если мы не попытаемся, она погибнет наверняка, — бросил Браво. — Пожалуйста, опусти стекло и приготовься.

Едва не врезавшись в «мерседес», Браво объехал его и пристроился сбоку. Теперь оставалось самое сложное. Неотрывно следя глазами за Дженни, он нажал на газ, подводя «ситроен» все ближе к обреченной машине. По счастью, законы физики были на его стороне; Дженни прижимало к «мерседесу» вплотную, и у Браво оставалось некоторое пространство для маневров. Однако неслись они с небезопасной скоростью; впереди, всего в нескольких сотнях ярдов, маячили автоматические насосы. Усилием воли Браво заставлял себя не думать о том, как Дженни колотит об асфальт и стальные бока машины. Вместо этого он сконцентрировался на решении сложной головоломки, стараясь подвести «ситроен» как можно ближе и при этом не задеть девушку. Он очень боялся ошибиться. «Мы можем просто раздавить ее», — сказала Камилла, и была права. Но времени у него совсем не оставалось; приходилось действовать как можно быстрее. «Ситроен» нагнал вторую машину и ехал теперь практически бок о бок с ней. Они по-прежнему мчались прямо на цистерны с бензином, и Браво ничего не мог с этим поделать. Он рискнул и бросил взгляд налево. Водитель «мерседеса» лежал головой на руле.

— Пора! — крикнул он Камилле. — Ближе мне не подобраться!

Дженни в любой момент может оказаться под колесами их машины, подумал он.

Камилла уже стояла на сиденье на коленях. Она высунулась из полностью открытого окна и теперь пыталась дотянуться до двери «мерседеса», с трудом удерживая равновесие. Ухватившись за ручку, Камилла дернула раз, второй, выругалась сквозь зубы и нажала еще раз. Дженни была прямо под ней, полностью перепеленутая плащом; Камилла не видела ее лица.

— Давай! — крикнул Браво.

Камилла рванула ручку, и дверь наконец приоткрылась. Но те же физические законы, что удерживали Дженни возле машины, теперь мешали Камилле. Дверь не распахивалась.

— Камилла! Ради всего святого!

Титаническим усилием Камилла наконец открыла дверь. Освободившись, Дженни покатилась по мокрому асфальту. Лицо ее покрывала смертельная бледность, и непонятно было, дышит она или нет.

Браво резко нажал на тормоза. «Ситроен» встал, как вкопанный; Камилла открыла дверь и втащила Дженни в машину. Не успела она захлопнуть дверь, как «ситроен» уже снова сорвался с места.

Цистерны с бензином были прямо напротив, и Браво вывернул руль влево. Машина описала короткую дугу и остановилась, протестующе взвизгнув шинами. Люди, крича, разбегались от них в разные стороны. Браво резко развернул машину, так что ее основательно занесло, и выжал газ. «Ситроен» рванулся вперед, словно скаковая лошадь по сигнальному выстрелу. В эту секунду решетка «мерседеса» ударила по ближайшей цистерне, опрокинув ее. Вверх взметнулся фонтан бензина. Раздался зловещий свист, а вслед за этим искореженные остатки «мерседеса» и бензоколонки взлетели на воздух. Дыша чудовищным жаром, над шоссе взметнулся огромный огненный шар с прожилками густого черного дыма.

Ударной волной «ситроен» бросило вперед; каким-то чудом машина не перевернулась. Они были уже на трассе, когда в капот попал крупный обломок металла, скрученный и черный от копоти. Машину тряхнуло. Браво вцепился в руль так, что побелели костяшки пальцев. Они едва избежали столкновения с одной машиной, потом с другой, но наконец Браво справился с управлением, и они выехали на середину потока.

— Что там с Дженни? — с тревогой спросил он, не оборачиваясь и внимательно следя за дорогой.

— Без сознания. — Камилла пощупала пульс возле уха Дженни. — Но определенно жива. Сердце бьется совершенно нормально.

— Слава богу! — выдохнул Браво. Судя по всему, полиция пока не прибыла на место происшествия, но скоро они появятся, Браво был уверен. В зеркале он видел, как постепенно рассеивался кошмарный огненный шар над бензоколонкой, но теперь там начался пожар, и на фоне серого моросящего неба были прекрасно видны оранжевые языки пламени.

— Передай мне, пожалуйста, телефон, — сказал Браво. — Справа от тебя, на сиденье. Мне нужно закончить один разговор.

— Дорогой мой, как ты? — спросила Камилла, протягивая ему трубку.

Браво взял телефон дрожащей рукой.

Глава 11

Они проехали несколько миль, и Камилла убедила Браво остановиться и поменяться с ней местами. На негнущихся ногах он обошел «ситроен», наклонился, оторвал от корпуса машины застрявший в металле обломок «мерседеса» и, глухо выругавшись, отшвырнул его в сторону. Забравшись на заднее сиденье, он осторожно усадил бесчувственную Дженни рядом с собой, уложил ее голову себе на колени, аккуратно убрал с лица пряди волос. Его пальцы мягко поглаживали нежную кожу у нее за ухом.

Камилла молча наблюдала за тем, как он касается Дженни, в зеркале заднего вида. Наконец она тихо произнесла:

— Дорогой мой, пожалуйста, закрой дверь. Нужно ехать дальше.

Браво, смутно осознавая, о чем она говорит, выполнил ее просьбу. Машина тронулась с места. Он смотрел на Дженни, и мысли его витали где-то далеко, неясные, туманные, как серая пелена дождя над дорогой.

— Браво, — мягко сказала Камилла своим неповторимым голосом, не прислушаться к которому было просто невозможно, — на «мерседесе» были немецкие номера.

— Да, я видел, — бездумно отозвался он.

— Мы с тобой должны признать, что, возможно, прав был Джордан, а мы ошибались.

Камилла вела «ситроен» быстро и уверенно. Машина приближалась к отелю, расположенному рядом с высокой насыпной дорогой, протянувшейся, словно умоляющая о чем-то гигантская рука, к Мон-Сен-Мишель. Веками сюда сходились пилигримы со всего белого света, чтобы поклониться святому архангелу Михаилу; статуя святого возвышалась над древним монастырем на скальном пятачке в пяти тысячах футов над Ла-Маншем.

Браво вполне понимал чувства пилигримов, что из последних сил, с замирающим сердцем брели по этой дороге к аббатству, отчаянно нуждаясь в чуде. Он чуть крепче прижал к себе Дженни, в то время как Камилла вышла из машины и направилась к отелю. Им тоже необходимо было чудо, подумал он, чтобы найти свободные номера в Мон-Сен-Мишель в середине лета.

Он проследил глазами за возвращавшейся Камиллой. Она решительно шагала к машине, на губах играла легкая улыбка.

— Идем, дорогой, — сказала она, открывая дверцу. — Наши комнаты ждут нас.

Комната была чистой и аккуратной. Ничего особенного, современный безликий интерьер, однако располагался номер на третьем этаже, и благодаря этому из венецианского окна открывался фантастический вид на канал и на Чудо Запада, как называли аббатство Мон-Сен-Мишель сами французы. Сейчас, впрочем, из окна ничего не было видно, кроме темных очертаний в зыбкой пелене тумана. Рядом с окном стояли диван-кровать и кресло, обитые темным твидом; между ними — низенький деревянный столик. Дверь в дальней стене вела в ванную комнату. По правую руку от входа стояли кровать и два одинаковых ночных столика с лампами на них. Паркетный пол, стены песочного цвета. Мягкий, рассеянный свет, заполняющий комнату, шел, казалось, со всех сторон, так что предметы не отбрасывали теней.

Браво сел на кровать, все еще держа Дженни на руках. Камилла протерла губкой, смоченной в теплой воде, ссадины на ее руках и на затылке. Браво надеялся, что плащ хотя бы отчасти защитил ее от более серьезных повреждений. Нужно было снять его с Дженни, но они долго не решались, боясь неловкими движениями причинить ей вред.

Наконец Браво осторожно уложил Дженни на кровать и прикрыл легким одеялом. Камилла смазала царапины антисептическим кремом.

— Камилла, ей нужен врач. Чем дольше она без сознания, тем опаснее…

Камилла опустилась рядом с ним на кровать и, наклонившись над Дженни, осторожно приподняла ее веки.

— Зрачки не расширены. Похоже, она просто спит. Думаю, все в порядке.

— Но…

— Идем, дорогой мой. — Камилла поднялась и взяла его за руку. — Ей нужен отдых, вот и все. Как и нам с тобой.

— Я не хочу оставлять ее одну.

— И не надо. — Браво был слишком расстроен и растерян, чтобы заметить крошечную паузу перед этой репликой. — Но тебе нужно немного времени, чтобы привести себя в порядок. Иди в ванную. Не переживай так, я присмотрю за ней.

Браво кивнул. Как только за ним закрылась дверь, Камилла принялась осторожно и методично обследовать комнату. Она прекрасно знала, что именно ищет. Найдя сумку Дженни, она быстро просмотрела содержимое, перебирая вещи со сноровкой опытного ростовщика. На первый взгляд, ничего особенного. Но Камилла ожидала этого; Дженни Логан недаром была стражем. И все же у нее должно быть с собой какое-то оружие, и его нужно было спрятать так, чтобы не заметила служба безопасности в аэропорту. В конце концов Камилла взяла в руки коробочку для пудры, несколько менее изящную и гораздо более тяжелую, чем положено быть пудренице. Она открыла ее и обнаружила отнюдь не пудру с пуховкой, а маленький складной нож. Камиллу не обманул несерьезный размер ножа и перламутровые накладки на рукояти. Она нажала на кнопку, и из паза выскочило тонкое, острое лезвие из нержавеющей стали. Камерой мобильного телефона она сделала несколько снимков ножа в раскрытом и сложенном виде и тут же отправила их, набрав парижский номер. Тщательно обтерев нож, она вернула его в пудреницу и положила коробочку на место за мгновение до того, как из ванной вышел Браво.

— Как она? — спросил он. Вымытые волосы влажно блестели.

— Пока без изменений. — Камилла жестом указала ему на диван возле окна. — Давай присядем вот здесь, так мы сможем заметить любое ее движение.

Снаружи, за окном, клубился густой молочно-белый туман, — словно отель заметала вьюга. Еще можно было разглядеть силуэт древней статуи архангела Михаила, словно поражающего змия, кольцами вьющегося у него в ногах. Но внушительный монастырь полностью поглотила серая пелена, и золотой архангел, полный праведного гнева, казалось, парил в небе на невидимых крыльях.

Некоторое время они сидели молча. Потом Камилла произнесла:

— Как бы мы ни устали, нужно кое-что обсудить прямо сейчас. В Америке с вами тоже произошло нечто в этом роде?

— Приблизительно. — Браво сидел, наклонившись вперед и опершись локтями о колени. Глаза ввалились, бледное лицо не выражало никаких чувств.

— Значит, Джордан был прав. Это немцы…

— Вассерштурмы здесь совершенно ни при чем! — взорвался Браво. Встав с дивана, он подошел к кровати и принялся смотреть на бледное лицо Дженни. Ее веснушки куда-то исчезли, все до единой, на виске просвечивала через кожу тоненькая сеточка голубых вен.

Камилла помолчала, а потом поднялась и быстро подошла к нему.

— Браво, я совсем сбита с толку, — мягко сказала она. — Может быть, пришла пора объяснить мне, что происходит?

Он не отвечал, и она развернула его лицом к себе.

— Почему ты мне не доверяешь?

— Камилла, я хочу, чтобы ты уехала. Прямо сейчас.

— Что?

Он взял ее под локоть и довел до двери.

— Садись в машину и поезжай в Париж.

— Оставить вас здесь в таком положении? Ты шутишь?

— Нет, Камилла. Я до отвращения серьезен.

Камилла попыталась освободить руку, но он еще крепче сжал ее локоть. Пару секунд она продолжала сопротивляться, потом смирилась и затихла. Они стояли и молча смотрели друг на друга. Безмолвный, ожесточенный обмен взглядами продолжался несколько минут. Со стороны это больше всего походило на отчаянный спор упрямого подростка с озабоченной воспитанием сына матерью.

— Игры кончились, Камилла. Эти люди ведь на самом деле пытаются нас убить…

— Какие люди? Тебе известно, кто за этим стоит? Браво, ты меня пугаешь!

— Значит, я добился, чего хотел. Камилла, я и так уже подверг тебя слишком большой опасности. Я никогда себе не прощу, если с тобой по моей вине что-то случится.

— А как же твоя подружка, Дженни? Ее жизнью ты согласен рисковать?

В эту секунду оба услышали слабый, невнятный звук, напоминающий мяуканье кошки. Обернувшись, Браво отпустил локоть Камиллы и бросился к кровати. Глаза Дженни были широко раскрыты; она с беспомощным выражением на лице оглядывала комнату.

— Браво?

— Я здесь, здесь. — Он присел на кровать и взял ее за руку. — И Камилла тоже.

Камилла подошла к кровати, Дженни проследила за ней взглядом и хрипло спросила:

— Где мы?

— В отеле, — улыбаясь, ответила Камилла. — Ты в полной безопасности.

Дженни перевела взгляд на Браво.

— Что с тем «мерседесом»?

— Его больше нет, — сказал он. — Взорвался, врезавшись в бензоколонку.

— Бог ты мой… — Дженни отвернулась. По щеке поползла слеза и скатилась на постель.

— Ты спасла мне жизнь. Я должна поблагодарить тебя! — сказала Камилла, опускаясь рядом с кроватью на колени. — Ты проявила такое мужество!

Дженни посмотрела на нее, но ничего не ответила.

Камилла наклонилась над прикроватным столиком.

— Теперь отдыхай и поправляйся. Мы привезли тебя на гору Святого Михаила. Это особое место, Дженни. Сюда приходят, чтобы исцелить душу и тело. Так было со времен возведения аббатства в одиннадцатом веке. Но священной гора была и раньше. Монастырь основан в 708 году святым Обером, епископом Авранчским; архангел Михаил явился ему во сне. С тех пор сюда как магнитом тянет всех, кто нуждается в благодати. Отдыхай и ни о чем не думай. Тебе нужно время, чтобы прийти в себя. Позвони мне, если что-нибудь понадобится, и я сразу же появлюсь.

Она поднялась и, улыбаясь, вышла, сказав, что хочет прилечь.

Когда дверь за Камиллой закрылась, Браво наклонился к Дженни.

— Как ты себя чувствуешь?

— Словно меня переехал товарный поезд.

— Очень близко к истине, — сказал Браво, — что-то в этом роде чуть было не произошло… — Он сделал вдох и выдох. — Дженни… ты видела, кто сидел за рулем «мерседеса»?

— Только мельком и очень нечетко, но… что-то я все же увидела. В машине сидели двое.

— Мужчины?

— Тот, что держал пистолет — точно мужчина… Лицо длинное и узкое, волосы темные, глаза тоже, возраст… немного за тридцать, наверное. — Она на мгновение прикрыла веки. — Все кружится перед глазами…

— Ну, — сказал Браво, — давай посмотрим, может, лучше тебе немного посидеть?

Он помог ей приподняться, подложил под спину две подушки, принес воды. Дженни уставилась на дно стакана, словно это был магический шар, в котором она могла увидеть лица давешних преследователей.

— За рулем тоже сидел мужчина.

Камилла курила, стоя посередине своего номера, и восхищалась качеством крохотной микросхемы подслушивающего устройства, которое она прикрепила к ночному столику в соседнем номере. Она специально опустилась на пол возле кровати и завела этот разговор о монастыре, чтобы получить возможность незаметно приклеить маленький датчик к фанерному днищу столика.

— Да, в самом деле, — ответил Браво. — Я же видел водителя, голова лежала на руле, наверное, пуля убила его наповал. Думаю, насчет второго ты тоже права. — Секунду в наушниках что-то невнятно шуршало, а потом снова раздался голос Браво: — На «мерседесе» были немецкие номера. Камилла думает, что Джордан был прав и это Вассерштурмы…

— Полагаю, ты-то так не думаешь.

— Не думаю, — согласился Браво. — Но лучше бы все-таки убедиться.

— Конечно, если с Вассерштурмами дело обстоит именно так, их нельзя сбрасывать со счетов. Они могут быть опасны. — Голос Дженни постепенно стал тверже. — Мы не можем позволить посторонним проблемам помешать поискам.

— Господь всемогущий, только не это! — вполголоса воскликнула Камилла в наступившей тишине. Убедившись, что разговор закончен, она взяла мобильный телефон и набрала номер.

— Браво не знает, где находится тайник! — сказала она, когда Джордан ответил. — И он при этом не намерен ничего рассказывать мне о дьявольском лабиринте, придуманном Декстером, чтобы скрыть от нас расположение сокровищницы!

— А ты полагала, что он кинется тебе рассказывать?

— Шанс всегда есть. Стоило попытаться.

Джордан громко, почти грубо рассмеялся.

— Сын своего отца, да?

Наступило молчание.

Потом Камилла произнесла, сменив тему:

— Ни он, ни Дженни не поверили в эту историю с Вассерштурмами. Я же тебе говорила. Это была идея Османа Спагны, не так ли?

— Что, если и так? — словно защищаясь, ответил вопросом на вопрос Джордан.

— Этот человек мне не по душе, Джордан. Тебе об этом известно. Избавься от него.

— Конечно, я знал, что Браво не купится на эту историю, но не за этим мы ее придумали, — ответил Джордан, избегая, в свою очередь, затронутой ею темы. — Нам нужна была какая-то правдоподобная легенда, чтобы ты могла воспользоваться ей и завоевать их доверие.

— Да-да, старый трюк. Я делюсь якобы секретной информацией, и они решают, что я полностью на их стороне. Девчонке я с самого начала не понравилась. Надеюсь, вскоре наши отношения потеплеют. — Она помолчала. — А «мерседес»… что ж, никто их них не выжил.

— Выживают сильнейшие, — ответил Джордан. Они не были профи — иначе Дженни не сумела бы подстрелить их.

— Как ты узнал?!

Джордан снова рассмеялся.

— У меня свои маленькие секреты, матушка, иначе я был бы чересчур уж пай-мальчиком, не правда ли?

— Надеюсь, на этом сюрпризы закончатся, — мрачно сказала Камилла, отключая связь.

Тишина.

Дженни, полуприкрыв глаза, прошептала:

— Почему ты так на меня смотришь?

Не ответив, Браво ушел в ванную; мгновением позже она услышала шум льющейся воды. Этот звук расслаблял и успокаивал. Дженни обратила взгляд на высокое арочное окно, за которым угадывались неясные очертания горы Святого Михаила, — огромная тень над незримой отсюда береговой линией. После полудня прошло уже довольно много времени, но туман все не рассеивался; отель был погружен в звенящую тишину. Ни звука, ни движения, ни намека на то, что солнце по-прежнему продолжает свой путь к горизонту… Время словно остановилось.

Дженни попыталась устроиться поудобнее и почувствовала, как в тело будто вонзаются, отщипывая кусочки плоти, жвалы тысячи невидимых насекомых. Она глухо застонала от боли, как человек, видящий тяжелый сон.

Сколько времени прошло, прежде чем она снова открыла глаза, Дженни не знала. Браво стоял, склонившись над ней. По-прежнему шумела вода, словно вокруг шел дождь. В полусне Дженни померещилось, что это прилив поднялся так высоко, и бурлящая вода залила фундамент здания, затопила все этажи, уже подбирается к ее ногам… Она ухватилась за покрывало на кровати, испугавшись, что под ней больше нет твердого основания, только холодная вода.

Браво молча поднял ее с кровати и понес в ванную комнату. Нагнувшись над ванной, он осторожно опустил Дженни прямо в одежде в воду. Над водой поднимался пар. Сняв со стены душ на гибком шланге, он принялся поливать ее горячей водой. Потом начал осторожно снимать одежду. Дженни снова почувствовала боль, словно от укусов насекомых, и жалобно застонала. Немного придя в себя, она сообразила, что из-за засохшей крови одежда прилипла к телу, поэтому движения и причиняли боль.

Браво осторожно раздевал ее, медленно отнимая ткань от кожи. Засохшая кровь на ссадинах и порезах постепенно растворялась, и это было приятно. Ей почему-то вспомнился апельсин — кожура горькая, но если ее снять, доберешься до сочной мякоти… Подняв глаза на Браво, она увидела в его зрачках свое отражение. Она была наполовину раздета, но не чувствовала ни смущения, ни гнева.

Она не удержалась и спросила:

— Зачем ты это делаешь?

Браво, не останавливаясь, продолжал свое занятие.

— Потому что, — наконец отозвался он, — я чуть было не потерял тебя. — Его пальцы коснулись обнаженной кожи. — Потому что ты для меня кое-что значишь.

— Что? — Горячая вода струилась по ее телу, заливала их обоих. Он опустился на колени, лицом к лицу с ней. — Что я для тебя значу?

Она прочитала ответ в его глазах, поняла по тому, как он обнимал ее, почувствовала растущий в его груди жар. Ее руки обвились вокруг его шеи; не раздумывая, поддавшись неудержимому порыву, она притянула его к себе. Он прижал ее к груди. Дженни почувствовала, как ее душа воспряла вместе с телом. Ей вспомнились слова Камиллы об исцеляющей силе этого места.

Сердце билось в груди все быстрее. Ее охватило острое, странно знакомое, забытое чувство. Безумное, всепоглощающее желание, как когда-то давно, в юности, до того, как мать отослала ее из дома…

Долго сдерживаемый поток наконец хлынул через плотину. Дженни запрокинула голову, губы приоткрылись, и она отдалась на волю судьбы, уступив тому, чему больше не могла и не хотела сопротивляться.

Когда они вышли из ванной, туман полностью рассеялся. Стоял тот чудный предвечерний час, когда небо кажется бескрайним и излучает мягкий свет, а где-то далеко-далеко, возле горизонта, начинают сгущаться сумерки, и на дороги, мостовые, стены домов ложатся длинные синеватые тени.

Они сидели плечом к плечу на диване возле окна, любуясь древним монастырем. Аббатство окружала двухуровневая крепостная стена; постройки шли по спирали, издалека напоминая свернувшегося у ног архангела дракона. Огромный монастырь был выстроен полностью из гранита; фундамент располагался в ста шестидесяти футах над уровнем моря.

— Наверное, ты знаешь, что монастырь долгое время принадлежал бенедиктинцам, — сказал Браво. — В четырнадцатом-пятнадцатом столетиях его дополнительно укрепили, и фактически он превратился в военную крепость. Уникальное расположение горы Святого Михаила сделало аббатство стратегически важным объектом, когда началась англо-французская война. Все попытки захватить монастырь оказались неудачными…

На стене комнаты, под окном, они увидели барельеф с изображением раковины, рога и посоха.

Дженни провела кончиками пальцев по поверхности стены.

— Эти символы что-нибудь означают?

— Это эмблема Мон-Сен-Мишель, — сказал Браво, — знакомая каждому пилигриму, начиная с тринадцатого века. Видишь ли, до того как построили насыпную дорогу, во время больших приливов монастырь оказывался в окружении воды. Гора превращалась в остров. Многие путники тонули, настигнутые коварным приливом, но не менее опасно было пробираться к монастырю по обнаженному морскому дну. Посох брали с собой, чтобы обходить стороной зыбучие пески; в рог трубили в монастыре, если пилигрим заблудился в тумане или попал в прилив. Ну, а раковину прикрепляли к головному убору паломника, когда тот покидал аббатство. Считалось, что такой талисман из Мон-Сен-Мишель приносит удачу и благополучие в пути…

— Мне бы такой явно пригодился. — Дженни прислонилась к спинке дивана.

— Хочешь спать?

— Нет, — ответила она с улыбкой. — Хочу есть…

— Что тебе принести? — спросил Браво.

Но ее веки уже опустились; дыхание вскоре стало глубоким и ровным. Браво поднялся с дивана, принес одеяло и укрыл Дженни целиком, от шеи до самых ступней.

Глава 12

Городок Сен-Мало занимал западную оконечность небольшого мыса, выступавшего в Ла-Манш. Формой мыс напоминал голову собаки; Сен-Мало располагался почти на самом кончике морды. «Ситроен» Камиллы въехал в город около 12.30 пополудни. Центральная часть Сен-Мало впечатляла древней красотой; Старый Город окружала толстая крепостная стена. Вокруг центра лепились концентрическими кругами постройки двадцатого века, дешевые и выглядящие довольно убого. Но именно здесь в основном жили и работали жители Сен-Мало. Туристические автобусы останавливались на обширной мощеной площади возле ворот, ведущих в Старый Город. Из распахнутых дверей автобусов вываливались возбужденные туристы с видеокамерами. Они жаждали как можно быстрее заснять все достопримечательности и попробовать местные блинчики, после чего с чистой совестью продолжить сумасшедшую гонку по Европе. Среди них были немцы, швейцарцы и австрийцы, испанцы, итальянцы, англичане и, разумеется, японцы… Туристы из разных автобусов бросали друг на друга неприязненные взгляды, словно принадлежали к враждующим политическим партиям. Двигались они тесными беспорядочными группами, предводительствуемые гидами, а те бесцеремонно размахивали над головами подопечных флагами армейского образца.

Камилла остановила машину возле одного из автобусов. Посмотрев на Браво, она сухо сказала:

— Ты уверен в том, что поступаешь правильно?

Он кивнул.

— Абсолютно.

— Bon.

— Ты сделаешь все, как мы договорились? Вернешься в Париж? — переспросил он с ноткой недоверия в голосе.

— Я ведь пообещала вам за завтраком, что именно так и поступлю. — Она по очереди расцеловала их с Дженни в обе щеки и посоветовала пройти в ворота вместе с толпой туристов из четырех только что подъехавших автобусов.

Так они и сделали. Проходя через древние ворота, Браво оглянулся. «Ситроена» нигде не было видно.

Среди изобилия видеокамер и фотоаппаратов карманный Джи-пи-эс-датчик, прихваченный Браво из машины Ронни Кавано, был совершенно незаметен. Он ввел в прибор координаты, зашифрованные отцом.

Минут пять они толкались посередине какой-то группы; потом большинство туристов двинулось к первой по плану достопримечательности, а Браво свернул налево.

— Нам сюда, — сказал он, направляясь в сторону лабиринта узких извилистых улочек Старого Города. Стрелка прибора указывала на северо-восток, в сторону внешней крепостной стены, идущей вдоль морского побережья.

Сен-Мало располагался приблизительно посередине Изумрудного берега, на скалистом, суровом и кое-где до сих пор не освоенном северном побережье Бретани. В старину город частенько навещали и купцы, и мародерствующие корсары. В те годы европейские державы постоянно воевали между собой; моря же были «ничьей», свободной, территорией. Правители Франции, Испании, Голландии и Англии старались убедить владельцев частных судов вооружаться и атаковать корабли под флагами государств-противников. Французские каперы получили наименование «корсары» после того, как свет увидел указ короля, — «lettre de course», — официально разрешавший грабить корабли по определенным правилам. Добычу делили на три равные части; одна доля отходила королю, другая — владельцу судна, а третья — команде.

Сен-Мало был основан отцом Мак Лоу, епископом из Уэльса, в 538 году прибывшим в Бретань. Название города произошло от французского произношения фамилии основателя. Несмотря на удачное местоположение, город не имел особого значения до того, как стал пристанищем корсаров, постепенно обретавших все большие богатство и власть. С годами Сен-Мало превратился в крепость, хорошо укрепленную как со стороны суши, так и со стороны моря. К 1590 году корсары Сен-Мало стали настолько влиятельными, что объявили город свободной республикой, независимой от местной и любой другой власти.

С шестнадцатого по восемнадцатый век Сен-Мало все богател. Шла морская торговля с Америкой. Бесстрашные рыбаки с острова Ньюфаундленд добывали треску в холодных водах восточного побережья Канады. Но все же основной доход и славу городу приносили не рыбаки и не торговля, а постоянные вылазки наводивших ужас на мореплавателей корсаров.

Для человека знающего богатая событиями, удивительная история Сен-Мало с очевидностью отражалась во внешнем облике Старого Города: каменные дома, укрепления на стенах, ярко расцвеченные старинные знамена корсаров… Браво и Дженни шагали по узким мощеным улочкам, пока наконец перед ними не возникла уходящая ввысь крепостная стена. Они начали подниматься по выдолбленным в камнях ступеням. Взобравшись на самый верх, они увидели далеко внизу в серо-голубой дымке Джерси и остальные Нормандские острова, напоминающие спины гигантских китов. День выдался чудесный. Их обвевал легкий теплый бриз, мягкий и ласковый, словно пуховая подушка. Солнце светило вовсю, на небе не было ни облачка. Благодаря вчерашнему дождю жара спала. Изумительно четкие границы всех предметов были словно очерчены лезвием ножа. Горизонт уходил в бесконечность, ослепительное марево солнечного света на фоне моря казалось почти осязаемым.

— Вон там, — Браво указал вниз. — Вот это место!

— Но там вода. На мили кругом ничего, кроме воды, — сказала Дженни. — Могло получиться так, что твой отец случайно задал неверные координаты?

Браво покачал головой.

— Он всегда знал, что делает.

— Тогда как это объяснить? — Дженни обвела рукой раскинувшуюся под ними водную гладь. — И что означают последние четыре цифры — один, пять, три, ноль?

Браво посмотрел на часы.

— Не знаю, как ты, а я страшно голоден. Давай спустимся вниз и перекусим в том чудном маленьком кафе по дороге.

Дженни с досадой посмотрела на него.

— Ты ведь догадался, что значат эти цифры, верно? — Она прикрыла глаза ладонью, заслоняясь от слепящего солнца. — Так расскажи!

— Ни за что. Не хочу испортить сюрприз! — улыбаясь, ответил Браво.

Спустившись вниз, они уселись за столик под ярким полосатым зонтом на крошечном мощеном дворике, ярдах в трех от крепостной стены. До них доносился резкий запах морской воды и раскаленных на солнце древних камней. Дженни ела без аппетита. От вина она отказалась, предпочтя кофе-гляссе.

Ей хотелось поговорить с Браво о Камилле Мюльманн, но она не решалась, опасаясь ответной реакции. Помимо того, ее снедал страх совсем другого рода. Болезненно знакомый, он змеиным холодком ворочался внутри. Их близость, потрясающая, совершенная, должна была все изменить. Но утром, когда Дженни проснулась, ее личная стена отчуждения от всех и вся вернулась на привычное место. Хуже того… она не верила собственным чувствам. В конце концов, напомнила Дженни себе, она была наполовину без сознания. Может быть, все, что произошло в Мон-Сен-Мишель, — не более чем ее горячечный бред?

Браво заметил, что Дженни дрожит.

— С тобой все в порядке?

— Со мной все прекрасно. — По лицу Браво плясали солнечные зайчики; его голубые глаза казались от этого еще ярче, сводя ее с ума. — Хватит без конца переспрашивать. Нет, правда.

— Но у тебя такой вид…

Она вспыхнула от гнева и бросила на него убийственный взгляд.

— Бога ради, не надо анализировать, как я выгляжу! Цорци не зря тренировал меня, я вполне готова к подобной жизни! Давай на этом и закончим!

Трапеза продолжилась в полном молчании. Ни один из них не проронил больше ни слова. Беспечная болтовня людей за соседними столиками, взрывы смеха, звон бокалов с вином, — все только усугубляло тоску Дженни. Не дождавшись десерта и второй чашки кофе, она ушла в уборную. Запершись в одной из двух крошечных кабинок, где никто не мог ее увидеть, она отчаянно разрыдалась. Декстер Шоу поручил ей защищать его сына. Браво уже видел ее слабой и беспомощной, и это плохо. Увидев же ее сейчас, он точно потерял бы всякое уважение, Дженни была уверена.

После ланча они вернулись на стену и остановились на прежнем месте. Браво указал вниз.

— Смотри!

Под водой появились неясные очертания.

Дженни посмотрела на часы.

— Один, пять, три, ноль. Пятнадцать тридцать! Так это было указание на время! Три часа и тридцать минут пополудни.

Браво кивнул.

— Отец указал время из приливной таблицы. Смотри, из воды появляется купальня!

Очертания постепенно проступали все четче, по мере того, как уходила вода. Вскоре они увидели каменные стены купальни.

— Подумать только, настоящий бассейн! — воскликнула Дженни.

— Да, и, заметь, чертовски хитро придумано! Три стороны, одна из которых пологая, чтобы удобно было заходить с берега; морская вода остается в бассейне весь день, так что желающие могут купаться, пока длится отлив.

Они прошли немного по стене и увидели лестницу, ведущую вниз, на пляж.

— Спускаемся, — сказал Браво.

Стуча подошвами о каменные ступени, они сошли на берег. Здесь было очень жарко, сильно пахло морем, разлагающимися водорослями, и, кроме того, маслом для загара и разогретой на солнце кожей. В киоске неподалеку продавались свежие устрицы, жареная картошка и охлажденные напитки. На пляже было полно отдыхающих; женщины загорали в откровенных бикини, иногда вовсе без верха; скрестив руки на груди, переговаривались мужчины. Трое ребятишек перекидывались разноцветным надувным мячом в барашках прибоя. Одни купальщики заходили в море, другие выходили из воды на пляж.

Браво и Дженни скинули обувь. Браво подвернул повыше брюки, Дженни подхватила юбку и обвязала длинный подол вокруг бедер, словно банное полотенце. Они пошли по горячему песку к купальне, стены которой вздымались над беспокойными волнами залива.

Держа в руке Джи-пи-эс-навигатор, Браво шел все дальше. Вода уже доходила им до бедер. Наконец они уперлись в левую стену купальни. Браво двинулся вдоль стены, ощупывая камни, потом остановился.

— Что-нибудь нашел? — спросила Дженни.

Он покачал головой.

Высоко над ними на крепостной стене стояла Камилла. Легкий шарф полностью закрывал ее волосы; к тому же она приобрела мужскую фетровую шляпу с полями, которую и надела, низко надвинув на глаза. Опершись локтями о камни ограды, она пристально следила за действиями Браво и Дженни через мощный бинокль. На ее глазах Браво передал Дженни Джи-пи-эс-датчик, паспорт и мобильный телефон, а сам нырнул под воду.

Только через три минуты Браво появился на поверхности. С него стекала вода, рубашка прилипла к телу.

— Там маленькая квадратная дверца в стене, — выдохнул он, протирая глаза. — Но на дверце нет ручки.

— А замок?

— Еще одна проблема, — ответил Браво. — Замок есть, но совершенно непонятно, как он может открываться.

— Я кое-что знаю о замках, — сказала Дженни. — Как он выглядит?

— Крошечное квадратное отверстие. Есть идеи, как должен выглядеть ключ для квадратного замочного отверстия?

Дженни отрицательно качнула головой.

— Нет, но я уверена, что твой отец не отправил бы тебя сюда без ключа для этой дверцы.

— Он отдал мне только один ключ, — ответил Браво. — Уверяю тебя, он не для этого замка.

— Что еще ты нашел на яхте?

Браво порылся в карманах и вытащил зажигалку, запонки и эмалированный значок. Несколько секунд он смотрел на эти предметы, пытаясь рассуждать логически, так, как это сделал бы отец. Зажигалка не подходит, она слишком большая; значок совершенно другой формы. Оставались запонки — квадратные, и по размеру более-менее подходящие к замочному отверстию. Браво взял одну из них и внимательно осмотрел. По периметру шел желобок.

— Дженни, ты совершенно права! — взволнованно сказал он. — Это не просто запонки, это ключи! Ключи к подводному тайнику!

Он скрылся под водой, но быстро — чересчур быстро! — вынырнул.

— Входит в отверстие, но не поворачивается.

— Значит, дело в желобке, — сказала Дженни. — Попробуй вторую запонку.

Браво снова исчез под водой, и Камилла обратила все внимание на Дженни. Браво она знала хорошо. У нее, в общем-то, было достаточно времени, чтобы досконально изучить его характер и душу. Теперь ей нужно разгадать Дженни… а время поджимает, и поджимает серьезно. Ее шпион в ордене не знал, кто назначил стража для охраны Браво, не говоря уж об имени. Камилла, честно говоря, была удивлена, что этим стражем оказалась Дженни.

Для осуществления задуманного плана — последовать за Дженни и Браво, разлучить их, лишить надежды и наконец получить из их рук искомое — необходимо было понять, что именно творится в душе у обоих. Они провели вместе ночь в том отеле, но Дженни по-прежнему держалась отстраненно, вот что удивляло Камиллу. Кроме того, выражение ее лица, безмолвный язык тела — все говорило о том, что Дженни раздосадована и огорчена, но почему? Был ли в этом виноват Браво или она сама? Может быть, она не получает удовольствия в постели? Предпочитает мужчинам женщин? Камилла считала ответы на эти вопросы исключительно важными, поскольку собственный опыт подсказывал ей: именно эта сторона жизни часто оказывает самое большое влияние на поведение людей. Когда Дженни вбежала в уборную кафе и принялась горько всхлипывать, Камилла проскользнула в соседнюю кабинку. Она не сомневалась, что застала ключевой момент. У нее появилась возможность понять, что творится в голове у этой девушки… но она продолжала недоумевать. Что могло так расстроить Дженни?

Рассматривая ее в бинокль сейчас, немногим позже, — глаза сияют на солнце, волосы струятся по плечам блестящей волной, стройная фигурка темнеет на фоне ослепительно сверкающей водной глади — Камилла восхитилась тем, как быстро Дженни сумела вернуть самообладание. Но ей нужно было, напротив, сорвать с них обоих защитные покровы, понять, где их уязвимые места, иначе следующий этап ее плана провалится. И Камилла всецело сконцентрировалась на решении этого вопроса.

Вода была совершенно голубая, словно стены Лазурного грота. Бледные ноги и волосатые животы купающихся, фигура стоящей рядом Дженни, — все было видно нечетко, все очертания искажены. Кроме дверцы в стене купальни. Проведя по ней ладонью, Браво понял, что дверца металлическая, наверное, стальная, иначе морская соль давно разъела бы ее.

Словно в замедленном кино, он поднес запонку к отверстию и попытался полностью вставить золотой кубик в замочную скважину. Для этого понадобилось повернуть запонку приблизительно на сорок пять градусов. Браво попробовал повернуть ее еще дальше, и одновременно потянул дверцу. Ничего. Он повернул ключ в другую сторону и снова потянул. Дверца открылась. Он быстро протянул левую руку, нащупал что-то внутри тайника и вытащил. Небольшой пакетик, запаянный в пластик. Убедившись, что в тайнике больше ничего нет, он закрыл дверцу, вытащил ключ и, с силой оттолкнувшись от дна, вынырнул на поверхность.

Вынырнув, он на секунду приоткрыл зажатую ладонь, чтобы показать Дженни пакетик. Вместе они направились обратно к берегу. Отдалившись от основной массы купающихся, они нашли относительно безлюдный участок. Браво хотел было разжать руку, но Дженни положила сверху свою ладонь, повернувшись спиной к берегу.

— Осторожность не помешает, — сказала она. — За нами ведь все время следили. Рыцари из «мерседеса» мертвы, но, вполне вероятно, их кто-то подстраховывал. Точнее говоря, я удивлюсь, если это не так. Они знают свое дело. Держу пари, они бросили все силы на то, чтобы не упустить нас.

Браво украдкой огляделся.

— Тогда почему мы ведем себя так беспечно?

— Им незачем знать о наших подозрениях. Пусть думают, что мы вовсе забыли об их существовании.

Браво нахмурился, потом кивнул. Как всегда, слова Дженни звучали логично. Они склонили головы, почти касаясь друг друга; Браво осторожно вскрыл герметичную упаковку и вытащил сложенный листок бумаги. Внутри лежала золотая монета с изображением мужской фигуры, простершей вперед руку в жесте благословения. На клочке бумаги аккуратным почерком отца со слегка наклоненными влево буквами были выведены две стихотворные строки:

Сияющий, величественный город,

Могущество твое столетья длилось.

Дженни вопросительно взглянула на него.

— Что это? Следующий код?

— В некотором роде… — задумчиво проговорил Браво. — Это точная цитата из стихотворения Самуэля Роджерса. Любимый поэт отца, но об этом знали только я и мама. Пожалуй, даже Эмма не знала. — Он повторил строчки еще раз, словно это была молитва. — Эти стихи посвящены Венеции.

— Значит, отправляемся туда? — сказала Дженни. — А монета?

Браво зажал монету кончиками пальцев; по кромкам шли глубокие засечки. Он медленно поворачивал ее то одной, то другой стороной, внимательно изучая рисунок.

— Во-первых, она подлинная. Это не современная копия. Монета старая, я бы сказал, — древняя. Думаю, она должна подсказать нам, что именно следует искать в Венеции.

— То есть ты не знаешь наверняка?

— Пока нет. — Он улыбнулся в ответ на ее озадаченный взгляд. — Не смотри так хмуро, я найду разгадку. Я всегда решал все головоломки отца.

Сердце его взволнованно билось. Браво понимал, что держит в руках подтверждение правильности маршрута. Это путешествие в поисках истины связывало его с отцом даже после его смерти. Когда Браво был ребенком, они так часто играли в эту игру! Браво взламывал предложенные отцом коды, и каждый следующий был на порядок сложнее предыдущего. В детстве это занятие казалось ему игрой, но теперь он понимал, что отец не просто так натаскивал его. Неужели Декстер предвидел свою смерть? Да нет, конечно, нет. Наверняка он просто тщательно готовил Браво к тому часу, когда передаст ему дела.

Браво зажал в кулаке монету, нагретую солнцем и теплом его собственного тела. Монета, листок со строчками из стихотворения, зажигалка… все это были не просто предметы, которых касалась рука отца, не просто последние свидетельства его жизни. Декстер был мертв; но эти вещи донесли до его сына живое тепло, напоминая о радости, которую Браво испытывал всякий раз, решая очередную хитроумную задачу. Он чувствовал, что сейчас они с отцом даже ближе, чем были в его детстве, когда все кругом имело смысл, когда их связывали такие удивительные и таинственные секреты, когда они на время словно становились двумя единственными людьми во Вселенной.

Браво и Дженни медленно добрели до того места, где оставили обувь, уселись на белый песок и некоторое время молча наблюдали за купающимися в каменном бассейне людьми. Из переносного радио, видимо, принадлежавшего загоравшей неподалеку девушке с открытой грудью, неслась тоскливая мелодия Милен Фармер. Тут же копались дети, увлеченно возводя стену из песка; набегающие волны время от времени начисто слизывали постройку. Две немки, бледнокожие и безгрудые, прошли мимо, ступая босыми ногами по пене прибоя и оживленно обсуждая увиденную в витрине обувного магазина пару туфель. Аромат жарящихся блинчиков и вина примешивался к запаху морской воды. На солнце одежда Браво и Дженни быстро высохла; на коже проступили соляные разводы.

Наконец они обулись и ушли с пляжа, оставив позади удивительную купальню. Браво вытащил телефон и позвонил в аэропорт, чтобы зарезервировать билеты на ближайший рейс до Венеции.

— Наверное, не стоило отсылать Камиллу. Нам нужно как-то добраться до Парижа, — сказал он, закончив разговор и убирая телефон. — Отправимся в город и узнаем у кого-нибудь, где тут можно взять напрокат машину.

Улицы Старого Города наводняли туристы, так что быстро идти было трудно; наконец они увидели крепостные ворота.

— Теперь нужно быть настороже, — сказала Дженни.

Браво кивнул и направился в сторону ворот, но она схватила его за руку и развернула обратно.

— Я пойду первой, — сказала она, поднимая руку, чтобы предупредить его протест. — Какие бы доводы ты ни привел, это ничего не изменит. — Она бросила на него серьезный, напряженный взгляд. — Думаешь, сможешь переубедить меня? Уверяю тебя, нет.

— Ты спасла нам с Камиллой жизнь тогда на шоссе, — не менее серьезно произнес Браво. Кажется, я не успел поблагодарить тебя.

— Не успел, — ответила Дженни.

Она отпустила его руку и решительно направилась к воротам. Браво последовал за ней, пробираясь между толпящимися на входе туристами. Они миновали ворота и оказались на площади, буквально забитой автобусами.

Они остановились, ожидая, когда представится возможность перебраться через медленно ползущий поток машин. В душном воздухе витали запахи разогретых на солнце старинных кирпичей и выхлопного газа. Кругом было полно народа; туристы, спешащие куда-то группами по двое, трое и больше человек, велосипедисты, едущие по делам или просто так, хохочущие, плачущие, кричащие дети и их родители, сердито сжимающие маленькие детские ладошки. Сладко пахло мороженым, леденцами на палочках и дешевым одеколоном. Оглянувшись, Дженни заметила группу детей восьми-девяти лет, человек пятнадцать. Их сопровождало трое взрослых: первый вел группу, второй замыкал строй, третий шел сбоку.

Между машинами образовалась небольшая брешь. Нужно было перебираться на другую сторону. Дженни отвернулась было, но тут уловила краем глаза какое-то движение. Третий сопровождающий, отделившись от группы детей, размашистым шагом шел к ним. Двое других воспитателей не обращали на него ровным счетом никакого внимания. Они его не знают, это посторонний человек, подумала Дженни, он использовал группу детей для прикрытия!

Схватив Браво за руку, она потащила его по раскаленной солнцем мостовой. Они были на середине потока машин, и тут Дженни увидела несущегося прямо на них велосипедиста. Их атаковали с двух сторон.

Времени на размышления не оставалось. В руке велосипедист сжимал внушительного вида отполированную деревянную дубинку. Секунда, и он нанесет удар. Нужно было действовать немедленно.

Оттолкнув Браво, Дженни выпрямилась и подождала, пока противник замахнется, после чего, точно повторив движением руки траекторию дубинки, ухватила ее за конец. Одновременно локтем другой руки она ударила велосипедиста по открытому горлу, а ногой с силой пнула колесо. Велосипед накренился и завалился на бок вместе с седоком.

— Беги! — закричала она. — Беги, Браво!

Оба помчались по направлению движения, отчаянно маневрируя между автомобилями. Вслед неслись пронзительные гудки и ругань водителей. Дженни, рискнув, оглянулась через плечо и увидела, как «воспитатель» подбежал к велосипеду, поднял его и, усевшись в седло, поехал вдогонку. В руке он сжимал тяжелый пистолет.

Дженни и Браво спешили, как могли, но им приходилось с риском для жизни огибать едущие машины, то и дело поворачивать и останавливаться, так что все равно они двигались недостаточно быстро. Велосипедист стремительно приближался. Дженни огляделась, обдумывая пути спасения. На тротуарах со всех сторон толпились люди. Они с Браво легкая добыча, но что, если… Дженни метнулась туда, где было больше всего пешеходов, таща за собой Браво. Она намеревалась использовать толпу в качестве щита.

Неожиданно они столкнулись с куда более опасной проблемой. С противоположного конца площади прямо на них несся огромный серебристый внедорожник «„БМВ“-Х5».

— Круг замкнулся, — без всяких эмоций произнес Браво у нее над ухом.

Пытаться бежать не имело смысла. Джип был слишком близко. Деваться некуда, подумала Дженни, и я бессильна что-либо изменить.

Глава 13

Она приготовилась сделать все возможное, чтобы защитить Браво от рыцарей. Из окна джипа неожиданно высунулась голова водителя.

— Залезайте в машину! — крикнул он.

Дженни ошарашенно смотрела на Энтони Рюля, недоумевая, что он тут делает.

— Дядюшка Тони?! — воскликнул Браво.

Энтони бросил взгляд на велосипедиста и увидел, как тот поднял пистолет.

— Ну же, вы двое, давайте! Быстрей!

Дженни распахнула дверцу «БМВ» и встала рядом, закрывая собой Браво. Раздался выстрел; окно джипа разбилось, посыпалось стекло. Пригнув голову Браво вниз, Дженни втолкнула его в машину, на заднее сиденье, следом прыгнула внутрь сама. «БМВ» сорвался с места. Свирепо загудев, джип пронесся перед носом у двух притормозивших автомобилистов; одна из машин тут же получила удар от ехавшего следом и не успевшего сбросить скорость автомобиля. Энтони до отказа вывернул руль, джип перепрыгнул невысокий бордюр, ограничивающий площадь, и выехал на широкую мощеную дорогу. Миновав четыре автобуса, они помчались дальше. Велосипедист к этому времени безнадежно отстал, что Энтони удовлетворенно про себя отметил, бросив взгляд на зеркало заднего вида.

— Будь я один, вернулся бы и переехал этого ублюдка пару раз, — произнес он. Потом со смешком продолжил: — С другой стороны, будь я один, и его бы здесь не было, верно?

— Вот-вот, интересно узнать, — сухо сказала Дженни, — вы-то что здесь делаете?

— Минуточку! — подал голос Браво. — Вы что же, знакомы?

— Я тоже рад тебя видеть, — сказал Энтони, обращаясь к Дженни, словно Браво и не задавал никакого вопроса. Дженни, нахмурившись, сидела молча. Тогда он взглянул на Браво в зеркало и со смехом произнес: — И на что я только рассчитывал? Перед нами ведь Снежная Королева…

— Ага. Снежная Королева. Так меня прозвали стражи, — угрюмо пробормотала Дженни.

— Не без повода, надо сказать, — заметил Энтони.

— Ну конечно, — бросила она, — я всегда сама во всем виновата, чего там.

— Да будет тебе известно, крошка, так тебя называют не только стражи.

— Я не собираюсь обращать внимания на всякий вздор.

Энтони Рюль пожал плечами, словно давая понять, что это ее личное дело — прислушиваться или нет к его словам, а ему все равно.

Браво наблюдал за ними со все растущим изумлением. Оказывается, не только его отец долгие годы скрывал от него свою жизнь, но и дядюшка Тони!

— Что, Браво, удивлен? — сказал Энтони, словно прочитав его мысли.

— Не то слово. Дайте немного прийти в себя…

Они выехали из Старого Города и теперь мчались по району новостроек. Энтони снова и снова поворачивал, петляя по улицам, чтобы замести следы; джип выделывал крутые виражи, словно в компьютерной игре. Ну конечно, думал Браво, все прекрасно сходится! Дядя Тони тоже был членом ордена. Браво называл его дядюшкой не потому, что Энтони приходился ему родственником. Просто Рюль был ближайшим другом его отца…

— Вы так и не объяснили, какими судьбами оказались в Сен-Мало, — упрямо повторила Дженни. — Совпадением это быть не может.

— В мире Voire Dei ведь не бывает совпадений, верно, малышка? — Энтони покачал головой. — Конечно, я здесь не случайно. Я приехал сюда вслед за вторым ключом.

— Значит, теперь мы движемся к цели наперегонки с рыцарями, — сказал Браво.

— Похоже на то, — ответил дядя Тони. — Вот только рыцарям неизвестно местоположение тайника. Его знал только твой отец.

— Вот почему за мной следили и в Нью-Йорке, и в Вашингтоне, — сказал Браво. Он вспомнил, как Росси не дал подстрелить их возле дома Дженни, вспомнил резиновую пулю, попавшую в нее на кладбище. Теперь он окончательно убедился в своей правоте. Рыцари не собирались его убивать. Он нужен им, чтобы добраться до сокровищницы.

— Но ведь мы с Дженни избавились от слежки!

— Видишь ли, Браво, — ответил Энтони, — рыцари святого Клемента — чудовищная гидра, у которой немедленно отрастают четыре новых головы взамен каждой отрубленной.

— Жучков на Браво точно нет, — сказала Дженни. — Из Вашингтона он ничего не взял. Даже одежда новая.

Браво, наклонившись вперед, оперся о спинку кресла водителя.

— Верно… я, правда, взял несколько личных вещей отца, но о них никто, кроме меня, не знает.

Дженни кивнула.

— Получается, они нашли какой-то другой способ следить за тобой.

— И что же мне делать? — спросил Браво.

— Придерживаться плана. Положись на мудрость твоего отца. Это единственное, что остается, — ответил дядя Тони. — Кроме того, рядом с тобой ведь будет Дженни. — Он обогнал две машины, притормозившие перед стоящим грузовиком с работающим вхолостую двигателем. — Я сожалею о том, что случилось с твоим отцом. Таких, как он, я больше не знал, — достойнейший человек и преданный друг…

— Спасибо, — сказал Браво. — Это много для меня значит.

— Вы были самим близким другом Декстера в ордене и знали его дольше, чем кто-либо другой, — вступила в разговор Дженни. — Поэтому вы здесь?

— Разумеется. А ты решила, я приехал проверить, как ты справляешься со своими обязанностями? — произнес Энтони, презрительно фыркнув.

Энтони Рюль был высок и худощав; обветренная, загорелая кожа выдавала в нем человека, проводящего много времени на свежем воздухе. Он носил короткую стрижку с зачесанной вперед челкой, как у римских сенаторов; на висках серебрилась седина. Поперек левой скулы тянулся рваный выпуклый шрам, напоминающий восклицательный знак. Ему было уже под шестьдесят, но время обошлось с ним милостиво. Он до сих пор выглядел привлекательно, на него по-прежнему обращали внимание женщины.

— Впрочем, я тебя не виню. Кавано, тот и правда вбил себе в голову, что должен поехать вам на выручку. И я сказал бы «бедный Кавано», если бы покойник этого заслуживал!

Дженни посмотрела на него и отвернулась к окну.

Энтони скривил губы, словно случайно попробовал на вкус что-то подгнившее.

— Кавано не повезло, и хватит об этом, — сказал Браво. Ему становилось все более не по себе от продолжающейся перебранки, и он собирался положить этому конец. — Сейчас главное — добраться до Парижа. В девять вечера мы улетаем в Венецию.

Энтони кивнул.

— Буду счастлив помочь.

— Знаешь, Браво, смерть Декстера потрясла меня, но, честно говоря, не слишком удивила. Думаю, теперь ты понимаешь, о чем я. Деке знал, что ходит по лезвию ножа, знал, что его могут убить… возможно, понимал, что это неизбежно. Мы ведем ожесточенную войну со злом, Браво, и так будет, пока на земле есть рыцари святого Клемента. Как бы мне хотелось, чтобы дело обстояло иначе! Невозможно. Это просто и ясно, как день.

— Подозреваю, что смертельная вражда, пережившая века, может быть какой угодно, только не простой и ясной, — сказал Браво.

— О, да перед нами эксперт. — Энтони покачал головой. — Вместо того чтобы предаваться философским размышлениям, Браво, лучше используй свой блестящий ум для другого. Подумай, каким образом рыцари ухитряются узнавать о твоих передвижениях?

— Отец считал, — и Дженни тоже так думает, — что кто-то из посвященных высшей ступени предал орден. Что вы думаете об этом?

Энтони бросил на Дженни взгляд в зеркало заднего вида.

— Вижу, ты решила расширить круг своих обязанностей, крошка.

Дженни больше не смотрела на дорогу отсутствующим взглядом, заметил Браво. Теперь ее внимание было полностью обращено на Энтони Рюля.

— Вам неизвестно, кто это? — спросила она.

— Это была идея Декса, — мрачно ответил Энтони. — Я не придавал ей значения. Собственного мнения на этот счет у меня нет.

Они неслись по скоростному шоссе в сторону аэропорта Шарля де Голля. Энтони свернул на боковую трассу и, немного сбавив скорость, пару раз свернул. В очередной раз бросив взгляд в зеркало на дорогу, он сказал:

— Отлично. Хвостов нет.

Теперь они ехали по абсолютно прямому участку шоссе, где сразу заметили бы слежку.

— Рыцари охотятся за нашими тайнами, Браво, — продолжил Энтони. — Но особенно страстно они жаждут заполучить в свое распоряжение одну из них. Твой отец хранил ее всю жизнь.

— Я даже не знаю, что это.

— Разумеется. И Дженни не знает, и большинство других членов ордена. А я знаю. — Слева показался край автобана, Энтони перестроился на левую полосу, но въезд загородила стоящая поперек дороги разбитая машина, и ему пришлось проехать мимо.

Дженни полуобернулась, оглядывая дорогу через заднее окно.

— Что происходит? — спросил Браво.

Энтони напряженно подался вперед.

— У нас неприятности.

— Еще один хвост, — сказала Дженни, придвигаясь чуть ближе к Браво, чтобы удобнее было наблюдать за дорогой. — Белый «мерседес-купе», вон там, через три машины.

— Точно, — кивнул Энтони. — Но, боюсь, это не все.

— Почему? — спросил Браво.

— Та разбитая машина на въезде… — сказала Дженни.

— …Из-за которой мы не смогли выехать на шоссе, — закончил Энтони. Он вывернул руль, — джип слегка занесло, — и нажал на газ. Дженни и Браво вжало в спинки сидений.

— Проверим, на что способна эта машинка с ее двенадцатью цилиндрами, — бросил Энтони. — Думаю, должно хватить, чтобы унести отсюда ноги.

Браво увидел, как впереди на шоссе красный «ауди» перестроился в левый ряд и прибавил скорость, чтобы сохранить прежнее расстояние до «БМВ».

— Они зажимают нас в тиски! — воскликнула Дженни.

Энтони кивнул.

— Они и сзади, и спереди. Ну-ка, пристегнитесь, ребятишки!

Он принялся бросать джип по шоссе вправо и влево, объезжая машины на опасно близком расстоянии. Они определенно ехали быстрее всех на этой дороге. Теперь стало очевидно, что «мерседес» и «ауди» преследуют их.

Внезапно «ауди» замедлил движение. Энтони нажал на тормоза, шины заскользили по асфальту, и он сбросил передачу. Через секунду сзади в них врезался «мерседес». Энтони прибавил газу, джип прыгнул вперед. Маленький «ауди», гораздо легче двух других машин, резко набрав скорость, ловко ускользнув от удара.

— Плохо, — проговорил Энтони. — Могу поклясться, неспроста они держат нас на этой дороге.

В ту же секунду они увидели впереди на дороге минитрейлер. Двери фургона были распахнуты, вниз спущена стальная лесенка.

— Вот зачем нас зажали в тиски, — сказал Энтони. — Они гонят нас к трейлеру!

Слева показался съезд с магистрали. Энтони ждал до последнего, а потом резко свернул — прямо навстречу серому «рено». Водитель увидел несущийся на него «БМВ», и «рено», возмущенно загудев, вильнул в сторону, уходя от неминуемого столкновения. Джип выехал на шоссе.

Ни «мерседеса», ни «ауди» поблизости не было. Зато теперь они неслись по встречной полосе. Машины неистово гудели, визжали шины, водители, не веря собственным глазам, объезжали джип, отчаянно маневрируя, чтобы не врезаться в соседние автомобили или ограждение магистрали. В любой момент они могли запросто разбиться насмерть при лобовом столкновении. К счастью, вскоре в потоке машин образовался просвет, и Энтони использовал эти несколько мгновений для поворота. Джип описал крутую петлю и влился в общий поток.

Они находились неподалеку от Шартра, впереди располагался Дрю. Энтони съехал с шоссе и остановил «БМВ». Достав мобильный телефон, он сделал короткий звонок, говоря при этом так тихо, что ни Дженни, ни Браво не разобрали слов.

В Дрю они въехали через шесть минут. Это оказался небольшой промышленный городок. Литейные цеха, нефтеперерабатывающие заводы, бесконечные фабричные кварталы. Здесь изготавливали корпуса для телевизоров и бойлеров, химикаты и все в таком роде. Неудивительно, что городок производил довольно тягостное, унылое впечатление, несмотря на обилие деревьев и клумб с цветами. Мрачное готическое здание собора святого Петра было одной из немногих сохранившихся средневековых построек, напоминающих о временах, когда Дрю принадлежал графам де Вексин и нормандским герцогам.

— Все графы де Вексин были членами ордена, — сказал Энтони. — В этом смысле Дрю по-прежнему принадлежит нам. За каждого из наших людей здесь я могу лично поручиться.

Возле собора они вышли из машины. Их встретил подтянутый молодой человек в джинсах и футболке; глаза его были полностью закрыты солнечными очками.

Проигнорировав Браво и Дженни, словно их здесь и не было, он обменялся ключами с Энтони, после чего направился к «БМВ» и уехал.

В соборе святого Петра было прохладно и сумрачно, в воздухе пахло ладаном. Голоса, нараспев бормочущие молитвы, сливались в общий монотонный хор. Энтони провел их в темный боковой придел. Дженни и Браво увидели на стене изображение распятого Христа, — худое, изнуренное тело, глаза возведены к небу…

Все трое стояли рядом, прислушиваясь к чьим-то тихим торопливым шагам. В сумраке мелькали неясные тени. Браво чувствовал, как над ним, словно волны залива Сен-Мало, сомкнулся тайный мир Voire Dei. Время от времени мимо проходили группки туристов; спешили по своим неведомым делам священнослужители. Люди казались бесконечно далекими, словно он смотрел на старую, выцветшую фотографию. Дженни была права, подумал Браво: он никогда уже не сможет вернуться к прежней жизни.

Наконец Энтони снял темные очки и тихо произнес, обращаясь к Браво:

— Послушай меня, Браво. Возможно, позже у нас с тобой просто не будет возможности обсудить то, что доверил мне твой отец. Орден хранил эту тайну веками, а Ватикан все это время жаждал заполучить ее для себя. В сокровищнице хранится отрывок Завета.

— Завета? — переспросил Браво. — Какого Завета?

Глаза Энтони вспыхнули, Браво увидел на его лице выражение такой страсти, с какой никогда прежде не сталкивался.

— Завета Иисуса Христа.

Сердце у Браво мучительно екнуло.

— Вы это серьезно?

— Я никогда не был более серьезен, — ответил Энтони.

Мимо прошел священник, с улыбкой кивнув им в знак приветствия. Все трое молчали, пока он не скрылся в глубине собора.

Энтони продолжил рассказ; голос его стал тише и глубже.

— Скажи, Браво, ты ведь знаком с Тайным Евангелием от Марка?

— Да, конечно, — Браво кивнул. — В 1958 году один ученый, работая в библиотеке монастыря Саввы Освященного под Иерусалимом, обнаружил сделанные от руки записи на форзацных листах «Epistolae genuinae S. Ignatii Martyris»[18] Исаака Восса 1646 года издания.

— Как обычно, полная выкладка, — улыбнулся Энтони.

— «И пришли они в Вифанию, и была там одна женщина, брат которой умер. И подойдя, она пала ниц перед Иисусом и говорит Ему: сыне Давидов, помилуй меня! Ученики же упрекали ее. И, разгневавшись, Иисус ушел с нею в сад, где была гробница… И войдя немедленно, где был юноша, протянул руку и поднял его».

Энтони тихонько рассмеялся, не удержавшись.

— Да, память у тебя необыкновенная.

— Тайное Евангелие высмеивалось большинством специалистов. Иисус изображен в нем чудотворцем, что идет вразрез с догматами церкви. В нем детально описывается, как Иисус воскресил не только Лазаря, но и этого мальчика, и многих других.

— В точности так, — сказал Энтони. — Тайное Евангелие сочли настолько опасным, что в четвертом веке церковью были тайно изъяты и уничтожены все экземпляры. По крайней мере, они долго так думали.

— И это одна из тайн, которые было поручено хранить моему отцу?

— Верно, — ответил Энтони.

— И вы полагаете, это правда? — спросил Браво.

— Я знаю точно, — сказал Энтони. — Отрывок Завета подтверждает подлинность рукописи. Вот почему так важно, чтобы манускрипты, веками хранившиеся в нашей сокровищнице, не попали в лапы рыцарей святого Клемента. Если это случится, они, без сомнения, бесследно уничтожат рукописи, словно их никогда не существовало.

— Если то, что вы мне рассказали, правда, — сказал Браво, — почему орден хранит это в тайне? Это ведь не просто религиозный артефакт, это историческое чудо, часть нашего наследия. Почему нельзя объявить о нем миру?

— Это противоречило бы основным принципам ордена, чего мы не можем допустить.

— Не понимаю…

— Мы владеем не только Заветом, — проговорил Энтони. — В сокровищнице ордена находится Квинтэссенция. Пятый элемент.

— Что? — Браво вздрогнул и уставился на Энтони, словно его укололи иголкой.

Тот кивнул.

— Ты не ослышался.

— Пятая сущность? Притча во языцех средневековых философов? Они полагали, что вселенная состоит из четырех элементов — земли, воды, воздуха, огня — и Квинтэссенции, пятого элемента, заключающего в себе сущность жизни… Я всегда думал, что Квинтэссенция — это миф, вроде алхимических реакций и обращения воды в вино…

— Уверяю тебя, она вполне реальна, — сказал Энтони.

— Но что она такое? Ее можно увидеть, почувствовать, осязать… или человеку этого не дано?

— В своем Завете Иисус описывает ее как «масло», но подразумевать он мог что угодно, не обязательно то, что мы называем маслом сегодня. — Энтони понизил голос. — Почему отрывок Завета так опасен для церкви? Потому что в нем записано самим Иисусом: Лазарь и остальные были воскрешены при помощи Квинтэссенции.

— Но это противоречит традиционной доктрине. В Священном Писании сказано, что Иисус воскресил Лазаря данной ему божественной властью.

— Именно так; и это толкование было принято как единственное с незапамятных времен, — подхватил Энтони. — В Завете же ясно сказано: Лазаря вернула к жизни Квинтэссенция. Иисус ничего не говорит о своей божественной силе.

— Постойте-ка… — пробормотал пораженный Браво.

— Да-да, видишь, как действует это знание, какие выводы напрашиваются сами собой! Если Лазарь воскрес благодаря Квинтэссенции, а не божественной власти Христа, значит, Иисус был просто целителем, церковь всегда пресекала распространение подобных идей. И еще: возможно, после смерти Иисуса его ученики, забрав тело, воскресили его при помощи Квинтэссенции…

У Браво закружилась голова. Наконец он понял.

— Если это станет известно… столпы, на которых держится католическая церковь, рухнут, поскольку заново встанет вопрос: был ли Иисус действительно Сыном Божьим?

— Из-за этого во все времена проливалась кровь. Убивали правителей, сменялись режимы, погибло неисчислимое число людей. — Энтони внимательно вглядывался в смутные тени за колоннами. — Твой отец рассказал мне, что прочел Завет; его подлинность несомненна. Это действительно фрагмент древней рукописи Христа, сомнений быть не может.

Браво стоял совершенно неподвижно, охваченный странным оцепенением. Для человека с его образованием мысль о существовании подобной рукописи была сродни неожиданной находке святого Грааля. И, как будто этого мало, еще и Квинтэссенция! Неужели все, что рассказал ему дядя Тони, правда? От одной мысли перехватывало дыхание.

— Если орден и правда владел Квинтэссенцией долгие годы, если она действительно существует, — сказал Браво, — почему вы никогда не пользовались ей, чтобы исцелять больных и увечных?

— Именно об этом так горячо спорили в свое время — восемь столетий тому назад, в двенадцатом веке, — фра Леони, хранитель сокровищницы, и фра Просперо, великий магистр ордена. — Энтони по-прежнему бросал быстрые взгляды в темноту. — Две самые веские причины, чтобы Квинтэссенция оставалась в тайнике нетронутой, таковы: во-первых, человек не должен быть бессмертен, это противоречит его существу, как и неестественно долгая жизнь; во-вторых, весть о существовании Квинтэссенции не принесла бы людям блага. Как ты думаешь, Браво, что произошло бы, узнай они о пятом элементе? Человечество всем скопом кинулось бы за своей толикой бессмертия. Впрочем, нет, до этого наверняка бы не дошло: сильные мира сего сумели бы прежде выкрасть ее, чтобы тайно использовать по своему усмотрению, продлевая собственные жизни. Время от времени применяя Квинтэссенцию, они смогли бы жить практически вечно.

Мысли в голове у Браво мелькали с лихорадочной скоростью. Вот почему рыцари пустились во все тяжкие именно сейчас. За этим стоит Ватикан. Им нужно во что бы то ни стало найти Квинтэссенцию. Папа серьезно болен, возможно, умирает. Если так, Квинтэссенция — его последний шанс. Чем хуже становится Папе, тем настойчивее требуют от рыцарей найти тайник ордена, — и тем большие полномочия им предоставляются… Придется это учесть. Ватикан до сих пор обладал колоссальным влиянием, незримой сетью опутав все уголки земного шара, где только слышали о вере Христовой.

— Таким образом, власть, и так почти полностью сконцентрированная в руках немногих, станет абсолютной, — продолжал тем временем Энтони. — Политики, экстремисты, мерзавцы самого разного толка захотят использовать Квинтэссенцию в своих интересах, а вовсе не на благо человечества. Наступит полный хаос. — Он грустно покачал головой. — Нет, это слишком могущественная тайна, людям не под силу с ней совладать. На первый взгляд — подарок небес, но с подобных подарков и начинаются все бедствия…

— Если, по мнению ордена, это так опасно, почему не уничтожить Квинтэссенцию?

— Это, как ты понимаешь, вопрос не ко мне… Но любой историк — и ты, полагаю, прекрасно это понимаешь и просто испытываешь меня — счел бы варварским преступлением намеренное уничтожение подобного чуда. Ведь она сохранилась со времен жизни Христа, и сам Иисус держал ее в…

Видимо, Энтони что-то заметил среди пляшущих теней, потому что, прервавшись, торопливо произнес:

— Идемте, идемте, быстрее! — и повел их в глубь придела. Они дошли до грубо оштукатуренной стены, и Энтони, пошарив по поверхности, нащупал небольшую стеклянную ручку. Потянув за нее, он открыл низкую дверь.

Втолкнув их в темный дверной проем, он проговорил:

— Коридор ведет к боковому входу в собор. Впереди несколько поворотов, дверь на улицу — в самом конце, не перепутаете.

— Кого вы заметили? — спросила Дженни.

— Неважно, — нетерпеливо сказал Браво. — Идем, дядя Тони!

— Я остаюсь. — Он вложил в ладонь Дженни ключи, полученные от давешнего молодого человека.

— Ну, нет, — сказала Дженни. — Я не позволю вам…

— Делай свою работу, — оборвал ее Энтони, — защищай Браво. Предоставь мне разобраться с этими людьми. Кроме того, вам нужно спешить. Если я не отвлеку их на себя, вы опоздаете на самолет.

— Я не оставлю вас здесь одного, — вступил Браво. — Не вы ли научили меня никогда не убегать с поля боя? И я, черт возьми, не собираюсь пробовать, в особенности сейчас.

Энтони положил руки на плечи Браво.

— Браво, мне очень дороги твои слова и твои чувства, поверь. Но в Voire Dei имеют значение не слова, а действия. Чувствам нет места в нашем мире.

— Этого не может быть.

— Очень скоро ты поймешь, что я прав. — Он крепче сжал плечи Браво. — Как бы то ни было, у каждого из нас своя миссия. Твоя задача — охранять сокровищницу ордена. Ты хранитель, Браво; что бы ни случилось, помни — это главное.

Он посмотрел прямо в глаза Браво. Энтони умел смотреть так, что собеседник понимал: во всей вселенной существуют только они двое.

— С тех пор, как погибли Декстер и еще несколько человек из внутреннего круга, мы фактически лишились руководства. Орден сейчас уязвим, как никогда. Если ты не найдешь тайник… или, что гораздо хуже, его захватят рыцари святого Клемента, — все будет кончено. У них в руках окажется все, чем мы владели долгие годы. Трудно даже представить себе масштабы последующего бедствия. Получив в свое распоряжение Квинтэссенцию, рыцари обретут бесконечную власть. Они смогут манипулировать высшими правительственными чиновниками, крупными дельцами… террористами. Они будут приказывать, а остальные — беспрекословно подчиняться. Судьба мира окажется в их руках.

Дженни зажала ключи в кулаке.

Энтони одобрительно кивнул.

— Поедете на черном «ауди-кабриолете». Хорошая машинка, быстрая и маневренная. — Он вкратце объяснил, как найти машину. — Вперед!

Чуть ли не силой вытолкав Дженни и Браво в темный коридор, он прикрыл дверь и обернулся навстречу рыцарям, входящим в церковь.

— Вон тот, с золотой серьгой в левом ухе…

— Вижу, — сказал Браво.

Они стояли в тени возле бокового входа. Послеполуденное, почти вечернее солнце заливало все кругом мягким и густым, словно мед, светом. На землю ложились длинные синие тени. Рыцарь с золотой сережкой в ухе стоял на другой стороне улицы, непринужденно прислонившись к капоту белого «мерседеса», и пытался изображать полную беспечность, но получалось не слишком убедительно. Его выдавали глаза. Цепким, жестким взглядом он окидывал каждого, кто появлялся в поле зрения.

— Давай, спокойно идем к машине, как будто мы тут ни при чем, — деловито сказала Дженни. — Главное, не привлекать к себе лишнего внимания. Иди не слишком быстро и не слишком медленно и не смотри в его сторону.

— Он узнает меня и нападет.

— Я тебя подстрахую, — сказала она. — До тех пор, пока он не подозревает, что ты интересуешься им, все в порядке, ясно?

Браво кивнул и вышел из спасительной тени утопленных в стене дверей собора на залитую солнцем улицу. Сердце колотилось как бешеное, в ушах шумело. Он чувствовал, что ноги плохо гнутся и что он идет слишком быстро… Усилием воли Браво заставил себя немного расслабиться и пошел медленнее.

Вокруг все двигалось, невероятно трудно было сдерживаться и не смотреть в сторону рыцаря. Он вспомнил, как в детстве ему не давала покоя удивительная способность актеров не обращать внимания на работающие камеры. Теперь он сам чувствовал себя актером в кадре. Нельзя, ни в коем случае нельзя переводить взгляд на этого парня с золотой серьгой.

Пока он не подозревает, что ты интересуешься им, все в порядке, ясно?

Браво шагнул на улицу с тротуара. Проверив, нет ли поблизости машин, он начал переходить дорогу. Черный «ауди» с откинутым верхом был прямо впереди. Вокруг ни души. Впрочем, кто может сказать наверняка? Он шагал по асфальту внешне спокойно, но нервы были натянуты до предела.

Краешком глаза он уловил какое-то движение слева. Именно там стоял рыцарь, прислонившись к белому «мерседесу»!

Он приближается!

Браво, держась из последних сил, смотрел вперед, на «ауди». Он убеждал себя, что Дженни можно доверять, она знает, что делает, ее план сработает. В любом случае, сомневаться поздно. Он сам согласился на это, и отступать некуда.

Один шаг, другой… третий… чья-то рука с длинными холеными пальцами сгребла его рубашку, ногти впились в кожу. Браво обернулся. Блеснул металл — золотая сережка! — а потом еще раз, ослепительно ярко; рыцарь вытащил пистолет, и по стальному корпусу промелькнул солнечный зайчик.

Браво успел увидеть выражение триумфа на его узком лице. В следующее мгновение его темные глаза закатились, тело обмякло. Дженни, беззвучно появившись сзади, подхватила рыцаря под мышки, и вдвоем с Браво они оттащили его к обочине.

Какая-то парочка, проходя мимо, бросила на них подозрительный взгляд. Дженни мило улыбнулась в ответ.

— Наш приятель немного перебрал за обедом…

Парочка поспешила прочь, очевидно, не желая портить приятную прогулку разговорами с подозрительными типами.

Прислонив бесчувственного рыцаря к металлическому ограждению, они сели в машину и покинули городок.

Они добрались до аэропорта Шарля де Голля без проблем, но времени оставалось в обрез. Впрочем, оба были даже рады этому: у них не было никакого желания околачиваться вокруг аэропорта, рискуя в любой момент подвергнуться очередной атаке рыцарей. Хотя Дженни была уверена, что из Дрю они уехали незамеченными. С того момента, как они покинули собор святого Петра, она все время была настороже, ожидая чего угодно.

Всю дорогу до Парижа оба думали об Энтони Рюле. Для Браво Энтони был практически вторым отцом; он часто заменял Декстера, когда тот не мог присутствовать на спортивных соревнованиях или на спектаклях школьного театра, в которых участвовал его сын. Рюль не был женат, у него не было своих детей, и он явно ценил их с Браво отношения. Ему нравилось давать мальчику ценные советы и учить разнообразным маленьким хитростям. Понятное дело, в детстве Браво обожал дядю Тони. Но почему Энтони обладал профессиональной подготовкой именно в тех видах спорта, которыми по настоянию отца Браво сам занимался с самого раннего возраста? Почему поощрял его увлеченность учебой и упрямое стремление к успеху? Раньше Браво просто не приходило в голову задумываться об этом. Ну конечно, это не могло быть случайностью!

— Должно быть, тебе было безумно интересно с Энтони, — сказала Дженни, пока они искали место для стоянки, пытаясь разобраться во множестве непонятных знаков. Попав на территорию французского аэропорта, любой нормальный человек начинает подозревать, что его запутывают намеренно. — Расскажешь?

— Это было здорово, — ответил Браво, указывая Дженни на вроде бы освободившееся место в конце шеренги машин. — Дядя Тони был мне как отец, только мы с ним не ссорились: между нами не стояли вечные противоречия, как между мной и отцом.

— Примерно такого ответа я и ожидала.

— А как насчет ваших с ним отношений? — На облюбованном ими месте кто-то уже припарковался прямо посередине разделительной линии; оставшийся пятачок асфальта был слишком мал даже для кабриолета. — Ты пререкаешься со всеми своими наставниками?

Дженни пожала плечами.

— Как правило, да. Но, знаешь, с Энтони все немного иначе.

— Не говори, что между вами что-то есть.

Она поморщилась.

— Да нет, ничего подобного.

Они втиснулись на освободившееся место в соседнем ряду. Дженни молчала, сидя очень прямо; взгляд был устремлен в пустоту.

Браво узнал этот взгляд, выдававший напряженное раздумье. Он уже понял, что Дженни невероятно тяжело дается откровенность. В Мон-Сен-Мишель она ненадолго забыла об этом, а потом снова отгородилась от него стеной отчуждения.

— Если не хочешь говорить, не надо…

— Помолчи! — резко оборвала она его. Решившись, она, казалось, торопилась высказать вслух то, что было у нее на душе. — Я очень уважаю Энтони. Я всегда считала его и твоего отца действительно замечательными людьми. Вот почему меня так задевает, когда он надо мной насмехается.

— Он насмехается, потому что ты ему небезразлична, — сказал Браво.

— Да что ты?

Браво кивнул.

— Поверь мне. Он и надо мной всегда подшучивал.

Дженни посмотрела на Браво, словно чтобы убедиться в искренности его слов. А до него наконец дошло, какую высокую цену она заплатила за возможность служить ордену. Теперь она постоянно ожидала насмешек от любого мужчины, с которым общалась.

Он тихо сказал первое, что пришло ему в голову, чтобы подбодрить ее:

— Дороти Паркер как-то заметила, что насмешка может быть щитом, но не оружием…

Дженни молча смотрела на него. Потом, наконец, произнесла:

— Рискну предположить, что Дороти Паркер не была знакома с миром Voire Dei.

Она выбралась из «ауди» под тем предлогом, что у нее затекли ноги. На самом деле она боялась, что Браво по выражению лица прочтет ее мысли. Он догадался, как дорого стоило ей положение в ордене, и, чтобы хоть немного утешить ее, припомнил слова известной писательницы, чье язвительное перо не щадило ни мужчин, ни женщин. Дженни была удивлена и глубоко тронута. Но она не могла позволить себе ни малейшей слабости, особенно теперь, после того, как на короткое время забыла об осторожности…

Они забрали билеты и направились на регистрацию. Телефон Браво зазвонил во время досмотра службой безопасности. Миновав контроль, Браво обнаружил, что Джордан оставил ему голосовое сообщение. Говорил он тихо и напряженно, Браво с трудом узнал его обычно уверенный голос.

Он перезвонил. Джордан отозвался после первого же гудка.

— Ça va, mon ami?[19]

— Ничего, справляемся, Джордан.

— Как Дженни?

— Рядом со мной. — Браво нахмурился. Они уже подходили к выходу на поле, и он огляделся в поисках книжного магазина. — Джордан, у тебя очень странный голос.

— А… да. Эти датчане меня совершенно доконали. Без тебя я ни на что не гожусь. Тебе удается как-то с ними поладить; наверное, они тебя просто-напросто боятся…

— Разгадка проста, Джордан. В следующий раз, отправляясь на переговоры, убеди сам себя, что эта сделка тебе не слишком-то и нужна. Они почувствуют твое настроение и уступят, вот увидишь. Они вовсе не намерены упускать выгодное соглашение, поверь мне.

— Хорошо, mon ami. Я так и сделаю. — Джордан перевел дыхание. — Но вот что еще… я обеспокоен тем, что рассказала мне Камилла. Может быть, стоит все отменить? Я имею в виду твои поиски, — ведь ты, кажется, что-то ищешь…

— Нет, Джордан, я не могу. Прости. Я должен это сделать.

— Камилла предупреждала, что ты так ответишь. Позволь хотя бы помочь тебе с охраной. Где вы сейчас находитесь?

— Аэропорт Шарля де Голля. Мы будем в Венеции в 10.45, летим рейсом «Эр Франс».

Браво заметил книжный магазинчик и направился к входу. Дженни шла рядом.

— Bon. Я забронирую для вас места в отеле и отправлю своего человека в аэропорт, чтобы он вас встретил. Его зовут Берио. Он будет вооружен и проведет с вами в Венеции столько времени, сколько понадобится.

— Джордан…

— Это не обсуждается, mon ami. Я не могу позволить себе потерять тебя, — мой бизнес развалится меньше чем через год! — со смешком сказал Джордан, но потом снова посерьезнел. — Береги себя и Дженни. Пока вы не на борту, может случиться что угодно.

— Не волнуйся, Джордан, я буду осторожен. — Браво помолчал. — И вот еще что…

— Oui?[20]

— Спасибо тебе.

Он оплатил покупки в книжном магазинчике, и они направились к выходу. Объявили посадку на их рейс. С невероятным облегчением Браво и Дженни прошли через необходимые формальности и поднялись по закрытому трапу в самолет.

Свободных мест не было. Дженни, словно направившись в туалет, медленно прошла между кресел, украдкой внимательно изучая пассажиров и стараясь получше запомнить их лица. Вернувшись на место, она пристегнула ремень безопасности.

— Полагаю, все в порядке, — сказала она.

— Интересно, все ли в порядке с дядей Тони.

— Думаю, не стоит особенно за него беспокоиться. Энтони — профессионал.

— Мой отец тоже был профессионалом, — с горечью заметил Браво.

Дженни растерянно замолчала, а он, казалось, был даже рад этому. Самолет оторвался от земли. Спустя несколько минут Браво вытащил вещицы с отцовской яхты, чтобы еще раз внимательно изучить их. Взяв зажигалку, он принялся медленно поворачивать ее так и эдак.

— Полагаешь, это вовсе не зажигалка «Зиппо»? — полушутя спросила Дженни, пытаясь наладить контакт.

Вместо ответа Браво откинул стальную крышку, и Дженни увидела фотоснимок маленького мальчика; карточка была вставлена в щель между механизмом и корпусом зажигалки. Снимок был поблекший, не слишком качественный, но вполне позволял рассмотреть черты лица.

— Ты был очень симпатичным ребенком, — сказала Дженни, наклонившись, чтобы разглядеть снимок.

Он молча закрыл крышку и убрал зажигалку в карман.

— Как ты думаешь, зачем твой отец спрятал в зажигалке это фото?

— Понятия не имею. — Он сразу же понял, что совершил ошибку, только подогрев этими словами ее интерес, и добавил для отвода глаз: — Я и в самом деле удивлен. По словам дядюшки Тони, чувствам не место в Voire Dei.

— Насколько я могу судить, Энтони вообще не слишком сентиментален.

— Он любил отца и любит меня, — сказал Браво. — С другой стороны, способность отсекать излишние сантименты дает ему профессиональное преимущество.

Дженни откинулась на спинку кресла.

— Это как посмотреть.

Она прикрыла глаза.

— Как думаешь, он был прав? — внезапно спросил Браво.

— Насчет чего?

— Насчет завета… и Квинтэссенции.

Дженни открыла глаза.

— Ты не веришь?

Браво не ответил, и она продолжила:

— Твой отец счел рукопись подлинной.

— Кроме него никто ее не видел.

Дженни посмотрела на него и покачала головой.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду?

— Благодаря отцу я стал историком. Я долгое время изучал историю Средневековья, а потому привык относиться с изрядной долей скепсиса к находкам, якобы касающимся Христа и Девы Марии…

Дженни наклонилась ближе к нему. Понизив голос, она произнесла:

— Браво, но ведь это совсем другое дело, разве ты не понимаешь? Этими предметами орден обладает уже много веков…

— Как они попали в сокровищницу, где были найдены, через чьи руки прошли до того? Ответы на все эти вопросы мне неизвестны.

— Черт побери, Браво, это ведь не безделушки, купленные на интернет-аукционе у какого-нибудь нечистого на руку ученого, желающего поднять шумиху вокруг своего имени! Ватикан столько лет отчаянно пытался заполучить их! Да любой Папа Римский из тех, что сменились за эти годы, охотно отдал бы правую руку за…

— Я пока не видел своими глазами ни одного из этих мифических артефактов, — упрямо сказал Браво.

— А это единственное, что может тебя убедить?

— Откровенно говоря, да.

Дженни смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— А как же вера, Браво?

— Вера — яд для знания, — жестко произнес Браво.

— Не понимаю. Неужели Декстер воспитал тебя в безверии?

Нет, подумал Браво. Но этой вере пришлось пройти через тяжкое испытание, и она не выдержала. Рассыпалась на такие мелкие кусочки, что он уже не мог собрать их воедино.

— Боже ты мой, — тихо проговорила она, — как с тобой непросто…

Она подождала немного, но Браво молчал. Тогда она отвернулась и снова прикрыла глаза.

Браво нащупал в кармане зажигалку, а потом снова обратился к остальным предметам. Две пачки сигарет, распотрошенных им еще на яхте. Значок с американским флагом. Золотые запонки. Время от времени он тихонько кивал; губы беззвучно шевелились, словно он повторял про себя какие-то формулы. Монотонный шум двигателей убаюкивал, и большинство пассажиров уже спали. Но над его сиденьем по-прежнему горел свет.

Наконец он осторожно, почти благоговейно убрал вещи отца; не просто вещи, ведь каждая имела свое назначение… Теперь Браво если и не знал точно, какое именно, то, по крайней мере, мог предположить.

На коленях у него осталась только потрепанная записная книжка, и он принялся медленно листать страницы. Ближе к концу он наткнулся на группу записей, озаглавленную бессмысленным словосочетанием: «Ухо Марри». Бессмысленным для кого угодно, но только не для Браво. Он улыбнулся. Персонаж по имени Марри выдумал его отец, когда Браво был ребенком. С Марри постоянно происходили удивительные истории, которые просто завораживали маленького мальчика. Но самой чудесной чертой Марри, неизменно приводившей Браво в восторг, была способность доставать из уха золотые монеты. Декстер в образе Марри сидел на краешке кровати, рассказывая Браво очередную историю…

Под заголовком он увидел список из четырех несуществующих слов. Aetnamin, hansna, ovansiers, irtecta. Напротив каждого слова шла строка из восьми цифр. Браво понял, что это анаграммы, и принялся расшифровывать записи, пользуясь методикой Декстера.

Наконец перед ним были четыре слова на четырех разных древних языках: латинское «manentia»,[21] шумерское «ashnan»,[22] греческое — на трапезундском диалекте — «vessarion»[23] и турецкое «ticaret».[24] Браво выпрямился в кресле, раздумывая над результатом. Пока он не мог с уверенностью сказать, что означают эти слова.

Он бросил взгляд на заголовок. «Ухо Марри». Золотые монеты… Ну конечно! Последнее слово, ticaret… «Turk Ticaret Bankasi» — «Коммерческий банк Турции»! Таким образом, все это — названия банков в разных городах…

Он принялся за наборы цифр. Переписав последовательности в обратном порядке, исключил нули и шестерки, — Декстер обычно использовал их в качестве незначащих символов, что могло сбить с толку любого криптолога. В итоге получились даты рождения: его собственная, отца, матери и деда. Номера счетов в соответствующих банках, решил Браво.

Радоваться или пугаться открытию, он не знал. Или отец каким-то образом смог предусмотреть все до мелочей… или, что более вероятно, он отправил сына в это путешествие в силу неумолимых обстоятельств, вполне осознавая, что оно обещает быть смертельно опасным.

Погрузившись в размышления, Браво отложил записную книжку и взял в руки купленный в аэропорту «зеленый путеводитель».[25] Пару раз он уже бывал в Венеции, один раз — с друзьями из колледжа, а потом ездил туда по поручению «Лузиньон и K°». Читая, он постепенно живо припоминал все, что знал об этом поразительном городе, где столетия тому назад сошлись Восток и Запад.

Дженни делала вид, что спит. Паоло Цорци, ее наставник, с первого дня тренировок учил Дженни оценивать картину происходящего целиком. «Люди часто слишком сужают область внимания, особенно в экстремальных ситуациях, — говорил он. — Это совершенно естественно. Разумеется, хочется найти выбивающуюся деталь. Но нужно уметь взглянуть на всю картину целиком. Только тогда ты сможешь интуитивно определить, все ли идет как надо. Если ты чувствуешь, что с общей картиной что-то не так, будь уверена: ты найдешь и выбивающуюся деталь…»

Все ее чувства буквально кричали о том, что что-то идет не так; какая-то часть большой картины явно была не на своем месте. Но Дженни не имела ни малейшего представления, какая именно. К тому же это план Декстера, а когда дело касалось Декса, она ни в чем не могла быть уверена, в том числе в собственных ощущениях. Так было всегда.

Господи, какой же она была идиоткой! Когда Декстер поручил ей защищать Браво, она не возразила ни единым словом, и вот теперь… О чем она только думала? Работать с Браво, испытывая при этом то, что испытывала она… Пожалуй, тяжелее задания у нее еще не было. Любой разговор неизбежно заставлял обоих говорить неправду, уходить от ответов, любая фраза могла неожиданно обернуться западней, особенно когда речь заходила о Дексе. Знал ли Декстер, что так будет? Ей никак не удавалось отделаться от этой навязчивой мысли. У Декстера был любопытный талант предугадывать будущее. Не раз Дженни удостоверялась в этом, и однажды спросила прямо. Но он только пожал плечами. Их с сыном объединяет, по крайней мере, одна общая черта: умение хранить свои секреты…

Она мысленно чертыхнулась, проклиная Декса за то, что он втянул ее в эту историю, и тут же почувствовала раскаяние, устыдившись своей слабости. Поудобнее устраиваясь в мягком кресле, она попыталась заставить себя уснуть. Тело тут же заныло; болело все, что могло болеть, — а заодно и то, что не могло, как Дженни до этого момента наивно полагала. За компанию раскалывалась и голова, и Дженни потерла пальцами виски, совершенно забыв, что притворяется спящей.

Она прислушалась к тихим, едва различимым звукам рядом с собой. Интересно, что делает Браво? Для нее он оставался неразрешимой загадкой. Всякий раз, когда Дженни вроде бы удавалось понять, что он за человек, тут же оказывалось, что все ее умозаключения не стоят и ломаного гроша. Взять хотя бы эту детскую фотографию. Браво должен быть счастлив, обнаружив, что отец повсюду носил с собой его фото. А вместо этого он замкнулся в себе; Дженни ясно почувствовала, что это открытие как будто причинило ему боль. Впрочем, разве вправе она осуждать Браво? Ее собственные тайны казались Дженни разделившей их пропастью, и с каждым днем у нее все меньше сил, чтобы перепрыгнуть на другую сторону и оказаться рядом с ним…

Усилием воли Дженни заставила себя отвлечься от мыслей о Браво. Вновь и вновь она мысленно отступала на шаг назад, чтобы увидеть картину последних событий в перспективе. То, что она видела, ей определенно не нравилось. Что-то было не так, совсем не так, но Дженни, хоть убей, не понимала, что именно.

— Возможно, я отправлю в Венецию другого человека, — сказал Джордан, обращаясь к матери.

Они мчались сквозь сияющую парижскую ночь на одном из лимузинов компании, и сейчас их, сидящих бок о бок в полумраке салона, можно было легко принять за брата и сестру.

— Брюннер, мне кажется, подходит лучше, — продолжил Джордан.

— Брюннер? Из Люцерны? — сухо бросила Камилла. — Держу пари, это идея Спагны. Как я уже говорила, ты напрасно позволяешь этому человеку так сильно влиять на твои решения. Кроме того, Корнадоро уже на пути в Венецию. Он прекрасно справится с ролью защитника.

Сена тускло блестела в холодном голубоватом свете месяца, под величественными каштанами, простершими руки-ветви над набережной, где совсем недавно Браво и Декстер Шоу тайно обсуждали одним им известные вопросы.

— Я могу в любой момент отозвать его.

— Решение уже принято.

— Ты что, сердишься, матушка?

— Нет, Джордан, конечно, нет.

Камилла мельком глянула в окно. По мощеной набережной и изящным мостам через Сену, как всегда, бродили влюбленные парочки. О… снова быть молодой, невинной, влюбленной!.. Взяв себя в руки, Камилла прогнала прочь непрошеную мысль. Эти дни давно миновали. Это было в прошлой жизни, когда она и сама была другой. Или нет? На самом ли деле она с тех пор изменилась? Камилла не знала. Она не была уверена, что хотела бы вернуть ту, прошлую жизнь, превратившуюся теперь в жестокий мираж, наваждение, в песок, струящийся между пальцами…

— Я просто несколько удивлена, — продолжила она. — Ведь оба мы знаем, что у Корнадоро безупречная репутация. Он один из лучших наших людей. Возможно, самый лучший.

— Спагна верно заметил, что у него слишком сильный характер. Он может проявить не только настойчивость при выполнении задания, но и своеволие.

— При всем том он очень умен, не знает жалости и полностью предан нашему делу. — Камилла наклонилась и прошептала что-то на ухо водителю. Лимузин свернул с набережной, направляясь к левобережному Седьмому округу. — Теперь, когда Иво и Донателлы больше нет, никто, кроме него, не справится лучше.

— Он недостаточно деликатен, чтобы исподволь отвлечь от Браво стража.

— Иногда женщинам нужна вовсе не деликатность. Тебе наверняка известно, что он умеет обращаться с женщинами, — ответила Камилла. — Я не без оснований подозреваю, что Дженни Логан чрезвычайно уязвима в этой области. В Сен-Мало у меня была возможность понаблюдать за ней. А Спагна, если не ошибаюсь, ни разу в жизни ее не видел.

— Что ж, здесь у тебя явное преимущество.

— Это ведь не рядовая операция, дорогой. Малейшая ошибка может стать непоправимой. — Она посмотрела в окно. Машина ехала по Рю-де-ла-Комет. Камилла поискала глазами светящуюся вывеску.

— Bien. Пусть будет Корнадоро, — кивнул Джордан. — Но с одним условием.

Лимузин остановился перед расписанной вручную вывеской магазина, гласящей: «Ножи Темье». Камилла первой вошла в узкое, тесное помещение магазинчика; Джордан шел следом. Многочисленные фотографии ножей украшали стены. Заднюю стену занимала небольшая стеклянная витрина с тремя рядами превосходных ножей ручной работы.

— Bon soir, madame Muhlmann.[26] — Небольшого роста плешивый человечек торопливо вынырнул из-за демонстрационной витрины. У него были длинные, тонкие пальцы хирурга, элегантные, как ножи, которые он продавал.

— Все готово? — спросила Камилла.

— Bon sur, madame.[27] — Человечек скромно улыбнулся. — Исполнено в точности с пожеланиями мадам. — На его раскрытой ладони лежал небольшой нож.

Камилла взяла в руки маленький складной нож с перламутровой рукоятью, нажала на потайную кнопку. Выскочило стальное лезвие. Продавец выложил на прилавок отпечатанные снимки, которые Камилла послала ему из Мон-Сен-Мишель. Она сравнила фотографии и копию и удовлетворенно отметила, что нож в точности повторял найденный в вещах Дженни.

Она поблагодарила мастера и расплатилась. Они вышли на улицу, и Камилла обернулась к Джордану.

— О каком условии ты говорил?

— Я велел Деймону представиться им, как Майкл Берио. О человеке по имени Корнадоро Дженни Логан наверняка слышала. — Джордан улыбнулся матери той особенной доверительной улыбкой, которой не удостаивался больше никто. — Ты права; мы ждали так долго и терпеливо, мы распланировали все заранее и теперь не можем позволить себе допустить ошибку. Присмотри за Корнадоро, держи его на коротком поводке. И будь осторожна.

— Ты же знаешь, я всегда осторожна, — сказала Камилла, усаживаясь рядом с ним на сиденье.

Черный лимузин отъехал от тротуара, свернул за угол и помчался прочь, растворившись в потоке машин, не замирающем даже ночью.

Глава 14

Самолет прибыл в Венецию почти без опоздания. Как и обещал Джордан, в аэропорту Марко Поло их встречал человек, представившийся Майклом Берио. Высокий, мускулистый и широкоплечий, со стройными ногами атлета и без единой лишней унции жира на рельефных мышцах, он носил длинную стрижку по венецианской моде. Преждевременно поседевшие волосы слегка вились. Резко очерченные скулы и волевой подбородок на широком лице дополняли жестко смотревшие глаза глубокого темно-синего цвета. Он был одет в свободную черную одежду и передвигался с характерной грацией мастера боевых искусств. На Дженни его взгляд задержался чуть дольше, чем на Браво; темные глаза без тени смущения обежали не только ее лицо, но и фигуру.

Он вывел их во влажную летнюю ночь.

— У меня здесь личный motoscafo. Моторная яхта, — произнес он мягким, располагающим голосом, совершенно не вяжущимся с внешностью атлета. И в самом деле, Браво и Дженни увидели невдалеке, в нескольких сотнях ярдов от дверей терминала, тихо покачивающуюся на воде небольшую яхту, обшитую красным деревом. Латунные детали поблескивали в лунном свете.

Дженни первой шагнула с причала на борт яхты; Берио поймал ее за талию, обхватил и бережно поставил на палубу, отпустив мгновением позже, чем это было необходимо. Их взгляды встретились; он отвернулся и отшвартовал судно, едва Браво оказался на борту. Утробно заурчал мотор, между каменными стенами закрытой пристани заметалось эхо. Яхта тронулась с места и неторопливо поплыла по темной воде.

В любое время суток Венеция принадлежала в равной степени небесам и морю. Но ночью она казалась городом из волшебной сказки. Сияющее отражение в неподвижной воде лагуны точно повторяло очертания старинных зданий, так что их яхта словно приближалась к раскрытым створкам огромной раковины. Свет луны, будто сошедшей с холста Тьеполо, рассыпался по глади воды тысячами крошечных серебряных сабель, напоминая новым гостям о прошлом города, о знаменитом восточном торговом пути между Венецией и Константинополем, столетия тому назад решавшим судьбы богатейших купцов и дожей Безмятежной республики.

Тут и там на небе зажигались звезды. Их сияние сливалось с лунным, освещая во всех деталях строгие величественные часовни, византийские базилики, причудливые, богато украшенные дворцы пятнадцатого века в стиле поздней готики, здания эпохи Возрождения.

Дженни, стоя рядом с Браво, чувствовала, как напряжение наконец отпускает его. Теплый ветер с моря словно сорвал броню, которой он закрылся во время недавнего полета.

— Я чувствую себя так, словно вернулся домой — Голос Браво звучал необычно, словно тоже впитал в себя немного звездного света, что заставлял сиять волшебным светом, сливаясь воедино, море, небо и город. — Чувствуешь, Дженни? Все долгие столетия, год за годом, ждут здесь, под этой водой, условного часа, чтобы воскреснуть…

Он обернулся, встретив ее вопрошающий взгляд.

— Понимаешь? Венеция несколько веков была домом для ордена. Вполне логично, что сокровищница в конце концов оказалась здесь.

Яхта замедлила ход, выбравшись на мелководье. По сторонам канала стояли полосатые шесты, приветствуя прибывших в Венецию. Впереди плавно огибал здания Большой канал, идущий через весь город, — словно их манил к себе пальцем знаменитый распутник Казанова, один из самых прославленных жителей Венецианской республики.

Слева возвышалась величественная базилика Санта-Мария делла Салюте — Девы Марии Исцеляющей. Браво всегда казалось, что эта церковь как нельзя лучше подходит на роль символа Венеции с ее неповторимой и немного печальной красотой. Несравненная делла Салюте была заложена в 1622 году, когда пошла на убыль страшная эпидемия чумы, — или, как ее называли тогда, Черной Смерти, — в благодарность Деве Марии, которую молили о спасении жители опустошаемого страшной болезнью города.

Впрочем, на самом деле причина этой витающей над прекрасным городом извечной грусти крылась не в трагических событиях прошлого. Венеция с ее великолепными каналами и бесподобной архитектурой была заложена прямо на caranto — глине и песке морской лагуны, и ее красота невольно вызывала ощущение мимолетности, словно в любое мгновение город мог навсегда скрыться в волнах. И это было довольно близко к истине, особенно во время паводков, acqua alta,[28] когда воды лагуны, хлынув на город, заливали площади и первые этажи домов.

Словно сотканный из лунного света, белоснежный на фоне ночного неба, как кружевная фата, выплыл из темноты Дворец дожей. Отражаясь в водах лагуны, этот впечатляющий образец готической архитектуры служил лучшим воплощением характерного для Венеции фантастического искажения перспективы, смешения яви и миража, когда небо и море незаметно менялись местами. Первый этаж, совершенно невесомый с его бесчисленными легкими арками и сводчатыми галереями, поддерживал строгую крепостную громаду дворца, увенчанную по углам островерхими шпилями и капителями.

Как всегда, очутившись между базиликой Девы Марии и Дворцом дожей, в устье Гранд-канала, Браво испытал странное, немного пугающее чувство. Словно он прошел через зеркало и оказался в другом мире, где всегда существовала магия — и существует до сих пор.

Яхта скользила мимо площади Сан Марко, на полированной обшивке играли переливающиеся блики. Они миновали одну из четырнадцати украшающих площадь статуй крылатых львов Республики. Четыре подобных этим существа когда-то явились во сне пророку Иезекиилю. Крылатый лев был символом святого Марка-Евангелиста, покровителя Венеции.

Вскоре яхта замедлила ход и остановилась возле аккуратного причала, где уже выстроились швейцары в синей с золотом униформе «Отель д’Оро», приготовившись принять багаж путешественников. Служащие были несколько озадачены, когда никакого багажа не обнаружилось, и почти не скрывали разочарования, но тут Берио, не теряя времени даром, снабдил их чаевыми, щедро вознаградив за напрасное ожидание. Внимательный наблюдатель и здесь заметил бы, как сходятся вместе Запад и Восток. Венеция была одним из тех городов, где вы могли получить все, что угодно, располагая нужной суммой, однако без шелеста купюр, безмолвно переходящих из рук в руки, добиться желаемого было решительно невозможно.

Довольные швейцары шеренгой последовали за троицей гостей в фойе отеля. Холл был двухъярусным, чтобы даже во время acqua alta гости чувствовали себя комфортно; его освещали сверкающие позолотой люстры прихотливой формы, лазорево-голубые светильники и стеклянные бра работы мастеров-стеклодувов с острова Мурано, расположенного в лагуне неподалеку от Венеции. Над двумя огромными каминами на покрытых резьбой мраморных полках стояли часы из фарфора и золоченой бронзы в духе эпохи Людовика XIV. Диваны и кресла были выдержаны в том же стиле: богатая отделка, позолота, изогнутые деревянные ножки, горы роскошных шелковых подушек.

Джордан зарезервировал для Браво и Дженни один номер. Что ж, им было не привыкать; возражать они не стали. Возможно, ему и не удалось бы найти две отдельные комнаты: отель был переполнен. Берио, после того, как его подопечные благополучно зарегистрировались, наконец удалился, пообещав встретить их утром возле отеля и отвезти в любое нужное им место. Браво попытался было убедить его, что в этом нет необходимости, но Майкл не сдавался.

— Это указания мистера Мюльманна, — объявил он, приоткрыв на мгновение полы своей куртки, так, чтобы они успели заметить наплечную кобуру с оружием. Ослепительно улыбнувшись на прощание, он повернулся к ним широкой спиной и двинулся своей крадущейся поступью обратно к яхте.

— Как думаешь, что он за человек? — спросил Браво, пока они ехали в лифте.

— В смысле, действительно ли он опасен, или только сам в этом уверен?

Двери открылись, они вышли в коридор.

— Он с тебя глаз не спускал, — сказал Браво.

— Не выдумывай.

— Ничего я не выдумываю. Он с таким выражением смотрел на тебя… и так прикасался к тебе! — Браво вставил ключ в замочную скважину.

— Да? И с каким же выражением он… смотрел и прикасался?

— Словно хотел проглотить тебя целиком.

Ее глаза блеснули.

— Ты что же — ревнуешь?

Браво повернул ключ и открыл дверь. Они вошли в номер и словно оказались в раковине устрицы. Просторная комната была обставлена обитой плюшем мебелью, стены покрыты шелком той же муаровой расцветки. Слева располагалась ванная комната; чтобы попасть туда, нужно было подняться по двум низким ступеням. Узор на кафеле изображал плывущую рыбу. Браво подошел к одному из окон причудливой формы, выходивших на канал и дома-особняки на другой стороне. Сиял под ночными звездами крест на вершине базилики Девы Марии. На поверхности воды россыпью драгоценных камней переливались отблески лунного света, перемежаемые тенями, — точь-в-точь муаровый шелк на стенах.

Дженни с размаху уселась на высокую, пышную кровать.

— А мне все-таки кажется, ты ревнуешь.

Браво оглянулся на нее.

— К этому Виун Дизелю?

Она засмеялась, украдкой наблюдая за ним. Браво направился в сторону ванной комнаты.

— Не знаю, как ты, а я чувствую себя так, словно покрыт тоннами грязи и пота. Пригодилась бы лопата — раскапывать под ними меня…

В ванной зажегся мягкий желтый свет, зашумела вода. Дверь с высоким, в человеческий рост, зеркалом осталась полуоткрытой, и Дженни, чуть подвинувшись на кровати, увидела отражение раздевавшегося Браво. Она не хотела смотреть, прекрасно понимая, что почувствует, увидев его обнаженным, но не могла ничего с собой поделать. Это зрелище, плеск падающей воды с мучительной живостью воскрешали в ее памяти их неожиданную близость в отеле возле Мон-Сен-Мишель.

Она смотрела на него, упиваясь каждым изгибом его тела, игрой света и тени на мышцах. Во всей его фигуре, в цвете кожи, даже в родинках на левом бедре было что-то такое, что тянуло Дженни к нему, словно магнитом. Ее бросало то в жар, то в холод; чувство, острое, ослепительное, как вспышка молнии, захватило ее целиком, лишая сил. Капля пота скатилась в ложбинку на груди, и Дженни немедленно почувствовала на коже въевшиеся грязь и пот, словно спекшиеся в соляную корку за долгие часы их опасного путешествия. Она шевельнулась на кровати, зажав руки между бедрами.

— Браво! — тихо позвала она, но он не услышал, исчезнув за струями воды. Что ж, может, это и к лучшему, подумала Дженни. Она не может контролировать себя абсолютно во всем. Никто не вправе обвинить ее…

Не в силах больше сидеть неподвижно, она соскочила с кровати и босиком подошла к мозаичному деревянному столу. На круглом серебряном подносе стояли бутылка вина и два бокала; рядом лежала запечатанная записка. Дженни вскрыла конверт и пробежала глазами по строчкам.

Услышав за спиной шаги Браво, она сказала:

— Подарок от твоего друга Джордана. Как мило с его стороны.

Штопора на подносе не было. Неважно. Дженни достала круглую пудреницу, изготовленную для нее на заказ: свинцовое покрытие не пропускало рентгеновские лучи. Она открыла коробочку, вытащила маленький складной нож с украшенной перламутром рукоятью, коснулась большим пальцем потайной кнопки. Выскочило лезвие. Одним искусным движением откупорив бутылку, Дженни налила вина в бокалы. Подняв глаза, она увидела Браво на пороге ванной комнаты. От него поднимался пар.

— Очень ловко, — сказал он.

Дженни улыбнулась и убрала пудреницу.

Он смотрел на нее очень внимательно.

— Что? — Она развела руки. — Что такое?

— Интересно, — отозвался он, — подойдешь ты или нет?

Он был совершенно раздет, не считая мокрого полотенца, толком ничего не скрывавшего.

— Полагаешь, я намерена держать дистанцию?

— А у меня есть повод думать иначе?

Лицо его было абсолютно серьезно. Дженни подошла ближе с двумя бокалами в руках и вручила ему один из них.

— Я не успела принять душ.

— Ну и ладно, — сказал он.

Полотенце упало к ее ногам.

Деймон Корнадоро, представившийся Дженни и Браво как Майкл Берио, вернулся на безлюдную пристань «Отель д'Оро», отмеченную двумя голубыми с золотом шестами. В отличие от пристани, его яхта не пустовала. Камилла курила, положив стройные обнаженные ноги одна на другую. Она откинулась, отставив назад локоть, на спинку обитой белой кожей банкетки, идущей вдоль стенок каюты.

— Наши голубки доставлены в отель в целости и сохранности? — произнесла она, когда он ступил на палубу.

— Насколько я могу судить, да. — Он прошел к бару и налил себе выпить, и не подумав предложить коктейль Камилле. — Ты не говорила, что девчонка так привлекательна.

Камилла затянулась. Ее глаза блестели в полумраке.

— Что, уже успел возбудиться?

Он залпом выпил половину стакана.

— На нее и у мертвого встанет.

Камилла поднялась, подошла к нему вплотную и беззастенчиво скользнула рукой между бедер.

— Посмотрим… — Она приподняла брови в мнимом удивлении. — О, и в самом деле!

Он отшвырнул стакан, вдребезги разбившийся о доски палубы, и стиснул ее так сильно, что она застонала. Нагнувшись, он подхватил ее под колени, поднял и усадил на острый V-образный изгиб банкетки — их излюбленное место.

Камилла, откинувшись назад, поставила ноги по сторонам этого треугольника и потянула наверх юбку, — очень, очень медленно; он не мог отвести от нее глаз. Наконец в мягком свете покачивающихся латунных ламп показалась полоска обнаженного тела, и у него перехватило дыхание. В следующую секунду он уже стоял перед ней на коленях.

Она сгребла в горсть густые вьющиеся волосы у него на затылке, и потянула назад, обнажая горло.

— Как это было бы просто…

Он не спросил ее, что именно, и так зная ответ.

Камилла вытащила маленький складной нож и нажала на рукоять. Выскочило тонкое стальное лезвие. Она обращалась с ножом со сноровкой профессионала.

Подавшись вперед, она плашмя провела лезвием по его плечу.

— Как ты думаешь, людей пугает вид крови или этот особый запах… с привкусом меди?..

— Не знаю, — проговорил Корнадоро. — Что до меня, я был вскормлен на ней. Кровь для меня, что молоко матери.

Камилла рассмеялась и, когда он положил руки ей на талию, умелым движением перехватила нож, уперев кончик лезвия в кожу на его беззащитном горле. Корнадоро рывком притянул ее к себе, и она негромко вскрикнула. Конечно, она никогда не воспользовалась бы ножом всерьез. Выпустить капельку крови здесь и там, просто чтобы почувствовать ее аромат, насладиться видом, — это только сильнее возбуждало обоих.

Лодка медленно покачивалась, то ли от легкой зыби на воде, поднимаемой проплывающими вдалеке моторками, то ли от их ритмичных движений. Оба отдались привычно нарастающей страсти. Корнадоро задыхался от вожделения, все убыстряя темп.

— Завтра утром, когда ты вернешься к отелю, — произнесла Камилла, — держись в тени, не показывайся им на глаза.

Он замер, захваченный врасплох ее словами.

— Но синьор Мюльманн сказал…

— Не тебе указывать мне, что сказал синьор Мюльманн.

— Он дал мне точные указания…

— Я тоже. — Камилла протянула руку и сгребла в кулак рубашку у него на груди. — Как ты поступишь, как разрешишь дилемму? Ты можешь выполнить либо его приказ, либо мой; третьего не дано. Так господин или госпожа? — Притянув Корнадоро к себе, она заставила его остановиться. — Кому ты предан больше?

Он судорожно пытался справиться с нарастающими спазмами в бедрах.

— Скажи мне, быстро, — выдохнул он, — кто выйдет победителем из этой войны?

— Войны, Деймон? — Камилла улыбнулась. — Ах, да, ведь ты же итальянец. У итальянцев это в крови — со времен цезарей, когда весь мир был в вашей власти… — Крепче стиснув пальцы, она вскинула голову, смотря на него без тени заинтересованности. — Спроси себя сам, как я могу выиграть эту войну? Я ведь всего лишь женщина… — Она выплюнула последнее слово, словно оскорбление.

Корнадоро смотрел на нее. Капли едкого соленого пота стекали по его лицу, глаза от них щипало.

— Тебе прекрасно известно, кто ты такая, — проговорил он глухим от еле сдерживаемой страсти голосом, — и мне это тоже известно.

— Так, значит, — ее голос был серьезен, почти мрачен, — ты сделал выбор?

— Я выбираю победу, — сказал он.

— Или битву до последней капли крови, — отозвалась она.

Он наклонил голову и прижался лбом к нежной коже у нее на груди. Камилла разжала пальцы. По его телу пробежала судорога; не в силах больше сдерживаться, он в последний раз дернулся и затих. Она ласково, словно ребенка, погладила его по шее кончиками пальцев.

Бутылка, стоящая на серебряном подносе, опустела. Лампы были погашены, но через незашторенные окна в комнату проникал мягкий свет, по стенам и потолку пробегали блики. Плеск воды слышался совсем рядом, так отчетливо, словно они плыли на лодке посреди океана. Взревел и снова умолк двигатель моторки, послышалась итальянская речь: привезли продукты для ресторана в отеле. Несколько минут — и все стихло, и снова остался только монотонный плеск.

Браво и Дженни лежали на кровати бок о бок, нагие, не касаясь друг друга, окруженные легким ароматом вина и воспоминаний.

Неожиданно Дженни тихонько прыснула.

— Что?

— Мне понравилось, как ты ревновал.

— Вовсе не ревновал, — отозвался он.

— Ну-ну… разумеется! Ни чуточки! — Она не удержалась, и с ее губ сорвался еще один смешок.

Снова ненадолго наступила тишина, нарушаемая лишь звуками ночной Венеции, украдкой проникающими через окна. Почему-то эти звуки успокаивали, создавали ощущение защищенности, словно унося их обоих далеко-далеко от окружающего суетного мира.

— И почему же это тебе понравилось? — наконец поинтересовался он.

— Угадай.

— Я чувствую себя пятнадцатилетним мальчишкой, — признался Браво в ответ.

Дженни дотянулась до него рукой и сжала пальцами запястье.

— Я боюсь, — проговорила она в темноту.

— Чего?

«Снова эта мгновенная перемена настроения», — подумал Браво.

— Того, что чувствую рядом с тобой. — Дженни тут же прикусила губу. Немыслимо. Она никогда не сможет ему признаться.

— Ничего, — сказал Браво. — Я понимаю.

Но он понимал только то, что она сама дала ему понять. Нет, тот случай из ее юности, когда мать отослала Дженни из дома, был подлинным. Она не лгала, но… Поделившись с Браво этой историей, Дженни намеренно увела его в сторону. Причины ее страха коренились совершенно в другом.

Браво, и не подозревавший об этих мучительных раздумьях, принял молчание Дженни за подтверждение своей догадки и на этом успокоился. Помедлив немного, он снова заговорил:

— Тот снимок…

— …который твой отец носил с собой в зажигалке? Я так и не поняла, почему ты…

— На этой фотографии — не я. — Браво потянулся, взял с ночного столика зажигалку, снова открыл ее и вытащил карточку. В полумраке лицо ребенка трудно было разглядеть как следует. Снимок казался призрачным и словно тускнел с каждым мгновением, — возможно, из-за того, что изначально черно-белая карточка была затем раскрашена от руки. — Это мой брат, Джуниор.

— Я не знала, что у тебя есть брат.

— Это неудивительно. Джуниора давно нет в живых.

— Браво… мне жаль.

— Это случилось много лет назад. Мне было как раз пятнадцать… — Он закрыл «Зиппо» и положил зажигалку обратно на столик. — Стояла зима, и мы отправились кататься на коньках. Джуниору в тот год исполнилось двенадцать лет. Кроме нас, там катались еще ребята чуть постарше, и я заметил девочку, которую уже встречал до этого пару раз. Она мне страшно нравилась, но я никак не мог набраться храбрости и хотя бы подойти. Знаешь, как это бывает.

— Да, — прошептала она, — знаю…

— Я увидел, что она смотрит на меня, и принялся выделывать двойные аксели и все такое прочее, чтобы произвести на нее впечатление, полагая, что шанса больше может и не представиться. А на коньках я, надо сказать, катался очень прилично, даже более чем. Пока я устраивал это представление, Джуниор, видимо, заскучал. Кто знает… в общем, он отбился от нас… заехал слишком далеко и провалился под тонкий лед.

Отчетливо, будто наяву, Браво снова услышал этот резкий зловещий звук, словно выстрел из винтовки, расколовший небо у него над головой. Страшный треск далеко разнесся в прозрачном холодном воздухе, ударил по барабанным перепонкам. С тех пор Браво не мог заставить себя ни забыть его, ни поделиться с кем-нибудь этим воспоминанием. В то самое жуткое мгновение он осознал, что человеческая жизнь не прочнее яичной скорлупы.

— Он так и не вынырнул. Я сорвал коньки и бросился в воду… Честно говоря, я не помню, что было потом. Вода была такая холодная… я, видимо, сразу потерял сознание от шока. Меня вытащили подбежавшие ребята. Придя в себя, я начал вырываться, пока не посинел от холода — хотел снова прыгнуть в полынью… потом двоим удалось скрутить мне руки, а третий уселся мне на грудь и все повторял и повторял, как заклинание: «Успокойся, парень, успокойся…»

Дженни беспокойно пошевелилась, словно, сочувствуя пережитой Браво трагедии, не могла больше лежать неподвижно.

— Я столько раз снова и снова в мыслях возвращался к этому дню, — продолжал он, — и до сих пор не могу отделаться от чувства, что, если бы они не оттащили меня, возможно, я спас бы Джуниора…

— Но ты ведь и сам понимаешь, что это не так. — Дженни приподнялась на локте и посмотрела на него сверху вниз. Глаза ее блестели от навернувшихся слез. — Должен понимать… Ты сам сказал, что сразу потерял сознание от холода. А твой брат был к тому же в тяжелых коньках, они тянули его вниз… Шансов не было.

— Шансов не было, верно… — Его голос замер, слившись с шорохом воды, тихо плещущейся у стен отеля.

— Ох, Браво, — прошептала она, — тогда ты и потерял веру, да?

— Он был моим младшим братом. Я должен был присмотреть за ним…

Она покачала головой.

— Тебе было всего пятнадцать.

— Достаточно много.

— Достаточно много для чего?

— Теперь все это кажется таким глупым, эгоистичным… И ведь все равно эта девушка никогда бы не обратила на меня внимания. Она была старше на три года.

— Разве мог ты понять это тогда? В твоей крови бушевали гормоны.

Он поднял на нее глаза.

— Ты правда так думаешь?

— Да. — Она положила руку ему на грудь, и чуть было не отпрянула, пораженная тем, как неистово колотилось его сердце. — Правда.

Спустившаяся ночь мало-помалу убаюкала их, и они заснули, обнявшись, среди неутомимо продолжающих свой бесконечный бег загадочно мерцающих бликов.

Глава 15

Их разбудил пробивавшийся в комнату слабый утренний свет или, может быть, мелодично выкрикивающие что-то лодочники. Звучные голоса разносились над водой, напоминая перезвон церковных колоколов. Выглянув в окно, Браво обнаружил, что на улицах вовсю кипит повседневная жизнь средневекового города. По каналу сновали туда-сюда лодки, катера, небольшие паромчики. Небо сливалось с гладью лагуны, граница была неразличима, — всюду бескрайняя, переливающаяся синева.

Дженни тоже подошла к окну, и они еще немного понаблюдали за тем, как вставало туманное утро на фоне глубоких цветов венецианских palazzi[29] — красной и желтой охры, коричневой умбры и нежно-розового, сияющих, точно сошедшее на землю солнце.

Приняв душ и одевшись, они спустились вниз и с облегчением выяснили, что Берио еще не приходил. Спешно покинув отель, они вышли на небольшую и очень живописную площадь, окруженную множеством пока закрытых магазинчиков. Браво повел Дженни в маленькое кафе на одной из ближайших боковых улочек. Внутри было сумрачно, под потолком сходились низкие балки, словно удерживая в этом месте дух давно ушедших эпох. Браво выбрал столик возле одного из маленьких окон с деревянными рамами, выходящих прямо на канал.

В ожидании завтрака Браво открыл только что купленную свежую газету и по своей привычке пробежал глазами содержание.

Подняв глаза от текста, он проговорил:

— Официальное сообщение из Ватикана. Папа болен гриппом.

— Если они опубликовали эту новость, значит, дела совсем плохи, — сказала Дженни. — Епископская клика наверняка давит на рыцарей все сильнее.

— И предоставляет им все большие средства и полномочия, — добавил Браво. — У нас совсем не осталось времени, Дженни.

Она хмуро кивнула.

— Нужно успеть добраться до сокровищницы раньше рыцарей.

Отложив газету, Браво протянул ей путеводитель «Мишлен» и назвал страницу. Венеция делилась на семь районов, sestieri, каждый по-своему неповторимый. Дженни раскрыла книжку в нужном месте: I Mendicoli, отдаленный от центра рабочий квартал района Дорсодуро, редко посещаемый туристами. Дословно название означало «бедняки», «нищие попрошайки». Когда-то здесь обитали рыбаки и ремесленники, действительно жившие крайне бедно.

Она углубилась в чтение, а Браво тем временем разглядывал монету, найденную в подводном сейфе залива Сен-Мало. Он поворачивал ее то одной, то другой стороной к свету, крутил, зажав между двумя пальцами, и улыбался, снова вспоминая, как отец обучал его собственной криптографической системе. Браво чувствовал огромную благодарность и за эти уроки, и за выработанную под контролем Декстера способность сосредотачиваться на решении задачи.

Дженни вопросительно взглянула на него.

— Что я должна найти?

— Переверни страницу, — велел Браво.

С другой стороны было фото церкви Сан-Николо, а под ним еще одно, с фрагментом росписи. «Святой Николай, покровитель бедняков. Джованни Баттиста Тьеполо», — прочитала Дженни.

— Это кусочек центральной росписи под куполом храма, — пояснил Браво. — А теперь взгляни на монету.

Она взглянула и убедилась, что на ней те же фигура и лицо святого Николая. Точная копия.

Браво перевернул монету. Надпись на лицевой стороне состояла из латинских слов. Mereo adsum tantus proventus.

— Я немного знаю латынь, — сказала Дженни. — Эта фраза не имеет смысла.

— Пока что нет, но в скором времени она его обретет. — Его улыбка становилась все шире. — Сначала я решил, что это настоящая старинная монета. Оказалось, ничего подобного. Это подделка, но такая искусная, что легко ввела меня в заблуждение. А фразу придумал мой отец.

Им принесли заказ, и оба набросились на еду, уничтожая содержимое тарелок так быстро, как только могли.

Браво скопировал бессмысленную латинскую фразу на клочке бумаги. Ниже приписал простенькое равенство: 54–46 = 8.

— На ребре монеты пятьдесят четыре бороздки, — объяснял он. — В классическом латинском алфавите двадцать три буквы. Умножаем это число на два, получаем сорок шесть. — Он указал на начало первого слова. — Для начала отец всегда использовал шифр, изобретенный Цезарем. Каждому символу приводится в соответствие другой, отстоящий на четыре шага. Альфа, таким образом, превращается в омегу, и так далее.

— Такой код очень просто разгадать, — заметила Дженни.

Браво кивнул.

— Но у нас еще есть уравнение. Начиная со второй буквы, шифр меняется. Ключ — уже не четыре, а восемь символов.

— То есть вторую букву в слове заменяем на восьмую от нее по счету?

— Точно, и дальше в том же духе. Третью букву заменяем на девятую, четвертую — на десятую.

— И что же написано на монете?

Браво, закончив писать, показал ей результат.

— «Кошелек нищего в шкафу для податей», — перевела она. — Ты понимаешь, что это значит?

— Думаю, нам нужно отправиться в I Mendicoli и выяснить это. — Он заплатил по счету, и они вышли из кафе.

Солнце уже поднялось высоко, и сырое утро становилось жарким. Школьники уже сидели на уроках, студенты-художники спешили на зарисовки мимо фантастических средневековых зданий, зажав под мышкой этюдники, в руках — мобильные телефоны, и безостановочно болтая.

— Боже… да ведь вода воняет, и еще как! — изумилась Дженни, когда они пересекали канал по мосту.

Браво рассмеялся.

— О да, аромат Венеции — это для ценителей! К нему нужно привыкнуть.

— Ну нет уж, увольте!

— Ничего, со временем, ручаюсь, ты изменишь мнение, — со смехом резюмировал Браво.

Он шел впереди, а Дженни время от времени останавливалась, словно в недоумении.

— В чем дело? Думаешь, я не найду дорогу? — спросил он наконец. — У тебя совершенно потерянный вид.

— У меня ощущение, что за нами следят. Обычно я ориентируюсь по отражениям в витринах магазинов или автомобильных зеркалах, но пока почти все витрины закрыты, а машин здесь, понятное дело, нет. Вода не годится. Крайне ненадежный способ, — из-за ряби и бликов все равно ничего толком не разглядеть…

Они продолжили путь, охваченные смутным беспокойством, окруженные со всех сторон запахами утренней Венеции. Ветерок с легким винным привкусом, мимолетное дуновение женских духов, специфический запах светлого истрийского камня — все эти ароматы были словно принесены с нормандского побережья на крыльях архангела Михаила. Но все перебивал вечный тяжелый запах разложения, исходящий от темно-зеленой воды. В Венеции даже среди бела дня, в ясную, солнечную погоду, вас не оставляло острое ощущение близости тайны. Бесконечно поворачивая, вы слышали чьи-то шаги, то приближающиеся, то удаляющиеся; неожиданно попадали из узенького переулка на одну из венецианских campo, старинных площадей, где разговаривали между собой приглушенными голосами старики, и одинокая фигура в черном, крадучись, в последний момент ускользала из поля вашего зрения.

Первая остановка была в районе Сан-Поло, где соединял берега Большого канала мост Риальто, построенный в 1172 году и до века девятнадцатого остававшийся единственной пешеходной переправой между право- и левобережной Венецией. Браво и Дженни ступили на мост, наблюдая, как по обеим сторонам канала начинали работу магазины: гостеприимно распахивались двери, раскрывались ставни, по бокам от входа и в витринах появлялись зазывные вывески.

Банк Венеции располагался сразу за Эрберией, старинным открытым рынком времен Казановы. Здесь продавали зелень и свежие продукты, каждое утро привозимые в Венецию с небольших островков, усеивавших воды лагуны. Острый запах пряных трав смешивался с пьянящим ароматом спелых апельсинов, спаржи, молодых артишоков — castradure и благоуханием только что срезанных цветов. Они пробирались по рынку через радостно гомонящую толпу. Дженни, охваченная необъяснимой тревогой, пыталась вычислить слежку, но в такой толчее все ее усилия были бесполезны. Оптовые торговцы уже уезжали, освобождая место для розничных продавцов.

Банк занимал роскошное старинное здание в византийском стиле, с галереями и многочисленными обрамленными колоннами узкими сводчатыми окнами; оно было отстроено заново после опустошительного пожара 1514 года. Как многие здания в Венеции, это отличалось богатством тонкой отделки, искусной работы каменными скульптурами и готическими угловыми камнями. Внутри мраморные стены поднимались к куполу, центр которого украшала великолепная мозаичная картина, изображающая венецианский флот под поднятыми парусами.

Браво что-то сказал худощавому господину средних лет за высокой стойкой, закрывавшей проход наверх, и тот передал ему бумажную форму, куда необходимо было внести исключительно номер счета. Браво не понадобилось даже вписывать свое имя, только расшифрованные цифры из записной книжки отца.

Служащий забрал форму и удалился. Он отсутствовал минуты три, не больше. Вернувшись, он открыл дверцу на стойке и пропустил Браво, — но не Дженни. Вежливо и почтительно, но при этом твердо он произнес:

— Надеюсь, вы понимаете, синьорина. Устав банка запрещает доступ к ячейке кому-либо, кроме держателя счета. Видите ли, это вопрос безопасности.

— Я все понимаю, синьор, — улыбнулась Дженни и, обратившись к Браво, добавила: — Я подожду на улице. Поищу нашего приятеля. — Она имела в виду Берио, подозревая, что он все-таки тайком следовал за ними.

Браво кивнул.

— Я скоро вернусь.

Служащий повел его по мраморному полу к лестнице, ведущей в небольшой вестибюль. Они поднялись наверх. Массивная дверь в депозитарий была открыта. Ну конечно, это ведь Венеция. Банковские хранилища здесь размещались не внизу, в подвалах, а наверху, так что им не страшны были регулярные наводнения.

Они прошли в маленький кабинет, один из шести, что располагались по левую руку от входа в холл. Здесь служащий оставил Браво на короткое время, а затем вернулся, держа в руках продолговатый металлический ящичек. Он поставил его на стол перед Браво и сказал:

— Я буду ждать вас снаружи, синьор. Когда закончите, позовите меня.

Он вышел из комнатки, бросив на прощание взгляд через плечо.

Некоторое время Браво молча смотрел перед собой, представляя отца на этом самом месте. Декстер сидел здесь, на этом самом месте, а на столе стоял ящичек с открытой крышкой… Браво протянул обе руки и сжал ящик, как будто металлические стенки до сих пор хранили живое тепло от прикосновений отца. Потом откинул крышку.

Дженни стояла возле входа в банк, укрывшись в тени галереи, и смотрела на залитую солнцем улицу. С деланно скучающим видом прислонившись к одной из колонн, она потягивала из небольшого стаканчика апельсиновый сок, купленный на рынке прямо с лотка. Терпкий вкус свежевыжатого сока был превосходен, но все остальное ей решительно не нравилось. Рыская взглядом по многолюдной площади, Дженни не могла избавиться от ощущения нависшей угрозы. Глухо болели виски, словно невидимый призрак Декса упорно пытался втолковать ей что-то важное.

С каждым днем ей все труднее давалась эта работа. Зачем она только согласилась? Впрочем, ответ был очевиден: об этом попросил Декстер, а отказать ему она не могла. Разве он не доказал, что лучше самой Дженни знает, что ей нужно? Видимо, с его точки зрения лучше всего для нее было защищать Браво. Но реальность зачастую обнаруживает мало общего с любыми логическими построениями. Жизнь наносит нечестные удары. Вот Браверманн Шоу, черт возьми, и оказался таким ударом в поддых. «Так больше продолжаться не может. Когда я решусь рассказать ему? — спросила Дженни у самой себя. — Смирись, — тут сама же и ответила она. — Ничего не выйдет. Расскажешь, и все рухнет у тебя на глазах в ту же самую секунду. Ты потеряешь его навсегда…»

— Нашла Берио?

Она вздрогнула, приходя в себя, и резко обернулась.

— Гм… нет, но это не значит, что он не околачивается где-нибудь поблизости, наблюдая за нами.

— Ну, в конце концов ему ведь приказали охранять нас.

Теперь они направлялись по узким улочкам в Дорсодуро, оставив позади шум толпы. Звуки шагов эхом отражались от стен домов и камней мостовых, призрачные отблески воды пробегали по стенам зданий, искажая цвета.

— Что было в банковской ячейке? — спросила Дженни.

— Сто тысяч долларов.

Она тихонько присвистнула.

— Ничего себе.

— И еще… вот это. — Быстро оглядевшись, Браво извлек «Сиг-Сойер-П220». — Он заряжен патронами 38-го калибра.

У Дженни округлились глаза.

— Черт, да с этой штукой можно выиграть войну!

— Полагаю, именно поэтому он и лежал в ячейке, — ответил Браво, убирая оружие.

— Ты… умеешь им пользоваться? Может быть, лучше я его возьму?

— Дженни, я с сотни шагов попаду в яблоко на твоей голове. — Он рассмеялся. — Можешь быть уверена, отец позаботился об этом. Практики у меня было предостаточно…

На фоне многих других зданий Венеции, по праву гордящейся своими архитектурными чудесами, церковь Сан-Николо казалась совсем скромной и незамысловатой. Основанная в шестом веке генуэзскими переселенцами, она до сих пор всем своим видом напоминала об их исключительной бедности. В четырнадцатом веке церковь более чем своевременно подреставрировали, восстановив в том числе уникальное тройное окно. В пятнадцатом веке пристроили живописную галерею. Но в целом церковь почти не изменилась за прошедшие века.

— Храм, расположенный в тихой заводи бедняцкого квартала, слишком далеко от течения парадной религиозной жизни Венеции, обходили своим вниманием меценаты и богатые прихожане, — рассказывал Браво, пока они с Дженни шагали по узкой улочке. — Постепенно церковь Сан-Николо превратилась в прибежище фанатиков, стекавшихся сюда для умерщвления плоти.

— Но как тогда она вообще сохранилась до сегодняшнего дня?

— Хороший вопрос. Отчасти благодаря средствам, пожертвованным женским монастырем Санта-Марина Маджоре. Монастырь расположен здесь же, рядом с Сан-Николо. По крайней мере, именно на эти деньги церковь реконструировали в четырнадцатом веке.

— Это наверняка обошлось в целое состояние, — заметила Дженни. — Хотела бы я расспросить тех монахинь, как они умудрились провернуть такое великое дело.

Внутри церковь была прекрасна строгой, холодной красотой; роспись кисти Тьеполо, изображающая святого Николая, внушала невольное благоговение. Они стояли под центральной апсидой, увенчанной византийским карнизом седьмого века. В этот ранний час они были почти единственными посетителями церкви, но снова и снова слышали далекое эхо приглушенных голосов, напоминающее плеск воды в каналах, шорох открываемых и закрываемых дверей, шелест шагов по каменному полу.

Браво остановил проходившего мимо священника.

— Простите, святой отец, вы можете что-нибудь сказать об этой монете?

Священник был глубоким стариком, лицо его изрезали многочисленные морщины, и обветренная кожа напоминала искусно выделанную шагрень. Длинные, абсолютно седые волосы и борода остро нуждались в расчесывании, так что он напоминал скорее не служителя церкви, а одного из тех самых нищих, в честь которых получил название квартал. Несмотря на солидный возраст их обладателя, живые черные глаза смотрели на Браво пронзительно, словно заглядывая в самую душу. Священник долго буравил его изучающим взглядом, а потом улыбнулся и взял в руки протянутую монету. По этим рукам никакой наблюдатель не догадался бы о возрасте святого отца: они выглядели так, словно священник был по меньшей мере втрое младше. Собственно говоря, преклонный возраст выдавали лишь морщины на его лице. Прочие печально известные приметы старости начисто отсутствовали.

Священник бегло осмотрел лицевую сторону монеты, затем перевернул ее ловкими, как у фокусника, пальцами, кивнул сам себе и поднял взгляд на Браво. В глубине его глаз, освещенных изнутри неведомым знанием, плескался то ли смех, то ли удовлетворение.

— Пожалуйста, подождите здесь, синьор, — попросил он, склонив голову.

Забрав монету, святой отец исчез за одной из колонн. Наступила тишина. В лучах света кружились оседающие пылинки, солнечные зайчики яркими пятнами рассыпались по мраморному полу, вызывая в воображении охапки свежих цветов на рыночной площади. Мимо, шагая точно в унисон, словно повинуясь заповеданному им Господом неслышному ритму, одна за другой прошествовали три монахини, спрятав руки под черными одеяниями.

— Уверен, что стоило отдавать ему монету? — спросила Дженни.

— Честно говоря, не знаю, — сказал Браво. — Но что сделано, то сделано.

Двое священников, один худощавый и повыше ростом, другой пониже, плотный и круглый, точно винный бочонок, приблизились к ним со стороны северного нефа, о чем-то тихо беседуя. Лица их были низко опущены и оставались в тени.

— Я пойду за ним. — Дженни неожиданно дернулась, и удивленные священники остановились, перешептываясь. Браво схватил девушку за руку. Немного постояв, служители повернули обратно и ушли, растворившись среди теней.

— Послушай, Браво…

Он приложил палец к губам.

— Когда речь идет о безопасности, командуешь ты, без вопросов. Остальное предоставь делать мне самому, ладно?

Она отступила, вспыхнув от гнева. Браво видел, что Дженни испытывает тревогу из-за того, что вынуждена уступить ему контроль над ситуацией, и понимал, что она все еще сомневается в его интуиции, в мотивах его поступков и — что было хуже всего — в силе его духа. Неважно, что они с нею были близки, — между ними по-прежнему зияла пропасть недоверия. Словно обоюдная страсть была всего лишь преходящим миражом… Браво был так счастлив вчера вечером, когда они оказались в Венеции. Он чувствовал, что стоит на пороге чего-то, к чему стремился всю жизнь, чего-то настолько серьезного и важного, что он наконец освободился бы от чувства вины, преследовавшего его со дня смерти Джуниора. Но теперь Браво внезапно увидел себя со стороны, словно явь незаметно перешла в сон, — неведомо где, неведомо когда… Окружающий мир потерял всякую определенность, под ногами был тонкий лед, еще немного — и он потеряет равновесие и провалится в обжигающе холодную темную воду…

Придя в себя, Браво, к собственному ужасу, обнаружил, что они с Дженни смотрят друг на друга с откровенной яростью в глазах.

— С дядей Тони ты бы не стал так разговаривать, — прошипела она.

— Стал бы! Хочешь — верь, хочешь — нет. Двое могут принимать решения, только если один из них мертв!

Перефразировав знаменитое высказывание Франклина,[30] Браво разрядил обстановку, чего и добивался. Он почувствовал, что Дженни расслабилась.

— Хорошо. Просто помни, что я забочусь о тебе, — прошептала она.

Из тени под огромным церковным окном вынырнул еще один священник и жестом поманил их к себе.

— Мое имя — отец Мосто. — На ладони у него лежала золотая монета. Среднего роста, с шапкой коротких прямых черных волос и темной, цвета кофе со сливками, кожей, священник, вполне вероятно, был родом из Кампаньи, южной области Италии вокруг Везувия. Возможно, не обошлось и без примеси африканской или турецкой крови. Не будучи особенно высоким и крупным, он производил внушительное впечатление благодаря широким плечам и крепкому торсу. Глаза подозрительно взирали на мир с заросшего густой бородой широкоскулого лица.

— А ты — Браверманн Шоу, — утвердительно проговорил он, перехватив монету большим и указательным пальцами. — Сын Декстера.

— Верно. — Браво взял протянутую монету.

— Твой отец оставил мне фотографию, — кивнул священник. — Идем со мной, нам нужно поговорить.

Дженни направилась было следом, но отец Мосто поднял ладонь.

— Это касается только нас с хранителем. Впрочем, можете подождать за дверью, если хотите.

Глаза Дженни вспыхнули.

— Декстер Шоу поручил мне охранять его сына. Я последую за ним.

На лице священника отразилось смятение. Затем он отрезал:

— Это невозможно. Соблюдайте установленный порядок. Ни одному другому стражу не понадобилось бы напоминать о существующих правилах!

— Но, святой отец, — вмешался Браво, — Дженни права. У меня нет от нее секретов. Мы можем смело говорить при ней.

— Нет. Это недопустимо. — Священник сложил руки на груди. — Совершенно недопустимо.

— Но это воля отца и моя собственная. — Браво пожал плечами. — Впрочем, если вы настаиваете, мы просто повернемся и уйдем…

— Нет, ты не можешь так поступить, — на щеке отца Мосто начал слабо подергиваться мускул, — и прекрасно понимаешь, почему.

— Понимаю, — откликнулся Браво, — и все-таки сделаю это, уж поверьте.

Отец Мосто смотрел на него с нарастающим раздражением.

Браво повернулся и зашагал прочь, Дженни рядом с ним.

— Браверманн Шоу! — воскликнул священник. — Возможно, ты не слишком хорошо знаком с традициями ордена. Женщинам не место…

Браво даже не обернулся. Некоторое время святой отец провожал их взглядом. Потом снова заговорил, и на этот раз в его голосе сквозили умоляющие нотки:

— Не делай этого, прошу тебя! Это… противоречит древним обычаям!

Браво обернулся.

— Может быть, пришла пора уточнить, что такое традиция, а что — бездумное повторение отжившего? Какие правила имеют смысл, а какие — никогда его не имели?

Священник угрюмо смотрел на Браво, и лицо его было чернее тучи. Он едва заметно переступал с места на место маленькими, словно у девушки, ногами.

— То, что ты делаешь, чудовищно. Я не могу на это пойти. Ты подрываешь…

— Ничего я не подрываю, святой отец, — мягко сказал Браво. — Я просто предлагаю вам другой подход к решению вопроса. В точности так же поступил бы на моем месте мой отец.

Отец Мосто в задумчивости запустил пальцы в бороду, неприязненно глядя на Дженни.

— Как же ваша прославленная христианская кротость, святой отец? — совсем тихо спросила она.

Браво вздрогнул, испугавшись, что этими словами она разрушила кропотливо, с таким трудом налаженный хрупкий мир. Но, взглянув на отца Мосто, он увидел, что выражение его лица едва заметно смягчилось. Как и все люди, святой отец был неравнодушен к лести. К тому же Дженни выбрала для своей реплики психологически удачный момент. До отца Мосто, наконец, дошло, что она не так покладиста и далеко не так глупа, как он полагал. Браво не мог не восхититься тонкостью этого хода. Значит, все это время Дженни напряженно следила за разговором, отмечая малейшие нюансы, и подала голос в то единственное мгновение, когда святой отец готов был уступить и нуждался лишь в легком поощрении. Браво захотелось убедиться в своем предположении. Позже, когда будет время, он спросит у нее самой…

На лице отца Мосто отобразилось сложное выражение — смесь покорности судьбе и облегчения.

— Идемте со мной. Оба, — мрачно буркнул он.

Он провел их через дверь в задней стене, представляющую собой часть живописного панно. Проем был таким низким, что Браво пришлось нагнуться.

Коридор, в котором они очутились, неуклонно вел вниз. Очевидно, он проходил рядом с каналом, поскольку с каждым шагом все сильнее ощущалась сырость. Местами из огромных каменных блоков сочилась вода. Наконец они остановились. Коридор больше не понижался. Дальше проход закрывала металлическая решетка. Из темноты волнами накатывало густое зловоние.

Отец Мосто отпер тяжелую бронированную дверь по левую руку от тупика и шагнул внутрь. Дженни смотрела на решетку.

— Куда ведет этот коридор? — спросила она.

Поскольку священник проигнорировал вопрос, Браво повторил его еще раз.

— В Санта-Марина Маджоре, — поджав губы, неохотно процедил отец Мосто.

— Женский монастырь… — пробормотала Дженни.

— Вход туда запрещен, — сказал священник.

Когда Дженни перешагнула порог комнаты, отец Мосто уже сидел за своим письменным столом, довольно-таки роскошным для священника. Одну из стен полностью занимал массивный дубовый шкаф. Резные двери были закрыты на висячий замок. Кроме этих двух предметов, мебели в комнате почти не было, разве что два почерневших от времени и на вид крайне неудобных деревянных стула с высокими спинками. Над столом висело деревянное распятие. Пахло фимиамом и камедью. Из-за отсутствия окон комната производила довольно гнетущее впечатление.

— Боюсь, я вынужден сообщить вам дурные вести, — сказал отец Мосто. — Состояние Папы продолжает стремительно ухудшаться.

— Значит, в распоряжении у меня еще меньше времени, чем я предполагал, — ответил Браво.

— Воистину. За спиной рыцарей вся мощь епископской клики. Нынче они на коне, сомневаться не приходится. — Святой отец снова ухватил пальцами бороду. — Понимаешь, почему я пришел в такое отчаяние, когда ты вознамерился уйти? Ты — наша единственная надежда. Спасти сокровищницу означает спасти орден. Наши тайны — источник нашей силы, в них наше будущее, собственно, они и есть орден… Без них мы исчезнем. Наша сила иссякнет, и никто уже не сможет обуздать рыцарей святого Клемента в их погоне за властью. — Он горько усмехнулся. — Такова ирония судьбы. Мы добиваемся своих целей благодаря тайнам, попавшим в распоряжение ордена. Но и наше собственное существование зависит от этих тайн. Сокровищница утрачена, и мы не можем задействовать свои связи, чтобы защитить орден от рыцарей.

— Объясните мне вот что, святой отец, — сказал Браво. Дженни уверила меня, что орден больше не является монашеским. Теперь это мирская организация. Но вы-то священник. Не бизнесмен, не правительственный чиновник, как мой отец.

Отец Мосто кивнул.

— Все благодаря твоему отцу. Прочие члены высшей ступени отвернулись от этой стороны жизни ордена. Но только не Декстер. Он бережно поддерживал древние традиции и не позволил разрушиться веками существовавшим связям.

— Значит, у отца были секреты даже от посвященных внутреннего круга.

— Декстер был прав, ратуя за назначение нового великого магистра. Он всегда смотрел дальше, чем остальные… видел высшее назначение ордена, его главную миссию.

— В чем же, по его мнению, она состояла?

— Увы. Этого я не знаю. Мы не обсуждали эту тему. И другие члены высшей ступени, как ты понимаешь, тоже за пределами досягаемости…

Браво кивнул.

— Если бы он мог сам нам рассказать… Ведь ордену грозит опасность не только извне.

— Да… в наших рядах предатель. Теперь посвященные стали осторожнее.

— Моему отцу это уже не поможет…

— Ох, сын мой, все мы бесконечно обязаны Декстеру. Он определенно обладал даром предвидения. — Он положил руку на плечо Браво. — Настали тяжелые времена, Браверманн, но, если ты справишься со своей миссией, если мы переживем этот страшный момент… я чувствую, что тогда наконец все изменится к лучшему… Ох, да ведь я совершенно забыл о правилах гостеприимства! Садитесь, прошу вас.

Он сделал приглашающий жест.

Стулья действительно были ужасно неудобными. Браво и Дженни с трудом устроились на жестких сиденьях. Несмотря на эмоции и обилие новой информации, Браво не забывал о главной цели. Мысленно он напомнил себе: при первой же возможности позвонить сестре. Вдруг ей удалось выследить изменника? Но он тут же понял, что просто пытается сам себя подбодрить. Эмма тут же связалась бы с ним сама, если бы хоть немного продвинулась вперед.

Священник развел руки.

— Полагаю, вам рассказывали, что в определенный момент орден перебрался сюда, поскольку между Венецией и Римом никогда не было особой любви. Это верно. — Святой отец подался вперед, положив руки на стол. — Но на самом деле была и более важная причина. Нам придется возвратиться в 1095 год, когда объявили начало первого Крестового похода.

История описывает Венецию как город-республику, славную своими выдающимися государственными деятелями. Это тоже верно. «Храни от непогоды, Господи, всех твоих верных моряков, от кораблекрушений и от происков коварных врагов». — Священник поднял указательный палец. — Понимаете? «Коварных врагов»! Уже тогда! Однако я забегаю вперед.

Молитва, строки из которой я только что процитировал, относится к раннему периоду становления Безмятежной республики. Она звучала в День Вознесения, когда венецианские дожи приносили клятву верности своему народу, обручаясь с морем. Ибо Венеция всегда была, прежде всего, городом мореплавателей.

Когда Рим призвал всех воинов христианского мира к походу в Святую землю, кто откликнулся в первую очередь? Люди глубоко верующие, желавшие мечом проложить себе дорогу к вечной жизни? Ничего подобного. Лишь горсточка истинно набожных воинов могли по праву назвать себя солдатами войска Господня. Большинство присоединившихся к походу были корыстолюбцами, учуявшими возможность посреди кровавой неразберихи заполучить земли, поместья, целые государства в Леванте, как называли тогда Средний Восток.

Отец Мосто поднял руку.

— Я уверен, что вы оба знакомы с этим периодом истории. Но, прошу, позвольте мне все же кое-что добавить.

Он вышел из-за стола и остановился перед Браво и Дженни. С первого взгляда было видно, что святой отец оседлал любимого конька. Старинная манера речи, картинные позы, — он словно явился прямиком из Средневековья.

— Венецианские дожи тоже мечтали о собственных угодьях в Святой земле, как и их соперники из Генуи, Пизы, позже — Флоренции. Совет же, данный им орденом, заключался в том, чтобы позволить остальным проливать кровь на чужбине, а самим проявить мудрость и, использовав венецианский флот, захватить власть над морем. «Над морем, — недоумевали дожи. — К чему нам негостеприимные морские волны?» «Вы сможете контролировать торговые пути, — отвечали мы, — причем не только на просторах Адриатики, но и по всему Средиземному морю. Ваши непобедимые корабли позволят вам взимать подати со всех торговых судов, достигающих Италии, упрочив процветание Венеции. Вы сможете устанавливать выгодные для ваших купцов условия и окажетесь в выигрыше всегда, независимо от исхода любой войны».

Разумеется, у ордена были свои причины желать Венеции господства над всеми торговыми путями в Средиземноморье. Нам нужно было получить возможность беспрепятственно путешествовать до Леванта и обратно, поскольку уже тогда в распоряжении ордена находились секреты огромной важности… и они были спрятаны в заморских землях.

— Да, — пробормотал Браво, — Кипр, Сирия, Палестина…

— И не только там. Ты не упомянул южную оконечность Черного моря, не охваченную Византийской империей. Трапезунд.

Святой отец кашлянул, прочищая горло, нисколько, казалось, не смущенный тем, что его перебили.

— Совет показался венецианцам убедительным, и на протяжении четырех столетий они упорно добивались владычества над морями. В то время не существовало кораблей, приспособленных для длительной осады противника на море, так что они делали то, что умели делать: молниеносно атакуя, грабили чужие корабли и портовые города, в то время как их собственные суда благополучно добирались из порта в порт под надежной охраной.

Это мы предложили использовать мачты кораблей в качестве осадных башен. Константинополь был взят крестоносцами… Обладая недоступным прочим знанием о землях по ту сторону моря, орден помог братьям Николо и Маттео, отцу и дяде Марко Поло. Благодаря контактам в высокопоставленных кругах нам удалось узнать, что генуэзцы, перейдя на сторону греков, владевших Левантом прежде, замыслили отбить Константинополь. Мы убедили братьев Поло и многих других покинуть город. Те, кого мы не нашли и не успели предупредить, и те, кто не внял мудрому совету, были взяты в плен. С ними обошлись, как с пиратами: ослепили или отрезали носы…

Греки взяли Константинополь благодаря измене в стане противника. Менее чем через сотню лет история повторилась. Человек из свиты Давида Комнина, императора Трапезунда, предал своего господина, и город оказался под властью турок. В день падения Трапезунда мы забрали оттуда один из ценнейших тайников ордена.

— Все это крайне интересно, — снова перебил священника Браво, — но я здесь по делу, святой отец. Где…

Отец Мосто, присевший на краешек стола, вскочил и поднял ладонь.

— Послушай, Браверманн Шоу. Каждый раз, когда в наших рядах появлялся предатель, это выливалось в череду ужасных смертей, и орден надолго оказывался отброшенным назад. Каждый раз рыцарям святого Клемента удавалось согласно их чудовищному плану завербовать кого-то из членов ордена. Сегодня настал такой день. Но теперь само наше существование висит на волоске.

Твой отец был убежден в том, что орден предали; ты сам сказал это мне. Однако ты, вероятно, не знаешь о плане, согласно которому Декстер должен был вычислить изменника, чтобы мы могли допросить его, таким образом добраться наконец до того, кто стоит за всем этим, и уничтожить врага в его логове раз и навсегда…

— Допросить? — нахмурился Браво. — Уж не имеете ли вы в виду пытку?

— Для получения нужных сведений хороши любые средства.

Браво покачал головой.

— Отец никогда бы не дал согласия на то, чтобы мучить человеческое существо.

— Но все-таки этот план, порожденный отчаянием, предложил он сам, — ответил отец Мосто. — И все, включая — такова ирония жизни! — самого предателя, с ним согласились. Это война, Браверманн. Здесь, сейчас, в этот самый момент существуют только два возможных варианта. Жизнь или смерть. — Он махнул рукой в сторону двери. — Вот почему я вынужден настаивать, чтобы дальнейший разговор остался между нами.

Дженни вскочила.

— Я не предательница!

— Браверманн определенно верит в это. Но я не могу позволить себе такую роскошь. Я полон подозрений по отношению к любому, кто не является сыном Декстера Шоу.

— Но как я могу быть предательницей? — горячо возразила Дженни. — Все мы знаем, что это кто-то из внутреннего круга…

— …Возможно, заключивший союз с кем-то из стражей, охраняющих членов высшей ступени.

Браво бросил взгляд на священника.

— Вы сами верите в то, что говорите?

— Половина посвященных высшей ступени убита менее чем за две недели. Где же были их достойные защитники? — Отец Мосто покачал головой. — Сейчас не время полагаться на умозрительные доводы и якобы самоочевидные факты. Твой отец согласился бы со мной, Браверманн. И ты должен согласиться.

Браво, поднявшись со стула, молчал, обдумывая положение. Потом обернулся к Дженни.

— Пожалуйста, подожди за дверью.

— Браво, не думаешь ли ты, что…

— Я хочу быть уверен, что нашей беседе со святым отцом никто не помешает.

Ее лицо застыло; она коротко кивнула и вышла из комнаты, не взглянув на священника.

Когда они остались вдвоем, отец Мосто спросил:

— Ты доверяешь ей?

— Да, — в ту же секунду отозвался Браво.

— Полностью?

— Отец назначил ее моим стражем. Он сделал так, чтобы мы встретились…

— Да, верно. Твой отец… — Отец Мосто сложил вместе руки, сплетя пальцы. — Позволь мне кое-то рассказать тебе о твоем отце. Декстер обладал даром предвидения… Он не мог точно предугадывать будущее, нет, но… Никто из нас не мог понять, каким образом ему это удавалось, но довольно часто он, похоже, знал, к чему в конце концов приведет то или иное событие.

— Я уже слышал об этом.

— Если Декстер, как ты сам утверждаешь, привел тебя к Дженни, можешь быть уверен — это не просто так.

Браво пожал плечами.

— Просто она лучший страж.

— Не лучший. Но сейчас мы не будем это обсуждать. Даже если бы так оно и было, твой отец сделал это по другой причине. Он о чем-то догадывался или знал… Что-то должно было произойти в будущем, до которого, как чувствовал Декстер, ему не суждено было дожить.

Браво смотрел на священника во все глаза.

— Вы это серьезно?

— О, совершенно серьезно, уверяю тебя.

— Вот уж не подумал бы, что вы мистик.

— Я верую в существование добра и зла, в вечность духа, в миропорядок, заповеданный нам Господом. Мистики верят в добро и зло, в вечность духа, в существование высшего разума и установленного миропорядка… Полагаю, в самом главном мы не так уж далеко расходимся.

— Но с точки зрения церкви подобные мысли богохульственны.

— Полагаешь, теперь они должны сжечь меня на костре? Что ж, века три тому назад, возможно, так бы оно и случилось, — хмуро ответил отец Мосто. — Но обрати внимание: и служители церкви, и мистики соглашаются с тем, что в этом мире существует многое помимо человека и творений рук его. Я поддерживаю эту теорию, и ты должен прислушаться к ней. Где твоя вера, Браверманн?

Вопрос священника прозвучал эхом давешних слов Дженни, и Браво, захваченный врасплох, не знал, что ответить.

Помолчав, отец Мосто продолжил:

— В любом случае, ты должен запомнить мои слова насчет дара твоего отца, прежде чем двинешься дальше по оставленному для тебя лабиринту… Ведь так ты себе это и представляешь, не правда ли? Как лабиринт?

Браво кивнул.

— Хорошо. Поскольку именно так и есть. Лабиринт, в котором заблудятся недостаточно подготовленные и неверные, в то время как ты сумеешь пройти его до конца. Я хорошо знал твоего отца. Уверен, он учел все возможные случайности. Должно быть, это прозвучит невероятно, немыслимо, но… как бы близки вы ни были с Декстером, ты не знал его так же хорошо, как я. Его ум работал особенным образом… не так, как мой или твой.

— Я знаю. Мы играли в изобретенную отцом игру с зашифрованными сообщениями…

— Речь идет не о шифрах и не об играх, Браво, — резко перебил его святой отец.

Что-то в голосе священника насторожило Браво, и он немного подался вперед, сконцентрировав все внимание в ожидании объяснения. Отец Мосто заметил это и, казалось, был удовлетворен.

— Как я уже говорил, Декстер обладал особым даром. Он догадался о существовании предателя задолго до того, как это стало очевидным для остальных. Вначале некоторые не поверили ему. Глупцы…

— Но вы поверили.

— Да. Он поделился со мной своими подозрениями.

— И рассказал, кого подозревает?

— Нет. Но я убежден, что он знал.

— Тогда почему бездействовал?

— Потому, — произнес священник, — что боялся…

— Боялся? Мой отец? Он ничего не боялся. — В наступившей тишине Браво наконец продолжил: — Что же его пугало?

— Думаю, Декстеру удалось установить личность изменника… И это потрясло его до глубины души. Предателем оказался человек, которого он хорошо знал и которому безоглядно доверял.

Отец Мосто извлек из складок одеяния сложенный листок бумаги и протянул его Браво.

— Что это?

— Список тех, кого подозревал твой отец.

Браво развернул листок и пробежал глазами по строчкам.

— Здесь имя Паоло Цорци… — Неожиданно у него перехватило дыхание. — И Дженни… Но вы же сказали — кто-то, кого отец хорошо знал и кому безоглядно доверял!

Священник кивнул.

— Декстер и Дженни… довольно много общались.

— Ну разумеется, они же работали вместе.

Отец Мосто покачал головой.

— Их отношения выходили за рамки профессиональных. Они были личными… и близкими.

В этом есть что-то волнующее, подумала Камилла. Переодеться в мужскую одежду, более того, в одежду священника! Ее грудь была перетянута, талия исчезла под пухлой подушкой, создающей иллюзию полноты. На лице Жана-Карло, одного из людей Корнадоро, тоже переодетого священником, застыло приличествующее сану служителя церкви смиренное выражение, так хорошо знакомое Камилле. Верно сказал Корнадоро, этот человек явно жаждал актерской славы.

— В этом смысле он просто ненормальный, — жаловался Корнадоро. — Стоит команде из Голливуда приехать в Венецию для съемок какого-нибудь фильма, как он тут как тут. Вертится вокруг них, словно дворняжка, выпрашивающая подачку.

— Он достаточно надежен? — спросила в ответ Камилла.

— Ну разумеется. Иначе я давно вышвырнул бы его пинком под зад.

Корнадоро рвался на задание сам, но Камилла легко это пресекла. Жизнь Жан-Карло ничего не стоила, а рисковать Корнадоро она не собиралась. Элементарное уравнение, не требующее усилий для решения.

Ощущение становилось все более волнительным. Они с Жан-Карло приближались по галерее северного нефа церкви Сан-Николо к ничего не подозревавшим Дженни и Браво. Камилла чувствовала себя рыцарем в ожидании битвы, словно ткань, стянувшая ее грудь, и пышная подушка на талии были боевыми доспехами. Яростное ликование молнией пронизывало ее тело.

Они с Жан-Карло остановились в тени беломраморной статуи Иисуса, наблюдая за тем, как отец Мосто открыл потайную дверь и повел Браво и Дженни в свое жилище.

Камилла и ее спутник последовали за троицей на безопасном расстоянии. Они уже подходили к живописному панно, когда рядом появился, словно материализовавшись из ниоткуда, еще один священник, глубокий старик с гривой длинных седых волос и всклокоченной бородой. Он стоял совсем близко; черные глаза, казалось, пронзали Камиллу насквозь, и неожиданно она запаниковала, что было совсем на нее непохоже. Он раскусил ее, понял, что она женщина! Но через пару секунд старый священник отвернулся и продолжил свой путь, как ни в чем не бывало. Камилла и Жан-Карло наконец смогли беспрепятственно открыть дверь и последовать за отцом Мосто и его спутниками.

В конце затхлого каменного коридора Камилла увидела Дженни, стоящую возле железной двери. Шепотом она отдала приказ Жан-Карло. Он кивнул и прошмыгнул вперед.

Камилла проследила глазами, как он поравнялся с Дженни, удовлетворенно кивнула и сняла обувь. Жан-Карло, не останавливаясь, шагал вперед. Через пять-шесть шагов он остановился, словно в недоумении, и обернулся к Дженни, чтобы задать ей вопрос: «Что вы здесь делаете?» — или что-то в этом роде. Так велела Камилла: необходимо было заставить Дженни непременно обратить на него внимание, заговорив с ней строгим тоном, чтобы она начала оправдываться и потеряла бдительность.

Дженни обернулась к Жан-Карло. Камилла метнулась к ней. Она неслась по коридору совершенно бесшумно, едва касаясь пола босыми ногами. Приближаясь, она мысленно рассчитала траекторию и необходимую силу удара. Сфокусировав взгляд на виске Дженни, она чуть отступила, отвела назад плечо, размахнулась, используя бедра в качестве мощного рычага, и ударила сжатой в кулак правой рукой по тонкой кости.

Подхватив на руки потерявшую сознание Дженни, Камилла краем глаза заметила Жан-Карло, приблизившегося, чтобы помочь ей. Она отрицательно мотнула головой, и он остановился, молча, послушно, словно пес, ожидая дальнейших указаний.

Несколько секунд она прижимала Дженни к своей перетянутой груди; запрокинутая голова беззащитно болталась на плече Камиллы, открытое горло было так близко… Какой трогательный момент, подумала Камилла, мягко обхватывая шею Дженни одной рукой. Она вытянула указательный палец так, словно это был нож. Как просто было бы оборвать ее жизнь прямо сейчас, прямо здесь! Нельзя. Это было бы ошибкой. Орден приставит к Браво нового стража, незнакомого Камилле, — и виртуозно выстроенный психологический капкан так и не захлопнется. Придется все начинать заново, а этого они не могут себе позволить. Кардинал Канези торопит Джордана; Ватикан с каждым днем все нетерпеливей. Им нужны Квинтэссенция и Завет. Если рыцари не успеют, то, что питает их мощь, падет… возможно, навсегда. Нет, нужно придерживаться плана, напомнила себе Камилла.

Ее рука скользнула под рубашку Дженни, словно лаская ее. Она вытащила телефон и швырнула его Жан-Карло. К собственному удивлению, Камилла без труда обнаружила оружие; в свете настенных ламп блеснула перламутровая рукоять складного ножа. Камилла улыбнулась. На всякий случай ей пришлось заранее позаботиться о дубликате. Кто знал, сумеет ли она в нужный момент быстро найти нож, да и будет ли он вообще у Дженни при себе… Что же, дубликат не понадобился, подумала Камилла, пряча нож за пазуху. Но он отлично впишется в тайную маленькую коллекцию, которую она собирала годами. Славные маленькие вещицы, иногда вовсе бесполезные, но для Камиллы каждая из них что-то значила, поскольку они когда-то принадлежали Джордану, Браво, Энтони и Декстеру…

Закончив, она кивнула Жан-Карло. Они отнесли Дженни в маленькую каморку за одной из дверей в коридоре и уложили ее на пол. Камилла нашла свои туфли и обулась. Снабдив Жан-Карло дальнейшими указаниями, она растворилась в темноте.

Жан-Карло поспешил по коридору обратно в храм. За спиной он услышал тихий щелчок. Лезвие ножа выскочило из паза.

Пораженный, Браво с размаху опустился на стул, больно ударившись о жесткое сиденье. «Как она могла? — думал он. — Как она могла ничего мне не рассказать?» Он поднял глаза. Отец Мосто пристально смотрел на него.

— Я не знаю, Браверманн, имеет ли Дженни отношение к предательству в ордене. Но одно мне известно точно. Твой отец не мог быть объективен по отношению к ней. Думаю, именно поэтому он хотел, чтобы вы встретились. Ты должен был сделать следующий шаг, на который у него не хватило сил. Выяснить правду…

— Это какая-то чушь. — Браво покачал головой. — Чуть ли не все в ордене недолюбливают ее. Над ней вечно подтрунивают. Если бы она дала к этому хоть малейший повод, разве ее не заподозрили бы немедленно?

— Ничего подобного. Дженни — последняя, на кого пало бы подозрение. Посуди сам: ее ругают, над ней подшучивают, она всегда на виду, у всех на глазах…

— За исключением тех моментов, когда она на задании.

Священник промолчал; продолжать не имело смысла.

— Мой отец говорил о ней с Паоло Цорци? Ведь, в конце концов, именно он тренировал Дженни.

— Не забывай — имя Цорци тоже есть в списке.

Браво оглянулся через плечо на дверь.

— Думаете… это она?

— Я не… — начал было святой отец, но остановился на полуслове. — По правде говоря… я боюсь ее. Она каким-то образом сумела подобраться к Декстеру ближе, чем кто бы то ни было… может быть, даже ближе, чем ваша мать.

В голове у Браво что-то взорвалось.

— Нет, я не верю… У отца был роман с Дженни?!

— Я хорошо знал твоего отца, Браверманн. Поверь, это факт. — В глазах святого отца Браво увидел неподдельное сочувствие. — Ты должен найти прощение в своем сердце, сын мой. Твой отец был исключительным человеком. И его жизнь была исключительной.

— Он никогда не рассказывал…

— Почему это тебя удивляет? Декстер вел двойную жизнь, Браво, тебе ли этого не знать?

— Но Дженни в два раза его младше! — Браво вскинул голову. — И вы — священник! — оправдываете его?

— А ты хотел бы, чтобы я порицал его? — Святой отец уселся напротив Браво, так близко, что их колени соприкоснулись. — Я был другом Декстера, верным другом. Я старался наставить его на истинный путь, но… не мне рассказывать тебе, что твой отец был настоящей копилкой секретов… Он смог разделить две свои жизни так, чтобы они не имели ни единой точки соприкосновения. По причинам, о которых я даже не догадываюсь, он всегда был очень скрытным человеком.

Отец Мосто встал, положив руку на плечо Браво.

— Но в одном я уверен: он любил твою мать, Браво, любил искренне и беззаветно. И этого ничто не могло изменить.

Браво машинально кивнул, погруженный в собственные невеселые мысли.

— Будучи детьми, мы смотрим на наших родителей глазами детей. Если они ссорятся, мы думаем, что они ненавидят друг друга. Взрослея, мы понимаем, что люди — и родители в том числе — существа сложные… Они могут открыто враждовать, но при этом продолжать любить друг друга. Ты должен помнить, что твой отец никогда не оставлял твою мать, тебя и твою сестру. Когда ваша мать заболела, он просиживал возле нее днями и ночами. А когда ее не стало… Боже мой, как он горевал… Часть его умерла вместе с ней, я собственными глазами видел это.

Священник вздохнул.

— Горькая правда, Браверманн, но лучше горечь, чем неведение, верно? Решения лучше принимать, зная истину.

Браво посмотрел на святого отца.

— Но мы с Дженни… — Он не сумел закончить фразу. Неужели она соблазнила отца… как соблазнила его в номере венецианского отеля? Конечно, было еще сумасшествие в Мон-Сен-Мишель… Но и тогда — разве не она первая начала? Да, его захлестнула нежность, но ведь она первая обняла его, он почувствовал исходящее от нее тепло, увидел желание в ее глазах…

Священник смотрел на него с выражением бесконечной усталости и печали.

— Прошу, не доверяй ей слишком безоглядно, как доверял твой отец. Умоляю, не забывай об осторожности…

«Слишком поздно, — с горечью подумал Браво. — Черт побери, слишком поздно!»

Отец Мосто молча ждал, пока Браво справится с обуревавшими его чувствами.

Наконец Браво поднялся со стула.

— Полагаю, самое время обсудить, зачем отец отправил меня к вам.

Святой отец кивнул, в глазах мелькнул интерес.

— Конечно.

— Шкаф для податей.

— О, я так и знал, что это где-то здесь, в моем скромном приюте. Декстер проводил тут долгие часы, что-то искал, изучал записи… — Вытащив ключ, отец Мосто отпер огромный стенной шкаф, размотал железную цепь, пропущенную через дужку замка.

В этот момент раздался звонок. Сначала святой отец не обратил на это внимания, аккуратно откладывая в сторону цепь и замок. Но звонок продолжал надрываться, и священник сказал, обращаясь к Браво:

— Прошу прощения, очевидно, я срочно нужен в церкви.

Отец Мосто завернул за угол и отметил про себя, что несколько ламп погасли. Нужно будет зажечь их на обратном пути, подумал он, ускоряя шаги. Его мысли были заняты Браверманном Шоу и Декстером, поэтому святой отец ничего не услышал. Нападение было быстрым и бесшумным; он даже не успел ничего почувствовать перед тем, как лезвие ножа пропороло ему горло. По телу пробежала судорога, брызнул фонтан крови. Он хотел закричать, но перед глазами стремительно сгущалась чернота, сознание помутилось… Накатила странная апатия, ему захотелось спать, и он начал бороться с этим чувством что было сил. Но как он мог бороться? Жизнь выходила из него с каждым ударом сердца.

Последняя мысль… нет, последней мысли не было. Отец Мосто был мертв еще до того, как тяжело рухнул на залитый кровью каменный пол.

Не дожидаясь возвращения священника, Браво распахнул тяжелые дверцы шкафа. Внутри пахло стариной и кедровым деревом; стенки были обшиты благоухающими панелями. В шкафу имелись всего три высокие полки. Браво вытащил из ящика учетную книгу и другие бумаги, бегло пролистал документы. Он не имел ни малейшего представления, что именно нужно искать. Постояв с минуту неподвижно, вдыхая кедровый аромат, Браво обдумал положение. Он был уверен в том, что правильно расшифровал код. Где же «кошелек нищего»?

Потом ему кое-что пришло в голову. Кедровые панели выглядели старыми, но ведь с годами запах должен был выветриться, учитывая, что этому шкафу лет двести, не меньше! Заинтересованный, Браво принялся легонько простукивать панели кончиками пальцев.

Прислушиваясь к извлекаемым звукам, он вдруг услышал то, что хотел: под одной из панелей была пустота. Браво зацепил ногтями краешек обшивки и потянул. Панель отошла от стены, — точнее, от небольшой ниши в стене, из которой Браво и вытащил странный, холодный на ощупь предмет. Браво присмотрелся. Сталь… возможно, оружейная. Изящная металлическая вещица, тускло сияющая в свете лампы, действительно имела форму «кошелька нищего».[31] На закругленной вершине располагалось маленькое квадратное отверстие. Такой замок был ему уже знаком.

Вытащив золотые запонки, Браво выбрал ту, что не подошла к замку в Сен-Мало. Все верно, ключ вошел в отверстие. Браво уже собирался открыть шкатулку, когда снаружи раздался странный резкий звук — как будто от порыва ветра неожиданно распахнулось окно, — и хрип, словно выходящий из горла, стянутого удавкой…

Двумя огромными прыжками Браво подскочил к двери и распахнул ее.

— Дженни? Святой отец?

Коридор был пуст. Стояла зловещая тишина. Браво слышал, как колотится его собственное сердце, в ушах шумела кровь. Где-то неподалеку медленно капала на каменный пол вода. Где, черт возьми, Дженни?

Сунув в карман металлическую шкатулку, Браво торопливо зашагал по коридору. Завернув за угол, он увидел впереди лежащее на каменном полу тело.

Его сердце подпрыгнуло и остановилось.

— Дженни?!

Он побежал, подошвы заскользили по мокрым камням. Пол был залит какой-то густой, чуть липкой жидкостью. Кровь! У ног Браво, нелепо вытянувшись, лежал священник. Лицо отца Мосто, бледное до зелени, было обращено наверх, мертвые глаза изумленно открыты. Поперек шеи тянулся длинный разрез; страшная рана все еще кровоточила. Рядом в луже крови лежало орудие преступления. Нож.

Браво опустился на колени и внимательно рассмотрел его, не трогая руками. Небольшой складной нож с узким лезвием, рукоять украшена перламутром. Вчера вечером у него на глазах Дженни открыла этим ножом бутылку вина…

Дженни… Дженни убила отца Мосто? Он не поверил сам себе. Но если Дженни невиновна, где она?

Он уловил какой-то едва слышный звук, вскочил на ноги и бросился туда, где, как ему показалось, раздавались легкие торопливые шаги. Лампы на этом участке коридора не горели. Чем дальше он уходил от тела, тем темнее становилось. Вскоре Браво уже ничего не видел и на расстоянии фута перед собой.

Но он не остановился и продолжал упорно двигаться вперед. Что еще оставалось делать? Внезапно он почувствовал, что за его спиной кто-то есть, и резко обернулся. Сильный удар по лбу отшвырнул его назад. Браво налетел спиной на скользкую влажную стену и тут же получил еще один удар.

Он приготовился и, позволив противнику ударить еще раз, крепко ухватил того за запястье, — тонкое запястье с нежной кожей! На него напала женщина!

— Дженни… — выдохнул он, — что же ты делаешь?!

Снова удар, но Браво, проигнорировав его, не отпустил запястье, а резко вывернул его. Его противница зашипела от боли. Уворачиваясь от очередного удара, Браво дернулся, задев ее грудь, рванул за запястье, намереваясь развернуть спиной к себе и схватить за горло, но тут получил ребром ладони по переносице. Голова его откинулась назад; брызнули слезы, в глазах потемнело. На мгновение Браво ослеп от резкой боли. Воспользовавшись его секундным замешательством, она высвободилась и побежала по коридору. Браво успел увидеть темный женский силуэт на фоне ослепительного света; в следующее мгновение она исчезла за одной из боковых дверей, очевидно, ведущей на улицу.

Браво потряс головой, приходя в себя; потом, спотыкаясь, дошел до двери и вышел наружу, оказавшись на узенькой улочке, бегущей вдоль канала. В воде играли отражения города, переливаясь всеми цветами радуги, словно художник, написавший эту удивительную картину, еще не отложил кисти и продолжал работать.

Прямо перед собой Браво увидел каменную арку моста. В лицо ему ударил яркий солнечный свет, он прищурился… действительно ли по мосту бежала, проталкиваясь через толпу, женская фигурка, или ему показалось? Протерев все еще слезящиеся глаза, Браво начал пробираться вперед, расталкивая разгоряченных туристов. Он дошел до середины моста, но Дженни нигде не было видно. Остановившись, Браво принялся разглядывать людей на площади по ту сторону канала. Внезапно он почувствовал слабость, голова закружилась. Стояла невыносимая духота, безжалостно пекло солнце, да и удары, полученные в подземелье, давали себя знать.

Какая еще женщина могла обладать достаточной физической силой и умением, чтобы бороться с ним врукопашную и победить? Перед глазами всплыла картинка: он показывает Дженни оружие, оставленное для него отцом в сейфе. «Может быть, лучше я возьму?» — спрашивает она… Конечно, если это Дженни предала их, ее желание забрать пистолет вполне объяснимо…

Тягостные размышления поглотили Браво целиком. Он не обратил ни малейшего внимания на двух подошедших к нему вплотную незнакомцев. Не успел он осознать, что происходит, как его столкнули вниз с моста.

Браво упал, ударившись о доски, на палубу катера, и тут же вскочил на ноги. Ему на голову мгновенно натянули мешок, мотор взревел, и катер сорвался с места. Кто-то попытался мягко сбить его с ног, при этом тихо, но настойчиво произнося что-то в самое ухо. Браво не обращал внимания на слова, отчаянно, вслепую сопротивляясь. Ему скрутили руки. Рванувшись вперед, он лбом ударил одного из противников и собирался повторить маневр, но в эту секунду точный удар по кости за правым ухом лишил его сознания.

Глава 16

Дженни очнулась в полной темноте и застонала от боли. Даже от легкого прикосновения к шее сзади на нее немедленно накатили тошнота и головокружение. Она охнула, обхватив руками раскалывающуюся голову. Что произошло? Она собиралась заговорить с тем священником, а потом…

Пошатываясь, Дженни поднялась на ноги и прижалась к холодной, влажной стене. Положив ладонь на камни, она медленно двинулась вдоль стены, пока не дошла до двери. Ухватившись за кованую ручку, Дженни потянула ее вниз. Бесполезно. Дверь была заперта. Она отступила на два шага, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Сделав три вдоха и выдоха, каждый следующий все глубже, она собралась с силами и выбила дверь плечом. Отшатнувшись, Дженни чуть было не свалилась на пол. Это усилие стоило ей нового мучительного приступа тошноты. На этот раз она нагнула голову, и ее вырвало остатками завтрака.

В коридоре Дженни окружила еще более плотная темнота. Она вспомнила про свой карманный фонарик. Вытащив его, она нажала на кнопку. Тоненький лучик света прорезал тьму, заметался по стенам. В ту же минуту Дженни обнаружила лежащее на полу тело. Сначала она испугалась, что это Браво; ее сердце болезненно сжалось, затылок невыносимо заломило. Подойдя ближе, Дженни увидела разметавшиеся полы накидки священника и поняла, что перед ней отец Мосто.

Она медленно направилась к неподвижному, неестественно выгнувшемуся телу. Неожиданно в свете фонарика сверкнул металл. Дженни подошла ближе и уставилась на черную, маслянистую поверхность. В луже крови, зловеще поблескивая, лежал нож — ее нож! Нет, не может быть… Она схватилась за карман. Пусто. Дженни еще раз посмотрела на лезвие. Наклонилась и взяла нож в руки. Ей необходимо было точное подтверждение.

О господи, это действительно мой нож!

Кто-то напал на нее, вытащил ее нож и перерезал им горло отца Мосто! Откуда они узнали про нож? Нет времени, она задаст себе эти вопросы позже…

— Браво! — крикнула она. — Браво!

Она побежала по коридору в сторону каморки священника. Из-под приоткрытой двери, очевидно, ведущей прямо в город, выбивался узкий треугольник света. Похоже, именно этим путем они воспользовались, чтобы увести Браво… Но она должна была убедиться. Открыв тяжелую дверь в комнату отца Мосто, Дженни увидела распахнутые дверцы огромного шкафа, наполовину оторванную деревянную панель. Браво в комнате не было. Кляня себя на чем свет стоит, Дженни помчалась обратно и выскочила на залитую палящим солнцем улицу.

Обратив внимание на суматоху на мосту, Дженни подбежала к столпившимся людям. Ей охотно, наперебой принялись рассказывать о том, как буквально вот только что человека столкнули с этого моста на катер и увезли неизвестно куда.

С иголочки одетый в неподражаемой венецианской манере пожилой господин никак не мог успокоиться.

— Его похитили террористы!

— Почему же именно террористы? — спросила Дженни.

— Да ведь это форменный киднэппинг! Кто они еще после этого? Среди бела дня, вы только подумайте! — Пожилой синьор сердито махнул рукой, охваченный благородным негодованием. — И когда Венеция успела превратиться в Америку?..

Камилла, наблюдая за Дженни из темноты своего укрытия, все еще дрожала от прокатившейся по всем клеткам ее тела волны адреналина. Отчаянно хотелось закурить, но Камилла знала, что никотин успокоит ее, а она пока что не хотела успокаиваться. Нет ничего лучше физического напряжения, чтобы почувствовать себя живой, подумала она. Доказать самой себе, что ты по-прежнему жива, по-прежнему молода…

Наблюдая, как Дженни, недоумевая, склонилась над священником, Камилла прижала к уголку рта сложенный платок. Материя уже промокла от ее крови. Вывернутая рука ныла, но это была приятная боль, она доставляла Камилле почти чувственное удовольствие, разжигая в груди знакомый огонь. Прикасаться сначала к Дженни, потом к Браво; держать ее на руках и знать, что она совершенно беспомощна, а потом перейти к нему… понять, что эти двое были любовниками, увидев в их движениях едва уловимое отражение другого, словно тень, словно отпечаток на подушке со всеми ее интимными запахами… Вряд ли что-то еще могло быть таким волнующим…

С Браво, само собой, справиться оказалось труднее. Он активно сопротивлялся, так что Камилле пришлось испытать на себе выучку его отца. Забавно, подумала она, как это сблизило их. Годами она так и эдак изучала Браво, в основном через Джордана… а он никогда ни о чем не догадывался. Наконец-то она сама убедилась, чего он стоит, и ей это понравилось. И не просто понравилось. Камилла чувствовала, что не ошиблась насчет Браво, составила о нем абсолютно верное представление. Словно по ее велению волшебным образом ожил сделанный от руки рисунок, сперва превратившись в фотографию, а потом — в живого человека. Теперь Браво напоминал Камилле попавшийся как-то ей на глаза чудесный антикварный стул с одной оторванной ножкой, такой красивый, такой неустойчивый и хрупкий…

Об отце Мосто Камилла не думала вовсе. Он просто сыграл свою роль, помог ей разделить эту парочку, заставить Браво отказаться от Дженни. Камилла нащупала уязвимое место, и близился час, когда она наконец приведет Браво к гибели…

Дженни, облокотившуюся о каменный парапет моста, раздирали сомнения. Она оказалась посреди ночного кошмара, причем по большей части была виновата в этом сама. Она так запуталась во всем этом, пытаясь разобраться с растущим чувством к Браво и невозможностью рассказать ему правду, что ее чутье притупилось. Она забыла, кто она такая, и позволила переодетым священниками рыцарям захватить себя врасплох. Вот единственное объяснение тому, что произошло. Теперь Браво в руках врагов. Случилось самое худшее из того, что могло случиться, и виновата в этом она.

За ней продолжали следить, Дженни чувствовала это со всей остротой. Кто именно, она не знала. Еще час тому назад она бы сказала с уверенностью, что это Майкл Берио, но теперь опасно было делать категорические выводы раньше времени. Старые предположения не годились. Началась новая игра, и Дженни следовало разобраться в правилах как можно быстрее, — иначе они потеряют все.

Придется позвонить Паоло Цорци и признаться в своем провале, как бы ни хотелось этого избежать. Без помощи ей не обойтись. Дженни потянулась за телефоном, мысленно готовясь выслушать в свой адрес обличительную речь наставника, и похолодела: телефон тоже забрали!

Дженни закрыла глаза, пытаясь утихомирить боль в голове и шее. Медленно, глубоко дыша, она подождала, пока кислород начнет свою живительную работу. Так… будем решать проблемы по порядку. Сначала нужно избавиться от слежки. Дженни уже поняла, что по Венеции она может блуждать часами, так и не оторвавшись от преследователей наверняка. Машин здесь не было; лодки не годились для подобной цели: слишком открыты, да и двигаются с недостаточной скоростью.

Потом она кое-что вспомнила из того, что успела прочесть в зеленом путеводителе. Оторвавшись от парапета, она посмотрела в одном направлении, потом в другом, словно не была полностью уверена в том, куда идти. Собственно, это было недалеко от истины. Перейдя мост, она оказалась на небольшой площади, откуда свернула на боковую улочку. Здесь располагался магазинчик масок. Дженни шагнула внутрь. Пока продавец пробивал чек и заворачивал выбранную посетителем покупку, Дженни оглядывалась по сторонам, рассматривая развешанные по стенам кожаные маски. Венецианские мастера превращали любое ремесло в искусство: изготовление стекла, мраморной бумаги, шелка, — и масок в том числе. Персонажи в масках, в основном из комедий дель арте,[32] наводняли город во время большого карнавала, традиционно длившегося с Рождества до самого Дня Покаяния.[33] Во время карнавала законы общества не действовали, и на площадях Венеции веселились бок о бок высокородные господа и горожане низших сословий. Когда-то эта традиция родилась из-за желания дожей иметь возможность инкогнито пройти по улицам своей столицы и возлечь с угодными им женщинами, оставаясь неузнанными.

Печальные глаза, гротескные носы, скалящиеся рты окружили Дженни со всех сторон; мастерски сработанные маски казались живыми лицами, отражающими подлинные эмоции: вожделение, радость, печаль, злобу… Рядом висели длинные плащи из роскошных тканей: продавец называл их табарро. Надев такой плащ и маску, вы могли спокойно пройти мимо жены или сестры, сохранив полную анонимность.

Наконец продавец освободился и поинтересовался у Дженни, чем он может ей помочь. Она спросила дорогу на Рио Тровазо. Оказалось, это совсем рядом, ближе, чем она предполагала. Узнав все, что нужно, Дженни покинула магазинчик со странным чувством сожаления, словно ей пришлось уйти слишком рано с вечеринки, где она приобрела множество новых интересных знакомых.

Найти Рио Тровазо было нетрудно. Дженни дошла до поворота на Рио Огниссанти. Завернув за угол, она очутилась возле Скуэйро, одной из немногих до сих пор действующих городских верфей, где строили и ремонтировали знаменитые венецианские гондолы. Дженни увидела три деревянных — странно для Венеции! — здания и небольшой док.

Она без колебаний прошла внутрь. За определенную — немалую, впрочем, — мзду Дженни без проблем получила в свое распоряжение форму рабочего верфи. Управляющий Скуэйро не задал ей ни единого вопроса; ему вполне хватило взгляда на пачку евро, вложенную в его протянутую ладонь. В экипировку входила кепка; Дженни убрала под нее волосы и низко надвинула козырек на глаза. На всякий случай она подобрала кусочек угля и, покатав его между ладонями, хорошенько измазала руки и лицо.

Добавив еще почти столько же к начальной сумме, Дженни вместе с управляющим прошла через служебный проход в примыкающее к мастерской здание, где жили рабочие. Он провел ее по первому этажу к выходу. Вдвоем они миновали еще несколько кварталов, словно Дженни и в самом деле была рабочим из его команды, и наконец вместе вошли в какое-то кафе, где управляющий ее и оставил.

Через какое-то время Дженни в своем новом обличье вышла на улицу и с беззаботным видом принялась кружить по кварталу. Она высматривала возможных преследователей, методично поворачивая, снова и снова терпеливо проходя тем же маршрутом. Наконец, уже зная окрестности, как свои пять пальцев, Дженни удостоверилась, что поблизости все чисто.

Вернувшись в квартал бедняков, она остановилась неподалеку от церкви Сан-Николо, оценивая обстановку. На улице было полно полицейских и зевак, таращившихся на происходящее во все глаза. Видимо, тело отца Мосто уже обнаружили.

Дженни задумалась. Покинули ли рыцари это место или все еще держат квартал под наблюдением? Ее они, несомненно, потеряли из виду и наверняка пришли к выводу, что она, в свою очередь, потеряв Браво, не вернется сюда. Дженни была почти уверена, что сейчас рыцари прочесывают близлежащие районы, уходя все дальше от Сан-Николо.

Приняв решение, Дженни двинулась в сторону церкви. Не останавливаясь, она прошмыгнула мимо входа, оккупированного полицией, и свернула на соседнюю улицу. Возле входа в Санта-Марина Маджоре она остановилась и позвонила в медный колокольчик, висевший на оштукатуренной стене возле выкрашенной в темно-синий цвет деревянной двери.

Первый пункт собственного плана Дженни выполнила, избавившись от слежки. Теперь ей необходима была помощь. И она была уверена, что пришла по верному адресу.

Дверь распахнулась почти сразу. Дженни увидела бледное овальное личико, хозяйка которого смотрела на нее подозрительно и очень испуганно.

— Что вам угодно, синьор? — Монахиня была совсем молоденькой и явно находилась под впечатлением ужасного происшествия по соседству; ее голос звучал резко, почти враждебно.

— Мне нужно поговорить с настоятельницей, — сказала Дженни.

— Простите, синьор, но сейчас это невозможно. — Девушка невольно бросила взгляд в сторону церкви Сан-Николо. — Настоятельница очень занята.

— Вы прогоните прочь просителя, пришедшего к воротам монастыря?

— Я лишь исполняю данные мне указания, — стояла на своем юная монахиня. — Сегодня настоятельница не принимает.

— Меня она должна принять.

— Должна?

При звуках этого глубокого и явно более зрелого голоса девушка вздрогнула и обернулась, встретившись лицом к лицу с другой монахиней.

— Ты свободна, сестра Адриана. Отправляйся обратно в сад.

— Да, матушка. — Сестра Адриана преклонила перед ней колени, а потом поспешила прочь, напоследок бросив на Дженни испуганный взгляд через плечо.

— Входи, — проговорила старшая монахиня. — Прости сестру Адриану за неучтивость; она, как можно заметить, еще совсем юна, кроме того, она всего лишь послушница.

У монахини был низкий, почти что мужской голос. Высокая и худощавая, с мальчишескими бедрами, она, казалось, не шла, а каким-то загадочным образом плыла по камням.

— Мое имя — сестра Маффиа ди Альбори. Я одна из madri di consiglio,[34] — правящего совета Санта-Марина Маджоре.

Как только Дженни переступила порог, монахиня захлопнула дверь за ее спиной и задвинула огромный старинный засов. Не говоря ни слова, она подвела Дженни к выложенному камнями источнику; чаша под ним была заполнена прохладной водой.

— Прошу тебя, умойся, — произнесла она.

Дженни повиновалась; наклонившись над чашей, она зачерпнула воды в ладони и ополоснула лицо, смывая угольные разводы. Выпрямившись, она увидела, что сестра Маффиа ди Альбори протягивает ей кусок некрашеного муслина. Дженни приняла его и вытерла лицо.

— Пожалуйста, сними головной убор.

Дженни стянула с волос кепку, и монахиня задумчиво хмыкнула.

— Что ж, самое время представиться.

— Мое имя Дженни Логан.

— От кого же ты бежишь, Дженни Логан?

Сестру Маффиа ди Альбори трудно было назвать красивой. Но красота и не была ей нужна. Она обладала по-иному впечатляющей внешностью: внушительный римский нос, резко выступающие высокие скулы и острый, словно лезвие меча, волевой подбородок.

— От рыцарей святого Клемента, — ответила Дженни. — Двое их людей — или, возможно, больше — проникли в церковь и убили отца Мосто.

— Так ли все было? — Сестра изучающе смотрела на Дженни глубоко посаженными умными глазами. — Возможно, ты даже рискнешь предположить, что послужило орудием убийства?

— Нет нужды предполагать. Я видела его своими глазами, — сказала Дженни. — Ему перерезали горло.

— Чем же? — довольно сухо поинтересовалась монахиня.

— Ножом. Складным ножом с перламутровой рукоятью.

Сестра Маффиа ди Альбори шагнула к ней.

— Не пытайся солгать мне, девочка!

— Я говорю правду. Я знаю, потому что это был мой собственный нож. Его у меня украли. — И Дженни коротко пересказала сестре, что произошло с ней в Сан-Николо.

Монахиня внимала рассказу с непроницаемым выражением на лице, не перебивая, не выказывая удивления. Словно Дженни объясняла, как умудрилась потерять пару монет, которые сестра ди Альбори дала ей, чтобы купить молока.

— Почему же ты пришла именно в Санта-Марина Маджоре, Дженни Логан?

— Мне нужна помощь, — ответила Дженни.

— Ты так уверена, что сможешь найти ее здесь?

— Мне было сказано: проси провести тебя к затворнице.

Повисла мертвая тишина.

— Кто рассказал тебе о ней?

— Пламбер.

С лица монахини сбежали все краски, оно стало белым как мел. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки и заговорить:

— Так ты та самая Дженни?!

— Да.

— Жди здесь, — сказала сестра. — Никуда не уходи, ни с кем не разговаривай, не отвечай, даже если заговорят с тобой, понятно?

— Да, матушка, — ответила Дженни со смирением, достойным сестры Адрианы.

— Ты не послушница и не посвященная. Ты не обязана называть меня матушкой.

— Пусть так, матушка.

Монахиня кивнула.

— Как тебе заблагорассудится. — Она отвернулась и направилась прочь, но Дженни успела заметить промелькнувшее в ее глазах удовлетворение.

Она осталась одна в сумрачном, затхлом помещении, молча ожидая возвращения матушки. Окна здесь отсутствовали, мебель — два стула и кушетка — выглядела такой жесткой и неудобной, словно предназначалась для комнаты свиданий в тюрьме. На мозаичном полу Дженни увидела изображение распятого Христа; краски поблекли от времени и нередких наводнений. Впрочем, было очевидно, что мастера изначально выбрали самые мрачные оттенки, какие только удалось найти: при отделке монастыря не подобало использовать яркие краски. Арки по трем сторонам холла вели вглубь, в тусклый полумрак.

Подошло время Шестого часа,[35] и Дженни услышала далекое монотонное бормотание. Мысли ее были заняты Декстером. Это он рассказал ей о монастыре Санта-Марина Маджоре и посоветовал просить встречи с затворницей. Декстер и был Пламбером — так называли его монахини Санта-Марина. Когда Дженни спросила, почему, Декстер улыбнулся ей, как умел улыбаться только он, одним уголком рта. Она так любила эту улыбку…

— Как всегда, имея дело с чем-то действительно важным, мы должны обратиться к латыни. На латыни plumbum означает «свинец». В Средние века крыши покрывали свинцом, так что «Пламбер» — это «кровельщик»… Монахини Санта-Марина Маджоре называют меня Кровельщиком, поскольку верят, что я поддерживаю крышу у них над головой.

— И это правда? — спросила тогда Дженни.

Его губы снова тронула загадочная улыбка.

— В некотором смысле, полагаю, да… Я помогаю им деньгами… и верю в них.

Дженни хотела бы узнать больше, но не стала спрашивать, а Декстер больше не возвращался к этой теме. И вот теперь она стояла под сводами Санта-Марина и ожидала встречи с затворницей, — не имея ни малейшего представления, кто такая затворница. Но, подумала она, так ведь было всегда. Деке говорил ей что-то, а она просто принимала это на веру. Он был единственным, кому она верила, с тех пор, как… Нет, сейчас она не будет об этом думать. Усилием воли Дженни заставила себя отвлечься от непрошеных воспоминаний.

Она открыла глаза. Прямо на нее печально взирало мозаичное лицо Христа. Чего он ждет от нее? Веры… конечно, веры. Набожному католику жить много проще. Фраза «на все воля Господа» подходила к любой, самой бедственной ситуации, решала все вопросы. Но в понимании Дженни жизнь не была настолько проста. Банальности, так легко слетающие с губ священников, казались Дженни обычными мыльными пузырями, они лопались почти мгновенно.

Полуденная молитва подходила к концу, когда вернулась сестра Маффиа ди Альбори. Щеки ее порозовели, словно от быстрой ходьбы.

— Идем со мной, Дженни, — сказала она.

Дженни послушно последовала за матушкой. Они миновали центральную арку, прошли через дверь и оказались в портике, поддерживаемом изящными колоннами из светлого известняка с треугольными капителями. Ступени вели вниз, в сад прямоугольной формы, разделенный на четыре равных участка; каждый предназначался для разных растений. На одном Дженни увидела разнообразные пряные травы, на другом — небольшие смоковницы, груши и лимонные деревца. На грядках третьего росли морковь и свекла, лоснились темно-фиолетовые бока зреющих баклажанов, курчавились листья цикория. Четвертый участок был полностью засажен рядами незнакомых Дженни растений с изящными резными листьями.

Здесь и работала сестра Адриана. Стоя на коленях, девушка разрыхляла землю лопаткой, тщательно выбирая сорняки, и аккуратно подрезала растения. Она не подняла глаз, но Дженни увидела, как напряглись ее сгорбленные плечи, когда они прошли мимо, и ее кольнуло сочувствие к юной монахине.

Дорожки между участками образовывали крест, центр которого они миновали, направляясь во внутренние помещения Санта-Марина Маджоре. Дженни, достаточно хорошо знакомая с историей и порядками монастырей, понимала, что ей оказана высшая честь. Обычного посетителя никогда бы не провели во внутренние покои.

— Я хочу рассказать тебе кое-что, чтобы немного подготовить к беседе, — проговорила сестра Маффиа ди Альбори своим низким спокойным голосом. — Тебе, возможно, известно, что большая часть венецианских монахинь всегда принадлежала к высшему общественному сословию. Наше внутреннее общество тоже строго иерархично. Среди монахинь есть посвященные, monache da coro, благородного происхождения, и послушницы, принадлежащие к низшим сословиям. Так было в шестнадцатом веке; так оно и сегодня.

Они пересекли сад и ступили под своды еще более внушительной арки, ведущей в закрытые для посторонних помещения монастыря. Эта часть территории находилась достаточно далеко от улицы и гораздо ближе к церкви Сан-Николо, чем Дженни могла предположить. Такова была венецианская архитектура: улицы исподволь поворачивали, замыкаясь сами на себе. В Венеции вы неизбежно рано или поздно теряли дорогу и оказывались в совершенно неожиданном месте; что ж, это была одна из очаровательных местных особенностей.

Дженни заметила на стене необычную вешалку — длинную доску с несколькими рядами вбитых в дерево кованых крючков. На каждом висела длинная узкая полоска кожи, оканчивающаяся спутанной кистью из конского волоса.

Охваченная неудержимым любопытством, Дженни протянула руку, чтобы пощупать один из диковинных предметов, но матушка отвела ее ладонь в сторону.

— Они принадлежат монахиням, это личные вещи. — Она смерила Дженни внимательным взглядом своих темных глаз. — Ты не знаешь, что это такое? — Взяв в руки одну из полосок, она продолжила: — Это цеп, Дженни. Периодически мы используем их. Епитимья налагается на всех сестер еженощно в Великий пост, трижды в неделю во время рождественского поста, дважды в месяц — независимо от времени года. — Сестра умело взмахнула рукой, хлыст рассек воздух и с резким звуком ударил ее по спине. — Вижу, мысль о подобной практике приводит тебя в ужас, но, поверь, это позволяет избавиться от внутреннего напряжения. Как и пост, это помогает духу воспрять и обратиться к Богу.

Она плавно обернулась и повесила хлыст на место.

— Перед тем, как мы двинемся дальше, Дженни, я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Венеция во многих отношениях до сих пор остается средневековым городом. Мы мало интересуемся современным миром. Время здесь стоит на месте, и за это мы благодарны провидению. Если ты не усвоишь этого, Венеция не примет тебя, и ты проиграешь. — С этими словами сестра повернулась на пятках и направилась дальше по коридору.

Дженни бросила последний взгляд на цеп, зловеще покачивающийся на металлическом крючке, и поспешила за сестрой. Первый коридор закончился, и они попали в следующий, расположенный перпендикулярно, как головка буквы «Т».

Свернув налево, сестра продолжила свой рассказ:

— Я принадлежу к благородному дому Ле Вергини и последовала в монастырь за двумя своими тетками; они присутствовали при моем постриге. — Она обернулась к Дженни. — Когда я появилась на свет, мои родители задали себе вечный вопрос: «Maritar ò monacar?»[36] Выйду ли я замуж или стану монахиней? — Голос сестры Маффиа ди Альбори звучал сухо и ровно. — Я не отличалась вздорностью характера, не была немощной от рождения или после несчастного случая. Однако взгляни на мое лицо: какой мужчина захотел бы жениться на мне? Кроме того, я и сама не слишком интересовалась мужчинами. Итак, у меня не было иного выбора, кроме как уйти в монастырь. За мной дали скромное приданое, и я стала христовой невестой. Благородные семьи, где было много дочерей, часто вынуждали нескольких из них принять постиг насильно — из экономии. Размер церковного приданого мог быть куда меньше… Что до меня, я была не против.

Тень улыбки тронула губы монахини.

— Наверное, я в очередной раз шокировала тебя.

— Нет-нет, нисколько… Мне даже кажется, что моя жизнь чем-то похожа на вашу.

— Но ты не монахиня, ты — страж…

— Я живу в мире Voire Dei. Думаю, Пламбер рассказывал вам о…

— Да, верно. — Матушка поджала губы, так, что они превратились в две тоненькие белые полоски.

— Обычный мир так же чужд мне, как и вам.

— Ты действительно так полагаешь, Дженни? — Матушка сделала неопределенный жест; он мог означать все, что угодно. — Что ж, значит, ты правильно сделала, что пришла сюда. А я правильно сделала, что привела тебя к затворнице.

— Кто такая затворница? — спросила Дженни.

Сестра Маффиа ди Альбори приложила палец к тонким бескровным губам.

— Не мне просвещать тебя. — Она отвернулась и снова зашагала по коридору. — Скоро ты увидишь ее собственными глазами.

Дженни все это показалось излишне мелодраматичным. Снова она со всей остротой почувствовала отсутствие Браво. Он-то наверняка знает, кто такая затворница. Они шли по коридору, и темнота все сгущалась: сюда совсем не проникали солнечные лучи. Дженни никогда не страдала клаустрофобией, но здесь у нее неожиданно появилось отчетливое ощущение, что стены стали гораздо толще и вот-вот сомкнутся за их спинами, навсегда отрезав от остального мира. Было необыкновенно тихо; даже шаги звучали приглушенно, словно это место неведомым образом поглощало любой шум.

Наконец коридор закончился, и они оказались в тупике. Казалось, на этом месте строители монастыря, окончательно обессилев, сдались и прекратили работу. Удивительно, но дверей здесь не было, зато были три зарешеченных окна: справа, слева и по центру стены.

Их окружила почти полная темнота, и сестра Маффиа ди Альбори сняла факел с опоры в стенной нише. Неровное пламя осветило стену — кирпичную, а не каменную, как в прочих местах.

Монахиня подняла факел повыше и подошла к центральному окну.

— Подойди сюда, Дженни, — кивнула она. — Вплотную к окну. Ближе. Теперь можешь представиться затворнице.

Дженни повиновалась. Она стояла, почти прижавшись лицом к железным прутьям решетки. Огонь факела выхватил из темноты распятие на дальней стене, за окном. Дженни увидела лежанку и допотопный умывальник, больше ничего. Только тени.

Внезапно одна из теней отделилась от прочих. От неожиданности Дженни отпрянула, но сестра Маффиа ди Альбори положила сильную ладонь ей на спину, между лопаток, и подтолкнула вперед. Темную фигуру осветило пляшущее пламя факела, и Дженни невольно замерла.

— Могу себе представить, как вам сейчас непросто, — сказал Джордан Мюльманн кардиналу Канези. Они находились в одной из комнат специального, тщательно охраняемого от посторонних больничного номера в Ватикане. — Видя, в каком состоянии Понтифик, удерживать на расстоянии журналистов, подавлять в зародыше опасные слухи о том, что Его Святейшество при смерти, участвовать в пресс-конференциях, собирать воедино кусочки неопубликованных речей в качестве «новых» высказываний Папы… и вдобавок успокаивать наших друзей из совета приближенных…

Кардинал обнажил зубы в улыбке.

— Пока все идет довольно гладко и будет идти дальше, если вы, с Божьей помощью, успешно справитесь с вашей частью работы.

— Справимся. Ведь иначе и быть не может. — Джордан улыбнулся. — Союз между Святейшим Престолом и нашей организацией длится не первое столетие.

— Верно. Ватикану обязаны своим рождением рыцари святого Клемента, и Ватикан стоит за всеми миссиями рыцарей. Вы всегда служили нам верой и правдой.

В словах кардинала не было ничего угрожающего, но это и не требовалось. За ним стояли история и освященные веками традиции. Канези явно напоминал Джордану, чья рука его кормит.

— Как состояние Его Святейшества? — спросил Джордан.

— Его подключили к кислородному аппарату… Сердце работает с трудом, легкие с каждым днем все больше наполняются жидкостью. Я чувствую дыхание смерти, подошедшей к нему вплотную, Джордан. Она царапает мою кожу своими когтями, она подбирается все ближе, чтобы забрать его…

Глаза Джордана сверкнули.

— Смерть не успеет взять над ним верх, клянусь вам, ваше преосвященство! Мы приближаемся к цели. Квинтэссенция будет у нас в руках в ближайшие дни.

— Меня радует ваша вера и преданность делу, Джордан. О лучшем союзнике, чем вы, нельзя и мечтать. — Кардинала Канези трудно было назвать красавцем. Кривые ноги, чересчур большая голова, низко сидящая на покатых плечах. — Так любезно с вашей стороны было найти время и приехать сюда, чтобы лично засвидетельствовать свое почтение… Ваше присутствие очень ободрило его.

— Ради этого я готов дважды объехать весь мир, — отозвался Джордан с поклоном; но мысленно он с отвращением поморщился.

— Перед тем, как войти туда, вы должны надеть халат, бахилы и перчатки. — Канези провел Джордана через холл в небольшую комнату без окон, где висели на стене светло-зеленые халаты. Кардинал снял пару халатов с вешалки, подал один Джордану, оделся сам.

Снаружи больницу окружили толпы верующих. Они вышагивали по мраморным плитам, высоко поднимая свои глупые плакаты, чтобы их могли заснять репортеры для очередных новостей. Губы шевелились, твердя молитвы, глаза смотрели на небо. Вот она, сила веры, олицетворение власти Канези, подумал Джордан. И все же эта сила уже принадлежала прошлому, древнему прошлому. Она дала трещину, пообтрепалась, выветрилась. Осталась одна видимость. Хромоногая девочка с матерью, исхудалый старик в инвалидной коляске, которую толкал вперед его сын, все прочие, мечтающие об исцелении, о спасении… Они пришли сюда с искренней верой, но Джордан знал: они обречены. Как и Канези.

Он брезгливо отвернулся от крошечного окошка, словно за ним была комната ужасов. Его сердце оставалось холодным при виде этих несчастных. Он приехал, чтобы решать свои собственные проблемы, не имеющие отношения ни к Богу, ни к вере.

Канези произнес тихим, дрожащим голосом:

— Кто из них уже мертв? — Но тут же он осекся. — Нет-нет, ради Бога, не говорите ничего… я не хочу знать.

Джордан почувствовал, как внутри взорвалось, как граната, презрение. Перед ним стоял жалкий старик, судорожно цепляющийся за ускользающую из рук власть.

— Скажу только, что из посвященных высшей ступени почти никого не осталось.

— Почти! — воскликнул Канези.

— Мы действуем с максимальной возможной скоростью. — Джордан стиснул зубы; лицемерие кардинала его бесило. — Все дело, видите ли, в головоломке, составленной Декстером Шоу…

— О, вот теперь мы добрались до сути!

Как Джордан презирал его! Канези символизировал в его понимании Рим — слишком беспорядочный, слишком шумный, слишком грязный на утонченный вкус Джордана. Он презирал и Ватикан, эту теплицу церкви. За этими стенами мощь и власть Святейшего Престола возрастали многократно, словно энергия солнечного луча, прошедшего через увеличительное стекло. Но точно так же возрастали и слабости. Город-государство, замкнутый сам в себе, упрямо отталкивающий окружающий мир, — Ватикан существовал в собственной, отдельной реальности, жил по своим законам и крайне неохотно откликался на любые перемены.

— Декстер Шоу долгие годы был для нас бельмом на глазу, — проговорил кардинал. — С годами он все больше и больше утверждал свое положение в ордене, в его руках собиралась все большая власть… он был источником постоянной угрозы.

— Он хотел стать великим магистром ордена, — сказал Джордан. — Одна из причин, почему мы приняли решение избавиться от него.

— Я не хочу даже слышать о подобных вещах! — лицо кардинала побелело как мел. — По-моему, я выразился достаточно ясно!

— Да, ваше преосвященство, все верно, однако, как нам обоим известно, обстоятельства экстраординарные. А потому я уповаю на вашу снисходительность к моим незначительным проступкам.

Канези махнул рукой, словно освобождая его от бремени вины за «незначительные проступки»; но у Джордана был наметанный взгляд. Беспечный жест дался кардиналу с большим трудом. Канези выглядел взъерошенным, как перепуганная птица.

— Вы ведь знаете, Джордан, как я вам доверяю.

— Разумеется, ваше преосвященство. В свою очередь, я надеюсь, что мы можем в эти тяжкие времена рассчитывать на вашу безусловную поддержку и ваши обширные связи. Вы ведь не отступите от обещанного?

— Конечно же, нет! — горячо воскликнул Канези. — По словам докторов, Папе осталось от силы три дня… возможно, четыре… Врачи делают все возможное, но без Квинтэссенции он не выкарабкается.

Джордан не питал иллюзий относительно кардинала Канези. Если по каким-то причинам события начнут развиваться неугодным ему образом. Канези найдет козла отпущения. И Джордан прекрасно понимал, кто им окажется.

Чувствуя, что более чем вдоволь наговорился с кардиналом, Джордан вернулся в холл и направился в покои Папы. Как во всех больничных палатах, здесь резко пахло дезинфицирующим раствором и еще чем-то тошнотворно-сладковатым. Джордан пробыл возле постели Понтифика не более десяти минут, на большее у того не было сил. Исхудавшее, бескровное лицо святого отца превратилось в безжизненную маску, но в бледно-голубых глазах по-прежнему теплился огонь. Он стоял во главе Католической церкви уже более двадцати лет и пока что не намеревался сдавать пост.

— Мое имя — Арханджела. Я настоятельница Санта-Марина Маджоре.

Затворница смотрела на Дженни внимательными серыми немного навыкате глазами.

— Так ты — женщина Пламбера. Красивая… но очень уж грустная! — Казалось, ее глаза, как у совы, не могли двигаться, так что ей приходилось поворачивать голову, чтобы толком рассмотреть Дженни. Она была стара и очень худа; полупрозрачная кожа казалась тонкой, точно рисовая бумага. На висках и тыльной стороне рук пугающе отчетливо просвечивали голубые вены. Лицо затворницы напоминало по форме каплю воды: широкий лоб, узкий подбородок, посередине — крючковатый нос. Уголок рта с одной стороны был немного оттянут вниз. Должно быть, настоятельница когда-то перенесла удар, подумала Дженни. Арханджела шагнула вперед, подволакивая ногу.

— Старая травма, — ответила она на невысказанный вопрос. — Мне было девять лет. Во время acqua alta я поскользнулась и упала в воду. Меня зажало между сваей и корпусом лодки. Родители говорили, что я вела себя неосторожно и глупо, стоя во время паводка на краю канала. Но я так любила смотреть на воду в такое время; она становилась красной, как вино… или как кровь.

У затворницы был большой рот с выразительно очерченными губами, которые, казалось, двигались сами по себе.

— Ты просила о встрече со мной?

— Да, — ответила Дженни. — Можно мне войти, чтобы поговорить с вами наедине?

— Нельзя, — сказала затворница. — Главным образом потому, что ни входа, ни выхода из моей кельи нет.

— Что?! — ответ застал Дженни врасплох. — Не может быть, чтобы вас заточили здесь, как в Средние века!

Настоятельница улыбнулась ей чудесной улыбкой, мягкой и озорной одновременно, так что Дженни сразу стало легче.

— Это действительно так. Я пошла на это по собственной воле, как и другие затворники. Глубокая вера в Господа привела меня к решению отречься от мира и жить здесь в полном уединении. Так что для всех, живущих вне стен этого монастыря, я давно мертва и похоронена. Отец Мосто прочитал надо мной последние молитвы. Это было тридцать лет тому назад. — Она повернулась и обвела рукой келью. — Здесь еще два окна. Левое выходит на алтарь церкви Сан-Николо. Через правое мне передают пищу, а я оставляю за ним ночной сосуд, когда он заполняется.

Дженни ужаснуло это описание.

— Вы хотите сказать, что уже тридцать лет не видели неба и солнечного света?

— Наверняка ты задаешь сама себе вопрос, что же заставило меня принять такое решение. — Голубые глаза Арханджелы словно светились изнутри. — Я права?

— Да. — Дженни была так потрясена, что сумела шепотом выдавить из себя одно только слово.

— Это не единственно вопрос веры, уверяю тебя, — сказала отшельница. — Подобная вера неотличима от безумия.

Она подошла ближе, и Дженни почувствовала резкий, кисловатый животный запах. Наверное, подумала она, так пахли люди во времена Казановы…

— Ты не отшатнулась от меня, это уже что-то, — сказала затворница. — Я нахожусь здесь, в этой келье, уже тридцать лет, искупая прегрешения моих подопечных; я плачу за ошибки, совершаемые ими каждый день.

— Но ваши подопечные — монахини, — заметила Дженни. — Что за прегрешения они могут совершать?

Арханджела, кивнув сестре Маффиа ди Альбори, указала на Дженни.

— Взгляни на нее, сестра. Одета точь-в-точь, как наша святая Марина!

Дженни моргнула.

— Простите?

Арханджела опустила узловатый палец.

— Святая Марина, восьмой век. Она жила в Малой Азии, в провинции Вифиния. — Настоятельница кивнула. — Да, она тоже носила мужскую одежду, — правда, в ее случае это была монашеская ряса, — и всю жизнь жила в таком обличье среди мужчин. Мы перевезли сюда ее останки в 1230 году. Тогда и был основан этот монастырь, чтобы мы могли жить среди мужчин, говорить с ними, продолжать служить делу ордена…

— Ордена?

Брови настоятельницы взметнулись вверх, словно от неожиданной новости, или, возможно, просто давая выход чувствам.

— О, сестра, наконец-то она начала понимать! Мы долго подкидывали ей кусочек за кусочком, и вот мозаика сложилась!

Дженни вцепилась пальцами в прутья решетки.

— Вы… принадлежите к ордену минористов-гностиков?

— В той же мере, что и ты.

— Но мне говорили…

— Что в ордене нет и не может быть женщин, — закончила за нее затворница. — Теперь ты знаешь правду. Со дня основания Санта-Марина Маджоре монахини, переодетые мужчинами, выходили за ворота монастыря и отправлялись в мир. Таким образом мы заключали сделки со знатью и торговцами, добывали сведения для дожей Венеции и для ордена. Это мы содействовали процветанию Венеции за счет торговли со всем миром, мы, имея нужные связи в Леванте, помогли Безмятежной республике упрочить свое положение, добиться богатства и влиятельности.

— И добились того же для себя, — сказала Дженни.

Арханджела помрачнела.

— О, теперь ты заговорила в точности, как прочие члены ордена!

— О нет, я совсем не то имела в виду… просто вспомнила, что мне говорил Браво. Ведь в четырнадцатом веке церковь Сан-Николо отреставрировали на деньги монастыря.

— Но наши щедрость и великодушие веками замалчивались из-за зависти членов ордена… в конце концов к ним примкнул даже отец Мосто. Они хотели, чтобы мы просто исчезли, пытались лишить нас нашей силы. Стоило мне только заикнуться о представительстве во внутреннем круге…

— Но ведь вы должны входить в круг посвященных высшей ступени! — сказала Дженни.

— Ты полагаешь, что так должно быть, и Пламбер тоже так считал. Он за нас боролся, он перекрикивал толпу, желавшую уничтожить нас, помогал нам и поддерживал — втайне от прочих.

«В этом был весь Деке, — подумала Дженни, — как это на него похоже…» К глазам подступили непрошеные слезы.

— Мы никогда ничего не оставляли для самих себя, — продолжала затворница. — Иначе для чего нам понадобилась бы помощь Пламбера? Мы всегда хранили верность обету бедности, заповеданному нам святым Франциском. Разумеется, мы так или иначе имели дело с богатством, но всегда использовали его на благо общего дела, неизменно храня верность ордену.

Аббатиса вновь подняла палец.

— Наша работа, из-за которой на нас обрушивается поток злословия, всегда влекла за собой опасность. В 1301 году в монастырь привезли тело одной из сестер, погибшей в Трапезунде при выполнении крайне важного задания, и в Санта-Марина Маджоре настало время перемен. В тот же день настоятельница монастыря, сестра Паола Гримани, поклялась стать затворницей во имя благополучия остальных монахинь. Через три дня с Торчелло прибыл епископ и совершил над ней последний обряд. Настоятельница была заключена за глухой кирпичной стеной. Так появилась эта традиция.

Дженни покачала головой.

— По собственной воле избрать вечное заточение… это же ад на земле!

— Понимаешь ли ты смысл нашей епитимьи? — спросила затворница. — Конечно, можно бросить курить или, к примеру, поклясться никогда не есть изюма. Как ты считаешь, могут подобные жертвы уравновесить потерю жизни?

— Нет, разумеется. Но вы могли просто прекратить все это. Велеть монахиням вернуться и больше никогда не покидать стены монастыря.

— Да, могла, — ответила аббатиса. — Но тогда я не подходила бы для должности настоятельницы. Так было всегда. Иначе наши драгоценные знания много веков назад канули бы в небытие, и это означало бы конец ордена.

— Так значит, это вы делали основную часть работы, а монахи пожинали плоды?

— Все не так просто, Дженни. Они всегда знали свое дело. Но ум мужчин устроен иначе, чем наш, не так ли? — сказала Арханджела. — И у них не было доступа к тем источникам, которыми владели мы. Видишь ли, к нам веками приходили венецианские проститутки: помолиться, попросить Деву Марию о прощении, получить епитимью. — Настоятельница покачала головой. — Знаешь, многие из этих женщин гораздо ближе к Богу, чем так называемые добропорядочные граждане.

Она придвинулась еще ближе к свету, подчеркивавшему глубокие морщины на лице.

— Венецианские блудницы имели дело с мужчинами всех сословий, от дожей до простых ремесленников. А мы, в свою очередь, имели дело с блудницами. Ночью они лежали рядом с политиками, купцами, даже Святейшими отцами; тайны, шепотом слетавшие с уст разомлевших государственных деятелей, прямиком попадали к нам. Все дело в масках. В этом городе масок нетрудно спрятать свое истинное лицо, холост ты или женат, мирянин или духовник, даже если ты дож Венеции, — и безбоязненно навестить тех, кого хочешь. Вот почему часто говорят: что неизвестно блудницам Венеции, то попросту не стоит внимания.

— Монахи, должно быть, ненавидели вас за преимущества, которых сами иметь не могли.

— Та оно и было, разумеется; именно поэтому они делали все возможное, чтобы унизить и растоптать нас. Они знали о наших тайнах, знали, что нам некому пожаловаться, некуда деться… мы не могли привлекать к себе излишнее внимание. Мы ведь всего лишь женщины… и до сих пор не можем принимать исповеди, совершать причастие, читать проповеди. Вспомни, что надо мной читал молитвы специально призванный священник. Так что даже мы, чьими трудами вне монастырских стен орден приобрел свое могущество, в некотором роде пленницы.

— Ничего не изменилось за прошедшие столетия, — подала голос сестра Маффиа ди Альбори. — Я говорила тебе.

— Я помню, — произнесла Дженни. — И Венеции не взять надо мной верх.

— Отлично, отлично. — Арханджела медленно протянула руку и коснулась скрюченными пальцами запястья Дженни. Ее кожа была гладкой и мягкой на ощупь, как шелк. — Теперь пришло время ответить на твою просьбу.

Дженни сдвинула брови.

— Я ведь пока ничего не просила…

— И не надо, — сказала аббатиса. — За тобой уже пришли от человека, которого ты хотела видеть. Сестра Маффиа ди Альбори проводит тебя.

— От человека? Какого…

— От Цорци, конечно. Паоло Цорци. — ответила затворница. — Иди. — Она слабо махнула рукой. — Я не привыкла к таким долгим беседам, у меня разболелась голова.

Джордан покинул Ватикан и растворился в суете центральных улиц Рима. Удачно, что в арендованной машине был кондиционер, — город буквально плавился от жары. На Площади Венеции он свернул, проехав мимо Форума, окруженного таким плотным кольцом туристов, что нижних этажей было не видно. Миновав Капитолий, он выехал за пределы centre storico,[37] сердца Рима, и продолжил путь мимо Уст Правды в Авентино, старый фешенебельный район вилл, тихий и зеленый. Здесь располагались посольства и многоквартирные дома класса люкс.

Джордан наблюдал за окружающим миром сквозь тонированные стекла машины, отодвигающие на безопасное расстояние римскую послеполуденную суматоху.

Он вытащил телефон и набрал номер Камиллы. Она взяла трубку, и он справился о ситуации в Венеции.

— Беспокоиться не о чем. Все идет по плану, мой дорогой, — ответила она.

— Хорошо. Канези снова играет мускулами. — Джордан отрывисто хохотнул. — Увы, скоро будет нечем поигрывать, его мускулам недолго осталось.

— Какая жалость.

— Как ведет себя синьор Корнадоро?

— Прекрасно, мой дорогой. А я должна задать тебе тот же вопрос относительно синьора Спагны.

— С Османом я сам разберусь, матушка. Твое дело — разобраться с Браво.

— У тебя хоть раз был стоящий повод усомниться в том, что я отлично знаю свое дело?

Джордан почувствовал, как неприятно заколотилось сердце; неудовольствие матери было словно пощечина. Он рассердился сам на себя.

— Результаты, Камилла, нужны результаты! Все остальное сейчас неважно. Твой мир — это Браво, и только Браво. От тебя зависит наше будущее!

И Джордан отсоединился, пока Камилла не успела ответить, со смешанным чувством беспокойства и облегчения. Остановив машину перед представительным зданием посольства Кипра, обрамленным строгими кипарисами и цветущими бугенвиллиями, он решительно отключил телефон. Выйдя из машины, Джордан чуть не пошатнулся от накатившей со всех сторон жары и поспешно двинулся наверх по каменным ступеням лестницы. Наверху открылась дверь, на пороге появился Осман Спагна. Он легко поклонился Джордану и провел его внутрь, в прохладу холла.

— Рад снова приветствовать вас, мессир.

Джордан кивнул и вслед за Османом прошел через анфиладу помещений вдоль фасада здания. На самом деле в Риме не было посольства Кипра. Его функции выполняло по договоренности с Кипром новозеландское посольство. В этом же здании на самом деле размещалась штаб-квартира рыцарей святого Клемента.

Спагна вытащил ключ и отпер неприметную дверь в деревянной обшивке. Несколько секунд спустя они с Джорданом сидели за полированным столом в комнате с высокими потолками. Напротив широких распашных дверей располагалось несколько окон, выходящих в ухоженный сад с идеально подстриженными лужайками и деревьями. Но сейчас чудесный вид за стеклами был закрыт тяжелыми бархатными шторами. Стены, лишенные каких бы то ни было украшений, ничего не говорили о назначении этого помещения.

— Документы готовы, мессир, — сказал Спагна, пододвигая к Джордану папку с бумагами. — Все в точности, как вы хотели.

Джордан, жадно глотая строчки, пробежал глазами текст подписанного контракта с покупателем здания, — этого здания, десятки лет служившего пристанищем рыцарям.

— И об этом никто не знает, вы уверены?

— Вполне уверен, — ответил Спагна, приземистый смуглокожий коротышка с большим носом и хитрыми глазами хорька. Он, с его расчетливым математическим умом, прекрасно дополнял Джордана: талантливый инженер при амбициозном строителе империи. — Страница пять, параграф седьмой. Как видите, все прописано достаточно четко. Покупатель не имеет права обнародовать сделку ранее, чем через три месяца после вступления во владение зданием. Это не вызвало никаких возражений, поскольку права законного собственника он приобретает сразу.

Подняв глаза от документов, Джордан облегченно вздохнул.

— Наконец-то мы покинем это место. Наконец-то свобода от Рима, от Ватикана, от кардинала Канези!

Спагна кивнул.

— Это последний шаг к освобождению. Мы с вами не зря провели последнюю декаду, не зря задействовали все связи и ресурсы «Лузиньон и K°». Теперь все средства, предоставленные нам кардиналом и его окружением, надежно размещены.

За этим Джордан и приехал в Рим, а вовсе не для того, чтобы выразить уважение Канези и засвидетельствовать почтение Понтифику. Он должен был довершить начатое дело, выполнить последний пункт плана.

— Значит, моя мечта наконец сбылась. С этого момента рыцари больше не привязаны к Ватикану. Теперь мы свободны и способны сами решать свою судьбу.

Джордан поднялся, и Спагна вместе с ним. Они вместе подошли к дверям, ведущим в огромный конференц-зал, и распахнули створки. Переступив порог, Джордан остановился. Тридцать пять человек — бизнесмены, политики, финансисты, валютные дельцы, влиятельные правительственные чиновники из двадцати различных стран — разом поднялись со своих мест за столом розового дерева. Над их головами висело знамя с изображением семиконечного пурпурного креста — эмблемы рыцарей святого Клемента.

— Господа, — произнес Джордан, — у меня для вас важные новости, которых все мы так долго ждали. — Он обошел стол по периметру, остановился под знаменем со старинной эмблемой и дернул за один из углов. Знамя легко упало к его ногам; на его месте обнаружилось новое: клинчатый щит с расходящимися из центра линиями, делящими поле на шесть треугольных частей, а в центре — Гриллус, мифическое существо с телом огромного кузнечика и головой рычащего льва. Герб Мюльманнов.

Джордан, воодушевленный победой, повернулся к собравшимся.

— Рыцарей святого Клемента в прежнем понимании больше нет! Да здравствуют свободные рыцари!

Блистательный жребий, подумал он, вслушиваясь в нарастающий гул голосов. Это стало возможным благодаря смерти Декстера Шоу и постепенному приближению Браверманна к цели. Когда Браво найдет сокровищницу, Джордан получит все, включая Завет и Квинтэссенцию, которые он никогда и не собирался передавать Канези. Нет, они будут принадлежать только ему, он будет распоряжаться ими по собственному усмотрению! Даже Камилла не знала, что он намерен использовать Квинтэссенцию и приблизиться к бессмертию, как Мафусаил.

Джордан не мечтал о том, чтобы самому стать божеством; нет, для этого время еще не пришло. Пока ему вполне хватало мысли о конце игры, когда Браво окажется перед ним на коленях, когда наконец узнает правду. Он воображал, как вдосталь насладится потрясением и отчаянием на лице Браво за секунды до того, как своими руками оборвет его жизнь…

Глава 17

Браво сидел на скамейке в Вашинггон-сквер со стороны Гринвич-виллидж напротив отца. Их разделял квадратный столик из камня и бетона. На поверхности лежала шахматная доска с расставленными фигурами. Браво начал с giuoco piano, применив «защиту двух коней», поскольку это давало больше возможностей. Но после шестого хода он понял, что сделал ошибку, — медленно, но верно, как всегда, его отец брал верх.

Солнце пробивалось сквозь листву, отовсюду доносились радостные крики детей, катающихся на роликовых коньках и перекидывающихся пластиковыми летающими тарелками. Стояли теплые дни поздней весны. Голуби — крылатые крысы Нью-Йорка — расхаживали по шестиугольным камням мощеных дорожек в поисках завалявшихся крошек.

Браво передвинул коня на c3.

— Интересно, что изменилось бы, не пожертвуй ты этой пешкой? — спросил Декстер.

Браво задумался. Он уже понял, что последний ход был тактической ошибкой, — слова отца прояснили это окончательно. Мысленно он проследил вероятное развитие игры и нашел изъян в своей стратегии. Нужно использовать другие возможности. В конце концов Браво передвинул слона на d2.

Декстер с довольным видом откинулся на спинку скамейки. Это была его обычная манера обучения сына. Он никогда не указывал Браво, что именно нужно делать, вместо этого побуждая заново обдумывать стратегию, самому находить ошибку и, вооружившись этим знанием, находить лучшее решение.

Закончив партию, они уложили фигуры первыми, согласно традиции, королей и ферзей, последними — пешки.

— Помнишь, — сказал Декстер, — ваши гонки на мыльных ящиках?[38]

— Ты сделал для меня чудные салазки, отец. На них просто нельзя было проиграть.

— Нет, Браво, все дело было в тебе. Ты родился с желанием быть первым.

— Тогда я все-таки проиграл.

Декстер кивнул.

— Победил Донован Бейтман, как сейчас помню.

— Он толкнул меня, и я свалился с салазок.

— Ты вернулся домой с разбитыми всмятку коленками, а когда снял одежду, мать чуть сознание не потеряла, — у тебя весь бок почернел от синяков и кровоподтеков…

— Но ты быстро меня подлатал, пап, и я стал как новенький. Ты сказал, что гордишься мной…

— Я действительно гордился, — сказал Декстер, складывая черно-белую шахматную доску. — Ты совсем не плакал, ни разу даже не вздрогнул, когда я принялся очищать твои раны от песка и мелких камешков, а ведь было наверняка чертовски больно.

— Я знал, что все будет в порядке, раз ты рядом.

Декстер зажал ящик с шахматами под мышкой. Они оба встали.

— Браво, я хотел бы, чтобы ты какое-то время пожил дома.

— С тобой все в порядке, отец?

Неделю назад они кремировали Стеффи. Декстер стоял молча, опустив голову, Браво по левую руку от него, Эмма по правую. Гроб скрылся в массивной печи. Декстер хотел увидеть все своими глазами, и они молча согласились с его решением. Им сказали, что огонь будет гореть два часа, и они отправились в небольшой старомодный буфет с высокой барной стойкой и хромированными стульями с одной стороны, столиками и обитыми винилом диванчиками — с другой. Пожилые официантки были в черном, словно носили траур. Аккуратные черно-белые шестиугольные плитки пола напоминали о машине, перемалывающей кости в крематории. Они увидели отражение собственных серых, потрясенных лиц в узкой зеркальной полоске, бегущей над барной стойкой. Удивительно, но в эти два часа они, кажется, были ближе друг другу, чем когда-либо. Они ели сэндвичи с индейкой, к которым подали подливку и маленький бумажный стаканчик с клюквенным соусом, пили фруктовую воду с шоколадным мороженым и вспоминали Стеффи. В мысли о возвращении человеческого тела после смерти в первичную углеродную форму было какое-то облегчение. По крайней мере, так Декстер сказал своим детям тогда и повторил позже, когда они рассыпали несколько горстей пепла над вскопанной землей в маленьком садике во внутреннем дворе их дома. Несколько месяцев спустя на этом месте уже цвели чудесные ирисы, георгины, розы…

— Ненадолго, Браво. — Отец смотрел на него, и Браво в первый раз увидел страдание на его лице, боль, которую он пережил из-за болезни Стеффи и ее смерти. — Я просто хочу, проходя ночью мимо твоей комнаты, видеть твою голову на подушке. Вот и все. На время, Браво, ладно?

— Конечно, отец.

Декстер остановился под платаном, провел рукой по испещренной солнечными брызгами коре, пестрой, как шерсть увязавшейся за ними дворняжки.

— Иногда поздно ночью я прохожу по комнатам и вижу ее… слышу, как она отворяет дверь, слышу ее голос, мягкий и ласковый, как эти солнечные зайчики. Она зовет и зовет меня…

Браво, находясь в забытьи между сном и явью, не хотел отпускать отца, но лицо Декстера постепенно растворилось в тумане. Браво вспомнил о Квинтэссенции. Сердце взволнованно подпрыгнуло. Найдя ее, он смог бы воскресить его, снова увидеть отца живым! Но он тут же понял, что не поступит так. Отец не хотел бы воскрешения. Откуда он знал? Ведь после смерти Стеффи отца наверняка посещали те же самые мысли. У него был доступ к сокровищнице и Квинтэссенции. Почему он не использовал ее, чтобы воскресить любимую жену? Потому что был согласен с дядей Тони, полагая, что Квинтэссенция не предназначена для людей. Ее применение нарушало естественные законы, хрупкое равновесие природы, что было чревато неведомыми, — возможно, гибельными — последствиями. Вот почему орден столетиями ревниво оберегал эту тайну, вот почему он не может позволить себе не справиться с заданием… Теперь Браво понимал это всем существом, интуитивно; раньше ему было недоступно такое понимание. Ведь он чувствовал, как, несмотря на принятое решение, при одной мысли о Квинтэссенции его душу начинает терзать сильнейшее искушение. Невозможное, невероятное на первый взгляд желание могло сбыться, его отец мог воскреснуть, вернуться к жизни… Они смогли бы завершить все начатые и так и не законченные разговоры; оставив наконец в стороне взаимные колкости, они раскрыли бы друг другу свои мысли и причины своих поступков. Они начали бы понимать и прощать, чувствуя, что наконец могут общаться мирно…

Полностью придя в себя, Браво повернулся и застонал. Что-то изменилось, но что? Через мгновение он осознал, что рева воды больше не слышно. Он уже не на борту катера. Браво открыл глаза. Мешок с его головы сняли, он лежал в маленькой, узкой комнате на скромной лежанке. Рядом стоял сундук из простого необработанного дерева. Исцарапанная поверхность сундука служила столом, на ней стояли белый фарфоровый кувшин и чашка. На стене над лежанкой Браво увидел деревянное распятие.

Из маленького, настежь распахнутого окна лился солнечный свет. Странно для тюремной камеры, подумал Браво, ведь его, судя по всему, схватили рыцари святого Клемента… Дженни выполнила свою часть задания, убила отца Мосто и вывела его к мосту через канал, где поджидали враги. Он полежал еще немного, совершенно раздавленный мыслью о ее предательстве. Как ловко она обвела его вокруг пальца… так же, как и отца! Браво поклялся себе, что больше с ним такого не произойдет. Если, конечно, он сможет выбраться отсюда живым.

Морщась от боли, Браво поднялся на ноги и подошел к окну. Он увидел живописную старинную галерею, а за ней — ряды аккуратно подстриженных деревьев. Невдалеке появились две фигуры в монашеских одеяниях с капюшонами, как у капуцинов. На хмурых лицах монахов застыло угрюмое выражение.

— Видимо, вы раздумываете, не ваши ли это тюремщики.

Браво резко обернулся и увидел высокого, крупного мужчину с выбритыми до синевы щеками и внимательными глазами, тоже в монашеской рясе. Он был почти лыс, загорелую макушку обрамляли редкие пряди рыжеватых волос.

— Они действительно сторожат вас, — продолжил он, — но в другом смысле. Они не тюремщики, а охранники, им поручено вас защищать.

Браво издал саркастический смешок.

— Те головорезы, что сбросили меня с моста и избили так, что я потерял сознание, тоже защищали меня?

— Мои ребята просто слишком переусердствовали, пытаясь удержать вас. Вы отбивались яростно и весьма преуспели. «Дерется, как бык», — вот что они мне потом сказали.

— Я вам не верю, — сказал Браво. — Что бы ни было нужно от меня рыцарям, вы этого не получите. Делайте со мной, что хотите.

Его собеседник улыбнулся, обнажив прекрасные белые зубы.

— Очень рад это слышать, Браверманн Шоу. Воистину я слышу слова настоящего хранителя!

— Вам известно, кто я. Но я не представляю, с кем имею честь беседовать.

— Мое имя Паоло Цорци. — Его брови взлетели вверх. — О, я вижу, вы что-то обо мне слышали?

— Вы не Цорци. Вы не можете принадлежать к ордену.

— Поверьте, это именно так.

— Докажите.

— Понимаю ваше недоверие и даже одобряю его. Что ж… Шаг номер один. — Он вытянул из-за пояса «Сойер», оставленный Декстером в банковском сейфе.

Браво посмотрел на оружие, потом поднял глаза на Цорци.

— Он не заряжен… или вытащен стержень взрывателя.

Человек, называвший себя Цорци, пожал плечами.

— Есть только один способ проверить, друг мой.

Браво с опаской принял пистолет из его протянутой руки. Проверил патронник, магазин, ударник. Насколько он понимал, все было в полном порядке.

Цорци покачал головой.

— Ума не приложу, как он мог у вас оказаться, но хорошо, что вы вооружены. — Он сделал приглашающий жест. — Шаг второй. Не желаете ли прогуляться?

Браво не двинулся с места. Тогда Цорци подошел к выходу и резко распахнул дверь. Каменный коридор был пуст, никто не сторожил Браво.

— Прошу вас. Я отвечу на любые вопросы. Меня действительно зовут Паоло Цорци. Это правда.

Они миновали коридор, вышли на воздух через полукруглую деревянную дверь, скрепленную массивными, проходящими насквозь железными болтами, и немного постояли в тени. Несмотря на близость лагуны, было жарко и очень душно. Они двинулись дальше; Браво по-прежнему не видел никакой стражи. Он немного расслабился, тут же спохватившись: что, если именно этого и добивается его спутник? Повеял легкий свежий ветерок, по воде побежала рябь.

— Ладно, синьор Цорци, скажите, где мы находимся?

— На острове Сан-Франческо дель Дезерто. В лагуне, недалеко от Бурано. Точнее говоря, мы в монастыре. Святые места. В тринадцатом веке Франциск Ассизский, возвращаясь морем из Святой земли, где он проповедовал учение Христа, попал в страшный шторм. Корабль был на грани гибели, когда буря неожиданно стихла, и на фоне голубого неба меж расступившихся туч появилась стая белых птиц. Они сладко пели, и святой Франциск последовал за ними. Птицы привели его к этому острову.

Браво поморщился от боли и опустился на землю. Глядя на него, Цорци произнес:

— Ну, моих двух стражей вы тоже здорово отделали.

Браво сразу же вспомнился голос, говоривший ему что-то прямо в ухо на том катере. Он не слушал, не хотел слушать. Теперь он понимал, что надо, наверное, было прислушаться.

— Зачем вы привезли меня сюда?

— Когда вы выбежали из церкви, опасность была слишком велика. Рыцари уже оцепили район.

За их спинами припал к земле древний монастырь, неприветливый, напоминающий укрепленную крепость. С одной из сторон здание было полуразрушено. Под ногами чавкала мягкая земля; трава и водоросли уходили в зыбкий грунт под подошвами, пахло разлагающимися растительными остатками.

— Кажется, опасность подкралась ко мне с другой стороны. Я говорю о моем страже.

— О ком? О Дженни?

Браво кивнул.

— Абсурд. Я тренировал ее, думаю, вам это уже известно, не так ли? — Лицо Цорци потемнело, наливаясь кровью от гнева. — Подозревая ее, вы оскорбляете лично меня! Она моя лучшая ученица. Возможно, самая талантливая из всех!

— Не обижайтесь, но с ней что-то случилось, и… Она убила отца Мосто и напала на меня. Это произошло спустя несколько минут после того, как святой отец предупредил меня о подозрениях отца.

Браво не рассказал Цорци о том, что его имя тоже было в списке подозреваемых. Как мог он доверять этому человеку? Как мог положиться на него?

— То, что вы говорите, чудовищно. Уж кто-кто, а она…

— Да… именно она. Ей не доверяли, ее оскорбляли, у нее была масса поводов предать нас.

Цорци покачал головой.

— Но не меня. Она никогда бы не предала меня. Должно быть другое объяснение.

— Я готов его выслушать.

Цорци молча отвернулся, руки сжались в кулаки. Далеко в море Браво увидел лодку; в зыбком мареве раскаленного воздуха она казалась призраком древней римской триремы. Хотя лагуна была абсолютно плоской и пустынной, откуда здесь миражи? Он вспоминал Дженни, ее серые глаза, запах ее кожи, струящиеся волосы… Только сейчас Браво понял, насколько доверял ей, и это доверие привело к тому, что он подпустил ее слишком близко. Неужели отец в свое время попался на ту же удочку, неужели она и его точно так же заворожила? Отец Мосто был в этом уверен. «Я боюсь ее, — сказал тогда священник, — она каким-то образом сумела подобраться к Декстеру ближе, чем кто бы то ни было…» Дженни убила отца Мосто, это она была предательницей; то, чего боялся Декстер, оказалось правдой. Всматриваясь в бесконечную гладь лагуны, Браво видел отражение неба в воде — или воды в небе? Он не знал. У него кружилась голова; все, к чему он привык, казалось, точно так же перевернулось с ног на голову.

— После всего, что я для нее сделал… — Голос Цорци сорвался. — Я допрошу ее и, если она виновна, убью ее собственными руками!

— Я охотно помогу вам в этом, — отозвался Браво.

Цорци обернулся к нему. Он уже справился с эмоциями, и его лицо приобрело вполне обычное выражение.

— Нет, друг мой, это совсем не ваше дело. Вы — хранитель, и вам известно, в чем состоит ваша цель. Ничто не должно отвлекать вас или задерживать. Вы должны разыскать сокровищницу, нельзя позволить рыцарям завладеть ею.

— Но мне пока неизвестно, где она находится.

— Неизвестно? — Цорци извлек из-за пазухи «кошелек нищего», найденный Браво в комнате священника. — Шаг третий. — Он вручил Браво металлическую вещицу.

— Вы забрали это у меня?

— Исключительно из соображений безопасности, уверяю вас.

Он опустил протянутую руку, но Браво успел увидеть на предплечье татуировку: орел, расправивший крылья в полете.

Проследив за взглядом Браво, Цорци заметил:

— Я горжусь этим знаком, Браво. Только шесть или семь домов Венеции имеют право на изображение орла или лилии на своем гербе. История нашего рода восходит к седьмому веку; некоторые утверждают, что и далее, к временам основания Рима.

— Действительно… — проговорил Браво. — Ведь фамилия Цорци принадлежит к Case Vecchie, старым домам Венеции. Один из двадцати четырех домов — основателей Республики.

Цорци приподнял брови.

— Вот теперь я и в самом деле изумлен. Немногие знают это; те, кто знают, чаще всего не верят. Как бы то ни было, это обосновано фактами. И ко многому обязывает.

Они еще немного прошлись вдоль берега. Лагуна сияла под лучами солнца, вода словно превратилась в расплавленный металл. Птицы стремительно носились в воздухе, кричали в тростниках. Дальше тянулись полосы barene,[39] солончаковых отмелей, вековых отложений глины и соли; здесь кормились мелкие птички и охотились камышовые луни.

— Здесь я оставлю вас, чтобы вы могли спокойно обдумать послание, оставленное вашим отцом, — сказал Цорци.

Он направился к двум стражам, ожидавшим приблизительно в пяти сотнях ярдов ниже по берегу.

Браво, благодарный Цорци за предоставленное уединение, задумчиво посмотрел на квадратный замочек. Тот же размер и та же форма, как на дверце подводного сейфа в Сен-Мало. Он вставил в отверстие вторую золотую запонку и повернул в одну, потом в другую сторону. Крышка металлической шкатулки откинулась.

Внутри лежал скрученный листок бумаги. Браво развернул его и обнаружил следующий написанный от руки шифр. Он явно отличался от предыдущего шифра, — модификации кода Цезаря — будучи гораздо сложнее. Браво был уверен, что тут нужен кодовый словарь, а раз так, значит, отец позаботился об этом.

Браво вытащил истрепанную записную книжку. Где еще Декстер мог записать протокол для расшифровки кода?

Он забрался на дамбу и уселся на белые камни. Прямо перед ним раскинулась подернутая голубоватой дымкой лагуна. Небо и вода сливались у горизонта, неотличимые друг от друга среди бесконечных отражений, и Браво снова охватило необычное чувство; само устройство мира здесь было иным, и Венеция была волшебной линзой, через которую он смотрел вперед, в будущее.

Терпеливо, почти педантично он пролистал блокнот в поисках нужной страницы с номерами строк и символов, обычного ключа для такого рода кодов. Конечно, можно было бы начать с подсчета частот символов в зашифрованном тексте. К примеру, в английском языке наиболее часто встречается буква е, вторая по частоте употребления — t. Для каждой буквы алфавита можно подсчитать процент частоты употребления. Кроме того, гласные нередко группируются определенным образом, к примеру, часто попадаются сочетания ie или оu, тогда как согласные реже образуют устойчивые комбинации.

Алгоритм дешифровки при помощи частотного анализа был изобретен еще в девятом веке. Первое известное описание этого метода вышло из-под пера арабского ученого Абу Юсуфа аль-Хинди. Однако метод аль-Хинди хорош только для дешифровки достаточно длинных последовательностей; чем длиннее текст, тем лучшего результата можно добиться… Текст из «кошелька нищего» был слишком коротким. Кроме того, — и это в данном случае имело большее значение — в разных языках частоты различных символов не совпадают. Так, в арабском языке, в отличие от английского, самые распространенные символы — а и l. Браво подозревал, что отец использовал не менее пяти языков. Шутки такого рода были очень характерны для Декстера; он брал классический алгоритм и немного видоизменял его. Получавшийся в результате шифр легко сбивал с толку самых многоопытных экспертов.

Благодаря своей действительно феноменальной памяти Браво мог попытаться использовать подряд все приемы, которым научил его отец. Но у него не было ни времени на кропотливую, трудоемкую работу, ни уверенности в том, что этот метод принесет хоть какие-то плоды. Нет, здесь определенно нужен был ключ.

Браво еще раз пролистал записную книжку, на этот раз в обратном направлении. Приблизительно на середине блокнота он наткнулся на фразу на английском: «There must be a reason for all this movement».[40] Особого смысла в предложении не было, однако на следующей странице Браво увидел ту же самую фразу, записанную задом наперед, словно отец составлял новый шифр. Декстер любил использовать инверсии. Браво подумал, что навряд ли обратил бы внимание на эти две странички, если бы не начал пролистывать блокнот в обратном направлении. Вытащив ручку, он переписал обе последовательности, прямую и перевернутую, расположив их одну под другой. Некоторые символы совпадали по вертикали. Интересно в отношении частотного анализа, но Браво догадался, что отец просто-напросто вставил в шифр одну из так любимых им ловушек, направляющих охотников по ложному следу. Похоже, это был 3-ДЭС,[41] тройной алгоритм шифрования данных, появившийся в середине семидесятых. Он еще раз взглянул на первые из совпадающих символов — t и е, пятую и двадцатую буквы алфавита. Двадцать минус пять — пятнадцать. Вычтем еще два, по числу символов. Тринадцать. Тринадцатая буква английского алфавита — m. Браво принялся искать эту букву в прямом предложении. Здесь она была шестой. В обратной последовательности — четвертой. Он прибавил к десяти два, затем вычел число совпадающих символов перед первой буквой m — четыре. Получилось восемь. Он нашел ключ.

Склонившись над блокнотом, он принялся расшифровывать фразу из шкатулки. Наконец все было готово, перед ним оказалось послание отца. «Вспомни, где ты был в день твоего рождения, и имя твоего третьего питомца».

Он родился в Чикаго, но ума не мог приложить, как это может быть связано с Венецией. Так ничего и не придумав, он перешел ко второму пункту. Третьим питомцем была собака, подобранная на улице дворняжка, невероятно лохматая и оттого всегда выглядевшая неряшливо. Поэтому Браво дал псу кличку Барк…[42] По крайней мере, наполовину он решил эту головоломку.

Вспомни, где ты был… Он родился в госпитале святой Марии Назарейской.

Но как это могло помочь ему? В Венеции, должно быть, тысячи статуй святой Марии. И каким образом Мария Назарейская может быть связана с кличкой его собаки?

Браво поднял глаза. Близился вечер; прохладный бриз, предвестник скорого захода солнца, взъерошил его волосы. Промокшая от пота рубашка прилипла к спине. Вздохнув, Браво захлопнул записную книжку, положил листок с шифром обратно в «кошелек нищего», слез со стены и отправился на поиски Паоло Цорци.

Было мгновение, когда Энтони Рюль неожиданно почувствовал, что он совершенно один в море. Горизонт, как обычно, заволокло послеполуденной дымкой; над водой плыл горячий и влажный туман, типичный для венецианской лагуны. Энтони плыл посреди сияющей бесконечности, в вышине ослепительно сверкал раскаленный солнечный диск. Он замер, положив руку на деревянный румпель topo, легкой парусной лодки, — местные рыбаки ходили на таких в море — и на несколько минут предоставил небольшому суденышку возможность плыть без всякого управления, по воле волн и ветра. Он испытывал необычайный восторг, ощущение невероятной свободы. Его лодка затеряна в водах лагуны, он невидим для этого мира, он может сам выбирать свой дальнейший путь, быть тем, кем только захочет…

Он обогнул с юга остров Бурано с его живописными лавками, напоминающими ярко раскрашенные декорации для веселой оперетты. Энтони умело управлялся с лодкой; он любил море и чувствовал себя на воде как дома. Ему ничего не стоило уговорить хозяина доверить ему самому управлять лодкой, — всего-то двести евро в дополнение к стандартной таксе; впрочем, Рюль понимал, что лодочник сильно завысил обычную цену. Он не стал торговаться и без лишних слов уплатил требуемую сумму вперед. Пусть лучше хозяин лодки посчитает его богатым эксцентричным идиотом и тут же забудет его лицо, нежели обратит внимание на то, что он умен, и в результате хорошо запомнит.

Маневренная, устойчивая лодка слушалась прекрасно, управлять ею было легко. Ее изготовили в Кьодже, где такие лодки делали испокон веку, и Рюль чувствовал себя на ней просто великолепно, словно сам был частью судна.

Он благополучно выбрался из Дрю и всю дорогу продолжал думать о Браво, собственно, он думал о нем постоянно с момента их совместного бегства из Сен-Мало. Проговорив с Браво всего-то несколько минут, Энтони понял, что успел забыть, как умен и изобретателен его «племянник». Проклиная себя за неосмотрительность, он решился на изменение планов. В ордене он занимал высокое положение, что подразумевало определенную степень свободы в принятии решений. Энтони последовал за Браво и Дженни в Венецию. Естественно, столкнувшись с командой Паоло Цорци, так ловко управившейся с Браво на мосту возле церкви Сан-Николо, он забеспокоился. Ему было прекрасно известно, как Декстер относился к Цорци. И без того напряженная ситуация грозила обернуться полным крахом.

Совершенно неожиданно в тумане показались призрачные кроны деревьев. Он приближался к Сан-Франческо дель Дезерто. Рюль спустил оба паруса, и лодка заскользила по течению. Безусловно, монахи-францисканцы, живущие на этом острове, понятия не имеют о Цорци. Впрочем, возможно, он заплатил нужным людям за молчание. Энтони приходилось иметь с ним дело достаточно часто, и он прекрасно знал — что касается обходных путей, тут Цорци настоящий мастер, будь то традиции или закон.

Но было и то, чего Рюль не знал, и это его изрядно беспокоило. Скольких стражей Цорци привез с собой на остров? Их не могло быть ни слишком мало, — Цорци нуждался в охранниках — ни слишком много, чтобы местные монахи ничего не заподозрили.

Островок был более или менее квадратным в плане; Рюль направлялся к берегу с лесистой стороны. До монастыря отсюда было довольно далеко. То тут, то там в тумане, за узкой галечной полоской на берегу проступали очертания каменной стены, целиком опоясывающей остров.

Энтони вернулся мыслями к Браво. Сколько раз за прошедшие годы они с Декстером говорили о его сыне? Он давно потерял счет этим разговорам. Энтони поддержал желание Декстера начать тренировать Браво, несмотря на протесты Стефаны. Последствия были непредсказуемыми. Как-то раз Деке и Стефана рассорились по этому поводу чуть ли не окончательно, и Декстер какое-то время — почти три недели — жил у него. Браво тогда было семь лет, и Рюль несколько раз приезжал навестить его, передавал ему подарки, водил в зоопарк; они даже побывали вместе в «Радио-Сити»[43] на пасхальном представлении. Энтони сказал, что Декстер уехал в командировку, и мальчик ни о чем его не расспрашивал, безоговорочно поверив в этот миф. Тогда Энтони впервые понял, как Браво к нему относится, и это его поразило.

Вернувшись домой, он ничего не рассказал Декстеру, предоставив тому самостоятельно делать выводы. Когда речь шла о семье, Деке не нуждался в советчиках, так что Энтони дал ему то, что было действительно необходимо: дружескую поддержку и комфорт. Все остальное образуется само собой, он был в этом уверен. Так и случилось: Декстер вернулся к Стефане, и обучение Браво продолжилось еще успешнее, чем раньше.

Рассудив, что берег уже достаточно близко, Рюль приготовился, перебравшись в среднюю часть лодки, не зашитую досками палубы. В импровизированном убежище воняло рыбой. Лодка приближалась к прибрежной галечной полосе. Наверняка где-то поблизости дежурят, как минимум, двое стражей. Возможно, трое. Неважно. Он приехал, чтобы забрать Браво, и сделает это. Любой ценой.

Паоло Цорци ожидал в сотне ярдов от того места, где они с Браво расстались, лениво покуривая сигарету, словно его ничто на свете не интересовало. Однако он довольно быстро вскочил на ноги, стоило Браво негромко окликнуть его.

Он выкинул недокуренную сигарету; огонек прочертил дугу и исчез в тумане.

— Удалось расшифровать послание?

— К сожалению, пока нет, — солгал Браво. Он по-прежнему не мог забыть список, составленный отцом, и имя Цорци среди подозреваемых. — Мне нужно еще немного времени.

Цорци, улыбнувшись, обвел руками окрестности.

— Что ж, это не проблема. Время — как раз то, чего на Сан-Франческо предостаточно.

Они направились обратно к монастырю под серебристо-голубым, подернутым дымкой небом. По пути им встретились трое стражей; в их взглядах, обращенных на Браво, странным образом смешались усталость и тревога.

— Наверняка вы голодны, — мягко проговорил Цорци. — Предлагаю сейчас перекусить, а после, если хотите, я помогу вам с шифром. Я прилично разбираюсь в подобных вещах и, кроме того, могу одолжить вам несколько довольно полезных книг.

— Я с удовольствием взгляну на книги, — бесстрастно произнес Браво. Ему вовсе не хотелось подпускать Цорци к шифру отца. — И сейчас, когда вы предложили перекусить, я понял, что и в самом деле страшно проголодался.

Они миновали еще двоих стражей, охранявших боковой вход, и прошли внутрь монастыря. В полутемных помещениях пахло камнем и свечным воском, лик Иисуса смотрел на гостей с мрачных стен.

Они вошли в обширную трапезную с каменными стенами без каких бы то ни было украшений и без окон. Здесь царил сдержанный, суровый дух, словно они находились в военной крепости.

Массивный стол из широких обструганных досок был накрыт к трапезе, хотя для ужина было еще явно рановато. Мерцало пламя длинных свечей в серебряных подсвечниках. Браво увидел на столе несколько блюд: ризотто с морепродуктами и sarde in saor, свежие сардины, замаринованные в уксусе с луком по старинному рецепту. Обычная еда моряков, позволявшая спастись от цинги во время длительных путешествий.

Они уселись за стол, и Цорци налил им обоим вина из стоявшей рядом с блюдами бутылки.

— На что же похож шифр? — поинтересовался он. — На перестановочный, со смещением символов? Или, возможно, Декстер использовал один из своих неподражаемых вариантов подстановки?

Браво в ответ любезно улыбнулся Цорци.

— Маринованные сардины просто великолепны.

— Попробуйте ризотто, — посоветовал Цорци, снова — сама учтивость. — Пожалуй, оно даже лучше.

Браво попробовал и согласился.

Цорци, казалось, был вполне доволен развитием событий, хотя и несколько озабочен. Это только подтверждало все возраставшие опасения Браво. Он задумался о том, как бы покинуть остров без Цорци и его приспешников. Пока что он действительно не разгадал последнее послание отца, хотя и расшифрованное; но отсюда нужно было убираться, и поскорее.

Из тумана вынырнула маленькая рыбацкая лодка, и страж, дежуривший на этом участке берега, немедленно позвонил двум своим товарищам, как было предписано. Цорци объяснил, что недавно прибывшего гостя нельзя ни в коем случае ничем тревожить. Только он сам мог общаться с ним. Странный приказ, но стражи беспрекословно следовали любым приказам Цорци; так он приучал работать всех своих людей.

К тому времени, как подошли еще двое стражей, нос лодки уже царапнул по гальке. Похоже, пассажир на судне был один. Стражи приветствовали его на венецианский манер, потом — просто по-итальянски, и наконец по-французски, но тот упорно молчал. Осторожно приблизившись, они смогли рассмотреть его получше. Сгорбленный старик, судорожно вцепившийся в свою палку в попытке удержать равновесие.

Тем не менее они оставались настороже. Поднявшись на борт, они увидели, как старик резко выпрямился, впрочем, по-прежнему сильно сутулясь. Он наконец заговорил, невнятным, дрожащим голосом, так что им пришлось подойти еще ближе, чтобы хоть что-то расслышать.

— Я не давал вам разрешения подниматься на борт моего судна!

Его лицо скрывала маска белого цвета, и к тому же он надел традиционную карнавальную накидку и вуаль, хотя до карнавала было еще далеко. Стражи развеселились. Полоумный старик, очевидно, решил, что на дворе февраль.

— Сир, вы находитесь на острове Сан-Франческо дель Дезерто, — сказал тот страж, что первым заметил лодку. — Вы на нашей земле.

— То есть как это? — ворчливо пробормотал старик. — Что-то не похожи вы на монахов…

Страж потерял терпение. Делать ему больше нечего, кроме как препираться с выжившим из ума стариком, спутавшим зиму с летом!

— Вам придется уехать, дедуля.

— Да кто ты такой, чтобы грубить мне? — Старик угрожающе поднял трость.

Страж засмеялся и ухватил трость за конец.

— Ну все, хватит глупостей…

Энтони Рюль неуловимо быстрым движением отдернул руку. Механизм сработал, из трости выскочил тонкий длинный клинок. Прежде чем страж успел вымолвить еще хоть слово, острое, как бритва, лезвие вошло ему прямо в сердце.

Рюль отдернул трость, и страж упал на землю, скорчившись в судорогах; на губах выступила пена. Двое других прыгнули вперед и подступили с обеих сторон. Рюль сделал ложный рывок направо, затем отскочил влево и пронзил шпагой-тростью второго стража. Но в этот момент подобравшийся к нему третий страж, размахнувшись, ударил Рюля по руке с такой силой, что тот выронил трость.

Страж выхватил пистолет.

— Сними маску, — приказал он.

Рюль выполнил приказ.

Глаза стража широко раскрылись.

— Синьор Рюль? Что вы…

— Я все объясню.

Страж покачал головой.

— Объяснять будете синьору Цорци.

— Это именно то, чего делать не стоит. Я…

— Помолчите, — страж кивнул на маску с накидкой. — Бросьте их на палубу. Живо!

Рюль чуть наклонился и бросил на доски накидку. В следующее мгновение он со всего размаху метнул маску в стража. Острым краем она ударила того по переносице. Страж отшатнулся, Рюль прыгнул вперед. Одной рукой он выбил оружие из рук соперника, другой нанес ему сокрушительный удар в солнечное сплетение. Страж согнулся пополам. Рюль ударил его кулаком по шее; страж упал на палубу и остался лежать неподвижно.

Быстро, не тратя времени и движений даром, Рюль раздел его, отшвырнул свой маскарадный плащ и натянул одежду стража поверх собственной.

— Вы ведь не хотите показывать мне шифр, верно? — Цорци пожал плечами, разливая в чашки из маленького металлического котелка свежесваренный прямо на огне кофе. — Что же, это отчасти разумно. Вы — хранитель, вам решать. — Он широко улыбнулся, протягивая Браво чашечку с ароматным напитком. — Ваш отец был в точности таким же скрытным. Просто поразительно, как вы с ним похожи. Мы с ним были довольно близкими приятелями; когда он бывал в наших краях, я предоставлял ему все, что только могло понадобиться, — людей, сведения, прочее… в общем, вы понимаете.

Браво понимал даже больше, чем мог предполагать Цорци.

— Отец доверял вам.

— Разумеется. Он всегда мог положиться на меня, как и я на него.

Браво знал, что Цорци лжет. Впервые с тех пор, как он обнаружил окровавленный нож Дженни возле мертвого тела отца Мосто, Браво почувствовал под ногами твердую почву. Теперь он знал, где он, и знал, где Цорци. Карнавал закончился, маски сорваны, добро и зло снова на своих местах, как и положено в Voire Dei. Вполне уверенный в своей правоте, Браво спросил:

— Вы знаете что-нибудь о Дженни?

Цорци одним духом выпил крепчайший кофе, словно это был легкий macchiato.[44]

— Мы нашли ее.

Внезапно Браво понял, что ему глубоко безразлично, что станется с Дженни. Она сама заварила эту кашу, пускай сама и расхлебывает. Она одурачила его, — наверное, точно так же, как и отца. «Декстеру удалось установить личность изменника, и это потрясло его до глубины души… — так сказал отец Мосто. — Предателем оказался человек, которого он хорошо знал и которому безоглядно доверял». Тошнота подкатила к горлу, и Браво был уже не рад только что съеденному прекрасному ужину. Они оба были предателями, Дженни и Цорци, они вместе воплощали в жизнь план уничтожения ордена!

— Я должен кое о чем спросить вас, — проговорил, хмурясь, Цорци. — Когда вы в последний раз виделись с Энтони Рюлем?

— Почему вас это интересует?

— О, значит, вы определенно виделись с ним недавно.

— Ничего подобного. Я не видел дядю Тони уже больше года. — Ненависть к предателям придала ему решимости, и Браво нашел, что не так уж трудно лгать этому человеку.

Цорци снова пожал плечами. Браво уже понял, что этим жестом якобы равнодушия Цорци маскировал крайнюю заинтересованность.

— Поймите, я не хочу вмешиваться в ваши дела. — Он облизал пересохшие губы. — Я просто не доверяю этому человеку. Собственно говоря, я уверен, что он и есть предатель.

— С какой стати вы так решили?

— Слышу металл в голосе. Оно и понятно — мы ведь говорим о вашем «дядюшке Тони». Возможно, с моей стороны было ошибкой поднимать эту тему. Однако я руководствовался благими соображениями, предположив, что вы достаточно взрослый человек и умеете отделять личные переживания от объективных фактов.

— Шифр, — бросил в ответ Браво. — Я хотел бы немедленно приступить к работе. — Ему становилось все труднее сдерживать гнев. Этот разговор навевал на него тоску и дурные предчувствия. — И, если можно, действительно посмотреть книги.

— Да, конечно. — В голосе Цорци явственно слышалось волнение. Он поднялся из-за стола. — Я скоро вернусь.

«Не самое ли время сбежать?» — мелькнула у Браво мысль. Он обернулся. Нет, просто так не выйдет. Возле открытой двери застыл страж. Он смотрел на Браво так, словно тот был морской рыбиной, только что выловленной в лагуне, приготовленной и целиком поданной к столу. Браво незаметно нащупал за поясом рукоять «Сойера». Ну да, он, конечно, может вытащить пушку, и… но тогда все разом изменится. Он окажется один против всех стражей. Кроме того, открытое противостояние Паоло Цорци на его территории, когда вокруг полно его людей — не самый лучший вариант. Браво не слишком волновали эти затруднения, однако «Сойер» все же стоило приберечь на крайний случай. Впрочем, крайний случай, возможно, был не за горами…

— Как вас зовут? — наконец спросил Браво разглядывавшего его стража.

— Анцоло, — страж не спешил вступать в беседу. Глаза смотрели жестко.

— Вам известно, куда отправился синьор Цорци? — Браво поднялся. — Мне необходимо срочно задать ему один вопрос…

— Вы подождете его возвращения здесь.

Страж шагнул в дверной проем, загораживая выход. Что ж, все ясно. Браво был узником, как бы горячо Цорци ни уверял его в обратном.

Глава 18

Сквозь редкие ветви деревьев Рюль отчетливо видел двух стражей, застывших, словно пара сфинксов, по бокам от входной двери. У одного по подбородку шел шрам, белой линией выделявшийся на коже. У второго глаза были серые, как венецианский туман. Оба выглядели совершенно неприступными, но при этом явно были чем-то обеспокоены.

Они заметили Рюля, и он тут же почувствовал — что-то не так. Стражи улыбнулись, молча приветствуя его, но он почувствовал, как они едва заметно напряглись, расправив плечи; под монашескими рясами заиграли мышцы. Они что-то знали. Может быть, один из стражей успел им сообщить?.. Других объяснений Рюль не находил. Он представил, как умирающий страж тянется к телефону…

Момент был упущен, неожиданное появление отменялось. Рюль побежал к стражам. Сейчас главное — заставить их реагировать. Стражи бросились к нему, как он и предполагал. Энтони развернулся и помчался обратно к рощице. У них, возможно, и было оружие, но Рюль знал, что они не станут его использовать, как и те стражи на берегу, чтобы не потревожить живущих на острове монахов.

Рюль подождал, пока стражи подбегут ближе, держа наготове трость-шпагу. Используя деревья в качестве прикрытия, он принялся делать резкие выпады, неуязвимый для их коротких и кривых византийских боевых ножей. Он был хорошо знаком с подобными ножами, их можно было, помимо прочего, метать. Изогнутое лезвие предназначалось для того, чтобы даже при частично отраженном, скользящем ударе наносить противнику широкие открытые раны. Малейшая ошибка сейчас могла стоить Энтони жизни, но он любил такие моменты. Возможность балансировать на грани, вот что Рюль ценил в Voire Dei. Это было лучше, чем идти по проволоке над пропастью, пьянило больше, чем подъем на опасную горную вершину, затягивало сильнее, чем прыжки с парашютом.

Припав на одну ногу, Рюль нырнул вперед, намеренно раскрывшись перед стражем со шрамом. С жестокой усмешкой страж метнул нож. Клинок зловеще свистнул. Рюль пригнулся и тут же почувствовал дуновение воздуха над головой, — нож прошел лишь немного выше и воткнулся в ствол дерева. Рюль выпрямился, отведя назад локоть левой руки. Но стража, видимо, не смутила потеря ножа. Он прыгнул к Рюлю и врезал ему кулаком по виску.

Рюль пошатнулся, отступил и скорее почувствовал, чем увидел, как подобрался к нему сзади второй страж. Не оборачиваясь, Энтони сгреб его за одежду на груди и рванул на себя. Первый страж к тому времени добрался до ножа, вытащил его из дерева и разворачивался, готовясь нанести удар. Кривой клинок описал дугу и вошел в плоть, но не Энтони, а сероглазого стража. Рюль отшвырнул раненого противника и бросился на второго, со шрамом.

Тот был в ужасе, видя, что ранил собственного товарища, и на мгновение замешкался. Рюлю вполне хватило этой секунды. Он прыгнул вперед, нанеся стражу почти прямой удар шпагой; тот кашлянул, на губах выступила кровавая пена. Изумленно взглянув вниз, страж прижал руки к пропоротому животу. О Рюле он, разумеется, в этот момент и не думал, а тот воспользовался ситуацией и ударил стража в висок. Он без чувств свалился на землю.

Рюль оставил поверженных стражей и устремился к дверям монастыря, ни разу не обернувшись напоследок.

— Это он, — проговорил Олвис.

— Что ж, — отозвался Паоло Цорци, — события принимают совершенно иной оборот, не так ли?

— Трое наших людей мертвы, двое ранены.

— Он заплатит за все свои преступления, — прорычал Цорци, — за все зло, сотворенное и сегодня, и прежде.

Они почти бежали по коридору, ведущему от трапезной к выходу из монастыря. Олвис, крепко сбитый коротышка, с трудом поспевал за размашисто шагающим боссом.

— Необходимо, чтобы Браво оставался в трапезной, — бросил Цорци, — в особенности теперь, когда его безопасность под угрозой.

Олвис кивнул, набрал номер и что-то отрывисто сказал в трубку.

— Сделано, — сказал он, отключая телефон.

— Хорошо. Итак, поприветствуем синьора Рюля, нежданно-негаданно заглянувшего к нам на огонек.

— С превеликим удовольствием, — откликнулся Олвис, но тут же замолчал, потому что Цорци схватил его за руку и повернул лицом к себе.

— Имей в виду, этого человека нельзя недооценивать, иначе он шутя убьет тебя!

Олвис серьезно, почти угрюмо посмотрел на Цорци.

— Я не дам ему ни малейшего шанса.

Губы Паоло Цорци скривила безмолвная усмешка.

Что-то случилось, Браво понял это сразу же. Анцоло ответил на телефонный звонок, и глаза его выдали. Он быстро взглянул на Браво и тут же отвел глаза, поворачиваясь спиной к трапезной. Браво догадался, что речь шла о нем, Анцоло получил какие-то указания, возможно, от Цорци. По всей видимости, Цорци не намерен был возвращаться с обещанными книгами. Во время ужина он в последний раз предпринял осторожную попытку разговорить Браво, явно намереваясь принять участие в расшифровке послания и узнать, куда Декстер Шоу на этот раз направил сына. Хитрость не удалась, и Цорци, очевидно, решил действовать напрямую. Браво мог только догадываться, какие ужасные последствия повлечет за собой его непокорность. Помнится, он сам сказал Камилле, что игры кончились и рыцари жаждут крови… его крови.

Он встал со своего места, и Анцоло немедленно обернулся, натянуто улыбаясь.

— Пожалуйста, присядьте.

— Я хочу поговорить с синьором Цорци.

— Сожалею, но синьор Цорци сейчас занят.

Браво молча смотрел на стража. Анцоло шагнул к нему, с лица сползла улыбка.

— Сядьте, прошу вас. Ваш кофе остывает.

— Благодарю, я уже выпил достаточно кофе, — он старался говорить как можно более ровным голосом. Тем не менее Анцоло сделал еще один шаг.

— Простите, я вынужден настаивать.

— Ну хорошо, хорошо, — Браво широко улыбнулся, взявшись за спинку стула и слегка наклоняясь вперед. Голос его смягчился, он любезно предложил:

— А сами вы не хотите глотнуть горячего кофе? Тут ведь вполне хватит еще на пару чашек…

— Нет, благодарю вас.

Дело было сделано, страж расслабился, чего Браво, собственно, и добивался. Он облокотился на соседний стул. К этому времени в трапезной, казалось, стало намного темнее, отблески живого пламени свечей словно потускнели. Одна из свечей замигала и погасла.

— У вас редкое имя, — заметил Браво.

— О, в Венеции оно часто встречается, синьор. Местный диалект.

— Правда? Но как же ваше имя должно звучать по-итальянски?

Анцоло сморщил лоб в раздумье, потом лицо его посветлело.

— Вспомнил — Анджело! Да, точно…

В эту секунду Браво швырнул в него стулом. Страж никак не ожидал такого внезапного поворота событий. Удар пришелся по голове, и бесчувственный Анцоло свалился на пол. На деревянные перекладины веером брызнула кровь из носа.

Через мгновение Браво сидел верхом на страже, но Анцоло, как немедленно выяснилось, вовсе не терял сознания; лежа на полу, он собрался с силами и, извернувшись, врезал сопернику коленом по солнечному сплетению. Браво, разом задохнувшись, согнулся пополам.

Анцоло оттолкнул его.

— Прошу, синьор, не надо со мной драться, — проговорил он.

Проигнорировав эти слова, Браво попытался лягнуть Анцоло по ребрам, но ему недоставало опоры, и страж легко перехватил его движение.

— Я предупреждал.

Ребром ладони он ударил Браво по горлу.

Энтони Рюль осторожно крался по монастырским коридорам. Нигде ни единой живой души. Странно… и подозрительно. Он-то был уверен, что непременно встретит хотя бы парочку стражей.

Полуоткрытая дверь по левую руку. Рюль осторожно приблизился и рискнул заглянуть внутрь. Над столом с раскрытыми толстыми книжными томами склонился какой-то человек. Он просматривал какую-то книгу, переворачивая страницу за страницей. Затем отложил фолиант и принялся за книги из другой стопки. Рюль мельком увидел его лицо. Паоло Цорци. Мускулы на широкой спине перекатывались и сжимались, когда Цорци тянулся вперед или поворачивался. Он напоминал огромную кошку — льва или пантеру. Рюль подумал о неприязни, которую Цорци неизменно к нему испытывал. Все из-за их с Декстером дружбы. Разумеется, Цорци ревновал… Ревность змеей обвивала его душу, замаскированная другими, более очевидными эмоциями. Что ж, против этого чувства устоять невозможно, ревность способна затуманить взор самых трезвомыслящих людей.

Тонкие губы Рюля растянулись в жестокой улыбке. Слишком просто. Ни одного стража в коридоре; Цорци, сидящий спиной к полуоткрытой двери. Безупречная мишень. Ловушка, безо всякого сомнения. И Рюль двинулся дальше, аккуратно обойдя расставленные силки. Он с удовольствием расправился бы с Цорци, но сейчас главное — Браво, и Рюль не намерен был уходить отсюда без него. Он не питал иллюзий насчет Цорци; оставлять с ним Браво было очень опасно. Энтони подозревал, что именно Паоло Цорци пытался разрушить их отношения с Декстером, и теперь скорее всего он постарается сделать то же самое еще раз — настроит Браво против Рюля.

Комната, где сидел Цорци, не имела окон. Логично было предположить, что именно в таком месте они держат Браво. Кроме того, Рюль заметил, что все книги на столе имеют отношение к криптографии. Должно быть, Браво работал над оставленным для него в Венеции шифром. Следовательно, он вполне мог быть где-то в этой комнате, просто Энтони не видел его. Так или иначе, нельзя было исключить такую возможность. Он должен попытаться проникнуть внутрь, но не просто распахнув дверь, чего от него ждали.

Рюль повернул назад. Дойдя до поворота налево — за этой стеной, как он прикинул, находилась задняя стена комнаты — Энтони осторожно заглянул за угол. Возле закрытой двери, наверняка ведущей в то же помещение, дежурил страж — стройный молоденький венецианец с почти еще детскими чертами лица.

Рюль, натянув капюшон монашеского одеяния и низко склонив голову, двинулся прямиком к стражу. Тот, заметив его, произнес:

— Что-то ты рановато, еще десять минут осталось. Впрочем, мне же лучше.

Рюль ударил его в солнечное сплетение кулаком. Страж скрючился от боли, и Энтони ребром ладони ударил его сзади по открытой шее. Подхватив потерявшего сознание юношу, он оттащил его в темный угол и прислонил к стене.

Вернувшись к закрытой двери, Рюль приложил ухо к доскам. Он услышал голос Цорци и еще один, но говоривший сидел слишком далеко, и Рюль не мог понять, принадлежит ли второй голос Браво.

Он вдохнул полной грудью и медленно выдохнул, пальцы сжали трость-шпагу. Другой рукой он взялся за ручку двери, плавно повернул влево и аккуратно надавил. Дверь начала беззвучно открываться. Неожиданно он почувствовал легкое жжение, словно от укола, сбоку на шее. Вздрогнув, Энтони обернулся, но голова уже кружилась, перед глазами все плыло, словно у пьяного, и ему показалось, что на него смотрит перекошенная карнавальная маска.

Отчаянно сопротивляясь действию наркотика, затуманившего сознание, Рюль ухватился за крохотный дротик, вошедший в кожу у основания шеи, и выдернул иголку.

— Слишком поздно, — маска зловеще расхохоталась.

Мир перевернулся и исчез. Рюль свалился на каменные плиты.

Легкие у Браво горели. Он понимал — еще немного, и кислород закончится, мышцы начнут неметь, а дальше — полная беспомощность. Он не должен допустить, чтобы это произошло.

Перед его мысленным взором появился отец. Браво было одиннадцать, и он учился управлять своим телом, используя обыкновенно скрытые возможности.

— Расслабься, Браво, — говорил отец. — Когда ты слишком напряжен, твое тело сопротивляется приказам сознания. Твои ум и тело должны работать как единое целое.

Вместо того чтобы продолжать сопротивляться Анцоло, Браво обмяк, веки его закрылись, дыхание стало прерывистым. Анцоло торжествующе усмехнулся и подался вперед, еще сильнее сдавив его горло. В этот момент Браво со всей силы мотнул головой, ударив стража лбом по переносице. Снова брызнула кровь, Анцоло судорожно отпрянул.

Браво рванулся в сторону, и Анцоло, потеряв равновесие, окончательно отпустил его. Вскочив на ноги, Браво размахнулся и врезал сопернику по уху. Страж рухнул на пол, Браво упал сверху и схватил его за волосы.

— Где Цорци? — прошипел он, несильно ударив стража затылком о камни пола. — Отвечай!

Анцоло ответил.

Браво отпустил его и поднялся было, но Анцоло неожиданно сделал судорожный выпад, словно намереваясь выбить сопернику глаз. Браво отпрянул, перегнувшись в талии, и движение стража обернулось против него же самого: Анцоло с размаху ударился ключицей о выставленный локоть. Раздался хруст костей, и страж скорчился на полу трапезной.

Вскочив на ноги, Браво выбежал в коридор.

— Действие нейротоксина продлится не дольше двух-трех минут, — сказал Олвис.

— Этого вполне хватит, — ответил Паоло Цорци, вглядываясь в безжизненное лицо Рюля. Широко раскрытые, неподвижные глаза смотрели прямо на него.

Они с Олвисом втащили парализованного Рюля в комнату и усадили на стул, привязав лодыжки к ножкам и скрутив за спиной руки.

Олвис уже успел приставить нож к горлу Рюля; поблескивающий кончик лезвия упирался в ямку под кадыком.

— Как тебе это, Рюль? — протянул он. — Что ты будешь чувствовать, когда я начну дюйм за дюймом всаживать его в твою плоть?

— Осторожнее, — не слишком твердо, как будто нехотя, проговорил Цорци.

— Он должен ответить за все совершенные преступления!

— Боюсь, одной жизни для этого мало. — Цорци сгреб Рюля за волосы и оттянул назад его голову. — Не так ли, Энтони?

— Тебе задали вопрос, — Олвис нажал чуть сильнее и повернул; острие ножа прокололо кожу, закаленный металл окрасила выступившая капля крови. — Невежливо не отвечать.

— Время вышло, Рюль, — Цорци нагнулся над ним, смотря прямо в неподвижные, словно наполовину остекленевшие глаза. — Декстера Шоу больше нет, и некому защищать тебя. Ты один, беззащитный перед лицом истины. Я оглашу приговор, а Олвис исполнит его; полагаю, он с превеликой радостью окажет тебе эту честь.

Цорци свирепо оскалился.

— Ты виновен, Рюль, виновен в тягчайших злодеяниях, и я рад, что могу, наконец, сообщить тебе, что ты приговорен к смерти!

В этот момент он заметил краем глаза едва уловимое движение, а через секунду Олвис рухнул на пол, оглушенный ударом. Цорци резко выпрямился и увидел Браво, сжимавшего в руках «Сойер».

— Какого черта ты делаешь? — рявкнул он.

— Развяжи его, — бросил Браво, мотнув головой в сторону Рюля.

— Не стоит. Ты просто не представляешь, что делаешь, какую чудовищную ошибку…

— Заткнись и делай, что говорят! — крикнул Браво.

«Он слишком далеко, — прикинул Цорци. — Не успеть».

— Не собираюсь, — отрезал он. — Давай, пристрели меня, у тебя ведь все карты на руках. Что, не можешь? Пороху не хватает? Трус! Какой от тебя прок ордену!

Он прыгнул вперед, и Браво попытался спустить курок… Ничего не получилось: курок намертво заело. Цорци наскочил на него, прижал к стене, свирепо ухмыляясь, словно какой-нибудь уродливый людоед из сказок братьев Гримм.

— Что, осечка вышла? Теперь ты беспомощен, верно?

Браво ударил его рукояткой «Сойера» по голове за ухом, и Цорци свалился без чувств рядом с Олвисом.

Браво быстро развязал Рюля.

— Дядя Тони, что они с вами сделали?

Губы Энтони беззвучно задвигались. Взгляд постепенно прояснялся. Рюль посмотрел на Браво.

— Нейротоксин, — наконец выговорил он странно тонким, ломающимся голосом. — Дротик… с ядом…

— Можете стоять? Сейчас, я помогу… — Браво обнял Рюля и помог ему подняться со стула, замычав от боли под весом Энтони. Все-таки Анцоло наставил ему хороших тумаков в рукопашной…

Постепенно к Рюлю возвращались силы, вскоре он уже мог более или менее самостоятельно стоять.

— Как ты нашел меня? — спросил он.

— Искал Цорци.

Рюль кивнул и, все еще немного пошатываясь, обернулся к распростертому на полу Цорци.

— Пристрели его, Браво. Самое время.

— Дядя Тони, нам надо выбираться отсюда.

Рюль не отступался.

— Сделай это, Браво.

— Нет, дядя Тони. Я не могу вот так хладнокровно убить человека.

— Потом ты пожалеешь. Этот ублюдок будет преследовать тебя!

— Я не убийца.

— Это не убийство, это казнь. — С этими словами Рюль протянул руку. — Отдай мне оружие.

— Нет, дядя Тони.

Но Рюль уже выхватил «Сойер» из рук Браво, навел на Цорци и нажал на курок. Ничего. Воспользовавшись замешательством Энтони, Браво забрал у него оружие. Они оба застыли, сверля друг друга взглядами.

В коридоре послышался шум, и они вздрогнули. Потом Рюль приложил палец к губам и беззвучно двинулся к двери. Оказавшись возле выхода, он внезапно рванул дверь на себя.

В комнату, все еще держась за дверную ручку, неуклюже ввалился страж. Рюль немедленно пнул его коленом по ребрам с такой силой, что послышался хруст ломаемых костей.

— Бежим! — прошипел Браво. Схватив Рюля за руку, он, горя желанием как можно быстрее убраться подальше от Цорци, потащил его в коридор. Несмотря на острую ненависть к предателю, Браво просто не мог взять и пристрелить бесчувственного, распростертого перед ним на полу человека. Неужели это слабость… неужели он просто струсил? Как поступил бы в такой ситуации отец? Разумеется, для живущих в мире Voire Dei законы обычного общества, уголовные и гражданские, не имели особого значения. Но как же моральные принципы? Неужели он должен был отринуть и их, вступив в этот мир? Если и так, у него все равно оставалось право выбирать, и он сделал свой выбор.

Впереди темнел мрачный, пустынный коридор. Рюль помнил дорогу, и они направились к боковому выходу тем же путем. К тому моменту, как они оказались снаружи, к Рюлю практически полностью вернулись силы и свойственная ему почти животная грация.

— Все стражи, сколько бы их не было на острове, вскоре начнут прочесывать каждую пядь земли, разыскивая нас, — сказал он. Действительно, подойдя почти вплотную к галечной отмели, где Рюль оставил рыбацкую лодку, они увидели двух караулящих ее стражей.

— Как же мы выберемся с острова? — прошептал Браво.

— Ничего. У меня есть план, — ответил ему Рюль.

У дяди Тони всегда был план. Насколько помнил Браво, никакие непредвиденные обстоятельства не могли смутить Рюля. Если вам нужно было попасть из пункта А в пункт Б, дядя Тони всегда знал кратчайший путь, и при этом самый безопасный и удобный.

Они направились прочь от лодки. Рюль шел первым. Долгие летние сумерки наконец перешли в ночь. Лагуна сияла бледно-желтыми огнями, отмечавшими края безопасной для навигации полосы. Над головами беглецов пролетела, заунывно крича, морская чайка. Спикировав вниз, она скользнула по водной глади, рассыпавшейся дрожащими фосфоресцирующими огоньками — драгоценными камнями в сверкающем браслете лагуны.

Они миновали угольно-черную темноту соснового леса. Браво увидел вдалеке светящиеся окна монастырского флигеля. Воздух здесь пах смолой, но дуновения ветра приносили со стороны моря запахи остывающих камней, моллюсков, водорослей, колышущихся в темных глубинах лагуны.

Беглецы приближались к монастырю и вскоре услышали гул голосов.

— Францисканцы превратили остров в туристическую достопримечательность, — сказал Рюль. — Раз в неделю бывает вечерняя экскурсия. Мы сможем смешаться с толпой и сесть на паром.

Однако вскоре стало понятно, что это им не удастся. Прячась в густых тенях, они подобрались вплотную к причалу и увидели троих стражей, караулящих дорогу к парому. Без сомнения, они выдумали для местных монахов какое-нибудь убедительное объяснение, чтобы оправдать свое присутствие на берегу.

Браво и Энтони крадучись обошли причал слева. Описав полукруг, они снова вышли к самому берегу с другой стороны огромного парома. На воде покачивался моторный катер. Перебегая от тени к тени, они подобрались совсем близко к нему. Францисканский монах перетаскивал с палубы катера на берег небольшие бочонки. Туристы продолжали набиваться на паром. Раздались два резких гудка подряд — паром собирался отплывать.

К катеру подошел еще один монах, чтобы помочь донести бочонки до монастыря. Через какое-то время францисканцы со своим грузом скрылись из виду. Рюль и Браво помчались к катеру и прыгнули на палубу. Монахи быстро вернулись и забрали еще два бочонка. На борт парома поднимались последние туристы. Раздался еще один длинный гудок, заработали мощные двигатели.

Рюль занял место рулевого и включил зажигание. Браво тем временем отшвартовал катер. Монахи удалились в сторону монастыря минуту назад, и Рюль, пользуясь моментом, вывел катер на глубокую воду. Лишнего времени у них не было, монахи могли вернуться в любую секунду, однако Рюль подавил желание выжать из катера максимальную скорость; вместо этого он пристроился сзади к отплывающему парому. Массивный корпус парома закрывал их от стражей, дежурящих возле причала. Над их головами пугающе беззвучно пронеслась кряква. Катер все дальше уходил от берега, за кормой вскипала черная вода. Ветерок в последний раз донес до них с Сан-Франческо дель Дезерто аромат сосновой хвои.

Впереди сияли желтые огни судоходного канала. Они были на свободе.

Многочасовое празднование в честь рождения новых рыцарей — рыцарей Мюльманна, как Джордан называл их про себя — все еще было в разгаре. Ужин с двенадцатью переменами блюд был заказан в «Остерия дель Орсо», одном из лучших ресторанов Рима; гости выпили пять ящиков превосходного «Брунелло ди Монтальчино». Пиршество продолжалось; принесли кубинские сигары, коньяк и трюфели из горького шоколада, только сегодня доставленные из Бельгии; на каждой конфете был отпечатан миниатюрный герб Мюльманнов.

Джордан, довольный ужином, упоенный своей победой, торжествовал, приканчивая второй бокал ароматного коньяка «Хайн» 1960 года. В этот момент его плеча легко коснулся Осман Спагна. Джордан поднял глаза, увидел выражение лица Спагны и немедленно поднялся на ноги. Вдвоем они направились в комнату, где несколько часов назад Джордан подписывал контракт на продажу особняка. Спагна затворил за его спиной распашные двери. Джордан увидел четверых из самых влиятельных и обеспеченных рыцарей: владельца алмазного картеля из Нидерландов, члена английского парламента, американского финансиста, президента африкано-австралийского металлургического конгломерата.

— Джентльмены, — произнес Джордан, подойдя ближе, — итак, что у нас здесь? Небольшое совещание?

— Горячо надеемся на это, гроссмейстер.

Первым заговорил англичанин, что несколько удивило Джордана. Он полагал, что глашатаем они выберут американца. Но эти господа предпочли напористости изысканные манеры.

— Мы лишь хотели перемолвиться с вами парой слов, мессир, — безупречно вежливым, располагающим тоном проговорил англичанин. — Теоретически мы не имеем ничего против перемен, провозглашенных вами…

— Точнее, против переворота, — вставил американец, слегка наклонившись вперед.

— О, да тут чем-то попахивает, — заметил Джордан, сверля его тяжелым взглядом. — Это что, бунт?

Англичанин поспешил разрядить обстановку, накаленную опрометчивым замечанием финансиста.

— Ни в коем случае, уверяю вас. Мы все полагаем, что вы на своем месте по праву, и с радостью признаем вас гроссмейстером.

Джордан молчал, ожидая продолжения. Ждать он умел, лучше всех этих четверых вместе взятых, в этом он готов был поклясться.

Англичанин, тощий и бледнолицый, прочистив горло, произнес:

— Тем не менее мы столкнулись с фактами, в будущем чреватыми определенными неприятностями.

— Большими неприятностями, — добавил американец. Он был высок, грузен, говорил с акцентом уроженца Среднего Запада и обладал агрессивным взглядом футбольного фаната.

На этот раз никто не одернул его, отметил про себя Джордан. Следовательно, его реплики были не так уж и неожиданны. Вот оно что. Американец был их бойцовым псом.

— Так в чем же дело? — спросил Джордан.

— В вашей матери, — мягко произнес англичанин. — Ни для кого не секрет, что она всегда хотела взять контроль над рыцарями в свои руки. Мы терпели ее выходки из уважения к вам, мессир, но теперь… теперь она в Венеции с Деймоном Корнадоро, и мы хотели бы знать… Одним словом, мы не уверены, что ей было бы позволено играть такую активную роль в этом важнейшем для нас деле, не будь она вашей матерью.

Над шестерыми мужчинами повисла гнетущая тишина. Англичанин снова прочистил горло. Кто-то, возможно, голландец, нервно кашлянул.

— Это мой план, господа, — сухо сказал Джордан. — Вы ставите под сомнение его разумность?

— Ни в коем случае, — немедленно отозвался англичанин. — Однако до нас дошла некая информация о ее действиях. С нашей точки зрения, кто-то должен положить этому конец.

— Вы плохо знаете мою мать, — сказал Джордан.

— Напротив, полагаю, мы знаем о ней более чем достаточно. — Африканец выступил вперед и положил на стол пухлую папку. Джордан взял конверт в руки, надорвал плотную бумагу и вытащил стопку фотографий Камиллы и Корнадоро в объятиях друг друга.

После секундной паузы англичанин произнес:

— Опасный коктейль, гроссмейстер. Уверен, вы понимаете, почему мы обеспокоены.

Он понимал, и лучше, чем кто бы то ни было из них. Черт бы ее побрал! Плохо слушающимися руками Джордан перебирал снимки, один откровеннее другого. Старательно удерживая на лице бесстрастное выражение, он сказал:

— Я ценю вашу преданность делу, господа. Разумеется, мне известно об этой связи. Вы правы, со стороны моей матери это неосмотрительно. — Джордан лгал, но это была ложь во спасение. Эти люди не должны догадаться, что им известно о семье Джордана больше, чем ему самому.

— Вы наверняка понимаете, что слово «неосмотрительность» здесь не слишком подходит, — сказал англичанин.

Американец шагнул вперед.

— Полагаю, тут попахивает, — как вы метко сказали, мессир, — не чем иным, как преступным сговором между этими двоими.

— Я держу ситуацию под контролем, — сказал Джордан. — Можете быть уверены, господа.

— Превосходно, — сказал англичанин, широко улыбаясь. — Это все, что мы хотели узнать, мессир. Всецело полагаемся на вас. — Он кивнул на конверт. — Копии будут уничтожены, как только мы увидим результаты.

Спагна распахнул двери в банкетный зал. Послышался шум голосов, потянуло ароматным табачным дымом. Четверо рыцарей, удовлетворенные переговорами, один за другим покинули комнату. Последним шел американец. Когда остальные удалились, он задержался на пороге, словно в раздумье, обернулся и шагнул к Джордану.

— Вы ведь знаете, что делать, верно? — прошептал он так тихо, что услышал только Джордан. — Как там выражаются англичане? — Он ухмыльнулся. — Ах, да — «Голову ей с плеч!»[45]

Глава 19

— Как поживаешь, сынок? — спросил Декстер.

Браво посмотрел себе под ноги, потом отвел взгляд в сторону.

— Как обычно, пап. Все нормально.

— Мы ведь не виделись больше шести месяцев. Ты был в Стэнфорде, я уезжал… надолго.

Отец с сыном сидели среди деревьев за открытым столиком ресторана на Эм-стрит. Стоял жаркий летний день, и Джорджтаун буквально плавился. Браво приехал в Вашингтон повидаться с отцом, и Декстер по такому случаю взял отгул. Вечером они собирались на концерт Вашингтонского Филармонического оркестра.

— Собственно, — снова заговорил Декстер, — я имел в виду девушек. У тебя есть кто-нибудь… в смысле, особенные отношения с кем-нибудь? — Он безуспешно пытался поймать ускользающий взгляд Браво.

— Не знаю.

— Не знаешь? — Декстер склонил голову набок. — Как такое может быть? А, понимаю. Ты просто не хочешь рассказывать. Все в порядке, если не хочешь делиться со мной — не надо, я…

— Делиться? А почему я должен хотеть чем-то с тобой делиться? — выплюнул Браво. — Разве ты когда-нибудь делился со мной?

Декстер моргнул.

— Да сколько угодно раз…

— Чем-то важным, отец. — В голосе Браво сквозила с трудом сдерживаемая обида. — Да чего уж там, давай хотя бы припомним, когда ты в последний раз приезжал в Стэнфорд?

— Кажется, в октябре прошлого года…

— Ага. Заскочил по дороге… куда ты там направлялся?

— В Бангкок.

— Точно, по пути в Бангкок. Мы собирались вместе позавтракать, а вечером сходить в театр. Я купил билеты. А ты…

— Расписание внезапно изменилось. Я же объяснял, Браво. Мне было ужасно жаль, но пришлось срочно уехать.

— Ты мог остаться со мной!

— Не мог, — ответил Декстер. — Такая уж у меня работа, Браво. Ничего не поделаешь.

Принесли еду, и они оба смолкли, втайне радуясь передышке. От жаровни в глубине сада поднимался ароматный древесный дым. Ветви деревьев украшали разноцветные бумажные фонарики. Они молча ели, прислушиваясь к смеху и приглушенным разговорам за соседними столиками, звяканью ножей и вилок о тарелки. По дорожкам беззвучно сновали официантки в традиционной униформе.

Наконец Декстер отложил вилку и проговорил:

— Честно говоря, мне действительно хотелось бы услышать, что у тебя есть кто-то особенный.

Браво поднял глаза. Декстер улыбнулся ему своей необыкновенной улыбкой, сразу заставившей Браво вспомнить годы, когда они были лучшими друзьями. Но он упрямо молчал, чувствуя острую обиду на отца из-за его то и дело ускользающего внимания, его вечных разъездов, слишком редких свиданий и нежелания рассказывать сыну о своей жизни.

— Ладно, — сказал Декстер. — Тогда, позволь, я расскажу тебе о своей первой любви. — Он отхлебнул пива из бокала, взгляд подернулся дымкой. — Она была симпатичной и умной, но главное — она встречалась с моим другом. Мы познакомились на одной из этих безумных вечеринок… Все уже порядком набрались, и ее приятель в полубессознательном состоянии валялся на коленях у какой-то девушки, а мы… мы с ней разговорились. Как-то так вышло, что с самого начала мы нашли общий язык.

После мы с ней оба были совершенно сбиты с толку, не понимали, что делать с нахлынувшими чувствами, и целыми днями бродили словно в тумане, с мучительно и одновременно сладостно замирающими сердцами… в общем, ты понимаешь. Оба не могли ни есть, ни спать, думая только об одном.

Наконец, не в силах больше терпеть, мы с ней начали встречаться — тайком от всех. Позже я не раз задавал себе вопрос, не это ли испортило в конце концов наши отношения. Пылкий был роман… не то чтобы очень долгий, но нам, конечно, казалось, что это длилось вечность.

Декстер оперся о стол своими широкими, сильными ладонями.

— Со стороны могло показаться, что меня оттолкнула от нее ложь, необходимая для поддержания отношений. Но нет, в этом я не видел особой проблемы. Просто тогда я кое-что понял. Я был ужасно одинок; так отчаянно одиноки мы бываем только в юности. Отношения с родителями я к тому времени по глупости порвал, и достаточно грубо; компанейским парнем я никогда не был, и в результате чувствовал глубокое одиночество. Та девушка… Я ведь искал в ее обществе возможность избавиться от одиночества, согреть душу. И вот что вышло… — Он усмехнулся. — Люди так наивны, они всерьез полагают, что секс способен смягчить чувство одиночества. На самом деле он только делает очевиднее реальность, обнажая наше вечное, неизбывное одиночество…

Видишь ли, Браво, вопрос не в том, одинок кто-то или нет, а в том, что делать с этим одиночеством. — Декстер снова немного склонил голову вбок. — Впасть в тоску, в отчаяние, замкнуться, — или попытаться глубже узнать самого себя? Без этого знания бесполезно налаживать отношения с кем-то еще.

— Это что, очередной урок? — с вызовом спросил Браво. — Мне уже не десять лет, отец. Если ты не заметил.

— Нет, Браво, не урок. Вовсе не урок. Просто я пытался поделиться с тобой… как ты хотел.

Браво, прикусив губу, смотрел в сторону.

— Что я действительно хотел сказать, так это что мы с тобой, Браво… не вполне обычные люди. Мы в некотором роде белые вороны, аутсайдеры, думаю, можно сказать и так. Тем более трудно нам найти себя. Иногда я задаю себе вопрос: «Что я могу сделать, чтобы спастись?»

— Спастись? — Браво вскинул голову, ловя взглядом глаза отца. — В каком смысле? Спастись от чего?

— От гибели, Браво, от порока и гибели, — ответил Декстер. — Я не имею в виду спасение от того зла, что творилось во время крестовых походов, или во время войны в Освенциме и Бухенвальде, в Хиросиме, Анголе или Боснии… Жестокость людей по отношению к себе подобным ужасает, но сейчас я имею в виду другое. Зло, о котором я говорю, коренится в глубинах разума, не давая ему покоя. Лихорадка души… когда тебе кажется — ничто из того, чем ты владеешь, не в силах спасти тебя. Что я здесь делаю? — задаешь ты вопрос сам себе. В чем смысл моего существования?

Он покатал между ладоней массивный бокал, словно это была соломинка.

— И мы с тобой, Браво, не вполне те, кем сами себя считаем. Естественно задать вопрос «почему?» Ответ таков: потому что мы обладаем особыми возможностями. Не какой-то сверхчеловеческой силой, нет… Мы в некотором смысле артисты; но не «пустые люди», по меткому выражению Элиота, хотя это, возможно, первое, что приходит в голову. Как актеры или художники — как, наверное, все люди искусства — мы страстно желаем избавления, спасения от мирского зла; мы хотим возвыситься надо всем этим и вести за собой других, спасая их от самих себя…

Браво слушал отца как завороженный. Он понимал, он чувствовал всем своим существом, всей душой каждое слово Декстера; и то, что он услышал, глубоко тронуло его.

Декстер пожал плечами.

— Возможно, пока это звучит для тебя непривычно, но настанет день, и ты поймешь.

Я все прекрасно понимаю, мысленно сказал отцу Браво, и собрался было повторить это вслух, но тут Декстер посмотрел на наручные часы.

Нет, папа, нет… Только не это, ну пожалуйста…

— Прости, Браво, но мне нужно ехать в аэропорт. Боюсь, опять срочные дела. — Декстер выложил на столик два билета и контрамарку на роскошной тисненой бумаге. — Возьми с собой твою девушку… ту, о которой ты не хочешь мне рассказывать. Вот увидишь, ей понравится сидеть в президентской ложе.

Да провались она пропадом, президентская ложа… не оставляй меня снова, отец…

Катер несся вперед, оставляя за собой дорожку из мерцающих отблесков. Небо и море были окрашены оттенками черного и багряного. Плоские острова лагуны вытянулись в цепочку, словно символы гигантского шифра. Браво стоял возле дяди Тони, чувствуя, как вибрируют под ногами доски палубы, и смотрел вперед, в туманную даль древней лагуны. Венеция казалась ему городом отца. В воде отражались загадочные огни, язычками холодного пламени играя на блестящей, гладкой как стекло, чернильно-черной поверхности воды.

Браво вытащил из-за пояса «Сойер», тщетно пытаясь отогнать всплывающую в памяти картинку: дядя Тони вырывает оружие из его рук и направляет в упор на бесчувственного Цорци. Возможно, в Voire Dei подобный поступок считался правильным. Браво не знал.

— Не понимаю, — сказал он вслух. — Я ведь проверял пистолет, когда Цорци вернул мне. Все было в порядке.

Рюль бросил на него взгляд.

— Но ты ведь не стрелял? Курок не спускается до конца. Цорци, видно, испортил механизм, прежде чем отдать тебе оружие.

Браво был совершенно уверен, что «Сиг-Сойер» в полном порядке. Неожиданно ему снова почудился хруст льда, ломающегося под ногами… Только галлюцинаций и отголосков печального прошлого ему сейчас и не хватало. Браво сосредоточился на деле. Присев на скамью красного дерева, он принялся разбирать пистолет, аккуратно раскладывая детали на сиденье. Добравшись до спускового механизма, он обнаружил кое-что, ускользнувшее от его внимания при первом поверхностном осмотре.

— Вот видишь, — заметил Рюль.

Браво взял в руки небольшой комочек материи.

— Это не Цорци. Это оставил для меня мой отец. Правило номер один: разбери и собери оружие, прежде чем использовать его, отец всегда повторял это. У меня просто не было времени.

Рюль взглянул на то, что Браво держал в руках.

— Все, что я вижу, — комок старой ткани.

— Не просто ткани. — Браво развернул материю. — Это шаатнез — низкокачественная смесь льна и шерсти. Из такой материи были сделаны головной платок Марии и одеяние Лазаря… — Он вспомнил расшифрованное послание из «кошелька нищего». Вспомни, где ты был в день своего рождения… Госпиталь святой Марии Назарейской.

«Не Мария Назарейская», — подумал он.

— В лагуне есть остров с церковью, в названии которой были бы упомянуты Мария и Лазарь?

Рюль кивнул.

— Там останавливались пилигримы по пути в Святую землю, церковь давно заброшена. — Он немного подумал. — Лазаретто Веккьо лежит к югу отсюда, за Лидо. — Он развернул катер. — На старинном венецианском наречии слово «назареянин» звучало как «nazaretum», а позже, как это бывает, постепенно превратилось в «lazaretto». За истекшие века остров служил самым разным целям… В четырнадцатом веке, во время первой ужасной эпидемии, сюда свозили зачумленных. — Он вывел катер за пределы судоходного канала, свернув к центру лагуны. — Остров довольно-таки живописный, но сейчас там только и есть, что приют для бродячих собак.

…И имя твоего третьего питомца. Барк.

Браво рассмеялся.

Дженни прибыла на Сан-Франческо дель Дезерто в сопровождении человека Цорци и встретилась с наставником. Голова у него была перебинтована, и он пребывал в исключительно дурном расположении духа. Она нервничала, не находя себе места от беспокойства, но больше всего ее мучило чувство вины.

Они прошли в трапезную, где, по мнению Дженни, было слишком темно и мрачно. Помещение освещали горящие свечи, и в воздухе пахло копотью. К своему удивлению, она заметила еще четверых стражей. Дженни ждала, пока Цорци заговорит с ней, но он вообще не обращал на нее внимания, внимательно читая только что доставленное сообщение. Она что угодно отдала бы, чтобы узнать, о чем в нем говорилось. Переведя взгляд с послания на Цорци, она заметила, что глаза у него красные и воспаленные, словно он вообще не спал последнюю пару суток.

Наконец он произнес:

— Отец Мосто убит.

— А Браво исчез, — выпалила она в ответ, — больше четырех часов тому назад, и вы до сих пор держите меня в неведении. Какое еще наказание меня ждет?

Цорци смотрел на нее своими бесстрастными светлыми глазами.

— Что касается Браверманна Шоу, — тихо проговорил он, — то ты, насколько я понял, не передала ему мое сообщение. Так?

— О том, что Энтони Рюль — предатель? Нет.

— Почему?

Как хорошо она знала этот бархатный голос, за которым скрывалась безжалостная стальная воля!

— Потому что я в это не верю.

— Не тебе принимать подобные решения!

И так уже доведенная почти до предела, она вздрогнула от его резкого тона.

— Не зря я предостерегал Декстера Шоу от решения назначить тебя стражем его сына!

— Но ведь это вы тренировали меня! — возразила Дженни, не скрывая горечи в голосе.

— Да уж.

— …И обращались со мной куда жестче, чем с прочими учениками. Этого, черт побери, вы не станете отрицать!

Цорци проигнорировал ее отчаянный выпад.

— Не нужно было слушать Декстера. Я ведь чувствовал, что он совершает ошибку.

Он взглянул на нее так, как всегда смотрел на разочаровавших его людей. Дженни почти физически ощущала, как он вычеркивает ее из круга объектов, достойных внимания. Теперь, что бы она ни говорила, какие бы доводы ни приводила, Цорци останется глух. Он поставил на ней крест.

Дженни охватило отчаяние. Она стояла, вжав голову в плечи, сгорбившись, словно пытаясь защититься от жестоких, карающих слов. Она всегда думала, что Цорци верит в нее, а что оказалось? Если бы Деке не вмешался, Цорци, как и все прочие, ратовал бы за то, чтобы вышвырнуть ее из ордена. Он верил в Декстера, а не в нее.

И все-таки она не собиралась сдаваться.

— Почему мы сидим здесь, когда нужно искать Браво?

— Давай-ка лучше поговорим о тебе, — сказал Цорци. — Объясни, что произошло.

— Я ждала за дверью, пока Браво и отец Мосто беседовали. На меня напали со спины. Я очнулась в каком-то подсобном помещении, выбралась в коридор и увидела отца Мосто с перерезанным горлом. Рядом в луже крови лежал мой собственный нож…

— Твой нож.

— Да.

— И как он, по-твоему, там оказался?

— Это очевидно. Тот, кто напал на меня, забрал его.

— Как же они узнали, что у тебя с собой нож, как сумели найти его?

Сердце у Дженни подпрыгнуло. Она обвела взглядом четырех стражей, ловящих каждое слово, и неожиданно увидела ситуацию совсем в другом свете.

— Так это допрос? Полагаете, я убила отца Мосто?

Цорци поднялся со стула и принялся мерить шагами пол.

— Как тебе известно, в рядах ордена предатель. Но эта череда ужасных смертей заставила меня предположить, что изменников может быть больше одного. — Он остановился и вперил в нее взгляд. — Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Я понимаю только одно — нужно найти Браво, — упрямо проговорила она. — Да, я совершила оплошность, и теперь должна…

— Боюсь, я не могу этого позволить.

— Потому что подозреваете меня в измене, — глухо сказала Дженни.

Еще один уничижительный взгляд, подтверждающий вынесенный Цорци вердикт. Когда он заговорил, его голос был сухим и холодным:

— Ты не справилась с важнейшим заданием, и тебе нет прощения. Достаточно было бы и этого, но нет! Взгляни на ситуацию глазами Браво. Он находит тело священника, горло перерезано, рядом валяется твой нож, весь в крови. Тебя нигде нет. Что бы ты подумала на его месте? — Цорци с холодной, напугавшей ее яростью скомкал полученное послание. — Он думает то же, что и я. Мы больше не можем доверять тебе.

Дженни вскочила на ноги.

— Вы не можете вот так просто…

Она осеклась, увидев, как четверо стражей шагнули в ее сторону.

— Это ошибка, — произнесла она устало, чувствуя, как глупо звучат ее слова. На месте Цорци она вела бы себя точно так же. — Вы ошибаетесь!

— Я ухожу, — бросил он. — Попытаюсь расхлебать кашу, которую ты заварила. — Он обернулся напоследок. — Молись за меня. Молись, чтобы я успел найти Браверманна Шоу, пока еще не поздно.

С этими зловещими словами Цорци покинул трапезную вместе с двумя стражами. Тяжелая обитая железом дверь захлопнулась.

Дженни почувствовала, как поднимается внутри новая волна отчаяния, порожденного гневом и ощущением полной беспомощности. Доверие наставника было утрачено, ее же товарищи стали ее тюремщиками… Все из-за того, что она позволила себе забыться, из-за этого ее девчоночьего увлечения, из-за собственной глупости! Почему, ну почему она не могла последовать мудрым советам Энтони Рюля и забыть о мешающих делу чувствах?

Двое оставшихся в помещении стражей смотрели на нее с неприязнью и жалостью одновременно. Дженни отвернулась. Неприязнь она пережить могла — не привыкать. Но жалость была невыносима. Не в силах сдерживаться, она бездумно шагнула в сторону стражей. Один из охранников, не задумываясь, ударил ее по лицу, второй отступил, заходя с другой стороны. Дженни отшатнулась, страж толкнул ее, заставив с размаху опуститься на стул, и приказал оставаться на месте.

— Я всегда знал, что ты этим закончишь. — Он смотрел на нее, как на таракана, которого собирался раздавить носком башмака. — И вот ты провалилась. Хуже того, опозорила орден. — Прежде чем отойти, страж сплюнул на пол, ей под ноги.

Дженни отвернулась и положила локти на стол. Во что превратилась ее жизнь? Она думала о Ронни и о Декстере, о том, что стало бы с ней, как могло бы все сложиться, если бы Деке не спас ее тогда, не вытащил из этого кошмара. Для чего он ее спас? Для того, чтобы в конце концов она оказалась вот здесь?

Дженни уронила голову на руки. Она не хотела думать о Браво, но, подавленная случившимся, уже не могла сопротивляться течению собственных мыслей. Он мог бы стать тем, кто на самом деле спас бы ее. Дженни казалось, что она наконец поняла, почему Декстер решил назначить именно ее стражем Браво. С его сверхъестественным чутьем он знал, не мог не знать, она была уверена.

За ее спиной послышался саркастический смех стражей, резанувший ее, словно бритвой. Дженни охватило жгучее чувство стыда; они собственными глазами видели ее слабость, ту самую слабость, которая, по мнению членов ордена, в один прекрасный день должна была ее подвести.

Внезапно перед ее внутренним взором появился образ затворницы — и в памяти Дженни разом ожил рассказ Арханджелы о ее жизни, о почти невыносимых лишениях, которые она терпела сознательно, во имя совершаемых ее воспитанницами на благо ордена деяний. Самопожертвование — это слово было слишком бледным для описания выбранного ею пути. И теперь Дженни чувствовала, как кровь быстрее бежит по жилам, согретая надеждой. Мужество Арханджелы напоминало вечно живую виноградную лозу, вопреки морозам и ударам топора упорно тянущуюся к солнцу, и Дженни, охваченная неожиданным чувством, казалось, видела, как распускаются на этой лозе молодые зеленые листья. Декстер поддерживал ее и давал мудрые советы, но затворница подарила ей нечто большее: шанс снова самой решать свою судьбу.

Теперь, словно взглянув на свою жизнь проницательными глазами Арханджелы, Дженни ясно видела, что с Браво она повторяла те же ошибки, что и с Ронни и отчасти — с Дексом. Дженни слишком легко подпадала под их влияние, а потом… потом ждала от них поддержки, потому что полагала, что не сможет справиться сама. К Арханджеле никто не пришел, чтобы спасти ее; затворница обладала достаточной внутренней силой, чтобы спасать себя сама.

Тогда, в Санта-Марина Маджоре, стоя лицом к лицу с настоятельницей, Дженни испытывала благоговение и некий трепет перед волей женщины, обрекшей себя на подобные мучения. Теперь она чувствовала, что в ней самой сокрыта такая же сила, нужно только выпустить ее на свободу.

Проще сказать, чем сделать. Ведь она была узницей. Паоло Цорци мчался вслед за Браво, а она сидела здесь, уронив голову на руки, и плакала от отчаяния. Неудивительно, что стражи глумились над ней. Дженни вздернула было голову, собравшись снова вскочить и броситься в атаку, и тут словно почувствовала легкое прикосновение Арханджелы к своему ссутуленному плечу.

«Постой, — прошептал внутренний голос, — должен быть способ лучше».

И Дженни, не двинувшись с места, принялась лихорадочно обдумывать положение. Пускай они уверятся в ее слабости, убедятся, что она ни на что не способна. Это ей на руку. Именно так поступила бы Арханджела, в этом Дженни ни секунды не сомневалась. Затворница умела добиваться своего путями, которые отпугнули бы кого угодно, обратив оружие, казалось, против самой себя.

Дженни принялась всхлипывать, вздрагивая всем телом.

— Взгляни на нее, — хихикнул один из стражей. — Давай-ка дадим ей носовой платок!

— Лучше уж полотенце, платком тут не обойдешься! — подхватил второй, грубо загоготав.

Дженни услышала, как зашуршали подошвы по каменному полу, заскрипело старое дерево, — один из ее тюремщиков нагнулся над ней, опершись на спинку стула. Она чувствовала его запах и точно знала, на каком он расстоянии.

— Вот, возьми, — бросил он. — Иначе у нас тут скоро начнется acqua alta… — И страж засмеялся собственной грубой шутке.

Она выбросила назад локоть, вложив в это движение всю силу и весь накопившийся гнев. Удар пришелся точно по глазу. Страж глухо взвыл, прижав к лицу обе руки. Второй бросился к ней, но Дженни молниеносно обхватила первого тюремщика за плечи, вытащила у него из-за пояса метательный нож и приставила к его горлу.

Второй заколебался, но лишь на мгновение. По его лицу расплылась насмешливая ухмылка.

— Не заставляй меня его использовать, — проговорила Дженни.

Страж вытащил свой нож; в отблесках желтого пламени блеснуло изогнутое лезвие.

— Ох, как я напуган, — произнес он, самодовольно улыбаясь, и шагнул ближе. — Да у тебя кишка тонка.

Дженни метнула нож рукоятью вперед. Получив мастерски точный удар по переносице, страж потерял сознание и свалился на пол. Не теряя времени, Дженни врезала первому стражу коленом по носу, и он присоединился к товарищу.

Дженни мчалась сквозь темноту к берегу. Показались очертания дамбы, и одновременно она услышала плеск волн, набегавших на галечный берег лагуны. Небо над головой расчистилось, последние седые пряди тумана таяли, и сверкали во всем великолепии созвездия, напоминающие роскошные византийские светильники. С моря дул ветер, отбрасывая с лица Дженни развевающиеся пряди волос. Сердце колотилось как бешеное, но она чувствовала себя лучше, чем когда-либо. У нее была цель, и, пожалуй, впервые в жизни она была уверена в себе.

Дженни увидела впереди светящееся окошко рубки, почувствовала резкий запах дизельного топлива. Моторный катер Цорци все еще стоял у причала. Паоло и несколько его людей были заняты последними приготовлениями. Они зачем-то придали судну вид полицейского катера, снабдив борта соответствующими эмблемами и подняв флаг. Когда Дженни подбежала к воде, отшвартованный катер заурчал мотором; звук становился все выше.

Она бросилась в воду и принялась грести, изо всех сил помогая себе ногами. Добравшись до судна, она услышала, как заработали на полную мощность двигатели. Нос катера задрался вверх, лодка тронулась с места, и Дженни уцепилась за один из бамперов. Почувствовав рывок, она расслабилась, скомпенсировав тягу катера. Она должна была запыхаться, но дышала совершенно ровно. Она снова была хозяйкой своей жизни, — что, несомненно, одобрила бы Арханджела, — и ее переполняло вдохновение.

Глава 20

Браво и Рюль высадились на берег вытянутого в длину, полностью заросшего лесом острова Лазаретто Веккьо. Было очень темно, но на небе появились звезды; далеко на западе, над горизонтом, висело кучевое облако, театрально подсвеченное снизу восходящей луной. Оно напоминало древнего бога, пробуждающегося от длившегося не одну вечность сна и неторопливо разминающего огромные, переплетенные реками вен бугры исполинских мышц.

— Некоторое время изменник не давал о себе знать, — произнес Рюль. — Он по крупицам передавал информацию рыцарям святого Клемента. Но теперь ты вышел на след Завета, и он проявил себя.

— Вы говорите о Цорци?

Рюль кивнул.

— Боюсь, что так. — Он включил фонарик, найденный в каюте. — Цорци был одним из близких знакомых Декстера. Он знал о твоем отце почти столько же, сколько и я. Сейчас его цель — ты. Он коварен, умен и очень опасен. Есть причины подозревать, что все его люди теперь обернулись против ордена. Они подчиняются ему, и только ему. Боюсь, никому из них уже нельзя доверять.

Рюль растянул над катером брезент, который монахи, очевидно, использовали для защиты от влаги доставляемых на Сан-Франческо продуктов.

— Нам повезло, что мы успели добраться сюда. Монахи наверняка уже сообщили в полицию о пропаже катера. Когда вернемся на берег, придется быть очень осторожными.

Они направились прочь от катера. Конечно, при беглом осмотре берега из патрульной лодки тщательно укрытое брезентом судно вряд ли заметят. Однако в конце концов дотошные полицейские его найдут, сомневаться не приходилось. Нужно было успеть убраться подальше до того, как начнется облава. Браво понимал, что это значит. У него было очень мало времени на поиски следующего шифра.

— Я отведу тебя к разрушенной церкви, — сказал Рюль, когда они отошли от берега.

— Как вы узнали, куда они меня увезли? — спросил Браво.

— Следовал интуиции. Я давно подозревал Цорци и какое-то время за ним наблюдал.

— Снова вы выручаете меня, как в былые времена.

Рюль улыбнулся, бросив на Браво такой знакомый взгляд.

Деревья здесь росли густо, в воздухе стояла сырость; под их ногами чавкала мокрая земля.

— Я хочу поблагодарить вас, дядя Тони, — сказал Браво.

— Это я должен благодарить тебя. Ты спас мою шкуру.

— Вы справились бы и сами, — ответил Браво, — но я сейчас не об этом.

Рюль заинтригованно посмотрел на него.

— Той зимой, когда погиб Джуниор, я чуть было не возненавидел вас.

— Ага, и, насколько я помню, ты со мной особо не церемонился.

— Мне очень жаль.

— Я знаю.

— Нет, вы знаете не все. Я злился на вас за то, что вы увезли от меня отца.

— Ну…

— Нет, дядя Тони, послушайте, я должен объяснить. Я тогда был еще совсем ребенком, я мог думать только о себе, о своей собственной боли. Я не понимал, каково, должно быть, пришлось отцу… — Браво помолчал. Он ждал, что дядя Тони скажет что-нибудь, подтвердит его слова. Но тот молчал. — Вы ведь поняли, что ему нужно уехать, так? Что он сломается, если останется дома.

— Когда я позвонил, у него был такой голос… Я понял, что нельзя позволять тебе смотреть на то, как его скрутило. Ребенок не должен видеть родителей в таком горе. Тебе и без того досталось.

— Куда вы с ним уехали?

— В Норвегию. Охотились, в основном на лосей и оленей. Твой отец выглядел ужасно, он, казалось, был окончательно сломлен… Как-то раз, — помнится, в тот день была кошмарная вьюга, настоящий буран, впрочем, Декстеру, похоже, было все равно, — мы наткнулись на незнакомые мне следы, совсем свежие — иначе их засыпало бы снегом. Деке оживился, и мы до изнеможения петляли с ним по этим следам, пока солнце не скатилось к горизонту и на снег не легли голубоватые тени. Наконец мы увидели зверя — россомаху. Уже тогда они довольно редко встречались.

— Вы ее подстрелили?

— Шутишь? Декстер пришел в такой восторг! Он убрал ружье и уселся прямо на снег, как маленький ребенок. Просто сидел и смотрел. Знаешь, я думаю, россомаха тогда заметила нас, или, по крайней мере, Декса, потому что разок она взглянула в нашу сторону и вздрогнула. Но не зарычала на нас и не убежала. Мы добрались до небольшой рощицы тонких, искривленных ветрами сосен. Я отвел с дороги упругую колючую ветку. Запоминающееся было путешествие. Я видел, как твой отец опустился в глубины отчаяния и вновь поднялся. Там, в снежной глуши, безмолвно говоря с росомахой, он снова почувствовал вкус жизни.

На мгновение на плечи Браво снова навалилась чудовищная тяжесть безвозвратного ухода отца. Однако теперь эта ноша казалась ему не такой тяжкой, как прежде, словно крылья опустившейся сверху огромной невидимой птицы разгоняли непроглядную ночную черноту. Мы в некотором роде белые вороны, аутсайдеры… Тем более трудно нам найти себя. Иногда я задаю себе вопрос: «Что я могу сделать, чтобы спастись?» Теперь Браво увидел в этих словах отца, сказанных далеким летним днем за столиком ресторана в Джорджтауне, совсем иной, прежде скрытый от него смысл. Теперь, когда он сам столкнулся в полной мере с тяготами и одиночеством в мире, так непохожем на привычный…

— Вы были добрым другом, — наконец хрипло выговорил он, чувствуя, что в горле пересохло, а сердце болезненно сжимается, — и моему отцу, и мне.

Рюль ласково потрепал его по плечу.

— Иногда ты так походишь на отца, что становится не по себе… — Он помолчал, а потом очень серьезно продолжил: — Я знаю, что смерть Джуниора всех вас потрясла, и особенно тебя. Ты сделал все, что мог. Это не твоя вина.

Браво вздрогнул, услышав эхо слов Дженни. Невольно он снова мысленно увидел ее, их номер в отеле, душ, огромную кровать… Услышал голоса за окном, плывущие над каналом, словно утренний туман. Он почувствовал ее ласковое прикосновение, услышал шепот над ухом. А потом снова — зловещий хруст ломающегося под ногами льда… Она так же ласкала его отца, так же шептала ему что-то на ухо… Браво охватила почти осязаемая тоска, по спине пробежал неприятный холодок. Его передернуло, и он ускорил шаги, спеша через лес вслед за Рюлем.

Они подошли к осыпающемуся фундаменту старой церкви. Кругом не было ни души. Часть церкви относительно недавно была переделана в приют для бездомных псов. Над ними возвышалась уцелевшая стена, темная, тускло отсвечивающая в свете звезд, расколотая гигантской трещиной надвое.

— Что теперь? Как видишь, от церкви мало что осталось, — сказал Рюль. Они стояли рядом и разглядывали руины.

Браво посмотрел на расколотую стену. Вспомни, где ты был в день твоего рождения. Он вспомнил святую Марию Назарейскую, и это привело его на остров. Ладно, а где же находился тот госпиталь в Чикаго? Браво напряг память. Улица Западного Отделения, 2233.

Браво подошел к трещине в стене — вот и отделение — и отсчитал десять шагов, сумму цифр в адресе больницы, на запад. Он опустился на траву у основания стены. Рюль присоединился к нему, и вдвоем они принялись раскапывать землю руками. На глубине в три фута они обнаружили сверток, обернутый непромокаемой пленкой.

Вдалеке, за Лидо, над лагуной задрожали и вытянулись в их сторону, точно скрюченные пальцы, огни прожекторов. Несколько раз протяжно и жалобно прокричала чайка; ветер подхватывал и уносил прочь заунывные звуки.

Немедленно вспомнив об облаве, без сомнения, уже начавшейся, они торопливо двинулись назад, к берегу. Браво на ходу развернул сверток. Внутри был маленький греческий крест, обмотанный тонкой красной пряжей; конструкция напоминала крошечное осиное гнездо.

— Что это может означать? — спросил, оглядываясь через плечо, Рюль.

Браво покачал головой.

Они благополучно добрались до катера. Брезент никуда не делся и лежал в точности так, как оставил его Рюль. Они быстро свернули тяжелую ткань и отшвартовались. Рюль вручил Браво фонарик и повел катер прочь от Лазаретто Веккьо, маневрируя между отмелями. Браво включил фонарик, положил его рядом и, держа крест в луче света, принялся разматывать короткие отрезки пряжи. Всего их оказалось двадцать четыре. На обнажившемся участке креста были выгравированы три слова. Браво узнал дробную двухступенчатую систему кодирования, один из самых знаменитых полевых шифров, применявшийся германскими войсками во время Первой мировой войны. Первые два слова были ключами, третье содержало зашифрованную информацию. Браво достал записную книжку Декстера, открыл на чистой странице и принялся за работу.

Использованная его отцом система кодирования базировалась на квадратной матрице с шестью графами на каждой стороне — для символов A, D, F, G, V, X; их по-парные сочетания соответствовали двадцати шести буквам английского алфавита и десяти цифрам. Полученный промежуточный двухбуквенный код записывался в ячейки прямоугольной матрицы и транспонировался в заключительный шифр.

В конце концов Браво получил одно-единственное слово: «саркофаг».

— Куда теперь? — спросил Рюль спустя какое-то время. — Ты знаешь?

— Обратно в Венецию, — ответил Браво, убирая в карман блокнот и крестик. Обрезки красной пряжи он бросил в темные волны лагуны. Они были следами отца, побывавшего здесь до Браво; и теперь он снова словно вернулся сюда…

Над безмятежной гладью лагуны простерла жемчужно-розовые пальцы встающая на востоке заря. Браво и Рюль были здесь совершенно одни. Рассеянный свет превратил лагуну в безупречно гладкое зеркало из жидкого металла, по которому скользил их катер, легко, как хорошо отточенный нож, разрезая матово блестящую поверхность. Кричали и кружились в небе птицы, разбуженные рассветом и голодом. Охотясь, они пикировали с высоты в воду и выныривали с зажатыми в изогнутых клювах рыбинами, торопясь набить пустые желудки.

Оказалось, что, кроме птиц, поблизости поджидали и другие охотники. Обогнув Лидо, Браво и Энтони увидели полицейский катер. Рюль сбросил скорость.

Браво подошел и встал рядом.

— Что вы делаете?

— Увидишь.

Он не изменил курс. Напротив, насколько Браво мог судить, Рюль направил катер прямиком на полицейскую моторку. А та уже тронулась им навстречу, Браво точно разглядел, хотя и знал, что при подобном освещении гладкая поверхность лагуны иногда искажает очертания предметов; могут даже возникать миражи, как в пустыне. Но не на этот раз. Он видел, как приподнялся нос полицейского судна, взбивая в пену убегающие назад волны.

— Дядя Тони…

— Верь мне, Браво. Просто верь.

Полицейский катер несся прямо на них, ревя двигателями, распугивая пирующих птиц. Браво видел человеческие фигурки на борту, но лица и одежда пока что были неразличимы.

Он услышал звук, похожий на бормотание ветра в снастях, когда разом надуваются все паруса. Но на их моторном катере, разумеется, не было парусов. Браво понял, что это дядя Тони счастливо напевает что-то себе под нос. Он был в своей стихии, он управлял быстроходным судном, летящим навстречу противнику. «Вот ради чего он живет, — подумал Браво. — Voire Dei для него как ветер, раздувающий его пламя».

Полицейские приближались, — по мнению Браво, угрожающе быстро.

Рюль перестал напевать.

— Держись, — процедил он сквозь зубы.

Браво вцепился в поручни обеими руками. Рюль выжал рычаг дросселя до упора, и катер прыгнул вперед. Браво успел увидеть изумление на лицах полицейских, смотревших на несущийся прямо на них катер, почувствовал охватившие их смятение и ужас. Рюль вывернул штурвал направо. Катер резко повернул, — у Браво захватило дух, — левый борт вздыбился, подняв волну, и вода хлынула на палубу полицейского судна, словно толпа пиратов на атакуемый корабль.

Оторвавшись таким образом от погони, они помчались на северо-восток, в сторону Венеции. Впереди показался еще один островок, его северный берег находился по правому борту. Браво оглянулся. Подтопленный ими полицейский катер развернулся и, рыча мотором, набирал скорость, догоняя их.

— Какой-то странный у них катер, — сказал Рюль. — Полицейские здесь ездят на других. Этот слишком длинный, и осадка чересчур большая.

— Вы совершенно правы. Это вовсе не полиция. Я узнал одного из людей на катере. Это страж, я видел его в монастыре.

Рюль кивнул.

— Цорци. Они сели нам на хвост.

Островок приближался, пустынный, заросший тростником и изобилующий громко щебечущими птицами. Сладковато запахло гниющей травой и водорослями. Чтобы вести здесь катер, требовалось большая осторожность: местами было очень мелко. От берега отходили длинные песчаные банки, прекрасные естественные площадки для сбора съедобных моллюсков; здесь кормились птицы.

Солнце уже поднималось над горизонтом, красное, раздутое, словно охваченное лихорадкой. Отблески света играли на воде, и остров казался дальше, чем был на самом деле. Воздух быстро нагревался, искажая перспективу, порождая диковинные миражи.

— Нельзя позволить им остановить нас. — Браво наклонился к Энтони, чтобы перекричать ревущий двигатель. — Вы должны отвезти меня в Венецию!

Рюль резко повернул штурвал.

— Не волнуйся, — хмуро сказал он, — я собираюсь вывести Цорци из игры раз и навсегда.

Не будь Паоло Цорци самим собой, его бы точно хватил удар. Но он не поднялся бы до такого высокого положения в ордене, если бы был нетерпелив или поддавался собственным порывам. «Всему свое время», — вот каков был его девиз. Даже теперь, когда будущее висело на волоске, он оставался абсолютно спокоен. Он не винил свою команду и себя самого за то, что они не успели должным образом отреагировать на внезапный самоубийственный рывок Рюля. Но теперь Паоло решил, что больше не допустит подобных сюрпризов.

Когда их катер развернулся, снова устремляясь в погоню, Цорци сам встал за штурвал. Вместо того, чтобы направить катер след в след за Рюлем, он начал заходить слева, постепенно прижимая беглецов к маячащей впереди северной оконечности острова. Он ухмыльнулся. Шансы Рюля стремительно уменьшались. Скоро у него не останется ни одного.

— Он гонит нас к берегу острова, — сказал Браво. — Мы сядем на мель.

— Он будет разочарован. И в этом, и во всем остальном, — тихо, но яростно процедил Рюль.

— Но вы ведете катер прямиком к отмелям, — сказал Браво.

— Цорци наверняка очень доволен, — отозвался Рюль.

Обманчивый свет раннего утра не позволял по еле уловимым различиям в цвете воды определять перепады глубины, отличая безопасные пути от мелководья, как издавна делали моряки, чтобы избежать кораблекрушения. Даже самые точные и подробные карты лагуны из-за предательских отливов и игры света часто оказывались бесполезны везде, за исключением нескольких самых глубоких протоков.

Остров стремительно приближался, поля колышущегося тростника, лужи на берегу, оставшиеся после прилива, снующие туда-обратно возле своих гнезд птицы и пара длинных соляных отмелей — barene, чудного нежного цвета, точно горло девушки, напоминающих гигантские пенные барашки в волнах прибоя. Ближняя была чуть покороче. На дальней банке Браво разглядел дюжину или около того людей. Они ходили по колено в воде, нагнувшись, и собирали моллюсков. В венецианских ресторанах их свежими подавали к обеду и ужину в тот же день.

Рюль, стремительно подводя катер все ближе к острову, то и дело бросал через плечо взгляды на погоню по левому борту. Полицейский катер, набрав полную скорость, нагонял их. Но Энтони как будто этого и хотел; он не делал даже попытки оторваться от преследователей. Он вел себя так, словно и в самом деле вознамерился посадить лодку на мель.

Теперь их отделяло от преследователей, как второпях прикинул Браво, расстояние приблизительно в три длины катера, не более. В таких обстоятельствах все решали даже не минуты — секунды.

— Дядя Тони, — выкрикнул он, — они вытащили пушки!

Их катер резко свернул направо, туда, где зыбко маячили отмели. Браво снова вскрикнул, уверенный, что они вот-вот сядут на мель. Однако вместо этого катер резво помчался вперед.

— Здесь есть проход, — пояснил Рюль, — но на картах он не отмечен, слишком узкий, к тому же во время отливов практически исчезает.

Браво, слушая Энтони, пересел так, чтобы было удобнее смотреть и назад и вперед. Катер преследователей, не успев скорректировать курс, задел о край отмели, и его резко повело в сторону. Цорци крикнул что-то своим людям, катер круто развернулся и снова устремился вслед за беглецами по безопасному глубоководному каналу, постепенно разгоняясь до максимальной скорости.

Мотор у них был явно мощнее, и расстояние между катерами быстро сокращалось.

— Они догоняют! — крикнул Браво, и в это мгновение прогремели первые выстрелы.

Когда катер набрал скорость, Дженни сгруппировалась, выкинула ноги вперед — нелегкая задача в бешено бурлящем потоке воды — и зацепилась ступнями за веревки на корпусе судна.

Ее не заметили, и это само по себе было небольшим чудом. Впрочем, все на борту катера, включая самого Цорци, были настолько захвачены погоней, что ничего кругом просто не замечали.

Сквозь рев мотора слышались голоса. Иногда удавалось разобрать пару фраз, но смысл все равно оставался непонятен. Цорци упорно называл Энтони Рюля «предателем» и, похоже, искренне верил в эту бессмыслицу. Но еще больше Дженни поразили голоса стражей. Они отвечали Цорци с таким почтительным благоговением, словно он был единоличным главой ордена.

Рюль продолжал придерживаться прежнего курса, несмотря на то, что преследователи приближались. Снова раздались выстрелы. Браво вытащил свой «Сойер» и начал отстреливаться.

— Брось! — крикнул ему Рюль. — Лучше держись покрепче!

Мгновением позже он резко вывернул рулевое колесо вправо и одновременно до упора выжал рычаг, заставляя двигатель катера показать все, на что он был способен. Нос задрался вверх, катер вылетел из воды.

Браво швыряло из стороны в сторону, но все же он ясно видел, что они несутся прямо на первую из соляных отмелей. Сборщики моллюсков на соседней банке оцепенели, безмолвно глядя на мчавшихся на полной скорости к берегу безумцев. Никто, и Браво в том числе, не верил, что Рюль действительно собирается посадить катер на мель. Все ждали, что он затормозит и повернет, как в прошлый раз, в последнюю секунду.

Но последняя секунда наступила и прошла. Браво прижался к отполированному дереву, вцепившись в поручни. Тремя секундами позднее нос катера взмыл над краем отмели. Рюль использовал ее в качестве трамплина. Катер оторвался от воды и оказался в воздухе. Описав изящную дугу, он перелетел через обе отмели.

— Йо-хо-хо! — крикнул Рюль, когда катер тяжело вошел в воду. Винты вспороли тихую гладь лагуны, и катер с утробным рычанием помчался вперед, к Венеции.

Браво оглянулся. Катер Цорци застрял между двумя отмелями и беспомощно покачивался на мелководье.

Рюль похлопал руками по карманам.

— Куда же запропастились эти чертовы сигареты?

Он рассмеялся, опьяненный своей эффектной победой.

— Что, Браво, не верил, что я смогу отвязаться от этих придурков, а? — Пауза. — Куда теперь? Ты ведь уже знаешь?

Камилла, сидя в черно-белом моторном катере, качающемся на глади Гранд-канала, слушала, прижав трубку к уху. В висках стучала кровь. Она испытывала легкое беспокойство, относя его на счет долгого ожидания. Звонок от Энтони Рюля раздался почти точно в условленное время. Все вставало на свои места.

— Кастелло, — сказал в трубку голос Браво, — церковь Сан-Джорджио дей Греки.

— Хорошо, — ответил Рюль. — Пройдем к Фондамента делла Пьета по боковым каналам. На месте будем минут через пятнадцать.

Камилла убрала телефон. Она слышала достаточно. Дав указания капитану отвезти ее в Кастелло как можно быстрее, она вернулась на прежнее место, к Деймону Корнадоро, молча стоявшему на палубе. Его красивое лицо омрачало угрюмое выражение.

— Мой милый Деймон, ты выглядишь таким сердитым, — проговорила она. — Неужели ты пал жертвой ревности?

— Как ты можешь меня винить? Рюль был твоим любовником.

Камилла вытащила сигарету и закурила.

— И что с того?

— Ваш роман длился долгие годы. Мне не раз казалось, что ты до сих пор что-то к нему чувствуешь.

— Если и так, это не твое дело.

— Но твой сын…

— Что — мой сын? — резко спросила она.

— Я часто задавал себе вопрос… — Корнадоро замолчал, глядя на нее. Камилла напряженно ждала, глаза были устремлены на него, дыхание замерло. Маленькая победа, но все же победа, подумал он. — Я спрашивал себя, не Рюль ли отец Джордана.

Она отвернулась от него, устремив в пустоту темный, бездонный взгляд.

Он коснулся запретной темы, табу, и знал об этом, так что теперь шагнул вслед за Камиллой, словно умоляя о помиловании.

— Теперь я твой любовник, Камилла. Как я могу принять твои чувства к нему?

Камилла выпустила из полуоткрытых губ струйку дыма, наблюдая за проплывающими мимо по обеим сторонам Гранд-канала величественными палаццо.

— Камилла?

Она не будет думать об отце Джордана, нет, не будет. Чтобы успокоиться, она заставила себя думать о другом. Ее и забавляла, и раздражала одновременно категорическая манера всех мужчин думать обо всем с позиции обладания. У меня этого нет, но я это хочу. Теперь, когда я это получил, никто у меня этого не отнимет. Конечно, такая предсказуемость была Камилле только на руку, помогая манипулировать ими. Ладно. Что ответить этому красавчику? Уж конечно, она не станет рассказывать ему, почему стала встречаться с Рюлем, не скажет, что до сих пор в определенном смысле любит его — как все ценные для нее объекты. По правде говоря, Камилле никогда не бывало более одиноко, чем когда она была с мужчиной. Они так быстро получали удовлетворение, так скоро пресыщались, а что потом? Обращали внимание на что угодно, кроме нее. Можно было посылать их хоть к чертовой бабушке, им было все равно.

Но были и такие, что бросали ей некий вызов. В том числе и Энтони Рюль. Отвратить его от ордена было нелегко, это потребовало длительного времени и изрядных, зачастую рискованных усилий. Это была настоящая военная кампания, тщательно продуманная, скрупулезно проработанная. Поэтому — хотя, разумеется, были и другие причины — Камилла, без сомнения, считала это достижение главным в своей жизни, ошеломляющим успехом… которого она добилась благодаря колоссальному разочарованию. Годами Рюль был источником неоценимой информации для нее и Джордана, и Камилле приносила огромное удовлетворение мысль о том, что им помогает именно он.

— Тебе не о чем беспокоиться, дорогой, — проговорила она, обращаясь к Деймону. — Энтони Рюль — мое прошлое. Ты — настоящее.

Рев двигателей заглушил его облегченный вздох, но Камилла все равно услышала и чуть было не рассмеялась. Как охотно он проглотил наживку! Это напоминало примитивный животный рефлекс. Он так хотел — нет, просто-таки жаждал услышать именно такой ответ, — что поверил ей безоговорочно. Мужчины, больше всего озабоченные тем, как бы поубедительнее продемонстрировать друг другу свою силу, на самом деле были так уязвимы! Этот принцип работал во всех случаях без исключения, даже с Рюлем или Корнадоро. Но не с Декстером Шоу… «Впрочем, — быстро сказала она сама себе, мысленно отводя взгляд от встающего перед глазами прошлого, — что это как не исключение, только подтверждающее правило?» Камилла утешала себя соображением, что мужчины слишком однозначно трактуют понятие «сила». Что могли знать о силе самцы, чувствующие себя уверенно только с дубиной в руках? Мягкость и обходительность были для них проклятием. Они бездумно, с прямо-таки трогательной наивностью шли в искусно расставленные ею силки — и все-таки не признавали их существование. Тем лучше, подумала Камилла. Благодаря этому всегда существовали успешные женщины, умные и изобретательные. Свою вынужденную зависимость от мужчин они использовали в качестве прикрытия, пряча под бархатными перчатками стальную хватку и в конце концов всегда добиваясь своего.

Камилла не чувствовала симпатии к женщинам, позволяющим мужчинам подавлять себя, физически или эмоционально. Неудивительно, ведь она глубоко презирала любую слабость. Камилла была уверена, что именно слабость доводит женщин до униженного положения, а после — мешает разорвать постылые узы. Человеческий разум может найти выход из любого положения, в это Камилла верила с истовостью религиозного фанатика. Это была ее религия, то, за что она упорно держалась, единственная идея, которую она готова была принять в качестве догмата веры.

Они пристали к Фондамента делла Пьета. Корнадоро спрыгнул на набережную прежде, чем капитан пришвартовал катер.

— Я скоро вернусь за тобой, — мягко сказала Камилла, словно он был грудным младенцем, которого на время пришлось оставить одного. — Отправляйся к церкви. И, во имя Господа, поосторожнее с Цорци и его стражами. Дашь ему шанс — и он, не задумываясь, прикончит тебя вслед за Энтони Рюлем…

Глава 21

Высадившись на Фондамента делла Пьета, Браво и Энтони отправились на юг, к церкви Сан-Джорджио дей Греки, церковь они нашли без труда, но трижды останавливались неподалеку и принимались петлять, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Несмотря на раннее утро, стояла удушающая жара. В небе неподвижно, точно пришпиленные, висели белоснежные облака.

Церковь Сан-Джорджио, по меркам Венеции довольно простенькая, выходила изящным фасадом на узкую набережную канала. Единственный в городе православный храм был возведен в 1539 году. В то время местная греческая диаспора быстро росла. Греки, как и венецианцы, веками путешествовали в Леванте, оседая в важнейших торговых точках вдоль южного побережья Черного моря. Постепенно православие в этих местах стало основной религией, и так было, пока мусульмане-турки не захватили в пятнадцатом столетии Трапезунд. Теперь в Венеции жило не более сотни православных греков.

Внутри церковь с ее уходящими ввысь сводами казалось пустой, какой-то заброшенной. Людей почти не было. Перед огромным позолоченным распятием стояла на коленях пожилая женщина, молитвенно сложив руки; полный человек с взъерошенной шевелюрой о чем-то серьезно беседовал с высоким, очень бледным священником; под его длиннополой черной рясой заметно выпирал горб.

Недостаток прихожан явно не был здесь редкостью. Это место было словно выхолощено, — великолепная архитектура сохранилась, но ушла жизнь. Так ледник оставляет после себя мертвые пейзажи, лишенные земли и растений.

Как во всех греческих или русских православных храмах, в Сан-Джорджио можно было увидеть примечательный иконостас, — византийское заимствование. Когда-то иконостас служил чем-то вроде ограждения, отделяя святилище от основной части храма, то бишь небо — от земли, божественное — от мирского. С годами он превратился в дополнительную стену для размещения множества отдельных икон. Как и во всех вероисповеданиях, то, что когда-то возникло в силу определенных обстоятельств, со временем в буквальном смысле окаменело.

Священник заметил Браво и Рюля и, прервав беседу с тучным посетителем, направился в их сторону.

— Меня зовут отец Дамаскинос, — представился он таким голосом, будто рот у него был набит галькой.

Итальянский явно не его родной язык, догадался Браво, и заговорил с ним по-гречески, назвав их с Рюлем имена.

Священник округлил глаза с восторгом и изумлением.

— Вы великолепно говорите по-гречески! Может быть, вы знаете и другие языки?

— Я знаю трапезундский диалект.

Отец Дамаскинос тихо рассмеялся. Как почти все люди такого высокого роста, он немного сутулился, плечи торчали вперед. Голова с небольшими прижатыми кошачьими ушами, рот с крупными зубами, — чем-то священник напоминал леопарда. Горб не слишком выделялся, а под определенным углом и вовсе был незаметен.

Он обратился к Браво на древнем наречии.

— Следовательно, вы пришли в Сан-Джорджио не просто так.

— Да, — ответил Браво. — Я хотел бы взглянуть на крипту.

— На крипту? — Отец Дамаскинос нахмурил узкий лоб. — Вас ввели в заблуждение. В этой церкви нет никакой крипты.

Браво обернулся к Энтони.

— Дядя Тони, вы знакомы с этим человеком?

Рюль покачал головой.

— Он не из наших.

Черные глаза блеснули на кошачьем лице священника.

— Не из ваших? Что это значит?

— Браво, у нас очень мало времени, — проговорил Рюль.

Браво кивнул, вытащил крест и положил его на раскрытую ладонь. Несколько мгновений отец Дамаскинос молчал. Потом взял крест с ладони Браво — с опаской, словно это был живой скорпион, — и пристально осмотрел его, особое внимание уделив гравировке.

Наконец он вернул крест Браво, спросив:

— Где красные нити?

— Их больше нет, — ответил Браво.

— Вы считали их?

— Нитей было двадцать четыре.

Странный обмен быстрыми, отрывистыми репликами напоминал обмен шпионскими паролями.

— Двадцать четыре, — протянул отец Дамаскинос. — Вы уверены? Не больше, не меньше?

— Ровно двадцать четыре.

— Идемте со мной. — Священник резко развернулся на пятках и направился по шахматному полу к двери в левом углу иконостаса. Они оказались в крошечном помещении, словно высеченном прямо в каменных блоках церковной стены. Отец Дамаскинос снял со стены укрепленный на кованом кольце факел и зажег его.

— По понятным причинам, — произнес он, — в крипте нет электричества.

Они начали спускаться по винтовой лестнице в подземелье. Мраморные ступени со временем так истерлись, что посередине образовались углубления. Для Венеции, города, построенном на воде, крипта располагалась довольно глубоко. Здесь было очень сыро и холодно. На полу блестела вода, по влажным стенам суетливо сновали крохотные членистоногие существа, с едва слышным щелканьем перебирая многочисленными ножками, — точно армия невидимых клерков водила по бумаге канцелярскими перьями.

— Существование этой крипты — тайна, и она ревностно охраняется, — сказал священник.

Крипта оказалась просторнее, чем ожидал Браво. Два ряда каменных саркофагов уходили вглубь помещения, между ними располагался узкий проход. На крышках саркофагов были вырезаны скульптурные подобия усопших. Некоторые держали в руках кресты, прочие прижимали к груди рукояти мечей.

Отец Дамаскинос обернулся к Браво.

— Вы — сын Декстера, верно?

— Да. Вы знали моего отца?

— Наша дружба опиралась на взаимное доверие. Мы оба полагали, что история ушедших времен имеет огромную власть над людьми и сегодня. Ваш отец, знаете, был настоящим знатоком истории. Иногда я переводил для него древние тексты, над которыми он работал. В свою очередь, хотя я никогда об этом не просил, церковь каждый месяц получала определенную сумму со специально открытого им счета.

Отец Дамаскинос обратился к Рюлю:

— Вас, мне кажется, удивляет, что Декстер тесно общался с кем-то, не принадлежащим к ордену, но вспомните: союз между орденом и православной церковью длился веками. Мы помогали ордену, предоставляя нужные сведения, иногда даже секретные документы, еще в те далекие времена, когда члены ордена посещали Левант-Самсун, Эрзурум, Трапезунд… Этот союз был совершенно естественным, продиктованным необходимостью; ведь и наша церковь, и орден были врагами Папы.

Ступая по воде, они пошли по проходу. «Любопытно, — подумал Браво, — в крипте покоятся мертвые, и все же здесь больше жизни, чем в церкви наверху…» Как и его отец, Браво считал историю мира бездонным источником новых открытий и полезных уроков. Вдвоем с отцом они проводили долгие часы над старинными текстами, предпочитая уцелевшие подлинники любым переложениям. Страницы древних рукописей хранили истинные мысли и слова тех, кто жил на земле столетия назад. По мнению Декстера, для историка не было ничего хуже, чем работать с позднейшими толкованиями, не имея возможности обратиться к первоисточнику.

— Значит, вы теперь тоже в Voire Dei, — сказал священник. — Ваша жизнь сильно изменилась, не так ли?

— Моя жизнь изменилась, когда не стало отца.

— Да, верно, — сдержанно проговорил отец Дамаскинос. — Ваш отец был уникальной личностью. Интересно, похожи ли вы на него?

— Вы имеете в виду дар предвидения?

Священник кивнул.

— Ваш отец воспринимал битву, разгоревшуюся в Voire Dei и распространившуюся на весь мир, несколько иначе, чем остальные. Он мыслил шире, пожалуй, вот как можно сказать. Конечно, он знал, насколько велика была на протяжении многих веков роль мировой политики в том, что происходило между враждующими сторонами. Уже в пятнадцатом веке, несмотря на внешнюю сторону конфликтов — религиозные расхождения, — мотивы были чисто политическими. Столетия спустя те, кто отказался признать, что основной движущей силой стала экономика, обрекли сами себя на провал… так, к примеру, получилось с коммунистами.

Жажда экономического превосходства — это мощный рычаг, и вот уже лет двадцать, не меньше, им успешно пользуются члены Voire Dei, да и не только они… Страсть к наживе и желание добиться политических преимуществ настолько захватили умы участников этой гонки, что они не желают оглядываться по сторонам, делая поправки на происходящие изменения. Но Декстер знал, он видел, что на фоне экономической войны снова медленно разгорается война религиозная. Так называемые экономические причины — ожесточенная борьба за источники нефти, — лишь прикрытие, как уже бывало раньше. Такова власть истории. За обманчивой внешней стороной конфликта снова кроются иные мотивы, на сей раз религиозные. Фундаментализм. Христианство на одной чаше весов, ислам — на другой. Пришел день страха не только для израильтян и арабов, но и для Америки с ее набирающей обороты приверженностью к фундаменталистскому христианству. Конфликт вышел за рамки традиций Voire Dei, и все же именно вы оказались в фокусе. Декстер полагал, что грядет век новых крестовых походов. Без сомнения, таково будущее, и те, кто не прислушается к его приближению, будут погребены под его пятой…

Заметив ухмылку на лице Рюля, отец Дамаскинос резко оборвал свою речь.

— Вы не согласны, мистер Рюль?

— Нет, не согласен. Орден перестал быть религиозной организацией, мы все миряне, и Декстер знал это лучше, чем кто бы то ни было. Предполагать, что он мог увлечься идеей религиозной войны, абсурдно.

— Но ведь за вами охотятся ставленники Папы, и так яростно, как никогда прежде.

— Папа ничего не знает об этом, — бросил Рюль. — Если вокруг него и вьются люди, подобные кардиналу Канези, — тем хуже для Ватикана. Кроме того, Канези движут вовсе не мотивы веры. Он хочет политической власти. Думаете, ему есть дело до Завета Христова? О нет, он разве что хочет уничтожить его. Ведь этот документ способен разрушить тот фундамент, на котором он выстроил свою крепость. Он жаждет получить Квинтэссенцию, друг мой. Это ведь его единственный шанс спасти свою шкуру.

— Он никогда не получит Квинтэссенцию. Наш добрый кардинал обречен.

— Очень может быть, — возразил Рюль, — однако Папа долго не протянет. Через несколько дней все будет кончено. И уж поверьте мне, Канези приложит все усилия, чтобы уничтожить орден раньше, чем это произойдет.

— Да вы безбожник!

— За долгие годы, святой отец, я в совершенстве овладел высоким искусством атеизма.

— Мне жаль вас, — сказал отец Дамаскинос.

— Ах, святой отец, какая трогательная забота о заблудшей душе! — Рюль не счел нужным скрывать сарказм. — Ничего, мы вели благочестивые разговоры о вере и божественном промысле достаточно долго. Теперь небеса просто обязаны вознаградить меня еще несколькими годами беззаботной жизни! И хватит болтовни. Давайте же наконец перейдем к делу.

Дженни с трудом выбралась на сушу. Самое время было возблагодарить провидение за чудесное спасение из воды. Руки у нее онемели, ноги дрожали и разъезжались, как у новорожденного теленка. Резь в основании шеи отдавалась в голове жесточайшей болью.

Она спряталась в тени недалеко от Паоло Цорци, вокруг которого собрались стражи. Они только что высадились на набережной в Кастелло. Цорци что-то говорил в трубку мобильного телефона. Дженни повезло; благодаря специфической акустике улицы она слышала каждое слово наставника.

— Где они?

Цорци подключил к делу всех своих людей, поняла Дженни. Стражи заняли наиболее удобные наблюдательные посты и следили за передвижениями Браво, передавая новости Цорци. Так когда-то дозорные на сторожевых башнях возвещали о приближении корсаров, так зажигали на крепостных стенах сигнальные огни, передавая вести о бедствиях от города к городу…

— церковь? Да, разумеется, я знаю, где это, — услышала Дженни.

Цорци обернулся. Судя по напряженному выражению лица, он был сильно раздосадован и огорчен. Пронесясь вместе с ним и его людьми на катере через лагуну, Дженни только сейчас поняла, что они гнались за Браво, — сжавшись в комок за кормой катера, она ничего не видела. Слава богу, Браво вместе с Энтони Рюлем сумел уйти. Но теперь Цорци и его вероломные стражи снова взяли след. Судя по услышанному разговору, они скоро возьмут беглецов в оцепление.

Она должна была во что бы то ни стало остановить их, но как? К горлу подступали слезы отчаяния. Что она могла, одна, безоружная, против отряда вышколенных Цорци опытных воинов?

— Обстоятельства тревожные, однако нет худа без добра, — произнес тем временем Цорци. — Кризис, возникший из-за неосведомленности Шоу, заставил предателя наконец выдать себя. Это Энтони Рюль. Сомнений быть не может.

С кем он разговаривал? Точно не с кем-то из своей команды. «Лжец! — хотелось крикнуть ей во весь голос. — Ты и есть предатель!»

Если бы можно было обратиться ко всем и к каждому из стражей, раскрыть им глаза на ужасную ошибку! А вместо этого она вынуждена прятаться в тени, дрожа, как заяц, и беспомощно наблюдая, как ее мир катится в тартарары. Ну нет, она не может вот так сидеть и смотреть на это…

— Конечно, нужно действовать очень осторожно, — продолжал Цорци. — Ни в коем случае нельзя травмировать Браво. Он и так недавно пережил смерть отца. Да, я был в шести тысячах миль от Нью-Йорка, когда это произошло, но это ни в коей мере не снимает с меня ответственности… Конечно, сир. Но нужна предельная аккуратность. Мы должны забрать Браво, не причинив ему вреда, и обойтись без убийств. Да, я уверен. Какой смысл в том, чтобы просто пристрелить Рюля? — Цорци отошел от кучки стражей. Теперь он стоял совсем близко к Дженни, и она поспешно отодвинулась глубже в тень, под портик тяжелой двери. — Это наш шанс подобраться к рыцарям, разведать их планы. Только вообразите, какую бесценную информацию мы можем получить… — Цорци перекинул трубку в другую руку, приложил телефон к другому уху, разминая затекшие пальцы. — Нет, сир, я не стану допрашивать его. Вы же знаете, мы никогда близко не общались. Как это будет выглядеть? Нет, я прошу вас решить этот вопрос без меня, сир.

Неожиданно Дженни пронзила дрожь страшной догадки. Паоло Цорци должен был ратовать за смерть Рюля, чтобы самому остаться вне подозрений, а он вместо этого предложил оставить его в живых. Более того, отказался сам проводить допрос. Это звучало бессмысленно, разве что… В животе у нее заворочался ледяной ком. Цорци говорил правду! Не он был предателем, а Рюль. Тогда и только тогда все вставало на свои места.

Она прижалась лбом к холодной двери и закрыла глаза, чувствуя, как мир закружился вокруг. Ее подташнивало. Рюль был предателем! Рюль, лучший друг Декстера, которого Браво называл дядей Тони! Теперь все стало ясно, настолько ясно, что ее чуть не вывернуло наизнанку от подступившей к горлу горечи прозрения. Неудивительно, что орден пядь за пядью уступал рыцарям. Неудивительно, что они потеряли лучших людей… Декса в том числе. Все это — дело рук Энтони Рюля.

Невольно ее пальцы сжались в кулаки. С какой яростью она при первой возможности найдет им применение!

Браво поймал пристальный взгляд священника.

— Историей ордена ваш отец интересовался особо, Браво. Интересно, что он вам рассказывал?

Священник говорил ровным, спокойным голосом, и заметить, что это проверка, было почти невозможно. Браво улыбнулся. Ему нравился отец Дамаскинос, нравилась его мудрая осторожность перед лицом опасности, угрожающей и членам ордена, и их друзьям.

— Он часто рассказывал мне о фра Леони.

— Что же, это понятно, фра Леони был последним великим магистром ордена. Со временем орденом стал управлять совет посвященных высшей ступени, назначение которого когда-то состояло в поддержке великого магистра и выполнении его указаний. — Отец Дамаскинос взглянул на Рюля, словно ожидая возражений, но тот молчал. — Декстер знал о прославленном святом все или почти все. Он также полагал, что орден может обрести силу в современном мире, только избрав нового Великого магистра.

— Неужели в одном из этих саркофагов — останки фра Леони? — неожиданно спросил Рюль, явно заинтересованный.

— Ну, это уж чересчур, — сказал священник. — Видите ли, крипта с его останками столетиями настолько тщательно охранялась, что постепенно превратилась в легенду. Никто доподлинно не знает, существует ли она вообще.

— Отец верил в это, — сказал Браво.

— Верно, — откликнулся отец Дамаскинос. — Но даже он не знал, где имеет смысл ее искать.

— Вам известны имена тех, кто покоится в этих саркофагах? — спросил Браво.

— Конечно, — ответил священник. — Здесь лежат венецианцы, тайно помогавшие нашей церкви века тому назад. Их имена я храню в своей памяти, и больше они нигде не записаны.

Браво попросил его перечислить имена. Когда отец Дамаскинос закончил, он попросил:

— Проведите нас к саркофагу Лоренцо Форнарини.

— Разумеется.

Священник повел их дальше по проходу. Пройдя около двух третей всей длины, они остановились. Отец Дамаскинос указал на саркофаг с левой стороны.

Семья Форнарини, как и Цорци, принадлежала к Case Vecchie, старым домам, элите Венеции. Всего таких семей было двадцать четыре; столько же красных нитей Браво насчитал на найденном греческом кресте. Именно это и означал последний шифр: саркофаг в греческой церкви, где покоятся останки венецианца из старинной семьи.

— Как хорошо было известно вашему отцу, Лоренцо Форнарини жил в конце четырнадцатого века и был рыцарем-тамплиером, — сказал отец Дамаскинос. — Он находился в Трапезунде, когда город захватила армия султана Мехмеда II. Он сохранил верность Венеции и тайно принял православие, вот почему его останки покоятся здесь. Греческая церковь почитала его как героя. Затем против Лоренцо выступил Андреа Корнадоро, из семьи, тоже принадлежащей к Case Vecchie; об этом рыцаре ходила дурная слава.

Они враждовали три года, и в итоге Корнадоро убил Форнарини. Монахи забрали тело, перепеленали его и привезли в Венецию. Декстер считал Лоренцо Форнарини, как и фра Леони, настоящим героем.

— Помогите мне, — попросил Браво Рюля.

Вдвоем они немного сдвинули каменную крышку саркофага так, что Браво смог заглянуть внутрь. Несколько долгих секунд он молча смотрел на останки Лоренцо Форнарини. Кружась в отблесках пламени, время и пространство смещались, и Браво увидел, словно наяву, славного рыцаря, так храбро сражавшегося с турками.

Чары рассеялись. Браво наклонился над скелетом и увидел вложенный между высохших ребер карманный компьютер, а рядом — что-то длинное и узкое. Браво вытащил оба предмета. Кроме мини-компьютера, у него в руках оказался превосходно сохранившийся кинжал Лоренцо Форнарини в оправленных камнями ножнах.

Браво осмотрел клинок, затем включил компьютер. На дисплее появились ряды букв и цифр. Это был «разовый шифр» Вернама. Гилберт Сэндфорд Вернам, американский криптограф, работавший на «Эй-Ти энд Ти», изобрел эту систему шифрования в 1917 году. С тех самых пор и до настоящего времени она оставалась единственной, не поддающейся взлому. Ключевой поток в системе Вернама был такой же длины, что и открытый текст, и состоял из кусочков, перетасованных в случайном порядке, что и делало защиту неуязвимой даже для современных суперкомпьютеров.

Они покинули крипту и вернулись в церковь. Пожилая женщина ушла, и они заняли ее место на хорах, над центральным входом.

Браво необходимо было понять, где же отец спрятал уникальный ключ для расшифровки сообщения. Первым делом он подумал о записной книжке. Но там ключ слишком бросался бы в глаза… Он взглянул на значок с американским флагом. Нет, не то. Браво взял в руки пачку сигарет, найденную на яхте, и принялся вертеть в руках. На дне пачки были отпечатаны дата окончания срока годности и номер партии. В номере партии были и буквы, и цифры. Браво, чувствуя нарастающее волнение, сосчитал их. Точно такое же количество символов, как в ключевом потоке шифра.

Он ввел последовательность в программу и нажал на кнопку подсчета. Компьютер выдал результат: стихотворный перевод древнегреческой загадки.

— Идти не может, но бежит, уста имеет, но молчит, не плачет, влагою полна, дано ей ложе — не для сна… — прочитал Рюль через его плечо. — Что это значит?

— Это река. — Браво рассмеялся. — Когда я был ребенком, отец читал мне эпическую поэму. Я очень ее любил. Начиналась она так: «Нынче в водах Дегирмена царь Давид лишился жизни, волей слуг, царя предавших, править стал Завоеватель…»

— Давид был последним из прославленной династии Комнинов, несколько веков правившей Трапезундом, богатейшим торговым городом на Черном море. А Дегирмен — река, протекающая через Трапезунд.

Отец Дамаскинос кивнул.

— Комнины исповедовали православие. Давид, последний из династии, был предан одним из своих министров, и Трапезунд, долгое время считавшийся неприступным, в 1461 году пал под натиском войска Мехмеда II, султана Оттоманской империи, известного как «Завоеватель».

Браво взглянул на Рюля.

— Завет не в Венеции, как я было решил. Нужно ехать в Турцию, в Трапезунд.

— Значит, путешествие продолжается, — произнес Рюль с едва заметной усталостью в голосе.

Браво почти не обратил внимания на его слова, впервые после смерти отца действительно целиком и полностью захваченный чувством чудовищной, преждевременной утраты. Он и не подозревал прежде, что может испытывать настолько глубокое горе.

Церковь Сан-Джорджио сияла под лучами солнца, окутанная жарким и влажным венецианским утром. Паоло Цорци и стражи собрались в голубоватой тени, постепенно отступающей перед ослепительным светом. На ближайшей campo кто-то исполнял арию красивым, хотя и не поставленным голосом. Мелодичные звуки мыльными пузырями летели над гладью канала, словно расцвечивая искрящийся воздух всеми цветами радуги.

Глаза стражей блестели, из полуоткрытых губ вырывалось учащенное дыхание. Дженни видела на их лицах странную смесь предвкушения, напряженности, беспокойства. Они ожидали начала битвы.

Она сгорала от желания подойти к наставнику и предложить свою помощь, но понимала, что это был бы не самый умный поступок. Ловушка врагов сработала блестяще: Цорци больше не доверял ей. Кроме того, и она не могла ему доверять; неважно, что он говорил по этому поводу, — Дженни читала по его глазам. Он солгал ей насчет Браво, а ложь имеет свойство неудержимо разрастаться, постепенно превращаясь в необходимость. Кому, как не ей, знать это?

Нет, поняла Дженни, теперь она должна отвечать сама за себя. Орден предал ее. Собственно, никто никогда не считал, что она чего-то стоит, ее просто терпели. Теперь она чувствовала, что готова возненавидеть Декса за то, что он сделал, за то, что вмешался в ее жизнь, обращался с ней как с вещью, игрушкой, а не личностью. В определенном смысле он продал ее в рабство точно так же, как это когда-то сделали родители Арханджелы. Орден или монастырь — какая, по сути дела, разница? И она, и Арханджела были узницами, сидя в клетках, предусмотрительно возведенных вокруг них мужчинами. Разница между ними заключалась лишь в том, что Арханджела нашла в себе силы перестать быть узницей.

Дженни вздрогнула, присматриваясь. Цорци и его люди наконец начали действовать. Они двинулись в сторону церкви, окружая здание, занимая позиции возле всех входов и выходов. Она ждала до последнего. Все стражи, кроме одного, замешкавшегося возле главного входа, уже были внутри. Дженни выскочила из укрытия и врезала стражу кулаком по почкам, а потом, когда он вскинулся и начал оборачиваться, аккуратно приложила его затылком о каменную кладку фасада, схватив за густые волосы. Натянув на себя накидку потерявшего сознание незадачливого стража и прихватив его пистолет, Дженни бесшумно проскользнула в церковь.

Браво краем глаза заметил движение, и одновременно Рюль, обладавший почти звериным чувством самосохранения, почуял приближение неминуемой опасности.

— Он здесь, — произнес Энтони. — Цорци добрался до нас.

Браво обхватил за плечи отца Дамаскиноса и потянул вниз, заставив того опуститься на пол за массивной скамьей темного дерева.

— Не двигайтесь, что бы ни произошло, понятно? — тихо, но твердо сказал он на трапезундском наречии.

Священник кивнул. Он увидел «Сойер» в руках у Браво, и, порывшись в полах своей рясы, достал пистолет.

— Даже в храме иногда необходимо защищаться, — шепнул он, протягивая его Рюлю рукоятью вперед.

Энтони коротко, почти по-военному кивнул священнику, — словно один солдат отдал честь другому, подумал Браво.

— Бог в помощь, — сказал отец Дамаскинос.

Браво положил руку на плечо Рюля, но тот все же произнес:

— Бог здесь совершенно ни при чем.

Они выглянули из-за переборки хоров. Отсюда четко, как на ладони, видны были крадущиеся враги. Цорци и четверо стражей. Но наверняка были и другие, прятавшиеся где-то еще.

— Они не причинят тебе вреда, по крайней мере, постараются не делать этого, — мрачно сказал Рюль. — А вот меня пристрелят, не успею я глазом моргнуть, если только дать им шанс.

— Значит, мы не дадим им шанса.

Рюль беззвучно усмехнулся и взъерошил волосы Браво, как делал когда-то, когда они оба были гораздо моложе.

— Что меня в тебе неизменно восхищает, Браво, так это непреклонная преданность…

— Вы же считаете, что в Voire Dei нет места подобным чувствам.

— Я никогда не утверждал ничего подобного, Браво, — серьезно ответил Рюль. — Никогда.

— Ни при каких обстоятельствах, — говорила ему Камилла, — ты не должен вмешиваться.

Деймон Корнадоро ждал среди медленно бледнеющих голубоватых теней возле полузаброшенной и, по его мнению, совершенно никчемной греческой церкви. Он был создан не для того, чтобы вот так бездельничать, наблюдая со стороны за развитием событий. Он хотел действовать. Наблюдая за тем, как стражи постепенно окружают церковь, он решился. К черту приказы Камиллы.

Корнадоро понимал, что близится развязка игры, и не собирался пропускать самое интересное. Он не анализировал свои чувства, просто позволил себе делать то, что хотелось. Его охватила неукротимая жажда крови, но была и другая, неосознанная, причина. Мысль о неповиновении родилась в ту секунду, когда он увидел выражение лица Камиллы, разговаривавшей с Рюлем по телефону. Между ней и Рюлем возникла такая очевидная близость, несмотря на разделявшее их расстояние. Деймон видел, как слегка задрожала ее рука, а щеки покрыл легкий румянец возбуждения. Хуже всего было видеть отражение бывшего любовника в ее глазах. Она смотрела на Корнадоро, но видела Рюля.

Он вошел в церковь. Все его движения пронизывали злость и затаенная обида. Он беззвучно ступал по каменным плитам, по очереди неожиданно подкрадываясь к ничего не подозревающим стражам. Он убивал их быстро, экономя время, но оттого не менее жестоко. Он не оборачивался, не смотрел на лица жертв. У него была цель, к которой он неуклонно двигался, словно совершенная машина смерти, смотря перед собой неподвижным взглядом.

Внезапно он почувствовал на своем плече такое знакомое прикосновение и, обернувшись, встретился с ней глазами…

— Лестница, — сказал Рюль. — Это единственный путь.

Браво кивнул. Они начали спускаться по узкой винтовой лестнице. Неожиданно одна из невидимых нижних ступенек скрипнула.

Рюль, широко раскрыв глаза, молча указал вниз. Мгновением позже он сгруппировался и стремглав бросился вниз по ступенькам. Браво, поняв его без слов, кинулся следом, сжимая «Сойер». Он услышал удивленный вскрик и звук столкнувшихся тел. Сбежав немного ниже, он увидел отшатнувшегося стража и ударил его по виску рукоятью пистолета. Страж начал падать на Рюля, тот отшвырнул его в сторону и поднялся на ноги.

— Чистая работа, — выдохнул он.

— Я видел четверых, не считая Цорци, — шепотом ответил Браво.

— Что ж, теперь их трое, впрочем, наверняка есть и еще. Меня больше волнует Цорци. — Они постояли за лестницей, восстанавливая дыхание. — Я всегда считал, что лучшая стратегия — та, применения которой противник ожидает от тебя в последнюю очередь. Силы Цорци значительно превосходят наши, кроме того, он полагает, что застал нас врасплох. Он ждет, что мы затаимся, попытаемся спрятаться. Вместо этого мы нападем первыми. Доберемся до него, как он хотел добраться до нас. Что скажешь?

Что мог сказать Браво? Рюль был старше и куда опытнее в подобных вопросах, ему случалось выбираться из самых отчаянных переделок. Кроме того, в его словах был очевидный резон: Браво терпеть не мог, когда ему наступали на пятки.

— Я — за, — сказал он.

Рюль кивнул.

— Будем держаться вместе, как команда. Никаких самовольных трюков и личного геройства. Иначе мы живо вляпаемся по уши.

Они выбрались из-за лестницы, пригнувшись, перебежали открытое место и спрятались за массивной колонной. Браво заметил, что немногочисленные посетители все до одного покинули церковь. Поле боя было свободно.

Он увидел еще одного стража, вышедшего из-за колонны, футах в двадцати пяти от них. Он смотрел прямо перед собой, не замечая Браво и Энтони. Браво собрался было кинуться на стража, но Рюль сгреб его за плечо.

— Думаешь, уберешь его, и одной проблемой меньше? — прошептал он Браво на ухо. — Именно этого ждет от нас Цорци. Это западня, Браво. Он хочет выманить нас из укрытия. — Рюль махнул рукой в противоположном направлении. — Помни, мы решили добраться до него самого. Он здесь главный, возьмем его — и битва выиграна.

Быстро и осторожно они вдвоем пробирались по церкви. Солнце взошло уже достаточно высоко, яркий свет лился в высокие окна, расцвечивая веселыми бликами пол и стены. Оконные переплеты утонули в ослепительном сиянии, и тени внутри церкви казались совершенно непроглядными, угрюмыми, словно здесь царила ночь.

— Их должно быть двое, — сказал Рюль. Они медленно обходили храм по периметру, двигаясь вдоль стен. — В подобных случаях Цорци всегда работает в паре с прикрывающим его стражем.

— Предусмотрительно.

— Ничего подобного. Он предсказуем, следовательно, уязвим. — Он указал вперед. — Но нам это дает преимущество.

Браво увидел две темные фигуры и почувствовал, как внутри поднимается волна ненависти. Кто знает, какие сведения Цорци передавал рыцарям, сколько смертей на его совести? Возможно, он виноват и в смерти Декстера Шоу… Браво стиснул зубы, охваченный гневом.

Он был настолько взвинчен, что, когда Рюль сказал: «Берешь на себя стража, а я разберусь с Цорци», он чуть было не ответил: «Нет, отдайте его мне». Потом к нему вернулось самообладание. Немного терпения, и они выберутся из расставленных Цорци силков. Нет, Браво определенно не хотел, по выражению дяди Тони, вляпаться по уши.

Они подобрались к Цорци и его охраннику с левой стороны. Цорци что-то резко говорил в телефонную трубку. Без сомнения, он отдавал стражам, входящим в церковь через боковые входы, приказы перестроиться. Охранник рыскал глазами по сторонам. Они наверняка уже обнаружили бесчувственного стража возле лестницы. И без того натянутые нервы начали вибрировать.

Их с Цорци разделяло не более десяти футов. Браво и Рюль понимали, что лучшего момента не будет, совсем скоро стражи примутся выполнять полученные указания, и миг удачи ускользнет. Они бросились вперед. Браво врезал стражу кулаком по ребрам, перехватил «Сойер», замахнувшись рукоятью. Страж скрутился на месте, увлекая за собой Браво, ударил его коленом в солнечное сплетение, схватил за волосы, оттягивая назад голову. Браво упал на колени.

Дальше все происходило очень быстро. Краем глаза Браво заметил двоих бегущих к ним стражей. Один из них поднял пистолет, прицеливаясь, но тут произошло нечто непонятное: его напарник выбил оружие из рук товарища и сбил его с ног. Глаза у Браво слезились от резкой боли в желудке; он решил, что зрение его обмануло или он видел мираж, вроде тех, что появлялись время от времени над венецианской лагуной.

Он сконцентрировался на сопернике. Страж замахнулся, но Браво, схватив его за руку и дернув на себя, обратил против него же вложенную в удар силу. От неожиданности страж потерял равновесие и рухнул на колени. Браво схватил его за уши и крепко приложил лбом о каменный пол. Задыхаясь, он поднялся на ноги и увидел, что Рюль держит Цорци за горло. Он победил, битва была выиграна! Цорци, похоже, сдался окончательно, увидев Браво. Его рот приоткрылся, губы торопливо зашевелились, но Браво не мог разобрать почти беззвучные слова. Невольно он подался вперед, пытаясь понять, что хочет сказать ему предатель.

Но Рюль выхватил пистолет отца Дамаскиноса и на глазах Браво выпустил три пули подряд в грудь Цорци. Глаза Цорци широко открылись; он судорожно откинулся назад, все еще смотря на Браво, упрямо пытаясь что-то сказать, но захлебнулся кровью, кровь была повсюду, и слов не осталось…

Рюль обернулся с лихорадочным, торжествующим блеском в глазах, бросив напоследок взгляд на обмякшее тело Цорци. И тут прогремел еще один выстрел. Энтони дернулся и отпрянул назад. Второй выстрел, и кровь брызнула фонтаном, а Рюль упал на руки Браво, точно Икар, поднявшийся слишком высоко в небо и поплатившийся за это жизнью.

Подошедший страж выглядел значительно меньше ростом и стройнее остальных. Он откинул капюшон, и Браво увидел лицо Дженни. В руке она сжимала пистолет. Это Дженни стреляла в дядю Тони!

Энтони боролся за каждый вздох, его била дрожь. Это было так странно, — он казался таким теплым, таким живым, как никогда прежде, — теперь, когда его тело сотрясали последние конвульсии.

— Браво, послушай… — начала Дженни.

Он вдохнул сладковатый, с медным привкусом запах свежей крови, и красная пелена слепой ярости заволокла все вокруг. Дядя Тони умирал у него на руках, кашляя кровью, задыхаясь! Он поднял «Сойер».

— Я не стану слушать твою ложь.

— Я прошу тебя выслушать правду…

— Ты застрелила дядю Тони, вот какова правда! Бомбу, убившую моего отца, тоже подложила ты?

— О, Браво, как ты можешь так заблуждаться…

— Заблуждаться? Я чувствую, что заблуждался все время! Я ничего не знаю ни о тебе, ни об ордене, ни Voire Dei!

— Я же помогла тебе. — Она указала на лежащего поодаль на полу стража. — Я помешала ему, чтобы защитить тебя…

Браво направил на нее дуло пистолета.

— Скорее, чтобы забрать его оружие!

— Боже, как мне убедить тебя?

— Лгунья. Даже не пытайся.

Дженни прикусила губу. Конечно, она была лгуньей. Она лгала все время — с того самого дня, когда Браво появился на пороге ее дома. А потом сама мысль о том, чтобы рассказать правду, стала невыносимой, и Дженни поняла, что упустила свой шанс навсегда.

Ей ничего не удалось ему объяснить. Чувство полной беспомощности, точно жернов на шее, тянула Дженни все глубже и глубже в пучину отчаяния. Она бросила пистолет на камни.

— Ты ведь не сможешь хладнокровно пристрелить меня, я знаю. — Она протянула к нему руки. — Позволь хотя бы помочь тебе уложить его…

— Не приближайся! — крикнул Браво. — Если ты двинешься с места, я выстрелю, уверяю тебя! — Он выдавливал из себя слова через силу, точно капли крови. На бледном, неподвижном лице застыла маска страдания.

— Хорошо, Браво, хорошо. Но ты должен знать — не я убила отца Мосто. Меня подставили…

— Я видел твой нож!

Дженни устало прикрыла веки. Что она могла ответить? Она до сих пор не знала, кто убил священника, да что там, не имела ни малейшего представления о том, кто это мог быть.

Она зря поддалась секундной слабости.

— Прочь отсюда! — крикнул Браво.

Открыв глаза, она подскочила, как от удара, такая ярость звучала в его голосе. Ей нужно было так много сказать, но, увидев выражение неистовой ненависти на его лице, она осеклась, слова примерзли к языку, превратились в каменные глыбы.

— Нужно было бы пристрелить тебя за то, что ты сделала!

— Он был предателем, Браво! Понимаю, тебе трудно это слышать, но Рюль был…

— Заткнись! — Он все еще обнимал уже мертвого дядю Тони, иначе точно вскочил бы и ударил ее, вложив все оставшиеся силы. Он жаждал увидеть, как она, пошатнувшись, падает на колени, раздавленная его гневом. Она должна была получить по заслугам за свое чудовищное предательство; но Браво не мог вот так просто убить человека.

Медленно, не сводя с нее глаз, он опустил тело Рюля на холодные камни пола, чувствуя мучительную, опустошающую тоску. Нет, он не должен поддаваться слепой ярости, несмотря на творившийся вокруг кошмар. Ради памяти отца. Он еще не потерял способность отличать добро от зла, даже в этом аду.

— Я ухожу, — с трудом заставив себя заговорить, холодным, бесцветным голосом произнес он. — И если ты попытаешься преследовать меня… если я увижу тебя еще хоть раз, я тебя убью. Ты поняла?

— Браво…

— Ты поняла?!

Бешеная злоба в его голосе пронзила ее насквозь, спутала все мысли.

— Да.

Она согласилась бы с чем угодно, только бы не слышать этой ненависти в его словах.

Нечеловеческим усилием она сдерживала слезы, пока фигура Браво не растворилась среди густых теней, тянувшихся к нему своими длинными щупальцами. Охваченная чувством невыносимого одиночества, ослепшая от закипавших на глазах слез, она рухнула на колени возле тела Паоло Цорци, оплакивая мертвого наставника.

ЧАСТЬ III

Глава 22

Наши дни,

Венеция — Рим — Трапезунд

Отец Дамаскинос выбрался из своего укрытия на хорах. Бой был окончен, и наступила леденящая душу тишина. Перегнувшись через перила, священник увидел залитые кровью тела, распростертые на полу храма. Упав на колени, он опустил голову, молясь за мертвых и умирающих. Ему не было дела до земных законов, до полиции; нет, он думал совсем о другом. Воздух под сводами его церкви, в храме Божьем, вверенном его попечению, был черным от совершенных злодеяний. Его душой владела единственная мысль: об искуплении и прощении. Все глубже он погружался в молитву, прося прощения и для себя, отчасти повинного в этом кошмаре.

Неожиданно он прервал свое благочестивое занятие, вскинул голову и, широко открыв глаза, медленно поднялся на ноги. Хрупкая темная фигура неслышно ступала по каменным плитам, словно дикий олень, пробирающийся между деревьев. Отец Дамаскинос схватился рукой за грудь: сердце болезненно подпрыгнуло.

Дьявол, сам дьявол в его храме! Мысли о всепрощении испарились, упорхнули стаей птиц, испуганных приближающейся бурей. Тут нужно было не всепрощение, а изгнание нечистой силы. Потрясенный ужасным откровением, отец Дамаскинос повернулся и побежал.

Дженни, оцепенев от пережитого шока, соображала с трудом и не сразу заметила упавшую на нее тень. Она обернулась, приготовившись отражать неминуемую атаку стражей. Но перед ней стояла Камилла Мюльманн. Дженни облегченно вздохнула и, не в силах сдерживаться, снова разрыдалась, закрыв лицо руками. Камилла опустилась на колени рядом с ней, обняла за плечи, укачивая, словно ребенка.

В душе Дженни поднималась волна знакомой слепящей боли, боли из ее прошлого. Все началось в тот день, когда она впервые увидела Ронни Кавано. В Лондоне, в шикарном подземном казино, где азартные игроки, увешанные дорогими побрякушками, проводили ночи напролет… Кавано часами играл в рулетку и chemin de fer.[46] Он был на задании, а Дженни дали отпуск — она сломала руку по время погони за рыцарями по Темзе.

Кавано направился к ней, и Дженни почувствовала, что не в силах сдвинуться с места. Он сказал, что заметил ее сразу, как только она вошла, и ей, понятное дело, польстил комплимент. «Вы играете?» — спросил Кавано, и рассмеялся, когда она ответила, что не вполне понимает, в чем тут смысл.[47] В глубине его глаз тлел огонь, — она скорее угадывала это, а не видела. На Кавано были рубашка в широкую полоску и великолепно сидящий темно-синий смокинг; лаковые ботинки он носил с такой непринужденностью, словно это были домашние тапочки. От него исходил легкий аромат сандала и свежего пота, кудрявую голову окружал полупрозрачный ореол сигаретного дыма…

Той ночью начался их роман, хотя Кавано и не удалось сразу же затащить ее в постель. Дженни тянуло к нему. Точно огонь — мотылька, ее притягивали его элегантность, ум, обаяние, его невероятная привлекательность, его невыносимо красивое лицо с нотками жестокости. В то же время она немного побаивалась. Она боялась, что укротить его ей не по силам, что, лежа рядом с ним, она просто исчезнет, растворится в волнах его энергии. Несмотря на все эти опасения, — или, может быть, именно из-за них — она уступила ему на следующий же день.

Их безумный роман длился чуть дольше трех месяцев. Для Кавано это был абсолютный рекорд. Она же, всецело доверившись ему, возможно, впервые в жизни безоглядно отдалась собственной страсти. Очень быстро, пугающе быстро, наступил тот день, когда она поняла, что сделает ради этого человека что угодно.

Что угодно. Но все?

Когда он разорвал их отношения, у нее уже неделю как была задержка. Три дня она проплакала, а потом все-таки заставила себя доползти до аптеки и купить тест. В одиночестве гостиничного номера она молча смотрела на бумажную полоску. Потом вышла и купила еще один. Сомнений не оставалось — она была беременна.

В полном отчаянии она отправилась к нему. Глупо, бессмысленно, но разве она могла логически рассуждать в такой момент? Она обо всем ему рассказала, вопреки всему надеясь, что он обрадуется, предложит ей вернуться, что они снова будут вместе… Вместо этого он отвесил ей жестокую пощечину. Ему придется обо всем позаботиться, вот что он сказал.

— Что за балаган ты устроила? — В его голосе не было сочувствия или презрения; нет, он не испытывал вообще никаких чувств, с тоской поняла Дженни. Он говорил сухо и бесстрастно: — Ты что, никогда не слышала о пилюлях? Слишком молода, слишком глупа. Я должен был догадаться… — Он покачал головой, с раздражением глядя на истерически всхлипывающую Дженни. Наклонившись, он рывком поставил ее на ноги. — Я сам отвезу тебя к врачу. — Он ухватил ее за подбородок, заставляя поднять голову. — Тебе повезло, ты это понимаешь? Узнай кто-нибудь из ордена, тебя бы вышвырнули в один присест, и пикнуть бы не успела. Не переживай. Возьми себя в руки, не думай об этом. Хватит валять дурака!

И она взяла себя в руки и не думала об этом. Гораздо, гораздо позже, когда все было кончено и внутри ничего не осталось, кроме пустоты, которую уже ничем нельзя было заполнить, спустя полгода после того ужасного дня, на Родосе, наблюдая за восходящим солнцем, Дженни поняла, о чем на самом деле думал тогда Кавано. Конечно, он хотел, чтобы все осталось между ними, хотел устранить эту маленькую проблему, и все, — «с тех пор жили они долго и счастливо»… Ее карьера его не интересовала. Только своя собственная. Если бы о случившемся стало известно, это он мог вылететь из ордена. А этого Кавано не хотел.

Дженни и в голову не пришло обратиться за помощью к отцу. Он и так всю жизнь всегда помогал ей. Но детство кончилось. Влипла в неприятности — изволь выпутываться сама.

Она пыталась, видит бог, она пыталась…

Камилла чувствовала, как колотится сердце Дженни, прижимая ее к себе, шепча слова утешения. Непривычные слезы жгли ей веки, но она жалела не Дженни, а саму себя. Помимо собственной воли она вспоминала распростертое на полу тело Энтони Рюля. На его лице застыло незнакомое бессмысленное выражение, словно его подменили восковой копией, бездушной куклой из музея Мадам Тюссо.

Камилла сделала небольшое усилие, заставила себя прочувствовать всю печаль собственного положения, и слезы наконец выступили на ее глазах, покатились по щекам. Пускай Дженни увидит их и неверно истолкует. В конце концов, разве Камилла не знала, что такое боль и отчаяние отвергнутой женщины? Ведь и ее саму вышвырнули вон, точно старую тряпку, и это после того, как она посвятила рыцарям святого Клемента долгие годы своей жизни! Она была их негласным поводырем, она использовала свое тело, свои грудь и бедра, губы и руки, убеждая их в правильности своих идей, ради их же успеха. Но стоило ей попытаться выступить из тени на свет, взять власть в свои собственные руки, как мужчины, так охотно принимавшие советы, лежа рядом с ней в темноте, и воплощавшие их днем, когда на небе сияло солнце, сорвали все ее планы. Она сделала их сильнее, она дала им власть, она проникла в самое сердце враждебного ордена. Без нее они никогда бы не добились такого успеха. И все же они отказались подчиниться ей, отказались единогласно, не тратя времени на обсуждение. Они возмутились совершенно спонтанно, рефлекторно, не раздумывая ни секунды… И Камилла снова отползла в тень, зализывая раны. Ей пришлось удовольствоваться тем, что ее сын смог занять тот высокий пост, на который она метила когда-то сама. Пиррова победа, не принесшая радости, — только горькое послевкусие.

Но это поражение не шло ни в какое сравнение с тем, что заставил ее пережить Декстер Шоу. Изгнание из рая, крах всех надежд, конец мироздания… Что до Энтони, то с ним все было совсем иначе. Он просто тихо исчез из ее теплой постели, из расставленных ею сетей, из ее жизни. Самой себе Камилла могла признаться, что волнующую остроту этому роману придавали не чувства, а сладкий вкус мести, которым она упивалась каждый раз, когда они занимались любовью. С каждым сладостным движением она мстила не только ордену, но и Декстеру Энтони стал ее железным кулаком, направленным против смертельных врагов. Он принадлежал ей, только ей. Никто, даже Джордан, не знал имени ее любовника. Как ловко она провела и Рюля, и всех остальных, включая собственного сына! Она жила ради обмана, только ради обмана…

Руки Дженни обвились вокруг ее шеи. Камилла почти слышала, как дрожат ее натянутые нервы. Страдание и боль, то, чем она кормилась, то, что давало ей возможность добиваться поставленных целей! Что ж, Энтони больше нет, но это не значит, что Камилла осталась одна. Теперь у нее есть Дженни, которой можно манипулировать.

— Все хорошо, все кончилось, — шептала она, — я с тобой.

Камилла поднялась на ноги, сжимая в объятиях свою новую игрушку.

— Что произошло, Дженни? — Она настойчиво потянула девушку к выходу из церкви. — Идем, скоро здесь будет полиция… Нам лучше поторопиться, пока не поднялась суета.

Они вышли на раскаленную улицу и услышали приближающийся вой сирен.

— Мне позвонил Майкл Берио, сам не свой, — продолжала Камилла. — Когда вы улизнули из отеля, не дождавшись его, Майкл сразу же связался со мной… Хорошо, что не с Джорданом — мой сын точно вышвырнул бы его с работы, не дав и слова сказать в свое оправдание.

Она повела Дженни в небольшое кафе и заказала им обеим по чашке двойного эспрессо с шоколадными пирожными. Нужно было быстро подзарядиться энергией.

Когда Дженни вернулась из уборной, умывшись и немного приведя себя в порядок, Камилла взяла ее ледяные руки в свои.

— Пожалуйста, Дженни, — попросила она, — расскажи, что случилось? Я понимаю, тебе трудно, сегодняшний день — это какое-то безумие, но все же, очень прошу, попытайся!

Дженни рассказала, как ее оклеветали, обвинив в убийстве отца Мосто, как увезли Браво, как он решил, что они с Паоло Цорци — предатели, сговорившиеся действовать против него, как она узнала, что на самом деле предателем был Энтони Рюль.

Когда Дженни рассказала, что Браво не поверил ни ей, ни Цорци, Камилла воскликнула:

— Конечно же, он вам не поверил! Энтони Рюль был ему как родной, он практически вырастил его!

Принесли кофе в расписных фарфоровых чашках и пирожные на изящных серебряных тарелочках с чеканкой. Какое-то время обе женщины молчали. На стенах кафе резвились среди нежно-розовых облаков румяные ангелочки. Люди входили и выходили, кругом слышались смех, разговоры, короткие перебранки. На другой стороне канала покачивались на воде полицейские катера, люди в темной униформе высыпали на залитую послеполуденным солнцем набережную, деловитыми, заученными движениями напоминая шестеренки хорошо отлаженного, но неэффективного механизма. Мысль Камилле понравилась. Ей давным-давно не было дела до законов обычного общества, но разве не приятно лишний раз убедиться в правильности принятого когда-то решения?

Увидев, что Дженни отодвинула в сторону блюдце с недоеденным пирожным, Камилла спросила:

— Что такое? Пирожное не понравилось?

— Замечательное пирожное, просто я не голодна.

— Но тебе необходимо подкрепиться. — Камилла взяла крошечную вилочку и вложила в пальцы Дженни. — Ешь, тебе нужны силы. Нас ждет долгая дорога.

Дженни подняла голову.

— В каком смысле?

— Мы вдвоем — я и ты — отправимся за Браво.

— Он сказал, что убьет меня, если я попадусь ему на глаза, — угрюмо сказала Дженни.

— Ничего, дорогая, мы что-нибудь придумаем. Я разберусь с этим.

Дженни покачала головой.

— Камилла, я так вам признательна за помощь и сочувствие! Эта поездка превратилась в настоящий кошмар…

— Я все понимаю. Ваши отношения…

— Нет, вы не понимаете! Мне поручили защищать Браво, а я… я потерпела полное фиаско.

— Поручили защищать Браво? Как это?

Дженни прикусила язык. Конечно, по всем правилам она должна была молчать. Но обстоятельства диктовали свои условия — она была отрезана от всех контактов, совершенно беспомощна, и Камилла была ее единственным шансом исправить положение, выполнить данное ей Декстером задание, оставаться рядом с Браво, пусть тайно, и остановить рыцарей, которые неминуемо попытаются убить его. Несколькими сжатыми предложениями Дженни описала ситуацию, рассказав Камилле об ордене и его смертельных врагах — рыцарях святого Клемента.

— Я догадывалась, что Браво многое недоговаривает. — Камилла пожала ее руку. — Спасибо, что доверилась мне, дорогая. Теперь я хотя бы отчасти представляю, что нас ждет и как нужно действовать.

Как легко ей удалось одурачить Дженни, подумала она, так же легко, как и Декстера… ну, или, по крайней мере, как Энтони. Декстер просто был крепким орешком, гораздо крепче прочих, и оказался ей не по зубам. Он начал поддаваться, но это продлилось недолго… А она надеялась, она так надеялась, что ее план сработает, что он отвернется и от ордена, и от Стефаны, оставит ради нее брачную постель, женится на ней, что она получит ключи от сокровищницы! Она была на волосок от желанной цели, когда погиб его младший сын, Джуниор. Если бы не эта глупая смерть, он ни за что не вернулся бы к жене и двоим оставшимся детям. Если бы не треснувший под коньками мальчишки лед, Декстер принадлежал бы ей!

— Теперь я ясно все вижу, — сказал он ей три месяца спустя после смерти Джуниора. Они сидели на скамейке в парке Монсо, среди деревьев с набухшими почками. Он купил ей шоколадные конфеты, словно они были юной влюбленной парочкой. Стояла ранняя весна, и вишни окутывал нежно-розовый румянец. Но жизнь этих цветов была недолгой. Несколько дней, и все кончится. Как кончилось ее счастье…

— Мы с Энтони ездили в Норвегию. — В голосе Декстера звучало напряжение, будто каждое слово давалось ему с усилием. — Однажды мы натолкнулись на следы россомахи — исключительно редкого зверя. Мы весь день гонялись за ним, я просто не мог уйти, не увидев его своими глазами. Я не собирался стрелять, нет…

Наконец я увидел его, а он — меня, и я почувствовал, как мы похожи. Я словно смотрелся в зеркало, поднесенное невидимой рукой к моему лицу. Между нами возникло какое-то невыразимое животное понимание. Мы оба были опасны, оба умели рвать по-живому, причиняя невыносимую боль… Я понял, что именно так и случится, Камилла, если мы с тобой продолжим встречаться.

— А как же я? — крикнула она. Значит, вот что означало это напряжение в его голосе… впрочем, она поняла сразу, просто не хотела признаваться сама себе, не хотела допускать мысли, что все-таки проиграла. — Как же наши с тобой планы? Вся моя жизнь… и Джордан…

— Это был риск, Камилла. Мы оба с тобой это знали.

Она умоляла его передумать, пока он не нанес последний, самый болезненный удар:

— Ты опасна для меня, как яд, Камилла. Держись от меня подальше. Я не шучу.

Сейчас, оглядываясь на прошлое, Камилла слышала этот нарочито бесстрастный голос, из которого с каждым словом уходила теплота, словно падали вниз, навсегда исчезая, крупинки в песочных часах. Он давно уже отстранился от нее, хотя внешне все оставалось как прежде, а она ничего не замечала до самого разрыва. Старый трюк, она много раз так делала сама. Позже она будет проклинать себя за слепоту, за то, что Декстер сумел захватить ее врасплох. Он был единственным, ради кого она была готова поступиться всем, отказаться от рыцарей, от собственных амбиций, от всего, что она так ценила. Ради него, только ради него она отказалась бы от тщательно продуманного плана. Только чтобы быть рядом с тобой, Декстер…

Она не скрывала от Джордана, как жестоко с ней поступил его отец. Как только сын немного подрос, он начал тренироваться. Камилла, с ее стальной хваткой, часто сама занималась с ним. Вместе они придумали этот план. Джордан рос умным мальчиком, он был гораздо умнее своих одноклассников, затмевая их, как солнце затмевает луну. Неудивительно.

После разрыва с Декстером она обратила свою энергию в другое русло. Ее жертвой стал Энтони Рюль. Если бы он не потащил Декстера на охоту, если бы они не встретили ту чертову россомаху… Как бы ей хотелось повернуть время вспять, изменить прошлое, чтобы никогда не было той трещины на льду, погубившей Джуниора и отнявшей у нее Декса!

Она направила все свое невероятное упорство на то, чтобы соблазнить Энтони Рюля. Какой сладкой оказалась победа! Ей приходилось быть очень осторожной — настолько осторожной, что Джордан много раз терял терпение. Впрочем, он никогда не отличался терпеливостью. От кого только он унаследовал эту черту? Точно не от нее. И не от отца…

Покончив с воспоминаниями, Камилла вновь переключилась на Дженни.

— Ни о чем не волнуйся, — сказала она. — Мы с тобой будем оберегать его, как два невидимых ангела!

Полицейский катер отшвартовался и умчался прочь, эксперты закончили все свои дела. Маленькое кафе постепенно наполнялось посетителями. Было душно. На Венецию опускались сумерки.

Браво видел, как убежал из церкви, словно увидев призрак, отец Дамаскинос. Он прекрасно понимал святого отца. Мраморный пол его храма, дома Господня, был залит кровью. А ведь он сам вложил оружие в руки Энтони Рюля…

Браво украдкой пробирался за священником по петляющим улицам, словно мелкий воришка, карманник, подкрадывающийся к жертве. Он действовал почти бездумно, горе и потрясение лишили его способности рассуждать. Он просто повиновался своим инстинктам, точно раненый зверь. Разум отступил перед страшными событиями последних часов: чудовищным предательством Дженни, мучительной агонией дяди Тони. Снова и снова Браво видел, как гаснет свет в его глазах, как уходят навсегда его сила и неиссякаемое жизнелюбие… Но сейчас весь этот ужас, гнев, жажда мести, — все отодвинулось в тень, остался только инстинкт самосохранения.

Не теряя из виду бегущую фигуру отца Дамаскиноса, он миновал небольшую площадь со старинным питьевым фонтанчиком в центре; вокруг каменного парапета расположились беседующие старики… Сигаретный дым плыл над источником, напоминающим огромный глаз Циклопа. Браво миновал крутобокий мостик — по воде канала змеилась рябь, зловеще коверкая отражения — и помчался по узкой, петляющей улочке. Откуда-то доносились голоса, обрывки арий, неожиданный резкий смех, — незримые боги Венеции провожали его равнодушным взглядом…

Он бежал по камням, мертвой хваткой сжимая в руке кинжал Лоренцо Форнарини, чувствуя себя затерянным в бескрайнем океане. Он остался один на один с Voire Dei, у него остались только этот кинжал и последнее послание отца. Ему больше не на кого было положиться.

Нужно как можно быстрее покинуть Венецию. Кругом обман и предательство, и бесконечные вопросы без ответа… Эта мысль билась в висках, как знамение начавшейся войны. Но ему необходимо было взять с собой кинжал Форнарини, и он собирался попросить отца Дамаскиноса о помощи.

Священник выбрал в качестве укрытия Скуола Сан-Николо.[48] Основанная в конце пятнадцатого столетия для защиты прав греческой диаспоры в Венеции, теперь она превратилась в музей. Вслед за отцом Дамаскиносом Браво прошел внутрь, попав в окружение десятков и сотен православных икон. Лики святых взирали на него со стен и из стеклянных витрин.

Отец Дамаскинос, молитвенно сложив руки, остановился перед иконой, изображавшей святого двенадцатого века; над худым бородатым лицом сиял позолоченный нимб. Губы священника беззвучно шевелились. Он поразительно походил на святого на иконе, не хватало разве что нимба.

Браво неслышно подошел ближе. Кроме них в музее, похоже, никого не было. Из окон под потолком струился прозрачный свет, бледные квадраты ложились на пол и стены, пробуждая святых от векового сна.

Браво тихо, почти неслышно позвал священника по имени. Отец Дамаскинос вздрогнул, словно его укололи иголкой, и резко обернулся. В широко раскрытых глазах метался ужас.

— Браво… — выдохнул он. — Вы живы, слава Господу! Я был так напуган — я боялся, что вас…

— Все окончилось полным крахом, святой отец. Дядя Тони убит, его застрелила… — Он осекся, покачал головой. В груди мучительно саднило, словно это в его плоть вошли выпущенные Дженни пули. Из горла рвался крик боли, и Браво сдерживался из последних сил. — Предатели, кругом предатели… Мне нужно уехать из города как можно скорее.

— Да, понимаю… — Но отец Дамаскинос, казалось, почти не слушал его, поглощенный какой-то мыслью. Он украдкой озирался по сторонам, словно боялся, что в любой момент кто-то ворвется в зал через тяжелые музейные двери. Вид у него был затравленный и жалкий.

— Мне нужно забрать кинжал Лоренцо Форнарини, святой отец, — торопливо продолжил Браво. У него хватало собственных страхов, и он не мог ждать. — Если вы составите бумагу, подтверждающую, что кинжал является культурной ценностью и подлежит возвращению на историческую родину, я смогу увезти его с собой в Турцию.

— В Турцию?

— Я еду в Трапезунд.

Священник кивнул, смотря перед собой невидящим взглядом. Браво еще раз повторил его имя.

Отец Дамаскинос вздрогнул и уставился на Браво так, словно увидел привидение.

— С вами все в порядке, святой отец?

Постепенно его взгляд сфокусировался на Браво.

— Да, да, конечно, я сделаю все, что вы просите. Но…

Браво вопросительно посмотрел на него.

— Что, святой отец?

По лицу священника пробежала мрачная тень и тут же исчезла.

— Нет, ничего.

— Вы поступили правильно, святой отец.

— Что? — одними губами произнес отец Дамаскинос. Ужас снова завладел им.

— Я о пистолете, святой отец. Вы правильно сделали, что отдали его дяде Тони.

— Не знаю, Браво, не знаю… Господь рассудит, но я… я не знаю… — Отец Дамаскинос протянул руку и коснулся плеча Браво. С видимым усилием он заставил себя собраться. — Будь осторожен, сын мой, будь очень осторожен. Ты остался один на один с… очень опасным противником.

Браво недоуменно нахмурил брови.

Отец Дамаскинос облизнул губы.

— Дьявол, — выдохнул он. Браво почувствовал на своем лице его кисловатое дыхание. — Дьявол вышел на поле боя…

Глава 23

Браво стоял возле конвейера в аэропорту Трапезунда, ожидая прибытия багажа, — он упаковал кинжал Форнарини в небольшой чемоданчик. Кругом речитативом звучала турецкая и арабская речь; слова сыпались градом, хрустели, как капустный салат, стучали по ушам маленькими молоточками, кружились мириадами песчинок самума. Он прислушивался к разговорам, постепенно подстраиваясь под эту стремительную, отрывистую музыку Востока. Ему давно не доводилось говорить ни по-турецки, ни по-арабски, и теперь он мысленно тренировался, беззвучно отвечая на вопросы, которые задавали друг другу толпящиеся вокруг мужчины, женщины, дети.

Подхватив с ползущей дорожки чемодан, Браво направился в туалет. Зайдя в кабинку, он удостоверился, что кинжал лежит на месте, упакованный в точности так, как перед полетом. Вымыв лицо и руки, Браво посмотрел на свое отражение в заляпанном зеркале. Кто это? Бледное, загнанное лицо с ввалившимися глазами, совсем как у отца Дамаскиноса в Сан-Николо… Он отвернулся, напуганный тем, что увидел. В кого он превратился?

Вернувшись в зал, в гомонящую толпу, где металось под сводами разноголосое эхо, он долго, подозрительно осматривался, с мучительной остротой понимая, что его паранойя вполне обоснована. Никто, казалось, не обращал на него ни малейшего внимания. Стиснув ручку чемодана, Браво направился к дверям и вышел в теплую, влажную ночь.

Он сел в раздолбанное, одышливо хрипящее такси и попросил отвезти его в центр. Трапезунд располагался на крутом горном склоне, выходящем к берегу залива серповидной формы. Город окружали подернутые голубоватой дымкой предгорья — естественная защита против нападений со стороны суши. Когда-то Трапезунд был окружен толстыми крепостными стенами, построенными по образу и подобию константинопольских.

Вглядываясь в вереницы сияющих огней на темных горных склонах, Браво чувствовал, как безмолвно витает над ним дух великой истории этого города. Когда в 1204 году во время четвертого Крестового похода был захвачен Константинополь, на обломках империи образовались три меньших государства: Никея, Эпир и Трапезунд. В царствование Алексея I, внука византийского императора Андроника I Комнина, Трапезунд был самым процветающим и богатым из трех. Когда Комнины со своим войском высадились на берегу, они уже вполне отдавали себе отчет, что расположение Трапезунда поистине уникально. Город в самом начале пути, соединявшего южное побережье Черного моря с Ираном, застава на подступах к перевалу Зигана, ворота в Эрзурум и внутренние области Анатолии! Стратегическую ценность Трапезунда невозможно было переоценить. Комнины превратили город в главное торговое звено между Востоком и Западом. Христианство в Трапезунде существовало наряду с исламом, и в четырнадцатом-пятнадцатом веках здесь разгорались нешуточные религиозные баталии. На Трапезунд претендовали греки, так много сделавшие для развития «Счастливого города», латиняне, торговавшие здесь, и турки, считавшие, что их просто-напросто ограбили, стянув у них из-под носа то, что принадлежало им по праву.

Глядя на синеющий вдалеке между горами просвет, Браво представлял себе длинные караваны рыжевато-коричневых верблюдов, везущих на своих спинах немыслимые богатства. Неровным строем они спускались по узкой, закрытой со всех сторон долине реки Пиксит к городу, где их нетерпеливо поджидали купцы и торговцы из Венеции, Генуи, Флоренции, даже Ватикана, — в те дни в Трапезунде жило много крестоносцев.

Потрепанное такси остановилось возле отеля «Зорлу Харбор», где Браво заранее забронировал номер с видом на море. Ночь была темная, безлунная, ни одной звезды на небе, только низко нависшие свинцовые облака. С улицы доносились крики на турецком и арабском, лай тощих бродячих собак. По спокойной блестящей глади моря скользили лодки; картина была настолько живописна, что напоминала театральную декорацию. Браво открыл стеклянную дверь и вышел на балкон. Стоя у перил, он полной грудью вдыхал пряные запахи куркумы, мирры, сумаха и мяты, вслушивался в причудливую путаницу городских звуков. Через распахнутые двери ночного клуба на самом берегу доносились переливы турецкой музыки, назойливое бренчание арабской лютни и бозука.[49] Браво слышал отрывистые гудки дизельных грузовиков, тарахтенье мотороллеров, голоса, низкие и высокие. В этом далеком приглушенном бормотании ему мерещились витиеватые византийские обороты, мелодичный венецианский говор, грозные нотки наречий сельджуков и мамелюков… Внезапно над гладью залива разнесся странный протяжный звук, словно крик муэдзина, призывающего к молитве. Браво поднял голову. Черная громада нефтяного танкера медленно двигалась на запад. По ту сторону моря лежала Украина, о которой он знал даже меньше, чем об этих местах.

Ему принесли ужин — жаренную в оливковом масле макрель с майораном и мятой. Снимая вилкой нежную белую мякоть с изящного хребта, воплощения математической точности природы, Браво задумался над тем, как интересно было бы придумать шифр, основанный на подобной органической структуре…

Совершенно неожиданно для себя он уснул, растянувшись поперек кровати прямо на покрывале, даже не сняв измятую одежду. Недоеденный ужин так и остался стоять на покрытом белоснежной льняной скатертью сервировочном столике.

Ему приснился сон, и в этом сне с ним снова говорил отец. Декстер отдыхал в теплой ванне, шумела вода, от поверхности поднимался пар. Он откинул назад голову с зачесанными мокрыми волосами. Отец казался расслабленным, но не беззащитным. Он никогда не бывал беззащитным…

Браво брился перед зеркалом.

— Думаю, ты читал последние новости относительно Анголы, — будничным голосом сказал Декстер.

— Да. — Браво знал, что отец имеет в виду гибель американских подводников и якобы последовавшую за этим резню, в результате которой пострадали ангольские солдаты. В Штатах многие были возмущены заявлением ангольских властей. Белый Дом категорически отрицал, что подобное вообще могло произойти.

— Я только что вернулся оттуда, Браво. Из Анголы. Хочешь услышать правду?

— А разве «Нью-Йорк Таймс» не публикует правду?

— Отчего же. В определенном смысле. Как и «Тайм», и Си-эн-эн, и «Рейтерс», и все прочие.

Браво отложил бритву.

— Хочешь сказать, что существует несколько истин? И сколько же?

— Если ты веришь во что-нибудь, это истинно — для тебя. Вот почему реальная история — дело темное: невероятно трудно отличить то, что произошло на самом деле, от того, что случилось по мнению людей, что должно было произойти, чего только хотелось бы… Все зависит от подхода к вопросу, Браво, от точки зрения. Всегда помни это.

Браво смотрел, как мыльная вода уходит в отверстие раковины.

— Что же случилось в Анголе, отец?

— Нам поддали под зад, вот что случилось. Генералы здорово просчитались. Высокомерие и спесь, Браво, вот что сгубило все дело. Так было с римлянами, так произошло и с нами. Мы возомнили себя всегда правыми, непобедимыми, позволили себе считать ангольских солдат пушечным мясом. Когда они прищемили нам хвост, министр обороны вышел из себя, и был отдан тот приказ… Убиты тысячи людей — просто так, без всяких причин. Их единственное преступление состояло в том, что они из Анголы, и за это они ответили жизнью.

— Значит, посол Перри лгал, говоря, что…

— Перри — глашатай правительства. Он просто произносит вслух лояльные речи, написанные для него ушлыми политиками из окружения президента. Другой правды он не знает.

Браво повернулся к отцу.

— Ты уверен в этом?

Декстер махнул рукой в ароматной пене.

— Взгляни сам.

Он увидел на крышке унитаза черную пластиковую папку. Вытерев руки, Браво открыл ее. Внутри лежали шесть фотоснимков — явно аэрофотосъемка. Тела, тысячи сваленных друг на друга мертвых тел ангольцев… солдат и мирных жителей. В фотографиях была какая-то отвратительная, тошнотворная отстраненность, словно равнодушные боги взирали сверху на человеческую трагедию.

— Ты последний, кто видит эти снимки, — сказал Декстер. — Через несколько минут они превратятся в пепел.

Браво поднял глаза на отца.

— Зачем ты мне их показал?

Декстер сел прямо. Вода струйками стекала по его плечам и груди.

— Я хотел, чтобы ты знал настоящую правду, Браво. Мы живем в мире слепых, а я не хочу, чтобы ты был слеп… Я хочу, чтобы ты понимал, что происходит вокруг, Браво, даже если это знание болезненно, даже если ты не хочешь знать. Поступать правильно — не самое главное, Браво. Поступать так, как будет лучше, — вот к чему нужно стремиться. Если это будет единственное, чему мне удастся тебя научить, я буду считать, что сделал достаточно…

Браво проснулся, тяжело дыша, по его лицу стекал пот. Наступило утро. Солнечный свет заливал гладь воды, по выходящим на северную сторону окнам плясали отблески. Он скинул с себя одежду и встал под холодный душ. Наконец кожа покрылась мурашками, его затрясло, как в ознобе. Растираясь полотенцем, Браво вспоминал слова отца. Они снова и снова пробегали перед глазами, точно строчки объявления на электронном табло. Обмотав вокруг бедер полотенце, Браво вернулся в комнату. Скрестив ноги, он уселся на кровати, взял в руки кинжал — так бережно, словно это был священный жертвенный нож, — и начал вытягивать клинок из ножен. Сколько сарацинов легло под ударами этого кинжала, сколько турок упало с пропоротым животом, сколько рыцарей святого Клемента погибло от карающей руки его хозяина?

Браво медленно поворачивал кинжал, на лезвии играли отсветы лампы. Кое-что заметив, он аккуратно отложил клинок в сторону. Ножны были отделаны темно-красным бархатом. Вообще-то бархат не использовали для таких целей: из-за постоянного трения клинка о ножны ворс очень быстро истерся бы. Допустим, в данном случае ножны все же обили тканью… но тогда она точно не смогла бы так хорошо сохраниться.

Браво заглянул внутрь и увидел отстающий краешек материи. Подцепив его ногтем, он обнаружил, что бархатный чехол легко отходит от внутреннего, действительно старинного футляра из кожи, тускло блестевшего, покрытого пятнами масла и, возможно, крови… На изнанке бархатной ткани он прочел написанное рукой отца имя: Адем Калиф. Рядом был номер телефона. Чуть ниже Браво разобрал еще два слова, одно над другим:

ЛОЗА

ПУРПУР

В квартире, где жил отец Дамаскинос, имелась открытая терраса — altana. Теперь такие террасы служили в основном для сушки белья, а когда-то в прошлом здесь часами сидели знатные венецианки в широкополых шляпах. Поля закрывали кожу на лице от солнечных лучей, и она оставалась белой и нежной; а вот тульи у таких шляп не было, чтобы смоченные специальным составом волосы выгорали на солнце, — в моде были белокурые локоны.

Тихая квартира на третьем, и последнем, этаже была убежищем священника. Здесь, высоко над этим суетным, помешанным на бесконечной погоне за наживой, безрассудно расточительным городом, отец Дамаскинос чувствовал себя спокойно, точно в уединенной гавани. Сегодня, после всего этого кошмара, священник особенно счастлив был наконец оказаться дома. С полудня у него во рту не было ни крошки, но ни есть, ни пить по-прежнему не хотелось. Ему до сих пор мерещился солоновато-медный привкус крови под языком…

Этой жаркой, влажной ночью отец Дамаскинос мечтал о прохладе. Закрыв за собой дверь квартиры, он прошел по византийскому ковру к окну и распахнул балконную дверь. Заметив какую-то странную тень, священник вытянул шею, всматриваясь в неясные очертания. Тень сдвинулась с места. Отец Дамаскинос вздрогнул. В ту же секунду тень обернулась высоким, широкоплечим человеком, который стальными пальцами сгреб святого отца за плечи и принялся трясти, пока у того не застучали зубы.

Священник увидел его глаза — цвета ночной лагуны, и лицо с характерными чертами выдававшими принадлежность человека к древнему венецианскому роду.

— Корнадоро, — выдохнул он. — Что вы здесь делаете?

— Для начала пройдем в гостиную, святой отец. — С этими словами Деймон Корнадоро мощным движением швырнул священника обратно в комнату. С необычной для его роста и размера мягкостью он шагнул на ковер и рывком поднял отца Дамаскиноса на ноги.

— Ответы, святой отец, — проговорил он. — Мне нужны ответы на мои вопросы.

— На какие вопросы? — Отец Дамаскинос покачал головой. — Что вас может интересовать?

— Местонахождение Браверманна Шоу.

Священник распахнул глаза, его ноздри лихорадочно затрепетали, словно он внезапно почуял приближение смерти. Тонким, дрожащим голосом он выдавил:

— Я понятия не имею, где…

У него перехватило дыхание, и последнее слово больше напоминало короткий, отчаянный поросячий визг.

— Вы визжите, как девчонка, святой отец, вам это известно? — Корнадоро наклонился. От него пахло спиртным. Неожиданно он потянулся вперед и сделал быстрое хватательное движение. — Вы часом не женщина, а, святой отец? Под этой рясой толком ничего не разобрать. Да-да, я слышал все эти истории… — Он отступил, хмурясь с театральным разочарованием. — Увы. Все на месте, хотя к чему вам эта штука, ума не приложу, святой отец…

Размахнувшись, он сбил священника с ног.

— Где Браверманн Шоу? — В темных омутах его глаз не было места жалости. — Спрашиваю в последний раз.

— Я… я не знаю.

Корнадоро нагнулся и легко коснулся его заросшей бородой щеки.

— О, святой отец, разговаривать с вами — одно удовольствие!

Он швырнул священника в кресло, взял свечу из мраморного подсвечника, поджег фитиль. Поднеся язычок пламени вплотную к лицу отца Дамаскиноса, он произнес:

— Позвольте, святой отец, я кое-что расскажу вам о себе. Видите ли, я старомоден. Все эти современные приспособления для пыток — не для меня. Я предпочитаю старые добрые методы. — Корнадоро сгреб священника за волосы, оттягивая его голову назад, заставляя глубже вжаться в кресло. — Ровно через пять секунд я подожгу вашу бороду. У вас пять секунд, и ни мгновением больше, чтобы сказать мне правду. — Он дернул священника за вьющиеся волосы, так что на глазах у отца Дамаскиноса выступили слезы. — Не огорчайте меня, святой отец. Второго шанса у вас не будет, ей-же-ей, я, черт подери, спалю вас живьем!

— Н-нет, — заикаясь, выговорил отец Дамаскинос.

— Пять. Четыре…

— Вы не посмеете… — охваченный ужасом, он невольно перешел на родной греческий язык.

— Три, два…

— Этого не может быть… Я отказываюсь верить…

— Один, ноль.

Корнадоро поднес свечу к бороде священника, тут же вспыхнувшей, словно сухая солома. Святой отец с воплем взвился из кресла. Корнадоро ударил его в солнечное сплетение. В воздухе отвратительно запахло паленым.

— Прекратите! Хорошо, я все расскажу! Только перестаньте! — с трудом выкрикнул священник. — Он уехал в Трапезунд… В Трапезунд, в Турцию!

— Слишком поздно. — В руке Корнадоро зловеще сверкнуло зажатое между пальцев лезвие. — Я же предупреждал — второго шанса не будет.

С леденящей душу сноровкой он распорол горло священника от уха до уха.

Шагнув на палубу motoscafo, Джордан Мюльманн позвонил Осману Спагне. Аэропорт Марко Поло, где только что приземлился принадлежащий компании «Гольфстрим Джи-550», остался позади. Джордан не сообщил матери, что едет в Венецию. Разумеется, и Корнадоро ничего не знал о его планах. Он приставил к обоим — к Камилле и ее любовнику — своих людей, чтобы те неустанно следили за этой парочкой. С самого начала нужно было это сделать. Ладно. Он обо всем позаботится, как обещал четверке. Так Джордан называл про себя рыцарей, вызвавших его на неожиданный разговор в ту ночь триумфа.

— Полагаю, вы хотите разобраться с американцем? — раздался в трубке голос Спагны. Осман никогда не называл имен, разговаривая по телефону.

— Совершенно верно.

Грозно взревел мощный мотор motoscafo, и катер помчался по глади лагуны.

— Позвольте мне, сир.

— Постой, Осман. — Джордан слишком хорошо знал, что подразумевает Спагна под словом «разобраться». Закулисный инженер его империи был удивительно кровожаден. — Тут требуется аккуратность. Я хочу преподать ему незабываемый урок. Мне нужна его покорность, а не смерть, иначе придется кем-то его заменять… мне сейчас совершенно некогда этим заниматься.

— Что ж, разумно, — ответил Спагна.

Вязкий, влажный ночной воздух, казалось, прилипал к телу, укутывая Джордана, словно саваном, тревожа душу. Он подошел к борту катера. Они приближались к отелю, где двое рыцарей уже ждали своего хозяина.

— Подумаем… он ведь любит автомобили?

— А какой американец не любит?

Джордан рассмеялся.

— «Феррари»?

— Просто одержим ими, — сказал Спагна. — У него двенадцать моделей.

— Многовато. — Сморщив нос, Джордан шагнул с палубы на причал. Типичная средневековая вонь, подумал он. Венеция напоминала ему смердящего мертвеца, разлагающийся труп, который почему-то забыли похоронить. Он поздоровался за руку с рыцарями, не прерывая разговора.

— Лично я не люблю «феррари». Слишком кричаще. Придумай что-нибудь, Осман.

— Я приступлю к этому незамедлительно. — Спагна не скрывал ликования в голосе. — У него две коллекционные машины. Они уникальны. Такие же ему купить уже не удастся.

— И все-таки, если я хоть немного разбираюсь в людях, это только раззадорит его. Как и любому американцу, ему не хватит одной затрещины, чтобы вспомнить о хороших манерах. — Джордан задумался, его разум стремительно искал нужную информацию. — Насколько я помню, у него есть ребенок? Единственная дочь?

— Девятнадцати лет, — подтвердил Спагна. — Довольно симпатичная, судя по имеющемуся у меня снимку. Для папаши она — как это говорится? — зеница ока.

— Мне рассказывали, что Америка — страна опасная, в городах то и дело совершаются ужасные преступления — похищения, изнасилования, грабежи… ну, и так далее. — Джордан отошел от рыцарей, остановился на дальнем конце причала. — Дело деликатное, Осман. Никакого расследования быть не должно. Рядовое происшествие, девушку ограбили и избили на темной улице, «скорая помощь», носилки, паника, слезы безутешных родителей. В финале счастливое выздоровление. Ты знаешь, что делать.

— Безусловно, сир.

Джордан убрал телефон и вернулся к рыцарям. Ему не терпелось услышать, что замышляют его мать и Корнадоро у него за спиной. Первые же слова, шепотом произнесенные над его ухом, чрезвычайно его вдохновили.

— Да. Я знаю, где находится Трапезунд, — ответил он.

Столетия назад рыцари атаковали эту обитель ордена. «Вот круг истории и замкнулся», — подумал Джордан.

По низко нависшему небу, серому, прорезанному прожилками, словно неусыпное око солдата на посту, ползли хмурые облака. Браво вышел из отеля в своей грязной, истрепанной одежде, когда было уже немного за полдень — он проспал почти двенадцать часов. Сначала он отправился на Ататурк-Алани, огромную центральную площадь, а оттуда свернул к западу, на шумную улицу с множеством клубов и магазинов одежды. Место было довольно уродливое, массивные прямоугольники современных построек возвышались над головами прохожих, как поверженные атлеты, уже не способные подняться на ноги. Трапезунд можно было бы назвать городом контрастов. Увы, одно здесь разрушало другое. Новая и старая история сталкивались плечом к плечу с небрежным великолепием, но, в отличие от Венеции, обаяние местной старины бесцеремонно уничтожали бетонные гиганты новостроек. Величественное и грозное прошлое древнего Трапезунда оказалось на свалке, словно ненужный хлам.

Браво зашел в первый попавшийся магазин, в витрине которого увидел повседневную одежду. Полностью переодевшись, он выбросил старые вещи в мусорный бак. Затем направился в Ортахазар, или Среднюю Крепость, — старый район Трапезунда. Пробираясь через базар, Браво дважды уверялся было, что его преследуют, но один из «преследователей» оказался русским продавцом сувениров, страстно желавшим продать ему набор расписанных вручную матрешек, а второй — мальчишкой на велосипеде; этот просто хотел как можно быстрее попасть из пункта А в пункт Б, решительно ни о чем другом не думая. Но Браво до сих пор не забыл, как на них напали в Сен-Мало, и только вмешательство дяди Тони их спасло. При мысли о дяде Тони болезненно защипало в глазах. Он смахнул прочь выступившие слезы.

Когда он позвонил Адему Калифу, того не было в городе. Калиф предложил встретиться позже в кафе на холме, чтобы вместе пообедать. Браво миновал один из двух мостов, соединяющих старинную часть города с современными районами. Мосты нависали над двумя похожими, как близнецы, ущельями, давным-давно выточенными в скалах бурными водами двух горных рек. Послание Декстера, намекавшее на одну из них, Дегирмен, должно было привести Браво из Венеции в Трапезунд.

Холм, на котором находилось условленное кафе, казался таким же старым и покосившимся, как деревянные постройки по соседству. Адем Калиф сидел за столиком возле входа. Увидев Браво, он поднялся на ноги и приветственно махнул смуглой рукой. Калиф оказался коренастым, широкоплечим турком. На мощных руках бугрились мышцы. Его трудно было назвать красивым, но волевое лицо притягивало. Он был одет в широкие свободные брюки и рубашку с короткими рукавами. Явно не священник.

Сидящие за соседними столиками дородные рыбаки и узкоглазые служащие нефтяных компаний курили крепкие турецкие сигареты, разглядывая трио высокогрудых, фальшиво улыбающихся «Наташ», как здесь называли проституток из бывшего Советского Союза. У девиц был измученный вид. Они подкреплялись перед работой, потягивая черный кофе и жуя экмек, дрожжевой хлеб, намазанный местным маслом, с неизменными черными маслинами.

— Так ты — Браверманн Шоу. Твой отец много о тебе рассказывал.

Адем Калиф великолепно говорил по-английски, с легким британским акцентом. Когда Браво предложил перейти на турецкий, он просиял и широко улыбнулся, сверкнув золотыми зубами.

Они уселись за круглый мозаичный столик на террасе, возле кованых перил. С внезапностью нежданно явившегося подвыпившего гостя из затянувших небо грозовых облаков хлынул дождь, заливая край террасы, не прикрытый выцветшим полосатым навесом. Удивительно, но здесь было еще более влажно и душно, чем в Венеции.

— Мрачноватая сегодня погода, — сказал Браво, устраиваясь напротив Калифа.

— Лето на Черном море, — Калиф пожал плечами. — Ко всему привыкаешь. — Он разлил по стопкам ракию, они чокнулись. Адем наблюдал, как Браво залпом выпил огненную жидкость.

— Пар из ушей не пошел, что ж, прекрасно, прекрасно, — улыбаясь, сказал Калиф, снова наполняя стопку. От него исходило такое неукротимое жизнелюбие, что маленькое кафе сразу словно наполнилось светом. — Знаешь, мне всегда были очень интересны американцы. Рядом с вами остальные нации бледнеют. С другой стороны, Америка экспортирует множество ярких вещей: Бритни Спирс, Брюс Уиллис, анорексия, «форды» — больше «кадиллаков», «хаммеры» — больше «фордов»… Америка — страна крайностей, поэтому она вызывает сильные чувства. Все прочие страны либо цепляются за ее юбку, либо горят желанием обезглавить ее.

— А вы в каком лагере? — спросил Браво.

Адем Калиф рассмеялся.

— Не возражаешь, если я закурю?

— Пожалуйста.

— Ох, какое облегчение. — Он вытащил пачку «Силк Кат» и раскурил сигарету. — Найти здесь эти английские сигареты — настоящая проблема. Моя прихоть дорого мне обходится. — Он пожал плечами. — Впрочем, прихоти всегда обходятся дорого…

Принесли следующую бутылку ракии. Когда они снова остались одни, Калиф нагнулся и произнес уже тише, голосом заговорщика:

— Я не посвященный. Но я помогал Декстеру — делился опытом, добывал нужные сведения. Фактически я был его глазами и ушами в этой части мира. — Он стряхнул с нижней губы табачную крошку. — Вот и ответ на твой вопрос — в каком я лагере. Верно?

— Верно, — согласился Браво.

— Теперь позволь мне задать вопрос тебе. Мудро ли это со стороны Америки — провоцировать остальной мир?

— Нет, конечно. Тем более что в самой Америке экстремисты составляют незначительное меньшинство, несмотря на сконцентрированную в их руках власть.

— Но, как любые экстремисты, они могут причинить колоссальный ущерб, не так ли?

— Совершенно верно. — Браво допил ракию. — Что интересовало моего отца в вашем мире?

Калиф улыбнулся.

— Настроения мусульман-фундаменталистов, экстремистов, их планы и скрытая деятельность. По просьбе Декстера я постоянно отслеживал ситуацию.

— Вы знаете, зачем ему было это нужно?

— Я никогда не спрашивал, — ответил он. — Задавать людям лишние вопросы при моем роде занятий совершенно ни к чему.

— Возможно, у вас хотя бы есть какие-то предположения…

— Время самое подходящее для обеда. Сделаем заказ?

Браво попросил Калифа выбрать блюда по своему усмотрению, что, казалось, доставило тому еще большее удовольствие.

— Тебе понравится местная кухня. Все, что только можно вытащить из моря, и все наисвежайшее. — Когда официант ушел, Калиф, улыбаясь, снова наполнил стопки. Блеснули, словно крошечные остро отточенные сабли, золотые коронки. — Предположения — опасная вещь, Браво. И все же я расскажу тебе о том, что, как мне кажется, заботило твоего отца.

Америка и ислам. Две противостоящие религиозные твердыни, два оплота агрессивно настроенных поборников фундаментализма, мечтающих лишь о том, чтобы стереть иноверцев с лица земли. — Калиф обвел глазами окрестности. — Этот город, хотя он и сильно изменился за прошедшие века… Когда-то он представлял неизмеримую ценность и для Востока, и для Запада, и для христиан, и для мусульман. Трапезунд был центром торговли, а торговля означает богатство. Богатство, как и религия, порождает войны. Здесь, на потерявших былое величие улицах Трапезунда, Восток и Запад до сих пор сражаются между собой за превосходство. Твой отец, я думаю, предвидел начало новой религиозной войны, — можно сказать, последнего Крестового похода, — и готов был делать все, что было в его силах, чтобы предотвратить наступление хаоса.

— Вот зачем он хотел стать великим магистром…

— …Чтобы благоразумно использовать могущество ордена, тайны из его сокровищницы, — да, мне известно о существовании сокровищницы, хотя я имею весьма отдаленное представление о ее содержимом. Знаю лишь, что в этих тайнах заключена огромная власть. Великий магистр, управляющий советом ордена, должен быть особенным человеком…

— Среди членов Haute Cour, в самом сердце ордена, таился предатель. Воображаю, как он старался расстроить планы отца…

— Да, думаю, обстоятельства складывались не в пользу Декстера.

— Я нашел предателя, — сказал Браво. — Когда был в Венеции. Это Паоло Цорци.

— Цорци?! Но… это просто неслыханно. — Калиф покачал головой в горестном изумлении. — Я знаком с Цорци, и он мне всегда нравился, как и твоему отцу. Я был уверен, что он искренне предан ордену.

— Что ж, значит, он хорошо притворялся, пока был жив…

— Пока был жив?!

— Да. Дядя Тони… Энтони Рюль… застрелил его, прежде чем сам был убит вторым предателем, одним из стражей Цорци… женщиной, Дженни Логан.

— Боже мой, несчастья множатся на глазах. — Калиф потер подбородок. — Искренне соболезную, Браво, тебе пришлось пережить череду таких ужасных потрясений. — Он поднял полную стопку. — За ушедших друзей…

Они отпили по большому глотку обжигающего напитка.

— …И за то, чтобы геенна разверзлась под ногами врагов!

На этот раз они, чокнувшись, осушили стопки до дна.

Принесли обед — настоящее пиршество, семь или около того блюд, и Браво с Калифом приступили к еде. Затяжной дождь из ливня превратился в легкую морось; тускло блестели мокрый бетон и черепица на крышах угрюмых, потемневших домов. Зажглись фонари, выхватывая туманные круги из влажного, парящего сумрака. Резкий, как местный табак, свет падал на сутулые спины рабочих, устало бредущих через мосты над ущельями. «Наташи» давно ушли; наверное, уже трудились вовсю, соблазняя забредших на их территорию туристов. Крошечные капли дождя, словно ледяные крупинки, с тихим, вкрадчивым шуршанием стучали по мостовой. Над городом висело низкое, хмурое небо темно-синего с черным отливом цвета, как болезненный двухдневный кровоподтек.

Браво долго молчал, погрузившись в размышления, и наконец обратился к Калифу:

— Только теперь я понимаю, как тяжело приходилось отцу. Он сражался с рыцарями — и с членами собственного ордена…

Калиф кивнул.

— Твой отец обладал способностью предвидеть события, это несомненно. Этим он напоминал мне фра Леони — последнего великого магистра ордена. Однако Декстеру, в определенном смысле, не хватало… как бы выразиться получше? Жесткости. Непреклонности… Я не хочу обидеть его память этими словами, я любил Декстера как родного брата, но его талант заключался в другом. Он видел будущее, и гениально умел направлять события в нужное русло, но не был борцом, не был воином, способным стать великим магистром. И еще… поддержку нужно искать у рядовых членов ордена, в низших эшелонах. — Глаза Калифа блеснули. — Преемник Декстера должен запомнить этот урок.

Браво отложил вилку.

— Вы имеете в виду меня?

Калиф развел руками.

— А кого же еще? Ты его сын, Декстер готовил тебя к этому с раннего детства.

— Мне уже говорили это…

— Конечно, тебе все объяснили, когда ты узнал о существовании ордена. Но задавался ли ты вопросом, почему Декстер выбрал именно тебя? Не оттого же, что ты его сын. Нет, это было бы совершенно не в его духе. Он слишком дорожил судьбой ордена, которому посвятил всю свою жизнь, чтобы сделать хоть один опрометчивый шаг. Декстер выбрал тебя, Браво, потому что знал. Он видел твое будущее, как, я уверен, и свою гибель. Это твое наследство. Браво. Наследство, перешедшее из рук отца в руки сына… Чувствуешь ли ты это? Я — чувствую. — Калиф стукнул себя в грудь кулаком. — Вот здесь.

— Если отец был, как это говорится… ясновидящим, почему он так и не разоблачил предателя?

Калиф склонил голову набок.

— Слышу скепсис в твоем голосе. Браво. Огорчительно, что тебе не хватает веры. Ты думаешь, что дар предвидения, как карманный фонарик, можно включать и выключать по собственному разумению? Что за детское представление о вещах? Твой отец, знаешь ли, не был супергероем из комиксов! Но он обладал необъяснимой, удивительной способностью, и бесполезно оспаривать или пытаться анализировать ее. Чем больше ты об этом думаешь, тем загадочнее и непостижимее становится истина. — Он пожал плечами. — Я не могу заставить тебя верить. Ты должен прийти к этому сам.

Повисло молчание. Калиф снова принялся за своего жареного осьминога. Браво, у которого пропал аппетит, отвернувшись, смотрел на город. Ярко освещенные здания, облепившие края ущелий, напоминали незаживающие шрамы. А ниже — ниже распростерлась темная бездна. Ущелья казались бездонными, уходящими к центру земли. По мостам двигались непрерывные потоки людей. Браво увидел стайку женщин, молодых, симпатичных; возможно, очередные девицы легкого поведения, ненадолго вышедшие развеяться. Мимо прошли старик с маленьким мальчиком; тяжелая, широкая рука деда лежала на узком детском плече. Мальчик поднял глаза и о чем-то спросил; морщинистое лицо старика осветила чудная улыбка, омолодившая его лет на двадцать.

— Скажите, — повернувшись к Калифу, спросил Браво, — в Трапезунде есть сколько-нибудь значительная постройка с винтовой лестницей?

Калиф на секунду задумался.

— Есть. Мечеть Зигана. Почему ты спрашиваешь?

Почему? Первое из записанных Декстером на изнанке бархатного футляра слов, vine — «лоза», в Средние века означало также винтовую лестницу с ее напоминающими изящную виноградную ветвь изгибами.

— Ну же, Браво, — сказал Калиф. — Ты ничего не ешь. Грех пренебрегать таким прекрасным обедом.

В его голосе звучала очевидная доброжелательность, и Браво решился высказать затаенную мысль.

— Что касается веры… С тех пор, как я отправился в это путешествие, отец все время является мне во сне и… не только. Сначала я не обращал внимания, полагая, что это последствия шока после его ужасной гибели, но теперь я уже не уверен. Я чувствую, что… Как будто отец до сих пор где-то рядом со мной.

Грубое лицо Калифа расплылось в ослепительной улыбке.

— Думаю, Браво, что касается веры, — ты на правильном пути.

— Тайны, — сказала Камилла Мюльманн, — у всех нас есть свои тайны, и, видит бог, я не исключение…

Они с Дженни успели на последний вечерний рейс из Венеции, через Стамбул, и теперь тряслись в такси, несущемся из аэропорта в центр Трапезунда. Небо, все еще темно-синее, стремительно бледнело на горизонте, тут и там рассеивали сумрак фонари, испускающие тусклый желтый, словно радиоактивный, свет.

— Я любила одного человека, а он обошелся со мной плохо — очень плохо. — Камилла покачала головой, горько улыбаясь. — Какая женщина не проходила через такое хотя бы однажды в жизни? Но вот что действительно интересно, так это почему, почему мы выбираем тех мужчин, которые оскорбляют нас, делают нам больно — физически, психологически, эмоционально. Неужели мы хотим быть оскорбленными, Дженни, неужели мы подсознательно считаем, что заслужили наказание? Или же это порочная традиция, поколениями передающаяся от униженных матерей дочерям? Неужели мы не можем сбросить ярмо только потому, что этого не сделали наши матери и бабушки?

Дженни покачала головой.

— Не думаю, что это имеет такое уж большое значение. Гораздо важнее то, что каждая из нас может принять новое, смелое решение… и измениться сама.

Камилла вздернула брови.

— Как? Каким образом, когда мужчины встают на нашем пути, куда бы мы ни повернули?

— Ну… конечно, можно выбрать совершенно другую дорогу, отвернуться от всего, что создано мужчинами, оставить им все то, что они так яростно защищают. — Дженни помолчала, глядя в окно на проносящиеся мимо бетонные сооружения — язвы, разрастающиеся на прекрасных зеленых склонах древнего Понта. — Когда-то я полагала, что нужно поступать именно так.

Более того, после ужасного разрыва с Кавано Дженни была в этом уверена. Потом она встретила Декстера, и все изменилось. Или нет? Ведь и на него она опиралась, точно на костыли… Арханджела точно испытывала бы жалость к женщине, поставившей себя в психологическую зависимость от мужчин.

— Очевидно, теперь ты думаешь иначе. — Камилла вытащила пачку сигарет и вопросительно посмотрела на Дженни. Та кивнула.

Закурив, Камилла произнесла:

— Хотелось бы мне знать, как ты к этому пришла. Расскажешь?

Дженни взяла у нее зажженную сигарету, глубоко затянулась и медленно выдохнула.

— Я обнаружила, что единственный способ все изменить — поступать также, как мужчины. Только лучше.

— Побить их их же оружием?

— В известном смысле, — ответила Дженни. — Но только в известном смысле. Их оружие годится лишь для них, вот в чем штука, хотя и не хочется это признавать. А мы должны научиться сдирать кожу с кошки другим способом…

— Что, прости?!

Дженни улыбнулась.

— Виновата. Американский сленг. «Есть разные способы ободрать кожу с рыбы-кошки».[50] Словом, добиться своего можно разными путями.

Камилла протянула ей сигарету, и Дженни снова затянулась.

— Что до меня, я не намерена больше привязываться к мужчине, который сможет меня обидеть.

— Но что это была за обида? — спросила Дженни, стараясь говорить как можно более непринужденно, хотя ее сердце взволнованно колотилось.

— Психологическая, — спустя несколько мгновений ответила Камилла. — А я, я беспрекословно сделала все, что он велел… Mon dieu, я вела себя, как запуганная маленькая девочка!

«Я тоже», — подумала Дженни.

— Как унизительно вспоминать о ловушках, в которые мы наивно угодили… — заметила Камилла.

— В особенности потому, что сами рвались в эти ловушки, из которых потом так сложно выбраться.

— Даже страдая, мы упорно не желаем покинуть западню.

— Верно. — Дженни повернулась к Камилле. — В моей жизни был период, когда я решила уйти в монастырь. Убедила себя, что ни на что другое не гожусь. Уму непостижимо, но я и в самом деле провела восемь месяцев, готовясь к постижению в монахини. Я была очень молода и ничего не смыслила в жизни. Друзей у меня не было, мужчин я боялась….

— Но, дорогая, судя по этим словам, монашество никак не могло быть твоим призванием. Ведь это же ясно, как божий день.

— Именно так и сказала мать-настоятельница, вызвав меня к себе для беседы.

— Тебе повезло, что она оказалась такой проницательной. — Камилла поежилась. — Монастырь! Тоже мне, хорошенькое местечко, чтобы провести остаток дней!

— А я была в отчаянии, — сказала Дженни. — Восприняла это как очередную сокрушительную неудачу.

Камилла улыбнулась.

— Неудачная попытка понять Бога — признак трезвомыслия.

Дженни засмеялась. Некоторое время они сидели молча. Такси с дребезжанием мчалось вперед. Из динамиков радио неслась навязчивая монотонная музыка. Одноообразные звуки вызывали в воображении двух дерущихся крышками мусорных баков парней, для храбрости воинственно орущих во все горло.

— Глубоко внутри, — пробормотала Дженни, — мы все остаемся маленькими напуганными девочками.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись, как две заговорщицы.

«Вот ведь глупая гусыня, — с холодным удовлетворением думала Камилла, продолжая мило улыбаться. — Форменная идиотка. Спасибо душке Декстеру за этот бесценный подарок! Ведь это он подобрал ее, точно старую затертую монету, и заново заставил сиять. А для чего? Для того, чтобы она стала игрушкой в моих руках и помогла мне окончательно уничтожить его! Твой сын умрет, Декстер… Подумать только, ведь некоторые, в том числе Энтони, искренне верили, что Декстер обладает даром предвидения, что он может предугадывать будущее…»

Камилла улыбнулась еще шире. С ее губ сорвался тихий смешок.

— Что смешного? — спросила Дженни.

— Я подумала о том, что мы все-таки не всегда покорны. Мы бываем и плохими девчонками. Когда мы хотим добиться своего, мы этого добиваемся, зная, что достойны лучшего…

— Верно, Камилла. Так оно и есть…

Камилла замолчала, докуривая сигарету. На ветровом стекле такси не было дворников, начавшийся дождь заливал его косыми потоками воды, но водителю, с беспечным видом развалившемуся на сиденье, похоже, было все равно. Камилла мельком вспомнила о Деймоне Корнадоро, приземлившемся в Трапезунде вместе с ними. Весь перелет он просидел в кресле последнего ряда за их спинами. Дженни, разумеется, заметила его по дороге в туалет. Вернувшись, она сказала Камилле, что чувствует себя гораздо спокойнее в его присутствии. Знала бы она, каким образом Корнадоро вырвал у бедного отца Дамаскиноса необходимую им информацию!

Для Камиллы Трапезунд был незнакомой территорией. Здесь у рыцарей не было своих людей и такого влияния, как в Европе. Узнав, куда направляется Браво, она позвонила Джордану.

— Все в порядке, — уверил ее сын. — Кардинал Канези и его приспешники сделают все, что в их силах. Все священники в городе и окрестностях будут нашими глазами и ушами. Я перешлю тебе списки их имен и номера телефонов, как только получу эти данные из Рима.

Нечаянно процарапав острым каблуком обивку пола, она повернулась к Дженни.

— У тебя наверняка есть свои секреты, — как у нас всех. Alors, твой опыт и, возможно, контакты должны помочь нам разыскать Браво и присмотреть за ним. В Европе я могла использовать все ресурсы «Лузиньон и K°», но здесь, в Трапезунде, я как слепой котенок.

Она взяла Дженни за руки.

— Положение тяжелое, и мы с тобой можем рассчитывать исключительно друг на друга, доверять друг другу, иначе мы потеряем Браво. Этого нельзя допустить, n’est-ce pas?

Дженни перегнулась через спинку сиденья, давая указания водителю. Она говорила так тихо, что Камилла ничего не расслышала. В следующую секунду такси резко свернуло налево, проехав мимо остова разбитого автомобиля. Набирая скорость, машина понеслась в новом направлении.

Браво и Калиф пробирались по узким, извивающимся улочкам Avrupali Pazari — «Европейского рынка», наводненного выходцами из бывших советских республик. Турецкий здесь можно было услышать реже, чем русский или грузинский. Свешивающиеся с длинных проводов лампочки освещали пестрые груды красочных товаров. Стандартные сувенирные футболки и бейсбольные кепки, типичные для наводненных туристами европейских и крупных азиатских городов, вроде Стамбула, здесь не продавались. На прилавках лежали в основном изделия ручной работы: ковры из разных уголков Турции, из Афганистана и даже Тебриза, медная утварь, русские матрешки. Бойко шла спекулятивная торговля водкой, старинными вещицами и гашишем.

— Как человек, много занимавшийся Средневековьем, ты наверняка разочарован тем, во что превратился прославленный Трапезунд, а? — с сарказмом проговорил Калиф. — Море торгашей из бывшего Советского Союза, и все кругом заняты погоней за легкими деньгами. Отчасти занятно.

— Теперь я понимаю, почему вы легко нашли общий язык с отцом, — сказал Браво. — Он всегда был неравнодушен к людям философского склада ума.

Калиф хохотнул.

— О, я разве что уличный философ!

— Любопытно, что отец никогда не просил вас отслеживать действия рыцарей святого Клемента.

— Этого я не говорил, но вот что существенно: Декстер обладал интуицией и умением замечать важные, хотя и неочевидные моменты. Он понимал, что затоптать путника может не только стадо слонов.

— В каком смысле?

— Орден — любопытная организация, и, безусловно, на его счету множество похвальных дел. Однако мне, человеку со стороны, порой казалось, что члены ордена чересчур уж озабочены своей борьбой с рыцарями. Но не таков был Декстер. Он всегда смотрел шире. Мир неуклонно меняется, это касается всего — политики, экономики, религии. Вот что интересовало Декстера. Он был куда более открыт для перемен, чем прочие.

Дождь снова начал усиливаться, их окружили сверкающие серебром линии, точки, тире, — набранный азбукой Морзе божественный код… Они петляли по лабиринтам базара, бесконечно поворачивая. Браво пытался найти в их перемещениях хоть какую-то логику, но скоро безнадежно запутался.

— Декстер снабжал меня колоссальными количествами разнообразных устройств, — продолжал Калиф. — Камеры, датчики… Электронные глаза и уши — сложнейшие, высокочувствительные приборы. Я записывал все зашифрованные сигналы, идущие в эфире, круглые сутки, и днем, и ночью.

— Все?

Калиф кивнул.

— Да. Колоссальные объемы данных, ты и представить себе не можешь… Но Декстер сортировал информацию и щелкал шифры, как орехи. Он знал, что ищет, я уверен.

— Это не было поручением ордена?

— Ни в коей мере. Исключительно личная инициатива. — Калиф поднял указательный палец. — Мы собираемся навестить официального представителя ордена в Трапезунде, так что пока больше ни слова. Если ты должен узнать еще что-то перед тем, как двигаться дальше, он наверняка сообщит тебе.

Они подошли к магазину, где продавались ковры. За открытым прилавком перед магазином стояла молоденькая грузинка лет семнадцати, не старше, стройная и темноглазая. Тонкие волосы были стянуты сзади в хвост.

— Ирема!

Девушка расцеловала Калифа в обе щеки. Он представил их с Браво друг другу.

— Отец у себя, — сказала она по-турецки.

— Занят? — спросил Калиф.

— Он всегда занят, — ответила она, пожимая плечами.

Они прошли в узкую дверь. В полутемном помещении пахло пылью. Гремела арабская танцевальная музыка. Ковры закрывали стены, лежали аккуратными стопками прямо на полу, так что посетители вынуждены были петлять между ними, чтобы добраться до прилавка.

Калиф усмехнулся, обнажив сверкающие золотом зубы.

— Михаил Картли. Своеобразный человек. Он тебе понравится… со временем. — Адем предупреждающе коснулся руки Браво. — Независимо от того, как он себя поведет, знай — он заслуживает уважения. Картли до сих пор сражается с произволом Азербайджана и с чеченскими террористами. У него на родине переименованы целые области… географические названия и даже фамилии пытаются перевести с грузинского на азербайджанский. Что до террористов, они не оставляют попыток укрепиться на территории Грузии. Картли провел шесть лет, обезвреживая бомбы. Сам увидишь…

Добраться до Картли было не так-то просто. Прижимающего к уху мобильный телефон хозяина магазина окружили отчаянно жестикулирующие торговцы, что-то негромко, но оживленно обсуждая. Оглушительная музыка служила прекрасным прикрытием для их деловых разговоров. Говорили не только по-грузински. Подойдя ближе, Браво услышал турецкую, русскую, арабскую, итальянскую речь, и сразу же понял, что это вовсе не торговцы коврами. Нефть, газ, валютные рынки, драгоценные металлы, алмазы, урановая руда, оружие и боевая техника…

В воздухе стоял тяжелый запах больших денег, — запах пролитой крови и горького пота, жадности, жажды власти и лжи… Здесь пульсировало сердце современного Трапезунда. Вопреки внешнему впечатлению, город по-прежнему оставался связующим звеном между Востоком и Западом. Деньги и товары стекались в Трапезунд, а отсюда по налаженным путям струились, как струится кровь по сосудам, во все части света. Капиталы предприимчивых дельцов преумножались с немыслимой скоростью, независимо от их национальности, религиозной принадлежности и политических убеждений.

Они ждали, когда Картли освободится, а Браво тем временем разглядывал его. Кряжистый, плотный, он производил опасное впечатление, — моток колючей проволоки, а не человек. У него были широко расставленные глаза уличного бойца, густые, курчавые черные волосы и неожиданно светлые бледно-голубые глаза, обрамленные длинными ресницами. Вытянутая, как мяч для регби, голова низко сидела на короткой шее, словно уйдя в плечи за долгие годы сражений за себя, за свою семью и родную землю.

Картли заметил Калифа и коротко кивнул. Потом его взгляд остановился на Браво, и светлые глаза едва заметно расширились — всего на мгновение, так что никто, кроме Браво, не успел этого заметить.

Мелодия сменилась. Окружившие Картли плотным кольцом люди расступились и быстро разошлись. Подведя Браво поближе, Калиф представил своего спутника. Картли протянул для рукопожатия правую руку, на которой было всего два пальца, — большой и указательный. Сжимая оставшиеся от остальных пальцев обрубки, Браво вспомнил слова Калифа, — Картли обезвреживал чеченские бомбы. Он представил, как одна из них взорвалась, изуродовав эту руку…

— Ваш отец был прекрасным человеком, — коротко сказал Картли на превосходном турецком. Щелкнув пальцами, он велел принести выпивку и разлил прозрачную жидкость из поданной бутылки по трем стаканам. Браво не стал спрашивать, что это. На вкус — просто жидкий огонь. Во рту напиток оставлял легкий привкус тмина и аниса.

Картли извинился и вернулся к телефонному разговору. Закончив беседу, он отдал телефон старшему сыну, — несомненно, это был его сын, копия Картли, только моложе — и провел гостей через неприметную дверь в задней стене помещения.

Узкий, извилистый коридор неожиданно закончился открытой бетонной террасой. Над головами хлопал на ветру полотняный навес. Дождь барабанил по крышам и мостовым старого города. Картли остановился, широко расставив ноги, и окинул взглядом пейзаж — ни дать ни взять бентамский петух, горделиво осматривающий свои владения, где был повержен не один десяток соперников. Уличные торговцы с их раскрашенными сувенирными куклами, тушеными морскими каракатицами и пиратскими копиями голливудских блокбастеров, поднимая глаза, смотрели на него, как мелкие оружейные дилеры на воротилу-мафиози, торгующего ядерными боеголовками.

Картли расцепил скрещенные на груди руки; вытащив тонкую черную сигарету, щелкнул золотой зажигалкой.

— Это место никак нельзя назвать цивилизованным, — произнес он, ни к кому из них конкретно не обращаясь. — Вот где ошиблись греки. Сойдя на берег в Трапезунде много веков назад, они попытались приручить его. Заблуждались и венецианцы, хотя они были умнее греков, не так доверчивы. В конечном счете, Трапезунд изначально принадлежал оттоманам, а они не были цивилизованным народом, о нет. Взгляните, в кого они превратились. Турки! А чего стоят эти русские спекулянты, на всех парах ринувшиеся через море за быстрыми барышами… — Картли мрачно покачал головой. Его окружал некий специфический, почти осязаемый ореол ежечасно преумножаемого богатства, словно прямо у него внутри, не останавливаясь ни на минуту, работал станок, печатающий банкноты.

— Спасибо, что уделили мне время… — начал Браво, но Картли, не дослушав, продолжил:

— Папа умирает. Времени совсем мало.

— Поэтому я здесь. Положение отчаянное.

Картли повернулся к нему. Черная сигарета, зажатая между ярко-красными губами, смотрелась зловеще.

— Да. Та самая ситуация, которой орден старался не допустить долгие века. Полагаете, кардинал Канези хочет спасти Папе жизнь из гуманных соображений? Ничуть не бывало. Это единственно жажда власти и страх за собственную шкуру. Новый Папа, если он окажется достаточно умен, разумеется, не станет терпеть рядом с собой эту клику. Он избавится от них, затопчет угрожающие его единовластию тлеющие угли.

Под ногами лежал крупный песок, словно золото, просеянное и готовое к погрузке на корабль…

— Эти новости насчет Папы… недавние?

— За кого вы меня принимаете? Разумеется. Мне доложили об этом не больше часа тому назад. — Картли впился угрюмым взглядом в лицо Браво. — Вы в большей опасности, чем можете предположить, мой друг. У Ватикана появились новые глаза и уши в Трапезунде. Но их имена нам неизвестны, и я никак не могу вам помочь.

Внезапно взгляд Картли остановился на рукояти кинжала в бархатных ножнах, который Браво заткнул за пояс. Он удивленно прищурился.

— Что это?! Не может быть… неужели кинжал Лоренцо Форнарини?

— Именно. — Браво вытащил кинжал, чтобы показать его Картли. — Из саркофага Лоренцо в Венеции.

— Бог ты мой! — Картли глубоко затянулся. — Ведь именно здесь, в Трапезунде, Форнарини узнал о существовании ордена, поклялся помогать посвященным и защищать их от недругов. Он выполнил слово, сражаясь поистине бесстрашно, так что святые отцы были изумлены его преданностью.

Когда рыцари святого Клемента атаковали Сумельский монастырь, фра Леони чуть было не погиб от рук предателя из числа входящих в Haute Cour. Лоренцо Форнарини успел вмешаться в последний момент, фра Леони был тогда хранителем, великим магистром он стал позже.

Фра Кент ранил его, и к тому времени, как фра Леони добрался до сокровищницы, рана нагноилась, и началась лихорадка. Он умирал. Согласно договоренности, возле тайника его встретил фра Просперо, великий магистр ордена. В те времена ключи хранились у двоих: великого магистра и хранителя. Вдвоем они приняли судьбоносное решение, фра Просперо, воспользовавшись описанием в рукописи Иисуса, излечил фра Леони при помощи Квинтэссенции — священной субстанции, исцелившей Лазаря и, как утверждается в Завете, поднявшей на ноги еще многих немощных и усопших…

Фра Леони не только выздоровел, но и прожил еще триста пятьдесят лет. Он стал великим магистром и сумел сохранить орден даже в темные и тяжкие времена. Полагают, что он умер в 1918 году, во время охватившей весь мир эпидемии гриппа. Но, разумеется, никаких точных свидетельств не существует.

Заиграла стремительная электронная мелодия, и Картли вытащил еще один телефон. Откинув крышку, он прижал трубку к уху и некоторое время молча слушал, потом коротко бросил:

— Да. Немедленно.

Убирая телефон, он сказал, обращаясь к Браво:

— У нас новости. Один из моих наблюдателей выследил Дженнифер Логан, она уже в Трапезунде. Да-да, я знаю о ее измене. Информация распространяется быстро. Я отдал приказ. Мой человек пристрелит ее.

Глава 24

— Нет, — сказал Браво.

Картли усмехнулся.

— Вы в моем доме.

— Если она умрет, как мы узнаем, были ли они с Паоло Цорци единственными предателями? Что, если нет? Лучший способ узнать — заставить ее говорить.

Картли умел соглашаться с вескими аргументами. Снова достав телефон, он нажал на один из номеров быстрого набора и проговорил в трубку:

— Не стреляйте. Доставьте ее сюда.

Его усмешка стала жесткой, почти жестокой.

— Надеюсь, вы уверены в том, что говорите, и вам достанет сил для настоящего допроса. Ваш отец определенно не был на это способен.

— Есть другие способы, — сказал Браво.

— Назовите хоть один, — Картли говорил без раздражения, без сарказма, он просто спрашивал.

— Эта женщина пыталась убедить меня, что она не предавала орден, что отца Мосто в Венеции убил кто-то другой, а ее просто подставили. Я колебался, не зная, верить или нет… но потом она застрелила Энтони Рюля. Я могу поговорить с ней. Она выслушает меня, я смогу узнать от нее больше, чем кто бы то ни было. — Браво ничего не сказал о своих личных мотивах, о ненависти, которую он испытывал при мысли о том, как Дженни соблазнила и обманула и его, и его отца.

— На вашем месте, Браво, я был бы очень осторожен. Каким образом, по-вашему, она узнала, что вы в Трапезунде?

Браво молча смотрел на Картли.

— Вы говорили отцу Дамаскиносу, куда направляетесь?

Да… священник спросил, куда он едет, и Браво ответил.

— Разумеется, вы ему рассказали, — без тени сомнения продолжил Картли. — Должно быть, это она выпытала у него информацию, а потом убила.

— Отец Дамаскинос убит?!

— Прошлой ночью. В собственной квартире. Один из наших людей нашел его тело и позвонил мне. — Картли яростно сплюнул, словно произнося про себя проклятья. — Его лицо обгорело, а горло было перерезано — притом очень необычным способом.

— В каком смысле?

— Убийца орудовал кинжалом, предназначенным для нанесения колотых ран. Как я узнал? Колющее оружие не предназначено для таких целей, и разрез выглядит специфическим образом. Ошибка исключена. — Картли помолчал. — Мне знаком этот почерк. Так расправляется с жертвами один из наемников рыцарей святого Клемента. Должно быть, он ее и научил. У нее есть такой нож?

— Ни разу не видел, — мрачно сказал Браво. — Но эта мерзавка все время подбрасывала мне сюрпризы…

— Полагаешь, это умно позволять им встретиться наедине? — сказал Деймон Корнадоро, наблюдая за тем, как Дженни пробирается по улочкам рынка.

Камилла посмотрела на него, искренне любуясь. Прекрасен, точно статуя работы Микеланджело. Она провела изящным указательным пальцем по его губам.

— В чем дело, любовь моя? Думаешь, ей удастся убедить его, и он поверит в неудобоваримую правду? Моя ложь гораздо более убедительна.

— Разумный довод, но логика здесь ни при чем. Между ними особенная связь, я понял это еще в Венеции. Когда я поднял ее на палубу катера, обхватив и прижав к себе, он был готов убить меня на месте.

Камилла рассмеялась.

— Mon dieu, ну и воображение у тебя, милый! Они просто трахаются, а ты видишь небо в алмазах.

Корнадоро пожал мощными плечами.

— Их удалось рассорить, но я хочу быть уверен, что Шоу не изменит решения.

— Чья, в конце концов, это была идея, Деймон, твоя или моя? Не беспокойся, что касается раздоров, тут я мастерица на все руки. Теперь Браво ее ненавидит, она ведь убила его обожаемого «дядю Тони». Все идет в точности по плану.

Камилла ощущала исходящие от Корнадоро тепло и легкую дрожь возбуждения от близости ее тела. Наклонившись, словно для того, чтобы лучше рассмотреть Дженни, она ненароком прижалась к нему своей высокой грудью, небольшим крепким животом, сильными бедрами.

— Женщины редко получают то, что хотят, Камилла; впрочем, мне сложно понять их желания.

Он улыбнулся этой идиотской улыбкой, — улыбкой, разоблачающей его слабость, очевидную для Камиллы, да и для любого другого достаточно умного собеседника. Она так хорошо видела эту слабость, так отчаянно тосковала по времени, когда рядом с ней был Декстер. Человек, который всегда видел картину целиком.

— Но ты, ты другая, Камилла, ты понимаешь мужчин лучше, чем остальные женщины.

— Лучше, чем сами мужчины, скажем так, — заметила она. — Все дело в этом, верно?

— Как тебе это удается? Вот что мне хотелось бы знать…

Камилла провела ногтем по его чисто выбритой щеке.

— Бедный глупенький мальчик. Раз ты сам не понимаешь, бесполезно тебе и объяснять.

Корнадоро разозлился, чего она и добивалась. Глаза сверкнули, он напрягся, как зверь перед прыжком, и попытался схватить ее, но Камилла ловко увернулась и отступила на пару шагов. Но она не стала смеяться над ним. Она всегда знала, когда нужно остановиться, и никогда не переступала черту. В этом была ее сила. Лишь однажды ей не удалось добиться своего… Но Корнадоро об этом не знал и никогда не узнает.

— Alors, у тебя есть «хускварна». — Она кивнула на снайперскую винтовку. — Самое время ее использовать.

Они стояли друг напротив друга посреди шумной разноголосой толпы. Никто из суетившихся вокруг людей не обращал на них внимания. И все же были наблюдатели, крайне заинтересованные в исходе разговора, хотя ни Браво, ни Дженни об этом не подозревали.

— Я говорил, что убью тебя, если увижу еще хоть раз, — сказал он.

Дженни развела руками.

— Вот она я. — Она прикусила губу, чтобы не закричать в голос: «Господи, как заставить его услышать?»

— Ты вооружена?

Она рассмеялась, и от горечи этого смеха ей захотелось сплюнуть.

— Думаешь, я пристрелю тебя?

— Ты же пристрелила дядю Тони.

— Он был предателем, лазутчиком рыцарей!

— Ты перерезала горло отцу Дамаскиносу!

— Что?! — Дженни изумленно уставилась на него. — Что ты сказал?

Он шагнул к ней, ненавидя ее и изумляясь мнимой естественности ее реакции. — Где он?

— Если отца Дамаскиноса и убили, я не имею к этому ни малейшего отношения, — сказала она звенящим от напряжения голосом.

— Я больше не могу быть ни в чем уверен, — отрезал Браво. Хватит с него этой напускной невинности. — Где кинжал?

— О чем ты, черт возьми, говоришь?

— Отдай мне его немедленно!

— Ты с ума сошел? Я понятия не имею, о чем…

Он схватил ее за руку и потащил в тень истрепанного, ветхого навеса. Со стороны они выглядели обыкновенной парочкой, повздорившей по какому-нибудь пустячному поводу.

— Отпусти меня, — тихо, ожесточенно сказала Дженни. Несмотря на все ее старания, он упорно не желал слушать, и ее поневоле все больше злило это бестолковое упрямство. Какой смысл оправдываться? Его холодный, отстраненный взгляд лучше всяких слов говорил о том, что он все равно ей не поверит. Он не хотел верить. Теперь Дженни ясно видела это, опускаясь все ниже в глубины отчаяния.

— Так вот, послушай, — процедил Браво. — Михаил Картли — уверен, тебе знакомо это имя — жаждет твоей смерти. Он отправил человека, чтобы тот пристрелил тебя, наказав по заслугам за предательство…

— Я не предавала вас!..

— Заткнись! — Браво резко толкнул ее, так что она, отшатнувшись, чуть не сбила с ног плотного круглолицего турка, с энтузиазмом торгующегося с уличным продавцом из-за медного чайника. Браво не обратил внимания на его короткий удивленный выкрик. Он пытался не замечать темных кругов под глазами Дженни, ее неестественной бледности… будто что-то неумолимо разрушало ее, подтачивая изнутри, разъедая душу. Это было непросто, — стоило только увидеть ее, и сердце мучительно заколотилось. Несмотря на все ее вранье, ее коварство, ее чудовищное, бесчеловечное предательство, он… Боже, помоги мне. Сердце болезненно сжалось, словно от неожиданного жестокого удара. Сможет ли он простить себя за то, что все равно любит ее?

— Ты до сих пор жива только потому, что я обещал Картли поговорить с тобой. Узнать имена оставшихся предателей, если они существуют.

— Понятия не имею. Тебе надо было спросить у Энтони Рюля…

Имя Энтони на ее губах перешло в крик — Браво грубо выдернул ее за руку обратно на шумную улицу, потрясенный неожиданно открывшейся ему истиной. Владевшая им безумная, всепоглощающая ярость была порождена любовью. Его ненависть к ней не была профессиональной ненавистью. Он не сумел внять предостережению дяди Тони, он позволил себе окунуться с головой в опьяняющие волны Voire Dei. Он любил ее, а она была воплощением зла. Боже, как такое могло с ним случиться?

— Что ж, раз ты не хочешь отвечать по-хорошему, я отведу тебя к Картли, — нарочито зловеще произнес он. — Он заставит тебя заговорить…

Он встретился с Дженни взглядом и прочитал в ее глазах вызов. Та часть его души, что по-прежнему любила ее, сжалась испуганным комочком и замерла на границе сознания. Браво услышал, как какой-то незнакомец его голосом произносит:

— …Если понадобится — под пыткой.

Дженни оцепенела, ошеломленная, словно пораженная ударом молнии.

— Как ты можешь… Господи, да как у тебя только язык повернулся! Я готова отдать жизнь, защищая тебя, и ты это знаешь!

Рядом с щекой Дженни что-то коротко прожужжало; охнув, она отшатнулась и сделала шаг назад. Круглолицый турок потерянно взмахнул руками, выронив купленный чайник, и начал заваливаться на продавца. Пуля угодила ему прямо между лопаток.

Рынок захлестнуло настоящее цунами криков и отчаянно жестикулирующих рук. Со всех сторон к месту происшествия сбегались люди. В образовавшейся толчее Браво на мгновение потерял Дженни из виду. Воспользовавшись моментом, она растворилась в толпе. Преследовать ее было бессмысленно. Через несколько секунд она исчезла бесследно, а его подхватил беспорядочный, неуправляемый поток охваченных паникой людей.

— Вы обещали мне…

— Я человек слова, — жестко сказал Картли.

— И все-таки кто-то из ваших людей пытался убить ее.

Картли скрестил руки на груди. Браво увидел цветную татуировку на тыльной стороне запястья: на смуглой коже расправил рыжевато-коричневые крылья летящий ястреб.

— Ручаюсь, стрелял не мой человек.

— Кто же еще? — спросил Браво.

— Вы сомневаетесь в моей честности?

— Я просто спрашиваю.

Картли мрачно сдвинул брови. В его голосе появились едва различимые новые интонации.

— Нет. Вы обвиняете.

— Это лишь ваша трактовка, и не слишком точная.

Калиф коснулся плеча Браво, пытаясь остановить его, отвести в сторону от греха подальше. Но Браво стряхнул его руку, вознамерившись стоять на своем.

Они застыли по углам невидимого треугольника перед входом в магазин, окруженные отпрысками Картли. У него было четверо взрослых сыновей, сложенных в точности, как отец, таких же жилистых и крепких, и дочь, с которой Калиф уже успел познакомить Браво. Браво чувствовал, что в воздухе повисло напряжение, но на этот раз совсем не деловое. Давешние посетители давно ушли; торговцев, обсуждавших с Картли условия сделок, несколько минут назад проводил к выходу его старший сын.

— Ирема, твое место дома, с матерью, — сказал Картли.

— Но, отец…

Один из ее братьев оборвал возражения, отвесив сестре затрещину. Ирема смолчала, только прикусила до крови губу.

Картли и не подумал бранить сына; вместо этого он произнес:

— Ступай. Ты будешь наказана. Но если мне придется отправить с тобой брата, наказание будет еще более суровым.

Ирема сердито посмотрела на ударившего ее брата, потом перевела светящийся искренним любопытством взор на Браво. Мгновением позже, пряча глаза от свирепого взгляда отца, она поспешила прочь и пропала за ближайшим поворотом.

Красная пыль покрывала их обувь и края брюк, въедалась в ладони, напоминая засохшую кровь. Пыль слабо пахла мускусом; острый, терпкий запах окружал их, туманя зрение. Когда снежные козлы сцепляются рогами, только один выходит победителем. Оба, и Картли, и Браво, знали это. Вот чего пытался избежать Калиф.

— Совершенно ясно, что это недоразумение. Вы просто недопоняли друг друга, — сказал он по-грузински. — Не время пререкаться по пустякам. Кроме того, Михаил, — не разумнее было бы продолжить разговор внутри?

Но они не собирались прислушиваться к его словам.

— Я мог бы заставить ее говорить, — сказал Браво. — Но мне помешали. Теперь возможность упущена. Не думаю, что это пустяки.

— Возможность упущена из-за чьей-то неопытности, — бросил Картли. — Это было твое задание.

Браво замахнулся. Картли выставил вперед плечо, принимая удар, схватил Браво за запястье и начал выворачивать ему руку.

Браво заехал сопернику в живот кулаком, — окружающие изумленно выдохнули. Высвободив руку, он опрометчиво шагнул вперед и напоролся на апперкот Картли. Мощный удар сбил Браво с ног. Пригнувшись, Картли наступал. Браво, с трудом приходя в себя, колебался. Наконец немного отдышавшись, он выхватил кинжал Форнарини.

Картли замер. Четверо его сыновей, напротив, бросились к Браво, но грузин поднял руку, остановив их. Сверкая глазами, он смотрел на Браво.

— Осторожнее, — с напором сказал он. — Хорошенько подумай, черт побери, перед тем как пустить его в ход!

Браво крепче сжал рукоять кинжала. Калиф снова подал голос:

— Послушайте, вы оба. Не хватало только, чтобы члены ордена ополчились друг против друга. Вот тогда и в самом деле все будет потеряно.

Картли презрительно усмехнулся.

— Этот американец приходит сюда с протянутой рукой, прося о помощи, и тут же, не успев перевести дух, приказывает мне, словно охотничьему псу, бежать у его ноги. Потом принимается обвинять меня и пытается побить, — опять же, как непослушного пса, — ожидая, что я стану пресмыкаться перед ним. — Он сплюнул. — Собственно, я не слишком удивлен. Бой будет продолжаться, пока разъяренный бык не поднимет на рога даже самых благоразумных зрителей. Это ведь в духе Америки, американцы поступают так всегда и везде, не так ли?

— Это в духе Voire Dei, Картли. Прежде всего мы с вами оба…

Картли выругался по-грузински и по-турецки.

— О чем мне говорить с человеком из страны, чье правительство в сговоре с преступниками, до сих пор подвергающих гонениям мой народ?

— Бога ради, Картли…

— Очередной момент, требующий разъяснения. Какого бога, Шоу, моего или вашего?

— Мы оба люди.

— Но очень разные люди, верно? Вы пытаетесь использовать меня, как ваше правительство — русских, исключительно в собственных целях.

— Михаил, все-таки не забывайте, что Браво — хранитель. Это ваша обязанность — защищать его и помогать ему, — негромко, но решительно вмешался Калиф.

— Хранитель не должен быть заносчивым глупцом. И ты еще его выгораживаешь!

Браво, чувствуя, как охватившая его тоска снова уступает место злости, шагнул к Картли, но Калиф сгреб его за плечи, стиснул стальными пальцами, не давая двинуться с места.

— Не делай этого, остановись, — шепнул он на ухо Браво. — Я предупреждал, этого человека легко вывести из себя, и тогда он очень опасен.

Вслух Калиф произнес:

— С чего ты взял, что я кого-то выгораживаю? Я сотни раз преломлял с тобой хлеб, я знаю твоих детей с пеленок, я всегда советовался с тобой. Мы ведь друзья, Картли. Друзья.

— Тогда брось защищать американца.

— Так ведь ты убьешь его, — горестно заметил Калиф.

— Он обнажил оружие в моем доме. Он нанес мне смертельную обиду.

— Вы были друзьями с его отцом.

— Декстер Шоу мертв. Все наши взаимные обязательства умерли вместе с ним.

— А как же орден… принесенные тобой клятвы?

Картли махнул рукой.

— С меня довольно всех этих людей. Хватит.

— Тогда просто позволь ему уйти, — сказал Калиф. — Смерть сына Декстера Шоу — тяжкое бремя для души.

— Отпусти его и отойди, — просто ответил Картли.

Калиф повиновался, успев только шепнуть Браво:

— Убери кинжал в ножны и молчи… молчи.

И Браво молча ждал. Их окружила звенящая тишина, суматошный гомон базара стих, точно его и не бывало. Немигающие глаза Картли смотрели на Браво, он отвечал тем же. Воля схлестнулась с волей в безмолвной яростной схватке.

Очень медленно Браво вытащил кинжал, не вынимая его из ножен, и протянул вперед, словно совершая жертвоприношение, чтобы умилостивить Картли или его бога.

— Пытаешься купить меня, — сказал Картли. — Как это по-американски.

— Этот кинжал бесценен, — ответил Браво. — И он ваш.

Картли с беспредельной грустью покачал головой.

— Нет, хранитель. Он еще понадобится тебе там, куда ты направляешься.

Браво опустил кинжал.

— Теперь иди, — сказал Картли.

Браво повернулся, увидел, что Калиф не тронулся с места. Он один покидал этот дом, один отправлялся на улицы Трапезунда. Сыновья Картли расступились, пропуская его.

Браво не успел еще отойти от них, когда услышал за спиной голос Картли:

— Молись, хранитель. Молись тому богу, в которого веришь, потому что иначе тебя ничто не спасет.

Глава 25

Браво сидел в том же самом кафе в квартале Ортахисар, где они встречались с Калифом, надеясь, что рано или поздно тот вернется. В помещении пахло сигаретным дымом и кошачьей мочой, но кофе здесь варили крепкий и вкусный. Браво сидел за маленьким столиком возле окна, откуда были превосходно видны ярко освещенные ущелья — главные артерии старого города. Он подумал, что не смог бы долго находиться ни в одном из районов нового города — грубой, уродливой раковины вокруг жемчужины древнего Трапезунда. Как хотелось бы ему пройтись по старинным улицам, слыша царственные звуки трапезундского наречия, наблюдая, как заходят в залив огромные, величественные корабли из Флоренции и Венеции, Кадиса и Брюгге… вот на них уже грузят невиданные иноземные товары с изобильных городских складов… а вдалеке, у самого горизонта, маячат черные паруса пиратского судна сельджуков.

Браво вытащил мобильный телефон и хотел набрать номер Джордана, но остановился. Джордан был его ближайшим другом. Браво уже просил его о помощи и получил ее с лихвой, однако теперь ситуация становилась все более опасной, и вовлекать Джордана больше не стоило. Браво не хотел рисковать чужими жизнями, тем более — жизнью лучшего друга.

Он устало опустил голову на руки. Если бы можно было все изменить, хотя бы просто перевести стрелки часов назад! Он увидел себя на углу Шестой Авеню, отца, переходящего улицу… Если бы я пошел тогда за ним, остановил его! Впрочем, что бы это дало? Задержку, небольшой выигрыш во времени… и только. Горькая, удручающая мысль. Браво почувствовал себя абсолютно беспомощным, — шестеренкой в огромном неумолимом механизме…

— Едем к деду, Браво.

Он поднял глаза, увидел загорелое лицо отца. Они были в их доме в Гринвич-виллидж.

— Я знаю, что ты не хочешь ехать.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, это очевидно. Ты только что предложил маме помочь вытереть посуду.

Девятилетний Браво отложил кухонное полотенце. Он понимал, что отец шутит, но ему было не до смеха.

Декстер опустил руку на плечо сына.

— Дедушка хочет видеть тебя, он спрашивал о тебе сегодня утром.

— А Джуниора он повидать не хочет? — поинтересовался Браво. Все-таки вместе и в несчастье веселее, подумал он.

— Джуниор не очень хорошо себя чувствует.

Браво знал, что это неправда. Несколько недель назад он нечаянно услышал обрывок разговора родителей. Они решили, что Джуниор еще слишком мал для поездки в дом престарелых. Из-за этого Браво разозлился еще больше.

Дорога была неблизкая, но Браво показалось, что они просидели в машине всего несколько минут. По шоссе с громыханием мчался бесконечный поток машин с прицепами, заводские трубы изрыгали едкий дым, в воздухе пахло то ли горелыми шинами, то ли кошачьей мочой, так что ему пришлось поднять стекло, чтобы не дышать этой вонью.

Дом престарелых — затерянное среди бесконечных пригородов штата Нью-Джерси красное кирпичное здание в колониальном стиле — живо напоминал так блестяще описанные Диккенсом неприветливые лондонские общественные строения. Сидя на заднем сиденье, Браво слушал, как постепенно стихает стук разгоряченного мотора, стального сердца машины. Наконец наступила тишина. Противно сосало под ложечкой. Не двигаясь, Браво молча смотрел прямо перед собой.

— Браво? — Декстер уже был снаружи. Он распахнул заднюю дверь и протянул сыну руку.

Браво, смирившись, ухватился за протянутую ладонь, и они вместе пошли по бетонной дорожке к входной двери. Перед тем, как взяться за дверную ручку, Декстер посмотрел на Браво и сказал:

— Ты ведь любишь дедушку, да?

Браво кивнул.

— Это все, что ты должен помнить. Ладно?

Он кивнул еще раз, молча — опасаясь, что иначе не сдержится и ляпнет что-нибудь ужасно грубое.

Запах внутри был ужасающий. Как всегда, Браво попытался задержать дыхание, но это, конечно, помогло ненадолго. От первого же глотка воздуха его чуть не вырвало, он с трудом справился с подступившей к горлу дурнотой.

Они нашли Конрада Шоу на застекленной террасе, залитой ярким солнечным светом. Здесь было очень влажно, в многочисленных кадках цвели роскошные тропические растения. Как обычно, дед приказал отвезти его кресло как можно дальше от прочих пациентов. Он почти полностью облысел, хотя еще десять лет назад был обладателем роскошной седой гривы, которой чрезвычайно гордился. Тонкая кожа, рябая, как яйца дрозда, изрезанная глубокими морщинами от старости и болезни, обтягивала череп так плотно, что, казалось, уже слилась с костью, постепенно приобретая тот же оттенок. Когда-то он был крупным, сильным человеком, решительным, даже безрассудным, неимоверно энергичным, смеявшимся громогласным, заразительным смехом…

Но однажды все разом закончилось. Инсульт подкосил его. Сердце больше не могло работать самостоятельно, пришлось поставить электронный стимулятор. Отнялись ноги и вся правая половина тела. Черты лица пугающе исказились, словно под действием колоссальной, неземной силы тяжести.

Дед так и не смог принять своего нового состояния. Из его глаз ушла вся радость. Если он и был доволен приездом внука, понять это было невозможно. Он посмотрел на Браво здоровым глазом, больно стиснул его пальцы здоровой левой рукой. «Тиски смерти» — это выражение пришло в голову Браво несколькими часами позже, когда он разглядывал образовавшийся синяк.

— Как дела, дедушка?

— Где моя трубка, а, парень? Что ты сделал с моей трубкой?

— Я не видел никакой трубки, дедушка. — Браво вытер платком полоску слюны, стекавшей по щеке деда из потрескавшегося уголка губ.

— Не смей! — Конрад дернулся и схватил Браво за руку твердыми, как стальные пинцеты, пальцами. — Ты сломал ее, верно? Нарочно напакостил, скверный мальчишка!

— Отец, Браво не брал твою трубку, — вмешался Декстер, мягко высвобождая руку сына. — Ты сам потерял ее в прошлом году.

— Как же, потерял! — фыркнул Конрад. — Ее стащили, и мне прекрасно известно, кто это сделал!

Декстер на секунду прикрыл глаза, и Браво почти наяву услышал, как он считает про себя до десяти, чтобы успокоиться.

— Забудь ты про эту трубку, отец, все равно ведь тебе запретили курить. — Декстер улыбнулся и самым что ни на есть примирительным тоном продолжил: — Я знаю, ты рад видеть Браво, ты ведь просил сегодня утром привезти его.

— Сегодня утром я просил еще и кофе с молоком, — раздраженно отрезал старик. — Думаешь, я его получил? Черта с два! Чего еще ждать в этой треклятой вонючей дыре, почему-то гордо именующейся домом!

Каждый раз, встретившись с сыном, Конрад принимался умолять его о смерти. И Декстер начал брать с собой Браво. При мальчике старик не решался заикнуться об этом.

Но Браво остро чувствовал, как может чувствовать только ребенок, что дед не хочет жить, и это пугало его гораздо больше, чем вид внезапно поразившей Конрада немощности. Браво ненавидел это место, куда его привозили против воли, где он вынужден был смотреть на больных, увечных стариков, когда-то бывших жизнерадостными и сильными людьми, ненавидел ощущение близости смерти, хотя даже не понимал пока, что такое смерть.

— Я не хочу больше туда ездить, — сказал Браво по дороге домой.

— Ты каждый раз так говоришь, — ответил отец добродушным, почти веселым тоном, словно они обсуждали что-то забавное.

— На этот раз я серьезно, пап. — Браво старался говорить как можно убедительнее.

— Дедушка не имеет в виду ничего из того, что говорит. Это все напускное. На самом деле он всегда рад тебя видеть.

Браво отвел глаза и принялся смотреть в окно.

— В чем дело, сынок?

Он молчал.

— Ну же, Браво, — сказал Декстер, — ты можешь все мне рассказать, сам знаешь.

— Я… не хочу умирать.

Декстер бросил быстрый взгляд в зеркало, в глазах мелькнула отеческая нежность.

— Ты не умрешь, Браво. Ты будешь жить еще очень, очень долго.

— А дедушка — нет.

— Тем более стоит видеться с ним как можно чаще. Я хочу, чтобы ты помнил…

— Что? Что помнил? — крикнул Браво. Его охватила неожиданная злость, порожденная огорчением и страхом. — Живой скелет из ночного кошмара?

Декстер нажал на гудок, перестраиваясь в крайний ряд, свернул на обочину и остановил машину. Повернувшись к сыну, он сказал:

— Не имеет значения, как сейчас выглядит твой дед. Внутри он все тот же человек, каким был когда-то. На его счету много славных дел, и он заслуживает внимания и уважения…

— Не думаю, что он внутри все тот же, — выпалил Браво, ясно видевший правду глазами неискушенного ребенка.

Декстер замолчал. Облокотившись на руль, он отвернулся к окну и некоторое время просто смотрел на проносящиеся мимо автомобили. Мотор работал на холостом ходу, машина едва заметно подрагивала.

— Ты прав, — наконец проговорил Декстер со вздохом. — Я пытался бороться с этим, но… Он действительно уже не тот, кем был. Он раздавлен, совершенно раздавлен…

Первый раз в жизни Браво видел, как отец плачет. Первый — но, увы, не последний.

Он положил руку на плечо отца.

— Все в порядке, папа.

— Нет, Браво, не все в порядке. Я не должен был таскать тебя туда каждую неделю. Я думал только о себе…

— Послушай, пап…

— Он был для меня всем. Видеть его в таком состоянии… — Декстер покачал головой. — Такова жизнь, Браво, она диктует нам свои условия. Приходится принимать их достойно, как подобает мужчинам…

— Значит, так и будет.

Декстер взглянул на сына.

— В смысле, мы ведь с тобой команда, да? — Девятилетний Браво храбро улыбнулся отцу. — Мы ведь мужчины, верно?

Браво открыл глаза. Образ отца рассеялся, словно унесенный прочь дуновением прохладного ветра. Смеркалось, серо-голубые тени удлинялись, заползая на стены домов. Калиф так и не появился, и Браво понял, что ждать его здесь бесполезно. Недопитый кофе остыл. Браво заказал еще одну чашку и попросил принести что-нибудь поесть.

— Только не pulpo, пожалуйста, — сказал он официанту. Осьминогами он был сыт по горло.

Зря он затеял драку с Картли. Мысль о собственном неблагоразумии терзала Браво. Но он совершенно ничего не мог с собой поделать. Иногда ситуация выходит из-под контроля, и остается лишь пытаться сделать хорошую мину при плохой игре. Принимая условия достойно, как подобает мужчине…

Принесли дымящийся кофе. Браво сделал глоток и немедленно обжег кончик языка. Поставив звякнувшую чашку на блюдце, он позвонил Эмме. В Нью-Йорке было на восемь часов меньше. Вообще говоря, сестра могла еще спать в такое время. Но Эмма отозвалась сразу, и голос у нее был совсем не сонный.

— Боже мой, Браво, куда ты пропал? Я пыталась дозвониться до тебя несколько часов кряду!

— Видимо, я был вне зоны доступа. Послушай, я нашел предателя.

— Нашел предателя? Кто это?

— Паоло Цорци. Теперь он мертв.

— Цорци? — Тишина длилась несколько мгновений. — Не уверена.

— Как это — не уверена? Его имя было в составленном отцом списке подозреваемых. Отец Мосто показывал мне его в Венеции.

— Ох, Браво! Так ведь этот список был уловкой отца, намеренной дезинформацией, он составил его специально для рыцарей, на случай, если им станет известно о его догадках!

Браво выпрямился на стуле.

— Эмма, ты шутишь?!

— Да ты сам подумай! Это же наш отец. Неужели он стал бы вот так разбрасываться настоящим списком подозреваемых, даже не зашифровав его?

Браво почувствовал, как кровь ударила в виски.

— Но Цорци… он силой увез меня, держал под охраной… И ты утверждаешь, что он не был предателем?

— Нет, Браво. Я говорю лишь, что не уверена. Единственный список подозреваемых существовал в голове у отца.

— Но ты ведь помогала ему. Ты была в курсе его дел. Он подозревал Цорци?

— Сначала — да, но…

В желудке у Браво заворочался тяжелый ледяной ком.

— Что значит — «сначала»?

— Где-то за месяц до гибели отец велел мне прекратить работу, которой я занималась по его просьбе, чтобы помочь ему вычислить предателя.

— Почему?

— Именно это я у него и спросила. Отец ответил только, что добрался до сути и теперь справится сам. Я умоляла его позволить мне помочь, но он был непреклонен. Ты же знаешь, каким он мог быть упрямым.

Уж кто-кто, а Браво хорошо это знал…

— Но почему же отец отключил тебя от этого дела?

— Я перебрала с десяток версий, но все они выглядят неубедительно.

— А что, если неожиданно появился новый подозреваемый? Из круга близких отцу людей.

— Если и так, почему он…

— Кто-то, о ком он не хотел тебе рассказывать. Не хотел, чтобы ты узнала, как они с ней близки…

— С ней?

— Дженни Логан, страж. Ничего удивительного, что отец подозревал Цорци, если предатель был среди его людей. Возможно, она намеренно подкидывала отцу ложные улики, ведущие к Цорци. Однако вряд ли ей удавалось долго обманывать его. Думаю, отец приставил ко мне Дженни в надежде, что рано или поздно она потеряет терпение и выдаст себя. Так и произошло.

— Не знаю, Браво, это означало бы подвергнуть тебя слишком большой опасности…

— Отец тренировал меня в расчете на такие опасности.

— И все же это была бы чересчур рискованная игра, тебе не кажется?

— Ставки высоки, Эмма, ты и сама прекрасно знаешь. — Он немного помолчал, размышляя. — Чем именно ты занималась перед тем, как отец велел тебе прекратить расследование?

— Однообразной рутинной работой. Просматривала файлы с расшифровкой отчетов лондонской разведслужбы ордена. Честно говоря, я не вполне понимаю, зачем отцу вообще это понадобилось.

— Я тоже, — сказал Браво. — Но ты же понимаешь, если он это делал, причина была. Ты не могла… не могла бы как-то…

— Имеешь в виду, что теперь я не могу просматривать файлы? Ох, Браво, я ведь хотела сразу же сказать тебе, но ты совершенно сбил меня с толку невероятными новостями. Зрение частично ко мне вернулось.

— Эмма, да это же потрясающе! — радостно воскликнул он.

— Пока я вижу только одним глазом, и, честно говоря, так себе, особенно вдаль. Врачи не знают, чего ждать дальше, возможно, полностью зрение так и не восстановится. Но читать с экрана я худо-бедно могу, особенно при помощи громадной лупы, которую изготовили по моему заказу.

— Значит, ты можешь продолжить просматривать отчеты.

— Но это же так ску-учно… — протянула Эмма наигранно капризным голосом.

— Послушай, я обнаружил, что отец вплотную интересовался деятельностью фундаменталистов на Ближнем Востоке. В Лондоне многие из них проходят учебу и тренируются, этой традиции много лет. Может быть, поручение отца и выглядит скучным, но за ним может скрываться что-то очень серьезное.

— Ладно, ладно, ты меня уломал. Но обещай, что будешь чаще звонить. Где ты сейчас, кстати говоря?

— Я предпочел бы не отвечать.

Эмма рассмеялась.

— Ну и ну, ты начал разговаривать, как папа.

— Займись этими файлами.

— Хорошо. Береги себя.

— Да. Я люблю тебя, сестренка.

Он убрал телефон. Принесли ужин, и Браво принялся пережевывать пищу, механически, не чувствуя вкуса. Голова гудела от услышанных новостей. Эмма, Дженни… Он не знал, плакать или смеяться.

На город спускались сумерки. Вдоль берега выгнувшейся полумесяцем бухты Трапезунда ветер гнал по мелководью полосы пенных барашков. Лодки тихо покачивались на волнах, словно переворачивающиеся с боку на бок во сне дети. Деймон Корнадоро завернул за угол улицы в самом сердце Старого Города и направился прямиком к магазину ковров Картли. Он получил приказ и, как верный солдат, собирался выполнить его наилучшим образом. Он преуспеет. В этом безумном мире все менялось ежесекундно, но его навыки и опыт оставались при нем, и за это Корнадоро был благодарен судьбе. В себе он был полностью уверен. Он не испытывал страха, как остальные, просто не понимал, что это такое, — с того самого дня, как на спор сунул руку в огонь уличного костра в Венеции. Ему было тогда шестнадцать, но улица уже стала для него родным домом. Принадлежа к одной из благородных семей, Case Vecchie, он предпочитал дворцам трущобы. Когда ему бросили вызов, он, отвернувшись, закатал рукава рубашки и замер, потирая руки. Со стороны казалось, что он мысленно готовится к мучительному испытанию. Собственно, он и в самом деле готовился, только немного иначе, чем полагали зрители: тщательно смазывал правую руку колесной мазью.

Все это время он не переставая хвастал, подзуживая окружающих заключать пари и все выше поднимая ставки. Старый надежный способ сбить людей с толку, отвлекая внимание от главного. Закончив, он молниеносно — кругом только охнули — сунул руку по локоть в пламя и держал так по меньшей мере полминуты. Вытащив руку, он поднял ее над головой, торжествующе хохоча над изумлением, написанным на лицах, после чего, довольный, обошел присутствующих, собирая выигрыш.

Приближаясь к лавке Картли, Корнадоро не чувствовал ни малейшего беспокойства, только страстное желание поскорее приняться за дело. Камилла предупреждала его, что Картли недооценивать не стоит; что ж, он это учел. Он давно понял, что зря Камилла предупреждать не будет.

Ирема, юная дочь Картли, не ушла домой, как приказал ей строгий отец. Смешавшись с толпой, она осталась поблизости от магазина, то подбираясь ближе, то отходя чуть дальше, наблюдая, как постепенно выходит из себя ее отец, разговаривая с Браво. Корнадоро заметил девушку и обратил внимание на ее странное поведение. Нужно будет иметь в виду… Наконец Ирема решила, что пора отправляться восвояси. Они с Корнадоро поравнялись на улице и разошлись в разные стороны.

Один из братьев Иремы стопкой складывал выложенные на прилавок перед магазином небольшие ковры, чтобы унести их внутрь на ночь.

— Мы уже закрываемся, — сказал он, не поднимая головы и не прерывая работы. — Пожалуйста, приходите завтра утром.

— Я должен поговорить с Михаилом Картли.

Юноша поднял глаза.

— Должен?

— Я проделал длинный путь, чтобы с ним повидаться. Длинный путь с острова Родос.

Услышав последнее слово, молодой человек замер. Что-то мелькнуло в его глазах, — что именно, понять было трудно. Страх, изумление? Возможно, и то, и другое… Неудивительно: Родос испокон веку был цитаделью рыцарей святого Клемента. Корнадоро был вполне удовлетворен такой реакцией.

Юноша отложил ковер в сторону.

— Пожалуйста, подождите здесь.

Повернувшись на пятках, он скрылся внутри магазина. На улицах один за другим зажигались желтые, как зубы старой дворняжки, тусклые фонари, превращая стекла темных витрин в огромные незрячие глаза.

Михаил Картли появился на пороге магазина и с минуту пристально разглядывал нежданного гостя. Наконец он шагнул в дорожную пыль.

— Чем могу помочь?

— Думаю, скорее это я могу помочь вам.

Корнадоро двинулся было к двери, но Картли остановил его, подняв руку.

— Оружие отдают хозяину дома. Колющий кинжал, я полагаю.

Корнадоро добродушно рассмеялся.

— Я поражен, Картли. Ваша интуиция бесподобна.

Он вытащил тот самый клинок, которым перерезал горло отца Дамаскиноса, и протянул рукоятью вперед. Картли кивнул, и его сын принял кинжал.

— Его вернут вам в целости и сохранности, когда вы покинете мой дом.

Корнадоро слегка подался вперед и вниз в ироническом поклоне, а затем вытащил небольшую жестяную коробочку и протянул ее Картли.

— Что это?

— Подарок, — ответил Корнадоро, — от одного ценителя другому.

— Откройте ее, будьте добры, — приказал Картли.

— Разумеется. С удовольствием. — Корнадоро щелкнул изящным замочком и откинул крышку жестянки. В воздухе поплыл тонкий аромат.

Картли распахнул глаза.

— Бай-жи Гуан!

Корнадоро кивнул.

— Гребешок Белого Петуха, прямиком со склонов одной из четырех гор Вуй-Ю.

— Очень редкий сорт… очень дорогой, — сказал Картли, беря в руки металлическую коробочку.

Корнадоро пожал плечами.

— Если хотите, — я знаю, где можно без проблем достать еще.

Про себя он широко улыбался. Камилла в очередной раз оказалась права. Прямое попадание.

— Идемте, — сказал Картли.

Они направились в глубь магазина. Помещение освещалось масляными лампами, мягкий свет заливал разложенные по полу и украшавшие стены великолепные ковры. Сын Картли принес кофе. Ни чая, ни еды гостю не предложили. Следовательно, понял Корнадоро, это нейтральные переговоры. Хозяин пока не знал, чего ждать от посетителя, и не решил, какие действия предпримет он сам.

Корнадоро опустился на стопку сложенных один на другой тебризских ковров, принял из рук юноши чашку черного кофе без сахара. Отхлебнув немного, он отставил чашку. Так же поступил и Картли. Его сын отошел от них, но остался стоять поодаль, набирая сообщение на мобильном телефоне.

— Вы меня знаете? — спросил Корнадоро.

Картли кивнул.

— Деймон Корнадоро. Рыцарь святого Клемента.

— Не совсем так. Я никогда не приносил формальных клятв ордену.

Картли склонил голову вбок.

— Хотите сказать, что я ошибаюсь, что вы не работаете на рыцарей?

— Время от времени, — признал Корнадоро. — Однако, вообще говоря, я работаю сам на себя.

— Значит, мы с вами похожи. С сегодняшнего дня я больше не связан с орденом.

Корнадоро заинтересовался. Впрочем, он собственными глазами видел их перешедшую в рукоприкладство ссору с Шоу. Если бы не это, такая резкая перемена в Картли показалась бы ему подозрительной.

— На смену одной дороге приходят другие, — сказал Картли. — Говорят, вас тренировал Черри Бейтман.

Корнадоро склонил голову.

— Я выбрал дорогу, на которой мы с ним встретились. Или, возможно, выбирал он.

— Бейтман — американец.

— Я венецианец, а вы — грузин. Ну и что?

— По всему миру поднимает знамена национализм. Источник силы, несравнимый ни с каким другим. — Картли впился в Корнадоро проницательным взглядом. — Полагаю, вы это прекрасно понимаете.

— Черри Бейтман — американец только по рождению. Он гражданин Италии, от Америки он отрекся, как и от собственного сына Доновара, оставшегося в Штатах.

— Это меняет дело.

— Разумеется. Важно уметь видеть вещи такими, как они есть, не доверяя первому беглому впечатлению. — Корнадоро развел руками. — Вы и Бейтман. Конечно, я могу ошибаться. — Он улыбнулся точно выверенной улыбкой. — Все мы ошибаемся. Но, если я все же прав, позвольте коротко описать суть дела. Время, проведенное в Венето,[51] может оказаться исключительно продуктивным и, возможно, пойдет на благо Грузии…

— Что же… что же вы хотите получить взамен?

— Информацию. — Корнадоро, расслабившись, улыбнулся. Чутье безошибочно подсказывало ему, что наживка проглочена, — закинутый крючок явственно дернулся… — Информацию о Браверманне Шоу.

Глава 26

Когда мусульманин говорит: «В геометрии нам является Бог», — он вкладывает в свои слова буквальный смысл. Аль-Бируни, арабский математик, живший в первом веке нашей эры, систематизировал имевшиеся знания по геометрии, которую назвал «геодезией». Он полагал, что основанная им дисциплина одновременно является и естественнонаучной, и религиозной, так как рассматривает соотношение материи и формы с пространством и временем.

Величественное здание Мечети Зигана, состоящее из островерхих арочных конструкций теплого медового оттенка и напоминающее фантастический пчелиный улей, полностью соответствовало всем священным канонам Аль-Бируни, хотя и было перестроено когда-то из византийского собора. Возле одной из стен действительно располагалась винтовая лестница, ведущая на минбар — кафедру для проповедей под самым куполом. Высеченные из какого-то черного дерева — возможно, эбенового — ступени были отполированы до блеска и сверкали, как стекло.

Некоторое время Браво стоял и смотрел на лестницу. Особенная акустика позволяла отчетливо слышать даже тихий шепот у противоположной стены огромного помещения. Он видел всех посетителей мечети. Опасности, похоже, не было. Браво почувствовал, как проникает в душу глубокое, умиротворенное спокойствие, словно он плыл в прозрачной голубоватой воде, отрешившись от всех мирских забот.

Людей вокруг было немного. Откуда-то доносилось мелодичные звуки молитвенного песнопения, приглушенные расстоянием, удвоенные и утроенные эхом под сводами мечети. За спиной Браво открылась дверь, и он сразу же напрягся. Нужно было встать так, чтобы видеть входящих и выходящих! Слишком поздно. Двое худощавых, смуглых и бородатых людей тихо прошли мимо, так близко, что Браво уловил исходящий от них слабый запах. Плечом к плечу они удалились по проходу. Мнимая опасность миновала.

Глубоко вздохнув, Браво пересек мечеть, миновав три одинаковые стрельчатые арки, и остановился у основания изящной черной спирали. Он стоял неподвижно, как изваяние, низко опустив голову, словно готовился к молитве. На самом деле он обдумывал второе слово из последнего послания отца. Пурпур. Один из геральдических цветов. В средневековой Англии в отсутствие нужного красителя пурпурный цвет передавали штриховкой, и линии в этом случае шли по диагонали слева направо и сверху вниз… или, в геральдической терминологии, из левого верхнего угла щита в правый нижний угол.

Следующий шифр располагался в основании лестницы.

Джордан следил за матерью. Это был интересный опыт, заставивший его задуматься: следила ли она когда-нибудь за ним? В данный момент Джордан был готов побиться об заклад, что следила, и не раз. Через линзы мощного бинокля он увидел, как Камилла перешла через улицу, на которой располагался ее отель. Как всегда, одета она была с безукоризненным вкусом: английская блузка в тонкую полоску, желтая льняная юбка, подчеркивающая красоту длинных, стройных ног. Она скользнула в кабину обшарпанного грузовика. За рулем сидел Деймон Корнадоро — ее любовник и соучастник заговора.

Джордан подавил почти непереносимое желание взять пистолет у одного из своих людей, выбраться из минивэна с затемненными стеклами и дойти по улице до грузовика. Он постучит в окно со стороны водителя, Корнадоро опустит стекло, и выстрел в упор размозжит ему голову. Он представил Камиллу… модная блузка и юбка залиты кровью, запачканы выбитыми мозгами, безупречный макияж испорчен… Уж тогда-то она наконец заговорила бы с ним по-другому…

Зазвонил телефон.

— Американец хочет вас видеть, — прожурчал в трубке голос Спагны.

— Могу себе вообразить.

— Он просто потрясен.

— Его можно понять, — заметил Джордан, по-прежнему неотрывно следя за парочкой в грузовике. Рядом с ним перед радиопередатчиком сидел в наушниках один из его рыцарей. — Передай, что я встречусь с ним. В свое время. И еще: в знак его верности мне нужен залог.

— Что-то, что для него важно.

— Его дочь. — Джордан жестом приказал рыцарю передать ему наушники. — Скажи ему, что я о ней позабочусь, оплачу все расходы на лечение, — все, что потребуется.

— Он спросит, на какой срок.

— Пока я не сочту возможным ее вернуть.

Спагна хихикнул в трубку.

— Американец просто взбесится.

— Напротив, думаю, он будет удручен в еще большей степени, чем сейчас. Его это просто раздавит.

Джордан убрал телефон, взял из рук рыцаря наушники и надел их. Теперь он слышал каждое слово Камиллы и Корнадоро. Разоблачая себя, они заодно предоставляли ему самую последнюю информацию о Шоу. Параболический микрофон, заброшенный человеком Джордана в окно грузовика, работал превосходно.

Рассматривая лестницу, Браво исподтишка наблюдал за входом, бросая взгляд на двери каждый раз, когда кто-то входил или выходил. Каждый раз его сердце испуганно подпрыгивало. Браво беспокоила не только мысль о рыцарях. Он понимал, что после ссоры с грузином ему нужно опасаться и вассалов Картли. Браво обидел его. Пусть Картли позволил ему уйти живым и невредимым, — он мог в любую секунду передумать, приказать найти Браво и убить его. Несомненно, Картли обладал достаточной для этого властью и авторитетом. Выполнять приказ без колебаний кинутся не только его сыновья, но и любой из его людей.

Браво опустился на колени у основания тускло поблескивающих ступеней. Никогда он еще так отчетливо не ощущал своего одиночества в совершенно чужом, враждебном окружении. Что касается рыцарей, тут у Браво, как ему казалось, уже развилось подобие шестого чувства, но люди Картли… он подозревал любого посетителя мечети, слишком медленно прошедшего мимо, немного дольше задержавшего на Браво взгляд, любого, кто, отведя глаза, торопливо отворачивался и спешил прочь. Единственное, что оставалось Браво в сложившихся обстоятельствах, — не останавливаясь, двигаться дальше. Если он позволит себе сбавить скорость, — он покойник.

Глубоко внизу, под толщей этого пола, лежали руины древней империи — могучие корни давно мертвого дерева, до сих пор пронизывающие скалы. Браво слышал бормотание священников, читающих молитвы на трапезундском наречии, видел императора в белых шелковых одеждах, золотых имперских орлов, усыпанную драгоценными камнями царскую митру, верных воинов из рода Кабаситов по обе руки от правителя, приветственно поднятые церемониальные мечи…

Движение справа привлекло его внимание. Не поворачивая головы, он краем глаза наблюдал, как двое тех самых худых и бородатых мужчин опустились на молитвенные коврики у противоположной стены мечети, чуть ближе к входу, чем он, и прижались лбами к пестрому ворсу. Теперь они выглядели еще мрачнее, чем раньше. Ковры переливались в свете ламп яркими, глубокими оттенками. Что-то было не так, и это «что-то» лежало буквально на поверхности, но Браво никак не мог понять, что именно он упускает. Что происходит?

Он ощутил легкое покалывание у основания шеи; оно спускалось все ниже, ядовитой змей ползло по позвоночнику. Ловушка, где-то рядом ловушка, он слышал лязг смыкающихся огромных челюстей… Он оглянулся. Все спокойно.

Нужно как можно быстрее разобраться со следующим шифром и выбираться отсюда, решил Браво. Опустив глаза, он принялся рассматривать мозаичный пол в основании лестницы. На первый взгляд никаких отличий от узора, повторяющегося по всей мечети. Браво наклонился ниже. Различия все же были. Одна зеленая плитка заменена голубой. Восемь красных подряд, а в других местах они уложены по четыре… Кое-где вместо оранжевых плиток были белые. Браво всмотрелся и понял, что эти небольшие аномалии ограничены прямоугольником, причем в точности такого же размера, как вписанное в полукруглую апсиду изображение Златоглавой Богородицы, называемое так из-за позолоченного покрова Девы Марии.

Три замены цвета: красный, синий, белый. Браво вытащил значок с изображением американского флага, найденный среди прочих вещей на яхте в Вашингтоне. К этому времени он уже успел подробно рассмотреть значок и выяснил, что число звезд и полосок было неправильным.

Он поднял глаза. В поле его зрения появился человек в длинном одеянии с капюшоном, перепоясанный широкой полосой материи. Он разговаривал с двумя бородачами, прервав их молитву. Имам? Точно Браво не знал. Все трое выглядели мрачно, точно служители похоронного бюро при исполнении обязанностей. В облике священника было что-то знакомое… то ли в фигуре, то ли в походке, то ли и в том, и в другом… Браво рискнул и окинул его беглым взглядом, но в этот самый момент священник отвернулся. Капюшон надежно скрывал его лицо. В общем-то, Браво мог ошибаться.

Он вернулся к своему занятию, превозмогая тревогу. Найдя центр прямоугольника с измененным мозаичным рисунком, он отсчитал пять плиток наверх — число недостающих звезд на значке — и три вправо — число недостающих полосок. Плитка цвета желтой охры. Ничего интересного. Он попробовал другую последовательность: пять плиток наверх, три налево. Зеленая плитка. Снова ничего. Пять вниз, три направо. Черная плитка. Пять вниз, три налево. Коричневая. Ни одной красной, белой или синей, как он предполагал. И что теперь? Браво шевельнулся, его тень сдвинулась вместе с ним. Центр прямоугольника теперь был на свету. Взгляд Браво невольно снова притянула черная плитка. Он провел по ней пальцами. Она была не плоской, как остальные, а слегка выпуклой.

Почти касаясь лбом пола, наподобие набожных бородачей на молитвенных ковриках, Браво пристально рассматривал черную плитку. Ему показалось, что она изготовлена из другого материала.

Подцепив ногтем за край плитки, Браво неожиданно легко вытащил блестящий каменный квадратик. Он потер его поверхность подушечкой большого пальца, а потом поднес к полу. Пылинки поднялись с плиток, покрыв камешек тонким слоем. Статическое электричество.

Браво сделал это, чтобы подтвердить свою догадку. Он держал в руках кусочек гагата, черного янтаря, точнее, одной из его разновидностей, называемой здесь oltu tasi. С этим камнем работали монахи в мастерских Сумельского монастыря, расположенного в горах неподалеку от Трапезунда: его использовали в ювелирном деле и для изготовления декоративных предметов. Из образовавшегося на месте вынутой плитки небольшого углубления Браво вытащил тщательно сложенный много раз листок бумаги.

Краем глаза он уловил движение справа. Священнослужитель в длиннополой накидке, оставив своих вновь погрузившихся в молитву собеседников, определенно направлялся в сторону Браво. На ходу он поднял руку и откинул со лба капюшон. Браво удивленно прислушался. В мечети стояла неестественная тишина. Кроме него и этих трех посетителей, здесь никого не было. Неправдоподобно.

Священник вошел в косую полосу света, и Браво узнал его. Калиф! Зачем он беседовал с теми двумя людьми? На чьей он стороне? Трапезунд, казалось, принадлежал Картли, хотя это Калиф, а не он, был местным жителем.

Словно в подтверждение этой гипотезы двое бородачей поднялись с колен и принялись сворачивать молитвенные коврики. Свет снова заиграл на красочном узоре, искусно выполненном в сочных, ярких тонах. В одно мгновение ока Браво понял, что именно сразу насторожило его: ковры были шелковыми, чересчур дорогими и ценными. Их явно использовали не по назначению. Эти люди пришли в мечеть вовсе не для молитвы. Шпионы Картли, торговца коврами. Адем Калиф сделал единственный разумный выбор в сложившейся ситуации. Он выбрал Картли. Этого Браво и боялся. Теперь его преследовали не только враги, но и союзники, на чью помощь он должен бы был рассчитывать.

Браво повернулся и побежал, услышав, как кричит ему что-то вдогонку Калиф. Но он уже завернул за колоннаду — все звуки позади отрезало, как ножом, — и помчался к выходу. Бородачи бежали наперерез, намереваясь перекрыть выход.

Браво метнулся направо, налево, пытаясь сбить их с толку, но они неумолимо приближались. Бросив взгляд через плечо, он понял, почему: с другой стороны к дверям бежал Калиф в одеждах имама, снова что-то крича, но Браво не стал прислушивался. Он не даст себя одурачить. Нужно сосредоточиться на главном. Он обязан выжить, а сейчас это означало одно: вырваться из западни.

Огибать деревянную скамью не было времени, и Браво прыгнул через нее, но в последний момент зацепился носком ботинка за спинку. Извернувшись, он тяжело приземлился на ноги, запнулся, потеряв несколько драгоценных мгновений. Один из его преследователей, воспользовавшись этой заминкой, живой ракетой взвился в воздух и ударил Браво по пояснице. Браво упал на колени. Бородач потянулся вперед, намереваясь схватить его. Браво выкинул назад локоть и ударил противника по переносице. Брызнула кровь, бородач разжал пальцы, и Браво вскочил на ноги.

К нему подскочил Калиф, что-то крича, но Браво молча заехал ему кулаком в солнечное сплетение. Турок охнул и согнулся пополам. Браво перепрыгнул прямо через него и помчался дальше. Он миновал обрамлявшие вход колонны-близнецы, выскочил из дверей на лестницу и сбежал вниз по ступеням.

Оказавшись на свободе, окруженный синевато-серыми сумерками, он смешался с толпой и почти сразу же перестал ориентироваться в пространстве. Он позволил людскому потоку увлечь его прочь от мечети, словно балласт, сброшенный с корабля. Сейчас его не интересовало, куда именно он движется, главное — прочь от врагов. Плывя по течению, Браво смотрел на окружавшие его яркие краски, вдыхал запахи специй, крепкого кофе, опасений и тревог. День подходил к концу, люди вспоминали сегодняшние маленькие удачи и будничные поражения. Перекликающиеся ритмы нескольких языков и местного уличного жаргона врывались в уши боем ритуальных барабанов.

Блаженное ощущение затерянности в толпе быстро прошло, утекло песком между пальцев. Браво увидел невдалеке одного из бородатых преследователей, чуть дальше — второго. Тот зажимал перепачканным рукавом рубашки сломанный нос, пытаясь остановить кровь.

Заметили они его или еще нет? Этого Браво не знал, но двигались преследователи в верном направлении. Он резко свернул направо, выбрался из плотного потока людей. Конечно, несколько мгновений он был на виду, но ради того, чтобы оторваться от погони, стоило рискнуть.

Он шел теперь по узкой боковой улочке, подлаживаясь под темп прохожих, стараясь не сорваться на бег и шагать более или менее размеренно. Непростая задача, учитывая, что сердце у него колотилось как бешеное и в крови бурлил адреналин. Беспокойно оглянувшись, Браво увидел, как те двое вынырнули из толпы, точно акулы из морских волн, и безошибочно свернули на нужную улицу.

Браво шмыгнул в грязный темный переулок, где воняло тухлыми отбросами и креозотом. Залаяли, почуяв чужака, собаки. Браво увидел уставившуюся на него треугольную морду одной из них; подумав немного, дворняжка снова зашлась лаем.

Он упорно двигался вперед, мысленно приказывая себе не останавливаться, несмотря на терзавшие его сомнения в правильности выбранного маршрута. Ни магазинов, ни гостеприимных дверей, за которыми он мог бы искать спасения… Оглянувшись, он увидел, как скользнули в переулок темные тени, и тлеющие в груди угли страха взметнулись ярким пламенем. Это они! Браво услышал торопливые шаги. Кто же еще, как не его преследователи?!

Он споткнулся, удержал равновесие и ринулся вперед. Дальше улица круто поворачивала — ни дать ни взять спина сгорбленной старухи. Пробежав еще несколько метров, Браво остановился, как вкопанный. Прямо перед ним стоял Адем Калиф.

— Это может быть опасно, Камилла, — предупредила Дженни, когда они приблизились к дому Картли. — Скорее всего, до него уже дошел слух о том, что это якобы я убила отца Мосто.

— В этом случае ты можешь сказать ему, что священник был предателем, — невозмутимо сказала Камилла, — чтобы оправдать себя.

— Что? Незаслуженно очернить святого отца?

— Мы должны найти Браво, — ответила Камилла. — Если для этого потребуется солгать твоему знакомому насчет священника… думаю, не стоит даже раздумывать.

Она была абсолютно уверена в своей правоте и предельно откровенна. Сквозящая во всех поступках этой женщины стальная воля напомнила Дженни об Арханджеле.

— Можно подумать, отцу Мосто не все равно, — прибавила Камилла. — Он же мертв.

— Картли может не поверить мне.

— Поверит, если ты преподнесешь ему это должным образом. — Камилла подняла руку и легонько пробежала пальцами по волосам Дженни. — Я верю в тебя, Дженни. — Она улыбнулась. — Не тревожься. Какую бы историю ты ни рассказала, я поддержу тебя.

Дженни повернулась лицом к двери и постучала особенным образом, словно набивая сообщение морзянкой. Камилла автоматически взяла это на заметку, продолжая размышлять о том, как это все-таки забавно — изображать чувства перед людьми, которыми манипулируешь. Искусственные эмоции, причесанные, приглаженные. Они не могли запустить в твою плоть когтистые лапы, не могли причинить боль…

Дверь распахнулась, на пороге появился сам Картли, хмурый, с непроницаемым выражением на лице. Он провел их в маленькую сумрачную гостиную с тяжелыми шторами на окнах. Лампы освещали низкий потолок с многочисленными балками. Стены украшали великолепные шелковые ковры ручной работы, висевшие строго в ряд, словно картины в художественной галерее. Опустившись в кресло, Камилла с любопытством оглядывала комнату. Картли разлил по чашкам чай, горячий, крепкий, ароматный. Старенький чайный сервиз стоял на изумительном медном подносе ручной ковки. Из блюда с печеньем Камилла и Дженни взяли по одной штучке, — больше из вежливости.

Камилла намеренно уселась сбоку от Картли, чтобы иметь возможность исподтишка наблюдать за ним. Картли был главным человеком ордена в Трапезунде, городе, долгие годы не попадавшем в поле зрения рыцарей святого Клемента, и она была заинтригована. Он заявил Корнадоро, что покончил с делами ордена и теперь свободен от обязательств. А независимого бойца можно нанять. Камилла пригубила чай и откинулась на спинку кресла, рассматривая Картли, пока Дженни разговаривала с ним.

Хозяин дома занимал их светской беседой об обыденных вещах: погоде, городских достопримечательностях, местной кухне. Он перечислил рестораны, которые стоило посетить. Разумеется, он не спрашивал о цели их посещения, не интересовался, что им от него нужно. Картли, как ясно видела Камилла, был не из тех людей, что станут открываться первому встречному. Осторожность для него превыше всего. Такого человека нужно сначала выманить из его берлоги. Любого собеседника он сперва пристально изучает, точно поднявшееся из морских пучин к его ногам невиданное чудище.

С возрастающим интересом Камилла следила за ходом беседы. Она с удивлением отметила, что Дженни, несмотря на все свои страхи, прекрасно умеет разговаривать с уроженцами Востока. Камилла привыкла к тому, что американцы не способны должным образом общаться ни с азиатами, ни с европейцами. В большинстве своем они полагают, что те, кто не разделяет их собственные убеждения и не соблюдает привычные для них обычаи, не достоин ни внимания, ни уважения. Но Дженни вела себя совсем иначе. Камилла поняла, что недооценивала ее.

Картли, прикрыв глаза тяжелыми веками, изучающе поглядывал на Дженни. Он сидел совершенно неподвижно, грудь вздымалась и опускалась почти незаметно, так что трудно было понять, дышит ли он вообще.

— Я расскажу вам правду, — сказала Дженни. — В Венеции меня выставили убийцей отца Мосто. И я действительно виновна — виновна в том, что не сумела отразить атаку рыцарей, не смогла остановить их прежде, чем они убили священника.

Картли, который до этого момента слушал Дженни молча, подперев подбородок рукой, выпрямился в кресле.

— Значит, вы пришли сюда, чтобы рассказать мне правду. — Он сделал рукой неопределенный жест. — Но мы почти незнакомы. Чему же я обязан подобной честью?

— Вы — представитель ордена в Трапезунде.

— Поэтому теоретически мне можно доверять. Однако сдается мне, что нынче нельзя доверять никому, посвященный он или нет.

— Мне больше некуда идти. И нечего терять, — сказала Дженни.

Пауза.

— А этот отец Мосто…

— Честно говоря, я почти ничего о нем не знаю. Да это и неважно.

— Неважно? Человеческая жизнь…

— Поймите, — с силой проговорила Дженни, — не я и не Паоло Цорци предали орден, а Энтони Рюль. Он был лазутчиком рыцарей…

Картли сверлил Дженни пытливым взглядом.

— Паоло Цорци был вашим наставником, — он утверждал, а не спрашивал. — Трудно поверить в то, что учитель может обратиться против всего, чему сам же и учил, не так ли?

— Напротив, — ответила Дженни, — это было очень легко. Его поведение казалось крайне подозрительным.

— Да… действительно.

— Но предателем оказался Рюль. Безукоризненный выбор со стороны рыцарей. Он был ближайшим другом Декстера.

Картли промолчал. Лицо его оставалось непроницаемым, Дженни не могла даже предположить, о чем он думает. Наугад, не зная, чего ждать, она упорно продолжала:

— Главное сейчас — найти Браво до того, как его вычислят рыцари, и обеспечить его безопасность.

— Не понимаю, чем я могу помочь.

— Полагаю, вы встречались с Браво незадолго до нашего визита. Как и мне, ему просто некуда было больше идти в Трапезунде.

— Еще раз повторяю — не вижу, чем я могу вам помочь. Я больше не работаю на орден.

Дженни глубоко вдохнула, словно готовилась прыгнуть с обрыва в стремнину. Выпрямившись, она подалась немного вперед, в сторону Картли. Камилла увидела, как Дженни подобралась, на ее лице появилось выражение крайней сосредоточенности. Казалось, отказ Картли нисколько ее не смутил. Она собиралась добиться своего. Любой ценой.

— Позвольте, я расскажу вам о Браверманне Шоу, — сказала она. Картли, похоже, собирался возразить, но подавил первое побуждение и ничего не сказал.

Дженни принялась говорить, страстно и убежденно, и почти сразу же Камилла заметила, что Картли попался, точно мотылек в паутину. Он слушал молча, внимательно, завороженный неподдельным чувством, звучащим в словах Дженни. Камилла и сама ощущала то же самое.

Кто бы мог подумать? Дженни была уязвимым звеном в цепочке, тем рычагом, одним нажатием на который Камилла склонила чашу весов в свою пользу. Но только теперь она начала понимать, что столкнулась с действительно глубоким чувством. Прежде Камилла полагала, что для них с Браво это легкое романтическое увлечение, мимолетная влюбленность. Почти неизбежное последствие близости, порожденной необходимостью сражаться плечом к плечу. Сколько раз она сама переживала подобные пылкие, но скоротечные романы… Теперь же Камилла услышала правду из уст самой Дженни. С удивлением, отчасти даже с испугом, она поняла, что Корнадоро на этот раз оказался прав. Дженни была искренне и глубоко предана Браво, и ничто на свете не могло этого изменить.

Камилла сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Что ж, это в корне меняет дело.

Картли, вероятно, чувствовал то же, что она, поскольку сказал:

— Поверьте, Дженни, я действительно не знаю, где сейчас Браверманн Шоу.

По лицу Дженни мелькнула тень какого-то чувства. Проницательный взгляд Камиллы успел ее перехватить. «Друг или враг?» — вот вопрос, который Дженни теперь задавала себе первым делом. Тот, кто не мог или отказывался помочь ей, становился врагом. Полутона исчезли, слишком много пришлось ей вынести за последнее время, слишком часто она сталкивалась с предательством. Теперь Дженни смотрела на Voire Dei совсем другими глазами, нежели прежде. «Это придется учесть, — подумала Камилла. — Девчонка растет на глазах…»

— Что ж, — сказала Дженни. — Тогда мне понадобится оружие.

— «Люгер»? Или, может быть, «витнесс»?

— Если он от «Танфоглио». Я предпочитаю итальянский вариант.

Картли улыбнулся так, словно Дженни успешно прошла тест.

— «Танфоглио» обойдется дороже.

— Плюс самые лучшие патроны, — только и сказала на это Дженни. — Тратиться, так с умом.

Браво замер в защитной стойке. Но Калиф не собирался нападать, он поднял обе руки ладонями вверх, демонстрируя мирные намерения.

— Я не намерен причинять тебе вред, Браво. Честное слово.

— А те двое, сзади?

— Они тоже.

— Черта с два. Это люди Картли!

— Совершенно верно, — признал Калиф. — Но Картли тебе не враг, как и я.

— Да вы не иначе как помешались! — Он сам чуть не сходил с ума, пытаясь следить одновременно и за Калифом, и за двумя приближающимися бородачами. — Я же оскорбил его, нанес ему смертельную обиду! Он жаждет моей крови!

Калиф качнул головой.

— Точно. Именно так дело и представляется всем, кто наблюдал за разыгравшейся между вами сценой.

В молчании Браво обдумывал услышанное. Давешняя бездомная псина крутилась вокруг них, — ни дать ни взять стервятник, поджидающий кровопролития, после которого будет чем поживиться! Один из бородачей поднял пустую бутылку и запустил в собаку, попав по ребрам. Дворняжка взвизгнула и убралась прочь.

— Кто-то наблюдал за нами? — спросил Браво.

— Именно поэтому Картли отказался последовать моему совету и пройти внутрь магазина. — Калиф робко улыбнулся. — Мне это все время не давало покоя. Более чем глупо обсуждать дела и устраивать разборки на людях. А Михаил далеко не глупый человек.

— Что верно, то верно, — признал Браво.

— Нам нужно поговорить более обстоятельно, — продолжал Калиф, — но, прошу тебя, давай выберем для этого место посимпатичнее!

— А как насчет этих… «Сияющих близнецов»?[52] — Браво мотнул головой в сторону застывших за его спиной бородачей.

Калиф перевел взгляд на эту парочку и обратно.

— Это телохранители, приставленные к тебе Михаилом. Картли велел им позаботиться о тебе. Я бы оставил все как есть. — Он пожал плечами. — Впрочем, полагаю, этот вопрос полностью на твоем усмотрении.

Браво помедлил, размышляя.

— То есть я могу в любой момент отослать их?

— Разумеется.

Он встретился взглядом с честными карими глазами Калифа.

— Хорошо. Идем.

Минут двадцать они кружили по базару и наконец остановились возле неприметной двери в обшарпанной стене. Мостовая под ногами была залита пивом, вокруг сновали, бойко стреляя глазами, ярко размалеванные девицы.

Дверь, когда-то давно выкрашенная зеленой краской, теперь поблекшей и облупившейся, открылась после первого же стука Калифа. Они прошли внутрь. Браво увидел типичный, судя по голливудским фильмам, опиумный притон пятидесятых: обои в красных тонах, канарейки в бамбуковых клетках, массивные медные кальяны возле роскошных мягких диванов, женщины в длинных переливающихся шелковых одеждах с высокими разрезами. На одной из стен висела картина — портрет обнаженной полногрудой женщины, полулежащей на диване в откровенной позе; по ее лицу блуждала пугающая улыбка хищницы.

Девушки в шелковых платьях не обращали ни малейшего внимания на четверых посетителей. Они неспешно переплывали из комнаты в комнату, напоминая Браво экзотических рыбок в декоративном пруду. Калиф кивнул появившейся откуда-то женщине постарше, со слоем пудры и косметики на лице никак не меньше дюйма толщиной. Она провела их в небольшую комнату, вышла и плотно прикрыла за собой двери.

На столике посередине комнаты стояли графин ракии, восемь бутылок пива, неразбавленный виски, несколько чистых стаканов. Браво и Калиф опустились на стулья. «Близнецы» остались снаружи, встав на страже по обе стороны двери.

Калиф вопросительно кивнул в сторону напитков, но Браво покачал головой.

— Михаил подозревал, что за тобой следят, — сказал Калиф. — Более того, он предполагал, что надежно и быстро вычислить шпионов можно только одним способом. Он разыграл свирепую ярость, будто бы всерьез вышел из себя. Я, ни о чем таком не подозревая, невольно стал участником спектакля, пытаясь примирить горячие головы. Хитрость сработала. Не прошло и часу с того момента, как ты покинул магазин, как к Картли явился человек. К тому времени я уже ушел, сопровождаемый одним из сыновей Михаила. Я решил, что его приставили ко мне, чтобы помешать встретиться с тобой…

Калиф вытащил мобильный телефон, нажал несколько кнопок и развернул миниатюрный аппарат цветным экраном к Браво.

— Снимок сделан сыном Картли. Узнаешь?

— Да. — Браво нахмурился. — Это Майкл Берио, его нанял мой друг для нашей охраны. Он встречал нас в аэропорту в Венеции…

— Боюсь, твоего друга одурачили, — и тебя тоже. Настоящее имя этого человека — Деймон Корнадоро. Он принадлежит к одной из Case Vecchie.

— Одна из двадцати четырех семей-основателей Венеции, — кивнул Браво. — Как и Цорци.

— Важнее то, что он работает на рыцарей святого Клемента. По сути дела, он их лучший наемный убийца.

— Боже всемогущий… И он в Трапезунде!

— Верно, и ищет тебя. Вот что рассказал мне Картли, когда его сын привел меня обратно в магазин.

Калиф открыл одну из бутылок с пивом, сделал большой глоток из горлышка и поставил бутылку обратно на стол.

— Браво, боюсь, то, что рыцари отправили за тобой этого человека, — плохо, очень плохо. Корнадоро умеет добиваться своего. Он умен, опытен, безжалостен и невероятно опасен. Эти качества он получил по наследству, они у него в крови.

— И этот человек сумел втереться в доверие к моему лучшему другу, отправившему его за нами из лучших побуждений! — Браво покачал головой и достал свой телефон.

Калиф схватил его за руку.

— Что ты делаешь?

— Звоню своему другу, Джордану. Я должен его предупредить…

— Как только ты это сделаешь, Корнадоро поймет, что разоблачен. Подумай, Браво — стоит ли звонить?

— Если он хотя бы вполовину так опасен, как вы утверждаете, — стоит.

— И что тогда случится, как ты думаешь?

Браво попытался оставить в стороне мысли о безопасности Джордана и сосредоточиться на том, что происходило в данный момент здесь и сейчас, в Трапезунде.

— Да… разумеется, вы правы, Адем. Рыцари просто подошлют ко мне другого наемника, неизвестно кого… так что его контролировать будет еще сложнее.

Калиф, казалось, был удивлен.

— Вообще-то мы с Картли имели в виду другое. Корнадоро нужно убрать. Контролировать его — это, знаешь ли…

— … Звучит пугающе. Согласен. Однако, убей мы его сейчас, эффект будет тот же, как если бы я позвонил Джордану. Рыцари охотятся за тайной, которую всю жизнь охранял мой отец, и только я могу вывести их на след. Смерть Корнадоро их не остановит.

— Определенно у тебя появился какой-то план. — Калиф откупорил графин и плеснул виски в два стакана. — Расскажи. В этом деле замешаны мы все.

Деймон Корнадоро нашел Ирему, дочь Картли, в клубе «Трапезундспор» в Ортахисаре. Свое название клуб получил в честь одной из самых знаменитых турецких футбольных команд и был соответствующим образом оформлен — стены украшали фотоснимки, знамена, вымпелы с автографами прошлых и настоящих звезд «Трапезундспора». Официантки носили в качестве униформы длинные футболки, доходящие до середины бедер. Из четырех огромных черных динамиков по углам зала неслось турецкое техно. Мерцающие экраны телевизоров демонстрировали наиболее яркие эпизоды футбольных матчей. В воздухе стоял крепкий запах пива и «травки».

Корнадоро устроился за барной стойкой и сделал заказ. Ирема со своими подружками сидела за круглым столиком в дальнем углу зала, по левую руку от входа. Они выпивали и смеялись, что-то обсуждая. Одна из девушек, полненькая, плосколицая, вскочила и принялась танцевать, а остальные, хохоча, хлопали в ладоши. Когда толстушка, раскрасневшись, вернулась на свое место, подружки подозвали официантку и угостили танцовщицу пивом. Все было очень невинно, и Корнадоро это не на шутку заводило.

Спустя час, опустошив три кружки пива, он поднялся на ноги, подошел к Иреме и очень учтиво пригласил ее потанцевать. Она подняла на него свои большие, темные глаза молодой косули, словно подозревая, что незнакомец над ней подшучивает, — возможно, побился об заклад с приятелями, и ее ответ принесет ему выигрыш — или, наоборот, лишит проигранной суммы. Но его лицо выражало только искреннюю доброжелательность, — красивое, мужественное и одновременно чувственное лицо, один взгляд на которое заставил ее затрепетать. Подвыпившие подружки хихикали за ее спиной, отпуская смелые шуточки и подначивая принять приглашение. Чувствуя, как у нее самой слегка кружится голова от выпитого, Ирема протянула Корнадоро руку в донельзя формальном жесте согласия. Он подхватил ее и увлек на крошечный танцевальный пятачок.

Она собиралась вернуться за столик после одного-единственного танца. Но вот несущуюся из динамиков мелодию сменила другая, потом третья, четвертая, пятая… а они все танцевали. Их бедра соприкасались, тела льнули друг к другу, он прижимал ее к себе и снова отпускал.

— Меня зовут Майкл, — сказал он ей по-грузински.

Затуманенный взор Иремы на мгновение прояснился, она широко распахнула глаза.

— Надо же… как моего отца!

— Но я-то не твой отец, — заметил он.

— О боже, это уж точно, — со смехом отвечала она, запыхавшаяся, порозовевшая от стремительных движений.

Она назвала ему свое имя, и Корнадоро уверил девушку, что оно очень ей подходит, что она и в самом деле грациозна и изящна, как олень, в честь которого названа.[53]

Ирема рассмеялась, положила руки ему на плечи, и они снова закружились в танце. Тонкие пальцы дрожали от переполнявших ее душу чувств. Ирема унаследовала от своей матери хрупкие, изысканные черты лица и нежную фарфоровую кожу. Она точно источала манящую, притягательную свежесть. Блестящие пряди длинных черных волос, стянутых в хвост на затылке, взлетали в воздух, обвивались вокруг ее шеи и груди при каждом повороте.

Корнадоро было нетрудно убедить Ирему, что она ему нравится, — она действительно ему нравилась, как, собственно, почти все женщины: их животный запах заставлял кипеть его кровь, пробуждал ненасытную алчность, зуд, который, как ни старайся, невозможно было утолить. Он просто-напросто нуждался в том, что находилось у них между ног. Камилла Мюльманн была потрясающей любовницей, но она требовала от него почти непосильной жертвы — соблюдения моногамии. Конечно, на самом деле Корнадоро никогда не соблюдал это условие. Он попытался было вначале, — но быстро сдался. С кем он изменил ей в первый раз? Может быть, с той распутной тайской девицей? Она еще оказалась на пять лет моложе, чем он предполагал… Или со старшеклассницей-американкой с пепельно-русыми кудрями? Возможно… Он не помнил точно. Главное, с того дня он перестал и пытаться хранить верность, все с большим совершенством и изощренностью обманывая Камиллу, чтобы остаться в ее постели. Это было непросто, учитывая, что Камилла, как правило, за милю чуяла вранье, — настоящий детектор лжи в человеческом обличье. А он не хотел терять выигрышное и в личном, и в политическом плане положение.

Камилла была великолепна, спору нет, но проблема заключалась в том, что она была уже немолода, а Корнадоро жаждал свежей плоти с ее юной, соблазнительной неискушенностью. И вот перед ним была Ирема. К тому же Корнадоро не нравился Картли, а потому мысль о том, как он совратит его дочь, вызывала сладостное содрогание, заставляя его облизывать губы в предвкушении.

Он чувствовал, как она постепенно уступает его чарам, как знакомый жар разгорается в груди, поднимается вверх по рукам. Захватывающее ощущение, волнующее не меньше, чем секс или смерть. Необузданная энергия, которую излучал Корнадоро, порождалась бездонной, всепоглощающей чернотой первозданного хаоса, — ничего удивительного, что его натиску было так трудно, почти невозможно противостоять.

Он прижимал Ирему к себе, чувствуя, как медленно разливается по всему телу привычное томительное тепло. Она ему нравилась, очень нравилась, и он ясно давал ей это понять. Разумеется, девчонка и не подозревала, в чем заключена истинная причина его чувств. Она была источником бесценной информации, и за это Корнадоро почти что любил ее.

Он привез ее в отель, и они поднялись в неосвещенный номер. Сияние города пробивалось сквозь опущенные жалюзи бледными горизонтальными полосками, освещавшими ее отдельными бликами, точно неоновая вывеска. Он попросил ее раздеться, и она начала медленно снимать одежду под его жадным взглядом. Он приказывал ей, что делать, и она охотно подчинилась, нисколько не стесняясь. Ирема привыкла подчиняться и чувствовала себя вполне естественно, покорно выполняя указания, но Корнадоро, глядя на нее, подозревал, что втайне она мечтает совсем о другом. Сегодня ночью он собирался дать ей то, чего она действительно хочет.

Обнаженная, она выглядела почти девочкой. Маленькая грудь, узкие бедра, невозможно тонкая талия. Но ноги длинные и красивые, и эти крепкие, высокие ягодицы… По его приказу она продолжала стоять, повернувшись к нему спиной и положив руки на бедра. Собственная нагота ее ничуть не смущала, она ничего не боялась. Она доверяла ему, и это распаляло его еще больше.

Он сорвал с себя рубашку, не обращая внимания на отскакивающие пуговицы. К этому времени он был уже настолько возбужден, что никак не мог справиться с брюками. Услышав, как он зарычал от досады, она обернулась и своими тонкими, ловкими пальчиками расстегнула ремень и молнию. Опустившись на колени, она стащила с него брюки. Корнадоро стянул резинку, удерживающую ее волосы, запустил пальцы в распущенные шелковистые пряди.

Он поднял ее, держа за талию, и с легким стоном она обхватила его бедра ногами, прижалась к нему так, что он чувствовал своей кожей ее кожу, теплую, гладкую, как слоновая кость, чувствовал все упругие изгибы ее до сих пор немного угловатого юного тела. Вполне достаточно, чтобы потерять контроль, но он терпеливо продолжал, медленно доводя ее до пика удовольствия, пока она не задрожала, испустив протяжный стон. Но нет, одного раза ей было недостаточно, как он и предполагал с самого начала. Горячая маленькая штучка. Как падающая звезда — не остановится, пока не сгорит дотла. Он подождал, пока она немного придет в себя, — он умел ждать. На самом деле вынужденный перерыв только поддавал жару, заставляя трепетать нервные окончания, позволяя испытывать те пронизывающе острые ощущения, которых он так жаждал, которые были ему необходимы.

Но он хотел, чтобы она тоже почувствовала это. У нее не было его опыта и терпения, она не понимала, что с ней происходит, дрожала всем телом, приближаясь к последней черте, а он снова и снова отступал. Из ее глаз брызнули слезы, она сжала его в отчаянном объятии, заклиная не останавливаться.

Но он не уступал, пока она не взмолилась:

— Что же ты медлишь, это просто пытка, я умираю!

Тогда он наконец позволил себе расслабиться и довел их обоих до развязки; она судорожно вытянулась, прижимаясь к нему, словно пытаясь проникнуть в его плоть так же, как он проникал в нее.

Спустя очень короткое время — такое короткое, что он чуть было не рассмеялся, — она захотела повторить все с начала. Она еще не отошла от последнего оргазма, она была теплой и податливой, как сливочная ириска, зрачки неестественно расширены, словно он давал ей опиум. Этого момента он ждал весь сегодняшний вечер, ради него все и было спланировано. Самое время задать ей вопрос, пока она не в состоянии четко думать… или не в состоянии думать вообще.

— Конечно, я помогу… — С глубоким вздохом она уселась на него сверху. — Никто и никогда прежде не просил меня о помощи…

— А как же твои братья?

— Они только приказывают. — Она ласково провела пальцами по его коже. — Хотя все это устаревшие предрассудки, и давно пора от них избавляться… — Она поерзала по нему, устраиваясь поудобнее, раздвигая бедра до предела. Легкая боль только усиливала наслаждение. — Мы как раз обсуждали это сегодня в клубе, когда ты подошел к столику.

— Все они думают так же, верно? Все твои подружки.

— О да, — простонала она, но к чему это относилось, он не понял. Она снова дрожала вся целиком, от головы до пят, невидящие глаза закатились.

Она обмякла у него на руках после этого неистового выплеска молодой, неукрощенной энергии, а он словно получил инъекцию адреналина в кровь.

Наконец она выдохлась полностью или почти полностью, но все же счастлива была услышать фразу, которую он приготовил заранее:

— Все, что пожелаешь, Ирема. Я сделаю все, что ты только пожелаешь.

Когда и где она могла услышать подобные слова из уст мужчины? В мечтах, сидя у зеркала с тюбиком губной помады в руках, в беспокойных снах, в разговорах с подружками. Но в реальной жизни, от кого-то настоящего, во плоти и крови, кого-то, кто держал ее в объятиях, целовал ее, ласкал, занимался с ней любовью, нежно и страстно, пока она сама не начинала умолять о пощаде? Только этой ночью. Только сегодня, только здесь, и никогда прежде.

Вот почему она сделает что угодно, лишь бы это никогда не кончалось. Она убедит себя, что все сказанное им — чистейшая правда, должно быть правдой, ради ее чувств, ради того, чтобы он был с ней рядом, охотно и добровольно, ради того, чтобы это продолжалось, когда бы она ни пожелала.

— Мы с твоим отцом оба работаем на орден. — Он бережно обнимал ее, легонько укачивая, именно так, как ей больше всего нравилось. — Единственное различие — он занимается здесь, в Трапезунде, оперативной работой, а я просиживаю дни в офисе в Риме. Время от времени мне поручают проверить, как идут дела на местах. Инкогнито, разумеется. Так что твой отец не должен знать, что я в Трапезунде, что я спрашивал о нем. Иначе я потеряю работу, меня выгонят, не дав возможности объясниться, понимаешь, Ирема?

Она кивнула. Сердце ее по-прежнему тяжело, взволнованно стучало в груди. В общем-то, Ирема догадывалась, что ее отец — отнюдь не простой торговец коврами. Во-первых, были люди, которые искали с ним встречи, но после уходили, ничего не купив. Во-вторых, насколько она понимала, ее отец был куда богаче, чем все прочие, занимающиеся тем же бизнесом. А потом, многие — и турки, и грузины, и русские — склоняли перед ним головы, завидя на улице. Его уважали. Конечно, Иреме никогда не позволяли находиться в магазине во время деловых переговоров. Но у нее были глаза и уши, и она схватывала крохи информации на лету — кусочек там, кусочек здесь… Отец и не подозревал о ее осведомленности, в этом Ирема была почти уверена.

— Я здесь уже три дня и успел побеседовать с нашими людьми, — продолжал Корнадоро. — Все бы хорошо, если бы не одно происшествие…

Ирема испуганно посмотрела на него. Удары сердца из томительно-сладких превратились в болезненные, — нет, не может быть, с ее отцом не может случиться ничего плохого!

— Какое… происшествие? — пролепетала она срывающимся голосом. В горле мгновенно пересохло от накатившего страха.

— Сегодня днем твой отец… серьезно повздорил с одним из членов ордена. — На его лице застыло мрачное выражение, пугающее ее все больше. — С очень высокопоставленным членом ордена, Ирема, с человеком из руководства.

— С очень высокопоставленным…

Он кивнул.

— Очень. Твой отец выгнал его, отказался предоставить ему требуемую помощь. Должен сказать, это в высшей степени серьезное нарушение протокола.

— Протокола?..

— Мои боссы вне себя.

— О! — она прижала ладонь к губам, издав радостный смешок.

— Ирема, уверяю тебя, это не повод для смеха! — Он отвел ее руку в сторону.

— Ох, совсем напротив, чудесный повод! — Наконец перестало мучительно ныть сердце. Ирема почувствовала, как душа преисполняется восторгом. Могла ли она предположить, что именно ей доведется восстановить доброе имя отца, разоблачив ошибку, которая могла стоить ему работы в ордене? Она слышала достаточно, чтобы сложить вместе кусочки мозаики. И отец, и братья всю жизнь твердили ей, что нельзя посвящать посторонних в семейные дела. Но ведь сейчас совсем другое дело. Она должна помочь отцу сохранить заработанное с таким трудом уважение к себе, оправдать его в глазах людей, которые платили ему за работу, которые были источником их благосостояния. Она поступает правильно. К тому же ее отец и Майкл были союзниками. Так что она рассказала своему нежному, заботливому любовнику то, что знала:

— Их ссора была всего лишь уловкой.

— Уловкой?! — Он приподнялся на локте, посмотрел на нее, нахмурившись. — Что это значит?

— Отец никогда бы не стал так грубо обращаться с другим членом ордена. Я слышала, как он разговаривал по телефону с одним из моих братьев… Все это было подстроено, на случай, если кто-то будет шпионить за ними.

— Подстроено. — Он расслабленно откинулся назад, ласково поглаживая ее по мягкому, гладкому животу. — Ах, Ирема, любовь моя! Все это было подстроено!

Он безудержно расхохотался.

Глава 27

Браво увидел Дженни на одном из уровней открытой террасы кафе «Сумела». Внизу раскинулась безмятежная, отливающая серебром гладь Черного моря. Адем Калиф выбрал это место для позднего ужина. Сегодняшний день должен был бы утомить Браво, но вместо этого он чувствовал прилив сил. Прежде он только читал о так называемой «адреналиновой волне», втором дыхании, приходящем в пылу сражения, но до сих пор никогда не испытывал ничего подобного сам.

Он смотрел на ее четкий профиль в бледном, безрадостном лунном сиянии и невольно вспоминал потерянное, несчастное выражение на ее лице, тогда, на базаре, во время их короткой встречи… Дженни отвернулась, и Браво увидел мягкий изгиб обнаженной шеи, шелковистую, матово-белую в свете луны кожу. Безупречная, изящная дуга, такая беззащитная, такая уязвимая… На мгновение вся его злость, гнев, жажда мести улетучились. Обезоруженный, такой же уязвимый, какой казалась она, Браво молча стоял и смотрел на нее, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами.

Видимо, со стороны это было очень заметно, поскольку стоящий рядом Калиф встревоженно спросил:

— Что такое, Браво? Ты знаешь эту женщину? — Он вытащил пистолет. — Она из твоих врагов!

Бородатые охранники за столиком неподалеку разом вскинули головы. Привстав со стульев, они напряженно замерли, словно бегуны на линии старта.

— Уберите оружие, — сказал Браво, даже не глядя на Калифа. Дженни немного подвинулась, и он увидел рядом с ней другую женщину. Камилла! Его Камилла! Что, черт подери, происходит?!

Он решительно шагнул в сторону столика, за которым они сидели, дружески беседуя. Нет, что-то в их поведении, в их позах подсказывало ему, что они успели стать ближе, чем просто приятельницы.

— Браво, ты уверен, что правильно поступаешь? — спросил за его спиной Калиф.

— Оставайтесь здесь, — сказал Браво. — Держите палец на курке, если нужно, но не пытайтесь меня остановить.

Калиф повиновался, хотя его переполняли самые дурные предчувствия, и махнул рукой людям Картли, приказывая им оставаться на месте. Прежде он уже слышал эти интонации в голосе — от Декстера Шоу. Видит бог, перечить не стоило.

Камилла замерла, оборвав фразу на полуслове, и посмотрела куда-то назад, за спину собеседницы. Дженни обернулась. При виде Браво в виски ей ударила кровь, сердце подпрыгнуло в груди. Тут же закружилась голова. Дженни хотела вскочить на ноги, дать ему пощечину, — она бы сделала это еще тогда, на базаре, если бы не пуля, попавшая в случайного покупателя… Она почувствовала соленый вкус во рту, поняла, что до крови прикусила губу.

— Нам нужно поговорить, — сказал он, подойдя к столику. — Прямо сейчас.

Руки Дженни сжались в кулаки, но тут она поняла, что Браво смотрит на Камиллу, обращается к Камилле, а не к ней. На нее он не смотрел, просто не замечал ее присутствия, словно он была призраком, явившимся из другого мира.

Камилла поднялась из-за столика.

— Конечно, дорогой, — смиренно сказала она и не оглядываясь пошла следом за Браво.

Они с Камиллой стояли на самом краю террасы. Далеко на севере над горизонтом висели низкие облака. Высоко над ними сияла окруженная призрачным ореолом луна. Браво видел, как на противоположном конце ярко освещенной террасы Калиф, присев за столик, потягивает из стакана ракию, всем своим обликом излучая беспокойство. Что до «близнецов», их темные глаза светились готовностью вступить в схватку по первому же сигналу.

— Какого дьявола ты здесь делаешь? — напустился он на Камиллу.

— Как ты думаешь? Присматриваю за тобой, пытаюсь сберечь тебе жизнь…

— Волноваться нужно за твою жизнь, — сердито сказал Браво. — Тебе совершенно нечего здесь делать. Особенно вместе с ней.

— С кем? С Дженни?

— Да, с Дженни. Она убила трех человек, двоих священников и дядю Тони! Ты что, сошла с ума?

— Послушай, дорогой мой, прекрати считать меня беспомощной курицей. — Камилла вытащила сигарету, закурила и, выпустив облачко ароматного дыма, смерила его взглядом. — Меня бы здесь не было, не будь я более чем способна позаботиться о себе. — Она выдохнула тонкую струйку голубоватого дыма. — Что до Дженни, вспомни слова, сказанные Сун-Цзы: «Держи друзей близко, а врагов — еще ближе». — Обернувшись, Камилла ободряюще улыбнулась Дженни.

— Сун-Цзы сказал и еще кое-что об искусстве войны: «Любое сражение выиграно или проиграно еще до его начала».

— И что это значит?

— Если ты не понимаешь, тебе здесь точно не место.

— Ох, Браво, — со смешком сказала она, — вечно ты меня экзаменуешь!

С моря повеяло прохладой, ветерок разметал по щеке Камиллы выбившиеся пряди волос. Над террасой плыла тихая мелодия, чарующая, как любовное прикосновение, взывающая к возвышенным чувствам… и напоминающая живущим в Voire Dei о пропасти между ними и остальным миром.

— Я готова к трудностям с того момента, как покинула Париж. — Камилла выжидающе посмотрела на Браво. — Ты думаешь иначе?

— Я думаю, что это чертовски странно — увидеть тебя здесь.

— Ты меня подозреваешь? В чем же? — Она бросила недокуренную сигарету себе под ноги и раздавила ее каблуком. — Черт возьми, Браво, если бы я не любила тебя слишком сильно, непременно дала бы тебе пощечину! Ты для меня как родной сын. Я действительно хочу защитить тебя, в то время как Дженни лишь притворялась, что защищает.

Браво потер пальцами виски. Он так устал за эти дни, и физически, и эмоционально. Голова гудела от мыслей. Бесконечные варианты развития событий, миллионы различных решений, из которых нужно выбрать верные, единственно верные… Ни днем, ни ночью ему не давали покоя размышления о том, что ждет его в конце каждого из возможных путей.

— Послушай, мы с Дженни подружились, — уже мягче сказала Камилла. — Мы с ней стали близкими подругами и станем еще ближе. Я знаю, как завоевать ее доверие, я понимаю ее, как только женщина может понять женщину. Она делится со мной…

— Не сомневаюсь. Убеждает тебя, что невиновна…

— Конечно, но кто ее слушает?

— Она виновна как грех, — и очень опасна.

— Она думает, что я ей верю, и теряет бдительность. Возможно, уже завтра я смогу узнать, что у нее на уме.

— Она никогда не расскажет тебе о своих планах, Камилла. Она знает, как мы с тобой близки.

— Она отрезана от всех привычных источников, так что теперь вынуждена полагаться только на меня. Вот увидишь, все пойдет как по маслу. Я останусь рядом с ней, я буду твоим лазутчиком во вражеском лагере. — Она накрыла его руку своей ладонью и мягко сжала пальцы. — Позволь мне сделать это для тебя, Браво. — Улыбнувшись, она потянулась и поцеловала его в щеку. — Alors, не волнуйся за меня. Она не причинит мне вреда.

— Тебе следует опасаться не только ее, — сказал Браво, понижая голос. — Тот человек, которого нанял Джордан, Майкл Берио… его настоящее имя — Деймон Корнадоро, и он профессиональный убийца.

— Mon dieu, non! — Какое восхитительное, щекочущее нервы ощущение! Лгать Браво было почти так же приятно, как Декстеру. — Ты уверен?

— Целиком и полностью. Его подослали враги моего отца, он намерен преследовать меня, пока я не найду то, что должен найти. Тогда он попытается меня убить.

— Но ради чего, дорогой мой? Что может обладать такой огромной ценностью?

— Это неважно. Главное, держись подальше от Корнадоро, как можно дальше.

— Обещаю.

— Камилла, ради всего святого, не надо никаких сумасбродств. Мне и без того хватает забот. Я не хочу волноваться еще и за тебя.

— И не надо, — уверенно ответила она. — Я уже говорила. Я вполне могу сама позаботиться о себе. — Она тихо рассмеялась и провела пальцами по его щеке. — Уверяю, Браво, тебе не придется вырывать меня из пасти дракона.

Он взглянул в ее глаза и понял, что она приняла решение и не намерена отступать, что бы он ей ни говорил. Смирившись, он молча кивнул и вытащил телефон.

— Тогда хотя бы обещай, что все время будешь на связи, хорошо?

Камилла показала ему телефон.

— Обещаю.

Он уже отвернулся, собираясь уходить, когда она спросила с беспокойством в голосе:

— Браво, ты хотя бы примерно представляешь, куда направишься дальше?

— Нет, — солгал он. Плевать он хотел на то, что она говорила. Он не собирался позволять ей и дальше подвергать свою жизнь опасности.

Миновала полночь. Ирема спала в своей девичьей постели, одурманенная чувствами и воспоминаниями; припухшие от любовных утех губы и груди сладко ныли, и во сне она мечтала о Майкле.

Но ее отец не спал, он был далеко от дома, далеко от теплой постели, согретой пышным телом жены. Беззвучно, словно бестелесный дух, он пробирался по улицам Трапезунда. Его не трогала доносящаяся отовсюду музыка, подвыпившие парочки, пошатываясь, проходили мимо, не замечая его. Припозднившийся велосипедист черной кошкой метнулся через улицу перед самым его носом. Отчаянно дымя сигаретой, Картли шагал вперед. Он миновал две старинные церкви, давно превращенные в мечети. Роскошные византийские фасады покрывала вековая копоть, яркие когда-то краски поблекли. Такова была участь почти всех старых зданий в Трапезунде. По стенам бежали трещины, штукатурка и каменная кладка осыпались. Картли казалось, что стоит прислушаться, и он услышит, как жалобно стонут заброшенные дома — полуживые ветераны давно закончившихся войн.

Телефон зажужжал. Картли нажал на кнопку. Появившись из ниоткуда, точно джинн из бутылки, прямо над ухом зазвучал голос Калифа. Адем изложил придуманный Браво план западни для Корнадоро. План произвел на Картли впечатление: определенно, он имел ряд очевидных достоинств. Обдумывая одновременно несколько вопросов, Картли дослушал до конца и подтвердил свое согласие.

— Какой вы выбрали маршрут? Прекрасно, на рассвете мои люди будут на местах.

Он отсоединился, позвонил старшему сыну и отдал необходимые указания. Закончив разговор, Картли убрал телефон. Он почти добрался до цели.

На узкой кривой боковой улочке стояло старое, но крепкое здание, которое Картли приобрел много лет назад. На вид оно ничем не отличалось от покосившихся домов по соседству. На обшарпанном фасаде не было вывесок, и случайный прохожий наверняка принял бы строение за частный жилой дом. Однако на самом деле внутри располагалась церковь Девяти Отроков-Мучеников.

Картли назвал этот крошечный аванпост грузинской православной церкви в честь девяти детей языческого селения Кола. Местный священник крестил их, и они оставили свои семьи ради приемных родителей-христиан, чтобы те воспитали их согласно заповедям Спасителя. Родители пришли за ними и насильно забрали обратно, но дети отказывались от еды и питья, твердя слова Христа, и разгневанные язычники, жестоко избив священника, выгнали его из селения. В последний раз они приказали своим детям, многим из которых еще не исполнилось и восьми лет, вернуться к вере предков. Они отказались, и тогда родители, рассвирепев, камнями забили собственных детей до смерти в назидание прочим.

Картли остановился перед тем, как войти в храм. Он гордился делом своих рук и был доволен данным церкви именем, поскольку оно служило прекрасным напоминанием о том, что действительно происходило в мире, о чудовищных последствиях предрассудков и предубеждений — яда, отравляющего человечество долгие века. Здесь, в чуждом его сердцу Трапезунде, далеко от родной земли, он не нуждался в напоминаниях, но прочие — его дети в том числе, и в особенности упрямая, своенравная Ирема, — нуждались.

Ночью церковь выглядела совсем иначе. Тени искажали все очертания. Храм освещался византийской масляной лампой и болтающейся на проводе голой электрической лампочкой. Как обычно, новое и старое соседствовали между собой, но это соседство неприятно резало глаз: вместо того, чтобы гармонично объединяться, отдельные элементы враждовали. Обставлена церковь была без пышности, помещение казалось практически пустым. Большая картина, изображающая Деву Марию, иконостас, кафедра, грубые деревянные скамьи и, само собой, исповедальня. Дважды в неделю Картли приходил сюда за отпущением грехов. Так как священников он содержал за свой счет, они были только счастливы потворствовать его благочестивой привычке, свидетельствующей об искренней набожности.

Ровно в семь минут первого он открыл дверь исповедальни и присел на узкую скамейку. Через переплет деревянной решетки он увидел профиль священника и узнал его. Отец Шота. Хорошо. Они с отцом Шотой проводили долгие часы в беседах об истории православия в Грузии.

Апостол Андрей, брат Петра, приехал в Грузию, чтобы проповедовать Святое Евангелие, и привез с собой нерукотворную икону Пресвятой Богородицы, которой приписывалось божественное происхождение. С того времени Богородица считалась покровительницей Грузии. Впоследствии на развитие привившегося в Грузии православия оказала колоссальное влияние Византия. Картли, ревностному любителю истории, нравилась идея возвращения его веры к ее истокам; круг замкнулся, конец пути стал новым началом.

— Отпустите мне грехи, святой отец, ибо я грешен, — начал он.

Отец Шота откликнулся:

— Смотри, сын мой, сам Христос стоит незримо рядом с тобой, принимая твое покаяние. Не стыдись и не бойся, ничего не утаивай от меня, признай, в чем согрешил, и получи прощение от господа нашего Иисуса Христа. Се, его святой лик перед нами…

Внезапно деревянный экран разлетелся вдребезги под сокрушительным ударом. Острые обломки попали в лицо Картли, он инстинктивно поднял руки, защищаясь, и тут же вынужден был подхватить вывалившегося в образовавшуюся дыру человека.

— Отец Шота! — выкрикнул он.

Веки священника судорожно трепетали, на губах пузырилась розовая пена; он пытался что-то сказать, но тщетно… Картли почувствовал, как медленно сочится под ладонями кровь, теплая, вязкая, в нос ему ударил сладковатый, тошнотворный запах. Обхватив святого отца за плечи, он всматривался в его лицо, напрасно ища признаки жизни. Он не был готов к атаке, когда дверь за его спиной распахнулась.

Полуобернувшись, он нечетко, краем глаза увидел, как мелькнуло за его спиной ухмыляющееся лицо. В следующую секунду его искалеченную правую руку пригвоздила к дощатой стене исповедальни длинная заточка, с отвратительным хрустом вошедшая в ладонь. Не обращая внимания на боль, Картли попытался ударить нападавшего левой рукой, но отец Шота навалился на него всем своим весом, так что он был практически беспомощен.

Деймон Корнадоро вытащил кинжал, сгреб в кулак волосы на затылке священника.

— Нет! — крикнул Картли. — Ради всего святого, пощадите его!

— Пощадить? С какой стати? Он же предал тебя, Картли. Это он сказал мне, что ты придешь сюда сегодня ночью. — С мастерством хирурга Корнадоро полоснул острием кинжала по горлу святого отца. Приставив колено к пояснице мертвеца, он грубо толкнул его, и тело рухнуло на Картли, заставив того вжаться в скамью. Противоестественно вывернутая голова священника откинулась назад, на лице застыло выражение изумленного ужаса.

— Ловко ты солгал, Картли. — Корнадоро нагнулся над ним. — Думал, я не узнаю?

Картли молча смерил его холодным, бесстрастным взглядом. Шок от произошедшего уже прошел. Жестокость Корнадоро не выбила его из колеи, он видал вещи и похуже. Но он знал, что боль этой потери надолго останется с ним.

— Хочешь узнать, как я тебя разоблачил?

Картли плюнул в ухмыляющееся лицо. Он знал, как обращаться с любителями смерти. Видит бог, ему пришлось навидаться их предостаточно. Покажи им, что ты боишься, и они примутся слизывать этот страх, точно взбитые сливки. Рот Корнадоро растянулся в подобии улыбки.

В выражении его лица появилось что-то новое, невыразимо отталкивающее… с ужасом и отвращением Картли увидел, как исказила его черты недвусмысленная похоть.

— Мне рассказала обо всем Ирема. Да, да. Твоя обожаемая дочурка, твое бесценное сокровище. — Лицо Корнадоро было в каких-то дюймах от глаз Картли, вкрадчивый тон его голоса как нельзя лучше подтверждал ужасную истину. — Какие у нее высокие, крепкие маленькие груди, с темными сосками…

Картли судорожно дернулся, пытаясь высвободиться.

— Лживый подонок!

— А это родимое пятно над левым бедром, как татуировка, даже лучше, — очень, очень сексуально, если ты понимаешь, о чем я…

— Я убью тебя! — взорвался Картли, бешено сверкая глазами. Кровь ударила ему в лицо.

— Но самое лучшее, Картли, это как она трахается.

Корнадоро плотоядно облизал губы. Ошеломленный, раздавленный убийственной правдой, Картли молча смотрел в насмехающееся, распутное лицо.

— Как дикое животное, обвивая меня ногами, прося еще и еще. Клянусь, она могла бы вымотать и жеребца.

Картли отчаянно закричал, как кричали его древние предки на полях сражений. Ухватившись левой рукой за пригвоздивший его к стене шип, он вырвал его, освободившись. Брызнула кровь, но Картли ничего не видел, ничего не чувствовал, кроме слепой животной ярости. Где-то на краю сознания внутренний голос взывал к осторожности, к благоразумию, но это слабое эхо заглушал исступленный грохот крови в висках.

— Ну же, давай, — почти пропел Корнадоро, пренебрегая угрозой, когда Картли поднял здоровую руку и замахнулся заточкой, — смелее, вперед…

Острие вошло в его плечо, проткнуло кожу, дойдя до мышц. Грузин оказался намного сильнее, чем полагал Корнадоро. Картли подался вперед, погружая заточку все глубже в плоть врага, пытаясь повернуть ее, расширить рану. Корнадоро ударил противника по уху кулаком с такой силой, что его голова мотнулась в сторону. Этот удар лишал способности соображать и действовать самых выносливых бойцов. Пока Картли, выпучив глаза, отчаянно боролся с дурнотой, пытаясь остаться в сознании, Корнадоро попытался отобрать у него заточку.

Подчиняясь инстинкту выживания, Картли высвободил придавленное трупом колено и с размаху заехал Корнадоро в пах. Его противник, согнувшись, заслонился одной рукой, ребром другой рубанув по шее Картли в том месте, где пульсировала сонная артерия. Он вложил в это движение всю свою мощь, а затем выдернул из руки грузина заточку, перехватил ее и всадил в грудь — точно посередине, под костью. Глаза Картли широко распахнулись, но он не издал ни единого звука, хотя Корнадоро знал точно, что он испытывает нестерпимую боль. Его невероятная воля к жизни поразила даже Корнадоро с его зловещим опытом. Последний подарок судьбы, загадочный и непостижимый.

— Я знаю, какой вопрос занимает твои мысли, Картли, — произнес Корнадоро. — Но мной движут не религия, не политика и не национализм.

— Ты — ничтожество, и даже меньше, чем ничтожество, потому что у тебя нет ни убеждений, ни веры, ни души! — прохрипел Картли. — Разумеется, тебя интересуют только деньги!

Корнадоро расхохотался, неожиданно придя в восторг.

— О нет! Как я и говорил при нашей первой встрече, меня интересует информация. Когда тайное становится явным, рушатся все преграды, обнажаются слабые места.

В последнем, отчаянном порыве борясь за свою жизнь, Картли выбросил вперед обе руки, схватил Корнадоро за горло и сжал с нечеловеческой, едва ли не сверхъестественной силой. Ему почти удалось лишить противника сознания. Но удар по сонной артерии ослабил его, координация и быстрота реакции нарушились. Зарычав, Корнадоро вырвался из рук Картли и вцепился ему в волосы.

— Я нашел твое слабое место, Картли. Я обесчестил твою дочь. Ты был мертв два часа назад.

Взмахнув кинжалом, одним безошибочным движением он с обычной точностью рассек горло Картли. Несколько мгновений он пристально вглядывался в мертвое лицо, словно пытаясь перехватить искру уходящей из широко раскрытых глаз жизни. Потом вытер кинжал о брюки Картли и вышел из исповедальни. Через пару секунд он и думать забыл о своих жертвах.

Глава 28

В то время, когда Папа тяжело дышал на смертном ложе, а кардинал Канези бесконечно мерил шагами больничный коридор, снова и снова нажимая на кнопки телефона, пугая ужасной карой и задабривая ложными обещаниями турецких священников, до которых мог добраться, Браво и Калиф были на дороге в Сумелу. Дождевые облака затянули промозглой завесой зарозовевшее было на востоке рассветное небо, заволокли вершины гор. С моря порывами налетал ветер, перемешивая сырой, тяжелый воздух. Само же море казалось все менее реальным по мере того, как они приближались, — тускло сияющая, как алюминиевая фольга, твердая, рифленая металлическая поверхность.

Пару веков назад перевал Зигана преодолевали на спинах крепких, надежных лошадей или выносливых ослов, навьюченных товарами. Самые предприимчивые путешественники, миновав Анатолию, отправлялись дальше, следуя долгим и небезопасным караванным путем до самого Тебриза, что в Северной Персии.

Теперь же Браво и его спутники ехали по горной дороге на побитом драндулете Калифа, выплевывавшем едкие облака выхлопного газа каждый раз, когда Адем переключал передачи. Машина была набита битком: на задних сиденьях расположились «близнецы», вооруженные до зубов и с воодушевлением обсуждавшие информацию, высвечивавшуюся на экранах их телефонов, — современных дельфийских оракулов. Благодаря спутниковой связи с Джи-пи-эс-системой они свободно ориентировались на местности. Время от времени «близнецы» связывались с остальными людьми Картли. Те уже заняли оговоренные посты вдоль маршрута и наблюдали за проезжавшими машинами в мощные бинокли.

Браво услышал прерывистый звонок и схватил свой телефон, но сигнал пропал, и даже номер не высветился на экране. Он подумал об Эмме, которая по его просьбе послушно просматривала зашифрованные лондонские файлы. Он понял, что очень хочет поговорить с сестрой, словно один только звук ее голоса мог помочь ему вернуть хотя бы толику душевного равновесия, которое он терял с каждой смертью, с каждой мыслью об измене.

На коленях у него лежали записная книжка отца и листок с шифром, найденный в мечети под черной янтарной плиткой. Последовательность была длинная и чертовски сложная для расшифровки. Браво никак не мог понять, с какой стороны к ней подобраться. К тому же шифр казался ему незаконченным, хотя он понимал, что этого не может быть.

Сидящий рядом с ним Калиф не умолкал ни на секунду, рассказывая истории из прошлого ордена, в основном касающиеся фра Леони.

— Он был не только святым, но и гением. Ты когда-нибудь слышал о Леоне Альберти?

Браво, на секунду оторвавшись от шифра, бросил на Калифа быстрый взгляд.

— Конечно. Он изобрел алгоритм шифра Виженера. Это был величайший прорыв в истории криптографии за тысячелетие ее существования. Кроме того, Альберти был философом, художником, композитором, поэтом и архитектором. Он сконструировал бассейн для фонтана Треви в Риме и написал первую книгу по истории архитектуры, задокументировав переход от готики к Возрождению.

— А как ты думаешь, кто поспособствовал тому, чтобы книга была напечатана?

— Я не знаю. — Разговаривая с Калифом, он продолжал обдумывать зашифрованную последовательность.

— Его добрый друг и наперсник, который, кстати, и познакомил его с принципами криптографии, фра Леони.

Браво заинтересовался.

— Так фра Леони был крестным отцом виженеровского шифра?

— Именно. — Калиф кивнул. — Вскоре после того, как его избрали великим магистром, фра Леони обнаружил, что некоторые из используемых орденом алгоритмов перехвачены рыцарями и расшифрованы. Он понимал, что необходимо изобрести более надежный способ кодирования, и уже разработал основные принципы нового шифра. Суть заключалась в использовании двух ключей одновременно. Первый символ последовательности замещался соответствующим символом первого алфавита, второй — символом второго алфавита, третий — снова символом из первого, и так далее, фра Леони полагал, и вполне обоснованно, что применение двух алфавитов вместо одного собьет с толку любого, кто попытается взломать шифр. Он привлек к работе Альберти.

Создание шифра началось в 1425 году, или около того. Альберти не успел завершить работу, не успел отшлифовать разработанный метод кодирования. В последующие годы фра Леони обращался за помощью к разным людям. Немецкий аббат, итальянский ученый… И наконец французский дипломат Блез де Виженер фра Леони удалось выхлопотать ему назначение в Риме. Это было в 1529 году. Он показал Виньеру труд Альберти с примечаниями членов ордена. Им понадобилось еще десять лет, чтобы довести алгоритм до совершенства.

— Шифр Виженера никому не удавалось взломать на протяжении двух столетий, даже дольше, — сказал Браво. — Он должен был сослужить неплохую службу ордену. Только в 1854 году английский математик Чарльз Бэббидж сумел расшифровать алгоритм.

— Точно. — Калиф свернул на обочину, объезжая стадо коз, недоброжелательно уставившихся на машину своими миндалевидными глазами. — Но при этом его открытие оставалось неопубликованным до семидесятых годов двадцатого века, когда…

— Постойте… не хотите ли вы сказать, что орден имел отношение к замалчиванию открытия?

— Чарльз Бэббидж был членом ордена.

— Как?! Объясните…

— Ну уж нет. — Совершив головокружительный маневр, Калиф вывел машину обратно на дорогу. Прямо перед ними промчался дизельный грузовик, оглашая окрестности почти непереносимым рыком двигателя. — В данном случае я намерен действовать так, как действовал бы твой отец. Подумай сам. Вся необходимая информация у тебя уже есть.

Браво посмотрел в зеркало заднего вида. «Близнецы» что-то горячо обсуждали. Похоже, наконец-то все налаживалось. Он напомнил себе, что радоваться пока рано, но невольно чувствовал удовлетворение. Если бы только не этот треклятый шифр, к которому он так пока и не нашел ключ…

Он мысленно вернулся к тому, что рассказал Калиф.

— фра Леони потратил столько лет, вложил столько энергии в создание этого шифра, специально предназначенного для безопасной передачи секретных сообщений ордена… На его месте я бы через голову прыгнул, только чтобы сделать шифр абсолютно неуязвимым.

— И как бы ты действовал?

— Ну, я, наверно, применил бы тот же метод, что и вначале. Собрал бы команду для работы над дешифровкой алгоритма.

В глазах Калифа мелькнул огонек, и Браво приободрился. Он был на верном пути.

— Они взломали бы шифр, и что дальше?

— Дальше я бы приложил все усилия, чтобы об этом не узнала ни одна живая душа, пока не будет создан новый, более совершенный шифр. И это произошло в семидесятых годах.

— Совершенно верно.

Браво покачал головой, охваченный благоговейным трепетом.

— После этого труд Бэббиджа и был, наконец, опубликован…

— Твой отец принимал во всем этом непосредственное участие. — Калиф бросил на него быстрый взгляд. — Именно он изобрел новый шифр — Струну Ангела. Прошло уже несколько десятков лет с тех пор, как фра Леони не стало. Твой отец подхватил его знамя. Мне часто казалось, что их с фра Леони соединяла почти мистическая связь. — Он пожал плечами. — Кто знает… разумеется, я не могу быть уверен, но, возможно, твой отец каким-то образом сумел встретиться с фра Леони. Не смотри на меня такими глазами, все может быть. Когда твой отец ставил перед собой какую-то цель, он почти всегда добивался своего.

Струна Ангела была созданием его отца! Он мог бы сразу догадаться. Отец ведь рассказывал ему о том, как был взломан код Виженера, — с помощью специально разработанного метода определения длины ключевого слова. Последовательность разбивалась на отрезки, соответствующие полученному числу символов. С этими отрезками работать было уже проще. После применения частотного анализа последовательность легко было дешифровать. Главный принцип, который необходимо применить для создания шифра следующего поколения, говорил сыну Декстер, заключается в уходе от ключевого слова вообще. Но тогда криптограф просто-напросто заблудится в дебрях многочисленных алфавитов, не зная, с чего начать кодирование, где спрятать конец клубка…

Неожиданно что-то словно щелкнуло у Браво в голове. Он вытащил из кармана зажигалку «Зиппо», открыл ее, взял в руки фотографию Джуниора. Странно, что отец выбрал этот черно-белый снимок, после раскрашенный вручную, причем довольно небрежно, тремя цветами: красный, голубой, зеленый… Он присмотрелся. Лицо Джуниора было раскрашено бледно-желтым карандашом, не розовым.

Открыв блокнот на чистой странице, он записал подряд цвета видимого спектра. Список начинался с красного и заканчивался фиолетовым. Браво поставил номер напротив каждого цвета. Цвета на фотографии получили номера 1, 5, 4, 3. Значит, нужно использовать первый, пятый, четвертый и третий алфавиты по очереди. Браво уже приходилось работать с таблицей Виженера. Наклонившись над блокнотом, он принялся за расшифровку текста.

За его спиной «близнецы» все оживленнее что-то обсуждали. Браво пытался не обращать на них внимания, но потом работать стало и вовсе невозможно. К этому времени он добрался до середины последовательности. То, что он прочел, заставило его крепко призадуматься.

Оторвавшись от работы, он обернулся.

— Как там наш пеленг?

— Вот мы… — сказал один из «близнецов», Бебур, указывая на точку на ярко светящемся экране телефона.

— …А вот Деймон Корнадоро, — закончил Дьюра, его напарник. Его нос, распухший и посиневший после удара, полученного в мечети, перетягивала тугая повязка. — Его грузовик примерно в полукилометре от нас.

— Отлично. Пока план работает.

— Не совсем, — отозвался Бебур. — Михаил отдал своим людям приказ стрелять на поражение… Но Корнадоро каким-то образом проскользнул мимо всех постов и по-прежнему движется за нами.

— Что сказал Браво?

— Я же говорила тебе еще вечером, — ответила Камилла. Она сидела за рулем взятой ими напрокат машины, маневрируя по перегруженной трассе.

— Я думала над этим всю ночь, — сказала Дженни.

— Я не верю.

Камилла бросила на нее озабоченный взгляд, пытаясь понять, насколько Дженни рассержена. Черт возьми, идея заключалась в том, чтобы обернуть эту злость против Браво, а не против нее!

— С какой стати я стала бы лгать тебе? — Камилла яростно просигналила, объезжая две вставшие посреди дороги потрепанные машины, водители которых, опустив стекла, орали друг на друга.

— Ты сама говорила, что Браво тебе как родной сын. Ты не раздумывая пожертвуешь мной, чтобы защитить его. — Дженни повернулась к ней всем телом. — Похоже, ты не понимаешь, что я тоже пытаюсь его защитить.

— После всего того, что он сделал? Он обвинил тебя в убийстве, в предательстве… После того, как он пригрозил, что убьет тебя?..

— Я люблю его, Камилла.

— Он отказался от тебя, — сказала она. — Он ясно дал мне это понять вчера вечером.

— Это не имеет никакого значения.

Камилла покачала головой, совершенно искренне недоумевая.

— Я тебя не понимаю.

— Разве не в этом суть любви? Это выше любых трудностей… любых разочарований и разногласий, даже выше измены…

Впервые в жизни Камилла, будучи в полном замешательстве, просто потеряла дар речи; она вспомнила Декстера… Когда он предал ее, гнев захлестнул ее с головой, сметая все на своем пути. Теперь же, столкнувшись с чужими чувствами, Камилла вынуждена была с запозданием посмотреть в лицо правде. О да, она любила Декстера. Эта безумие грозило вывернуть ее наизнанку, заставить ее отказаться от всех тщательно выношенных планов. Это чувство так напугало ее, что она заставила себя подавить его, стиснуть зубы и идти вперед, к цели, отвращая Декстера от тех, кого он больше всего любил. Вот только это не сработало. Она проиграла, что само по себе было ужасно. Хуже того, был момент, когда Камилла поняла, что готова сама отвернуться от тех, кого любила. Ради него. Только ради него…

Она стукнула по баранке стиснутыми кулаками.

— Что такое?

— Ничего, — глухо сказала она. — Ничего.

Ложь. Кругом ложь, ничего, кроме лжи. Ей был нужен Декстер, только он, никто другой. Джордан? Она могла бы любить его… но вместо этого она вскормила его ненавистью и злобой. Она вырастила его с единственной целью: чтобы с его помощью отомстить и рыцарям, и ордену. Она хотела поставить их всех на колени… Теперь уже ничего не изменишь. Джордан слишком далеко от нее, так же далеко, как мертвая, холодная луна — от Земли. Она не испытывала по отношению к нему ровным счетом никаких чувств.

— Я тебе не верю, — повторила Дженни, всматриваясь в лицо Камиллы. Она снова слышала далекий голос затворницы, эхо ее мужества, проницательности, бесстрашия… Те самые качества, которые старался привить ей Паоло Цорци… которые он буквально вбивал в нее с каждым ударом на тренировках. Она почувствовала, как из неведомого ей прежде источника вливаются в душу новые силы. Перед ее мысленным взором появились Ронни Кавано, Декстер, Цорци и, разумеется, отец… Теперь все встало на свои места. Они были частью ее испытания, элементами в пылающем алхимическом тигле, из которого она вышла новым человеком. В конце концов, боль и страдание только закалили ее, теперь она знала наверняка, и эта уверенность пронизывала ее насквозь.

— Что ты скрываешь от меня, Камилла?

Камилла, почуяв неладное, быстро взглянула на Дженни. Ее ждало очередное потрясение. Что произошло за те несколько секунд, пока она смотрела в другую сторону? Куда делась растерянная, уязвимая, обманутая женщина? Ощущение опасности поползло от кончиков пальцев вверх, по спине побежали мурашки… Дженни не станет послушно проглатывать очередную ложь. Придется сделать нечто глубоко противное собственному характеру: сказать правду.

— Я завидую твоим чувствам к Браво, — сказала она, борясь с тошнотой. От правды Камиллу всегда мутило. — Я не способна испытывать ничего подобного. Внутри я мертва, Дженни. Мертва.

— Камилла, что ты такое говоришь?! Я знаю, ты любишь Браво и своего сына, конечно же, тоже…

Камилла молча смотрела вперед, на машины, взбирающиеся по извилистой дороге на крутой холм. Она чувствовала себя одинокой и совершенно обессиленной. Неважно. У нее был план, — план, вынашиваемый не одно десятилетие. На него можно было опереться, как на надежного друга… Мысль о мести показалась Камилле уютной, как мягкое, теплое одеяло. Главное, месть не способна предать тебя, как это делают люди…

— Послушай, Дженни. Вчера вечером я предложила Браво быть его «лазутчиком»… сообщать ему о твоих планах.

— Ты не попыталась оправдать меня? Не сказала ему правду?

— Он все равно не поверил бы мне, уверяю тебя.

— Но зачем ты ему подыгрывала, почему не попыталась развеять это чудовищное заблуждение?

— Иначе мне не удалось бы уговорить его рассказать, куда он направляется.

Камилла смаковала эту ложь, тающую на языке, словно масло. Разумеется, на самом деле к Браво их вел Корнадоро, но она не собиралась рассказывать об этом Дженни. Сказать правду ради достижения задуманной цели она еще могла. Но в других случаях… Нет. Ни за что, никогда.

Корнадоро вцепился в них, как клещ, он не отступит, если они не приложат все усилия, чтобы избавиться от него, рассуждал Браво. И в этом для них была определенная выгода. «Бессмысленно пытаться обогнать его или скрыться от него. Я попробовал, и это принесло мне только вред», — сказал он Калифу прошлой ночью.

Адем предложил использовать вторую машину в качестве ложной приманки, но Браво только покачал головой: «Нет, это неверный путь. Мы должны действовать совершенно иначе, заставить опыт Корнадоро работать на нас…»

Он изложил собственный план. Калиф позвонил Картли и подробно пересказал его. Картли дал свое согласие. По крайней мере, так он сказал Калифу. Очевидно, у него все же были другие планы. Его люди атаковали Корнадоро раньше времени, напали на него из засады, и неудачно. Теперь Корнадоро знал о том, что его разоблачили. Их план превратился в рискованное мероприятие. Все равно, что добровольно сунуть голову в осиное гнездо…

Еще и «близнецы» на задних сиденьях донимали Браво своей неуемной болтовней.

— Необходимо четко придерживаться первоначального плана, — сказал Браво, обращаясь якобы к Калифу. Все четверо прекрасно понимали, что эти слова адресованы в первую очередь Дьюре и Бебуру. — Мы решили, что следует заманить его в мечеть, следовательно, так тому и быть.

— У нас есть идея получше, — сказали «близнецы» практически хором.

Дьюра расстегнул молнию на длинном брезентовом чехле, лежащем у них в ногах, и достал пару снайперских винтовок «Мак-Миллан», с прицелами «леопольд», дающими шестнадцатикратное приближение. Даже не вполне точный выстрел из такой винтовки, заряженной пулями пятидесятого калибра, наверняка способен был разорвать человека на части. Глядя на страшное оружие, Браво с содроганием вспомнил, как Картли приказал своему снайперу пристрелить Дженни.

— Высадите нас через сотню метров. — Намерения «близнецов» были яснее некуда.

— Ваши люди не справились с ним. Почему вы полагаете, что…

Его прервал телефонный звонок. Браво схватил трубку.

— Эмма!

— Слава богу, наконец удалось дозвониться. — Она запыхалась, в голосе сквозило явное беспокойство.

— Что случилось?

— Ты был прав, заставив меня вернуться к лондонским отчетам. Поручение отца оказалось совсем не бессмысленным.

Она тяжело сглотнула, так что даже Браво услышал.

— Он действительно хотел, чтобы я помогла ему найти предателя…

— Подожди секундочку, Эмма!

Браво обернулся к Калифу и попросил его остановить машину.

— Не позволяйте им делать глупостей, — тихо проговорил он, наклонившись к Адему, прежде чем выбраться из салона. Охваченный невнятным беспокойством, он сделал несколько шагов и остановился, спиной к машине, лицом к призрачному солнечному диску, просвечивающему сквозь хмурую пелену облаков.

— Ну вот, Эмма, продолжай…

— Думаю, ты в курсе, что последние несколько лет дядя Тони работал в Лондоне.

— Ну разумеется, — нетерпеливо сказал Браво. — Эмма… что ты обнаружила?

— Я ничего не находила, пока не дошла до еженедельных отчетов дяди Тони. Ничего интересного, сплошная рутина…

— То, что никто не стал бы просматривать дважды…

— Точно. Кроме папы.

Он слышал в трубке ее взволнованное дыхание. Эмма была так далеко, а ее голос звучал совсем рядом, словно она звонила из машины Калифа, сидя рядом с «близнецами». На душе у Браво заскребли кошки.

— Похоже, в каждом из его зашифрованных еженедельных отчетов для Вашингтона спрятан дополнительный код. Шифр не наш, я уверена. Думаю, отец это обнаружил и начал работать над расшифровкой, но не успел закончить.

У Браво перехватило дыхание. С трудом переставляя ноги, он дошел до тополя на обочине и прислонился к стволу. Снова он слышал зловещий треск льда под ногами, переживая боль очередной потери. Дядя Тони был предателем. Человек, настолько близкий Декстеру, что у того земля поплыла под ногами, когда он узнал правду. Теперь то же самое чувствовал Браво. Весь его мир перевернулся с ног на голову, добро и зло поменялись местами… Дружеская привязанность Энтони, их совместные занятия, советы, которые он давал Браво, — все, все было ложью, блестящей актерской игрой. Рюль хитростью завоевал его любовь, использовал его в качестве прикрытия, чтобы проникнуть в самое сердце ордена! Невозможно, чудовищно… и все же это было правдой.

А в следующее мгновение он застыл, пораженный другим откровением.

— Браво? — раздался у него над ухом голос Эммы. — Ты меня слышишь?

Браво прижал руку ко лбу. Ему казалось, что он сходит с ума.

— Эмма, я был так уверен в измене Паоло Цорци и Дженни…

Он так жестоко, бессердечно обошелся с Дженни, он обвинил ее в убийстве, оборвал все отношения… угрожал ей! Он не желал прислушиваться к ее словам, не попытался поставить себя на ее место, он упрямо отказывался верить в правду. Горечь самоуничижения и злость на самого себя захлестнули его.

— Как я мог так ошибаться! Дженни ни в чем не виновата!

— Возможно, виновен Цорци.

— Вряд ли. Это Энтони подставил Дженни. Он намеренно ввел меня в заблуждение. Рюль хотел, чтобы я поверил в ее виновность, тем самым он отвел подозрения от себя… — Перед глазами у Браво встала ужасная сцена в церкви Сан-Джорджио дей Греки. — Боже мой, теперь все понятно! Когда дядя Тони застрелил Цорци, Дженни догадалась, что он изменник…

Браво вспомнил их последнюю встречу на залитой лунным светом террасе ресторана в Трапезунде, беззащитный изгиб ее шеи, алебастровую кожу… почувствовал болезненный укол совести, вспомнив, как намеренно унизил ее, как отозвал Камиллу в сторону, чтобы предупредить об опасности. Но мучительнее всего было вспоминать собственные постыдные слова, эхом звучавшие у него в голове: «Если я увижу тебя еще хоть раз, я тебя убью».

— Конечно, она выстрелила в Энтони. На ее глазах он лишил жизни ее наставника, она знала, что он предатель! Я бы сделал на ее месте в точности то же самое!

«А как же убитые священники, отец Мосто и отец Дамаскинос? — мелькнула в голове внезапная мысль. — Дженни действительно виновна, или и это подстроил Энтони?»

— Значит, отец разоблачил Рюля. Вот почему он велел мне прекратить работу, — задумчиво проговорила Эмма. — Но ему недоставало неопровержимых доказательств. И сейчас я наткнулась на эти недостающие сведения.

— Блестящий план, а? Как ловко Энтони все устроил. Ни тайников для передачи информации, ни внезапных подозрительных отлучек, чтобы проворачивать свои дела. Все на виду, все как обычно. — Браво помолчал. — Эмма, тебе удалось выяснить, куда он отправлял сведения?

— Для этого необходимы копии протоколов передачи в реальном времени, — сказала Эмма. — Не буду вдаваться в утомительные подробности, но мне удалось найти расхождение в содержании передаваемых последовательностей на входе, при отправке из Лондона, и на выходе, то есть в Вашингтоне. Пришлось просеять гору информации…

— Можешь отправить этот шифр мне на телефон?

— Да, конечно.

— И частоту радиоволн, которую Энтони использовал для передачи сигнала.

— Частота менялась каждую неделю. Я отправлю тебе список.

— Хорошо. Сделай это прямо сейчас, пожалуйста.

— У тебя появилась идея, верно?

Браво увидел, как Калиф выбрался из машины, отчаянно жестикулируя. Без сомнения, «близнецы» со своими винтовками рвались в бой.

— Возможно.

— Выражаешься в точности, как отец.

Почему в последнее время все вокруг твердят ему об этом?

— Эмма, я должен идти.

— Секунду, Браво… я выяснила еще кое-что. Ты должен знать. Отец и Дженни… поддерживали определенные отношения.

Браво закрыл глаза. Он не хотел этого слышать, не хотел, чтобы подозрения отца Мосто оказались правдой… Словно со стороны он услышал собственные слова:

— Какого рода отношения?

— Я… на самом деле я не знаю. Он снимал для нее квартиру в Лондоне.

— Как долго?

— Браво, ради бога, успокойся. Нет никаких доказательств, что у них с отцом был роман.

Браво поднес свободную руку к лицу и с силой потер веки большим и указательным пальцами, пытаясь усмирить мучительную резь в глазах.

— Как долго, Эмма?

— Одиннадцать месяцев.

— Господи. У них был роман.

Эмма молчала. После недолгой паузы он проговорил:

— Как еще это можно объяснить, Эмма?

Снова молчание. Браво увидел, как Калиф направился в его сторону.

— Мне правда пора.

— Понятно. Береги себя, Браво.

— Ты тоже.

— Держи меня в курсе событий. — Эмма засмеялась, но Браво услышал в этом смехе щемящие нотки сарказма. — Мне не нравится блуждать в темноте…

— Мне тоже. — Неужели это слезы, слезы на его глазах? — Спасибо тебе, Эмма. Мы оба тебе обязаны, и я, и отец.

Он повернулся и зашагал обратно к машине, поравнявшись с Калифом на полпути.

— Вы говорили, что отец хотел быть в курсе всех событий, а вы были его глазами и ушами на Ближнем Востоке. — Он открыл полученное от Эммы текстовое сообщение и показал Калифу высветившийся на экране список радиочастот. — Вам приходилось записывать сигналы на этих частотах?

Калиф прищурился, вглядываясь в ряды цифр.

— Тут их слишком много, не могу точно сказать. Вся информация у меня в офисе…

— Что ж, пусть эти двое думают, что им угодно, — сказал Браво, — но мы должны отправиться туда немедленно.

— Браво, я вынужден напомнить тебе твои же собственные слова: неразумно отходить от первоначального плана.

— Слишком поздно, — мрачно ответил Браво. — Все равно ваш приятель Картли уже сгубил весь план к чертовой бабушке.

Офис Калифа располагался в современном высотном доме, одной из пяти одинаковых башен с балконами на всех этажах, напоминающих белые картонки из-под молока. Башни объединяло общее название «Синоп-А-Блок». К входу вела петляющая дорожка. По обеим сторонам черной асфальтовой полосы выстроились аккуратно подстриженные кипарисы. Розовые осенние крокусы, по случайности или, может быть, из экономии рассаженные слишком редко, слабо покачивались, приветствуя гостей. Браво и Калиф, недовольные, сидели в тарахтящей машине, в то время как «близнецы» сновали тут и там среди деревьев, обследуя окрестности. Особенный интерес у них вызвали рабочие на подъемной площадке, которые чистили фасад при помощи пескоструйной установки.

— Не знаю, как тут можно жить, — сказал Калиф. — Эти здания построили по советскому проекту, и очень неудачному. Беднягам постоянно приходится заменять детали фасадов, заново облицовывать балконы и так далее.

Он вытряхнул сигарету из пачки, щелкнул зажигалкой.

— Не волнуйся, эти двое абсолютно надежны. Ты спокойно можешь доверить им свою жизнь.

— Даже тому, что разгуливает со сломанным носом?

— Ты рассуждаешь по-американски. — Калиф щелчком смахнул с кончика языка крупицу табака. — Ты удивил его. До того, как ты на него бросился, Дьюра был уверен, что перед ним трус. Боль для этих людей не имеет никакого значения, а проявленная тобой смелость — имеет.

Бебур вернулся к машине, сжимая в одной руке телефон, в другой — маузер. Лицо у него было совершенно серое.

— Что случилось?! — встревожился Калиф. — Вы что-то обнаружили?

— Михаил. Он убит. Прошлой ночью, в нашей церкви. Вместе с одним из священников, — бесцветным голосом проговорил Бебур. На его лице застыло напряженное, сосредоточенное выражение; он держался очень прямо, под кожей перекатывались мышцы. Воин, принявший вызов. — Его жена проснулась и увидела, что он не ночевал дома. Само по себе это ничего не значило, но утром он не пришел в магазин и не отвечал на звонки. Сыновья собрались и отправились в церковь. Ясное дело, они просто обезумели от горя и ярости.

Браво выбрался из машины.

— Кто это сделал? — Стоя лицом к лицу с Бебуром, он впервые смотрел ему прямо в глаза, как воин — воину. — Кто убил Картли?

— Деймон Корнадоро.

Калиф швырнул сигарету в окно и выскользнул из машины, встав рядом с Браво.

— Есть доказательства?

Бебур кивнул.

— И Картли, и священник убиты одним и тем же способом. Колющий кинжал. Почерк Корнадоро. — Он обернулся к подошедшему товарищу.

— Все чисто, — сказал Дьюра. — Пока.

Браво вздрогнул.

— Вы сказали — колющий кинжал?

Бебур кивнул.

— Да. Это очевидно, поскольку…

— Знаю… Резаная рана, нанесенная предназначенным для колющих ударов кинжалом, выглядит определенным образом. — Именно Картли упомянул об этом, рассказывая Браво о смерти отца Дамаскиноса. Его горло было перерезано необычным способом… убийца орудовал кинжалом, предназначенным для нанесения колотых ран. Так расправляется с жертвами один из наемников рыцарей святого Клемента.

Последний кусочек чудовищной мозаики встал на свое место.

— Это был Корнадоро. — сказал он.

Все трое посмотрели на него вопросительно.

— В смысле? — поинтересовался Калиф.

— Отца Дамаскиноса убила не Дженни Логан, а Корнадоро.

Теперь он убедился окончательно. Дженни говорила правду, с самого начала говорила правду… Браво вспомнил растерянное выражение на ее лице при вести о смерти отца Дамаскиноса. Он так злился на нее, что решил, будто она притворяется, но ее изумление было совершенно искренним. А отец Мосто? Дженни ведь говорила, что ее подставили намеренно… Корнадоро был вполне способен придумать и осуществить подобный план, и он был в Венеции, когда произошло убийство.

— Сыновья Михаила настаивают на немедленном возмездии, — сказал Бебур.

— Они просили нас приехать в магазин для получения дальнейших указаний. — Дьюра взглянул прямо в глаза Браво. — Теперь мы поступим так, как должны. Не вмешивайтесь.

— Корнадоро умен, очень умен, и вам это прекрасно известно, — сказал Браво. — Убить его непросто, вдобавок он знает о наших намерениях. Ваше решение открыто преследовать его — просто-напросто идиотизм.

Дьюра, задетый за живое, кинулся было на Браво, но Бебур шагнул вперед и встал между ними.

Калиф в отчаянии воздел руки.

— Неужели мы и в самом деле должны стать врагами?! — горестно воскликнул он.

— Мы не враги. — Оттеснив напарника подальше от Браво, Бебур посмотрел на Калифа. — Но не стоит путать нашу верность Картли и договоренность с вами. Мы не подчинимся вашим приказам.

— Даже разумным?

— Мы не намерены ждать, пока вы заманите его в мечеть. — Дьюра указал на стену высотного дома с его многочисленными балконами. — Сверху у нас будет хороший обзор.

Калиф кивнул, Браво счел благоразумным не возражать. Решение было принято, жребий брошен.

Глядя на то, как «близнецы» извлекают из машины винтовки, Калиф сплюнул на дорогу.

— Не стоит недооценивать их, Браво.

— Мне все это не нравится. Это эмоциональное решение.

— Нет, мой друг, это деловое решение, — возразил Калиф. — Убив Михаила, Корнадоро перешел недозволенную границу. У сыновей Картли нет выбора. Они защищают свою семью, свои интересы. Расправа над преступником должна быть быстрой и безжалостной. Иначе кружащие поблизости хищники, почуяв слабость, накинутся на них, и в конце концов они потеряют все, чего добился их отец.

Бебур настоял на том, чтобы они с Дьюрой первыми вошли в принадлежащую Калифу квартиру на одиннадцатом этаже. Дьюра прошел мимо Браво без какой-либо враждебности или неприязни, словно и не было недавней импульсивной вспышки гнева. Убедившись, что в квартире все чисто, «близнецы» позволили Калифу и Браво войти, а сами тихо проскользнули на открытую терраску, выходившую на залив: с нее хорошо просматривался подъезд к дому. Браво проводил их взглядом. Несмотря на дерзость и самонадеянность, они продолжали заботиться о его безопасности, и в этом было что-то трогательное.

Посовещавшись с напарником, Дьюра вернулся в комнату и направился к входной двери, собираясь спуститься вниз и встать на страже возле второго, служебного входа в здание. Бебур, оставшись на балконе, поджидал появления грузовика Корнадоро, наблюдая за дорогой через прицел своей винтовки.

Дьюра обернулся, услышав, как Браво позвал его по имени. Браво подошел к нему.

— Я признателен вам за все. — Он протянул вперед правую руку. — Я рад, что вы нас прикрываете.

Дьюра взглянул ему в глаза. Выражение его лица ни на йоту не изменилось, когда он молча сжал руку Браво в своей тяжелой ладони. Браво стиснул его пальцы в ответном пожатии. Словно древние римляне перед кровавой битвой под Эрзурумом или Тебризом.

Калиф провел Браво на кухню.

— Ну что, по пиву? — спросил он, взявшись за дверцу холодильника.

— Издеваетесь?

Калиф рассмеялся. Нажав на потайной рычаг, он толкнул дверцу, и холодильник целиком плавно отъехал в сторону. Перед ними открылась анфилада потайных комнат. Шагнув за Калифом в проем, Браво увидел, что холодильник двигался при помощи шарниров по двум потайным направляющим.

Рабочая часть квартиры, оборудованная ХЕПА-фильтрами,[54] полностью автономная и герметично изолированная от внешнего мира, выглядела такой же неприветливой и холодной, как служивший потайной дверью холодильник. Тяжелые, плотные шторы на окнах не позволяли проникнуть внутрь ни единому лучу солнечного света. Две стены помещения, в котором они оказались, были полностью, от пола до потолка, заняты электронным оборудованием, по большей части совершенно непонятного назначения. Это было похоже на фантастическую библиотеку двадцать первого века, лишенную книг и вообще каких-либо печатных материалов; одна только информация в чистом виде, незримым, загадочным образом прибывающая с каждой секундой, точно по мановению волшебной палочки.

Калиф уселся в рабочее кресло посреди этого царства электроники. Браво, стоя рядом, вслух зачитывал список частот, присланный Эммой. Выяснилось, что Калиф прослушивал их все. Браво, знавшего теперь, каким способом отец вычислил предателя, это не удивило. Теперь следовало найти внутренний шифр Рюля, укоренившийся, словно паразит, в глубине основной последовательности. Расшифровывать его сейчас смысла не имело, Браво намеревался заняться этим позже. Сейчас он хотел установить, кто перехватывал сообщения на линии Лондон—Вашингтон.

Это оказалось проще, чем он предполагал. Калиф быстро отыскал составленный Декстером файл со списком всех нестандартных шифров. Отец работал именно над ними, это было совершенно очевидно. Однако Калиф тщательно просмотрел всю базу и не нашел ничего, что подтверждало бы успех или неудачу Декстера.

— Позвольте мне взглянуть самому, — нетерпеливо попросил Браво.

Калиф уступил ему место. Браво сел в кресло, пальцы заплясали по клавиатуре. Он снова открыл файл с оригинальными последовательностями, в том виде, в котором Энтони отправлял их из Лондона. Сначала — частотный анализ, чтобы определить, в какой момент вложенный шифр отделяли от закодированного сообщения… Ничего не вышло. Браво задумался.

На его месте отец действовал бы так же. Он попытался бы проанализировать последовательности, использовал бы весь арсенал имеющихся приборов, чтобы понять, кому предназначались вложенные сообщения. И у него тоже ничего не получилось… Браво откинулся на спинку кресла, рассеянно уставившись на стеллажи со сложным оборудованием, — точь-в-точь содержимое рубки космического корабля. Поблескивали панели, мерцали лампочки, как будто на него таращился, подмигивая, бессловесный механический зверь. Нужно вернуться к самому началу… найти неочевидный способ. Способ, который так и не нашел его отец. Заставить механического зверя подать голос…

Есть другой путь, всегда есть другой путь. Застыв, словно изваяние, Браво лихорадочно раздумывал над проблемой. Придется забыть о попытках определить точный момент перехвата сигнала. Это явный тупик. Ему пришло в голову, что, возможно, стоит поискать на других частотах, не используемых орденом. Если уж начинать сначала…

Он попросил Калифа проанализировать сигналы на близких частотах. Калиф выполнил просьбу. Но это ничего не дало. Проклятая механическая зверюга по-прежнему молчала…

Дьюра крадучись двигался к намеченной цели по бетонному нутру «А-Блока». Заряженная винтовка приятно оттягивала руку. Он чувствовал себя прекрасно. Он больше не был прикован к этому американцу. Гора с плеч. Рядом с ним Дьюра чувствовал себя так, словно где-то под кожей у него засела заноза, которую никак не достать. Американец был бойцом; но он не принадлежал их роду, в его жилах текла чужая кровь. Он мог предать их в любую секунду ради любого из многочисленных соблазнов. Ради денег, ради власти, ради господства их культуры. Эта неприкрытая, непомерная алчность в конце концов их самих же и сгубит, в этом Дьюра не сомневался. Но до того, как разразится гром их Апокалипсиса, эта неуемная, всепоглощающая жадность погубит еще многих. Прочь, любой ценой прочь от заразы, которую они распространяют по миру…

Михаил и его сыновья зарабатывали очень большие деньги, но Дьюра не видел в этом ничего плохого. У Картли была вера, была честь, и свое богатство они использовали, чтобы помочь соотечественникам. Они не перебирали одну за другой юных любовниц, не скупали бриллианты от «Тиффани» и «роллс-ройсы».

Американский образ жизни развращал людей и здесь, на Востоке. Как могло быть иначе? Кругом бурлило море яркого пластика, дисков с американскими фильмами и музыкой, кассет с американскими телешоу. Шумное, беспорядочное празднество безудержного потребления. Не то, чтобы ему не нравилось разглядывать в Интернете откровенные клипы с Памелой Андерсон или Пэрис Хилтон в самых непристойных позах… Движущиеся картинки бомбами взрывались в его голове, для этого ошеломляющего ощущения он даже слов не смог бы подобрать, не представляя себе, как это происходит. Но на этом — все. Ему было вполне достаточно крошек от подпорченного американского пирога, чтобы насытить свой аппетит. А вот его брат Гиго, похоже, попытался проглотить пирог целиком. Теперь он жил в роскошной вилле-триплексе на Майами-Бич, под вечно сияющим солнцем Флориды, торгуя наркотиками и «русскими женами».

Гиго сидел на кокаине, его привычка была неудержимой, огромной и устрашающей, как «линкольн-навигатор». Проходя мимо ряда мусорных баков у служебного входа, Дьюра передернулся от отвращения, ненавидя себя за то, что вообще знает о существовании этого «линкольна». Нежеланное, непрошеное знание исподволь засело глубоко в его мозгу. Как видно, он лишь воображает, что его жизни не коснулось разложение…

Он вернулся мыслями к Деймону Корнадоро — подлинному воплощению порока. Американец и то лучше. Впрочем, подумал Дьюра, не исключено, что правильнее было бы пристрелить их обоих. Оба безбожники. Внутри, под обманчивой наружностью, так ли уж велика разница между ними?

Сняв предохранитель, он осторожно потянул на себя металлическую дверь черного хода и вышел на улицу. Стояло жаркое, душное утро; щебетали птицы, жужжали насекомые, шум поднимающихся на холм и съезжающих вниз машин гулко отдавался в бетонных джунглях «A-Блока». К дому подъехала машина, из которой выбралась женщина с ребенком. Женщина была одета в европейскую одежду, но Дьюра все равно решил, что она мусульманка. В руках она держала пакеты с покупками. Ребенок — маленький мальчик — увлеченно облизывал тающее мороженое на палочке. Машина уехала, женщина с ребенком направились к центральном входу. Из дверей вышел мужчина, средних лет, смуглокожий. Прижимая к уху трубку мобильного телефона, он закурил сигарету и двинулся вниз по дороге, остановившись у первого поворота, в пятне солнечного света между тенями деревьев. Вскоре подъехала машина, он открыл дверь и забрался на сиденье. Взревел мотор, между домами заметалось эхо. Машина умчалась прочь.

Стало немного прохладнее; с моря, со стороны Севастополя с его военными кораблями подул свежий ветер. Верхушки подстриженных кипарисов закачались, как тюрбаны кланяющихся имамов. А перед домом тем временем появился настоящий длиннобородый имам, спешащий по дорожке к входу. Рядом торопливо семенила нескладная мусульманка, полностью, от обутых в сандалии ступней до макушки закутанная в традиционную накидку, абайю, и головной платок. Корнадоро вполне способен был осквернить чужую веру, выдав себя за имама. Собственно говоря, подумал Дьюра, это было бы как раз в его стиле.

Вглядываясь в залитые солнцем фигуры, Дьюра пытался получше рассмотреть имама. Но ему мешала женщина, из-за нее он никак не мог увидеть лица служителя.

Охваченный подозрениями, он прижался спиной к двери, вскинул на плечо винтовку. Имам был высоким и широкоплечим — как и Корнадоро. Примерно та же комплекция. Но Дьюра не мог выстрелить, не убедившись в своей правоте. Что, если он ошибается? Убить имама! Неслыханное кощунство. Для сыновей Картли это обернется катастрофой, полным крахом, от этого несчастья они уже не сумеют оправиться. Так что Дьюра ждал, переполняемый беспокойством, держа палец на взведенном курке. Мысленно он уже слышал низкий, шлепающий звук выстрелов, срывающих плоть с костей Корнадоро… Слава богу, ему не придется подходить близко, он не окажется, как Михаил, рядом с этим смертоносным кинжалом.

Имам был уже на расстоянии уверенного выстрела. Он обернулся к женщине, резко сказал ей что-то. Покорно кивнув, она попятилась назад, низко опустив голову. Удачно, — теперь Дьюра видел лицо имама. Он облегченно выдохнул, отпуская курок. Это был не Корнадоро.

Смерив его беглым взглядом, имам с надменным видом прошел в дверь. Дьюра обежал глазами фигуру скользнувшей вслед за имамом мусульманки. Он отвлекся и не успел заметить, как она молниеносным движением извлекла из складок абайи кинжал, зажатый между костяшками указательного и среднего пальцев правой руки, руки чересчур крупной и грубой для женщины.

Дьюра среагировал слишком поздно. Он попытался уйти от удара, но безуспешно — его схватили сзади за руки и ловко скрутили. Имам! Кинжал вошел ему в живот, он низко, утробно закричал. Мусульманка размотала головной платок, и Дьюра увидел горящие глаза Корнадоро.

— Где они? — Легкий поворот запястья, и его пронзила чудовищная боль. — Мне нужна информация. Говори, или твое путешествие в рай будет очень мучительным…

Глава 29

Вглядываясь в белый контур сигнала на зеленом экране, Браво потер пальцами виски. Он чувствовал, как уходят драгоценные минуты, минуты, которые следовало бы потратить на дорогу к Сумеле. Неужели он неправ, неужели снова тупик… Может быть, обвиняя «близнецов» в излишней эмоциональности, он и сам грешил тем же? Нет, он не мог просто так отступиться, точно рядом с ним, незримый, сидел отец, удерживая Браво на месте. Браво слышал его голос… Ты найдешь ответ. Используй свои знания, Браво…

— Прокрутите еще раз запись сигналов на обеих частотах, — попросил он Калифа. — Одновременно. И отключите все остальные приборы.

— Зачем?

— Я хочу прослушать последовательности. Просто прослушать. Понимаете?

Калиф пустил записи с начала. Скрипы, писки, жужжание, — странная, исковерканная электронная мелодия заполнила помещение. Эта какофония напоминала то ли послание на инопланетном языке — долгожданный ответ на сигналы СЕТИ,[55] — то ли некий аудио-эквивалент немыслимых закорючек, выведенных рукой умственно отсталого ребенка… и ведь оба имели смысл, неважно, что добраться до этого смысла было непросто.

Браво закрыл глаза. Раз электронный зверь молчал, придется обратиться к собственным чувствам, чтобы разрешить эту головоломку. В конце концов, человеческое ухо и днем и ночью распознает звуки, выделяя важную информацию и отфильтровывая бесчисленные помехи.

Браво знал, что постепенно шум исчезнет и обнажится главный мотив. Это была его специальность, или, во всяком случае, то, что он хорошо умел делать. Он умел находить скрытый смысл на страницах древних рукописей и в словах окружающих, он чувствовал ту фальшь, что отличает подделки от подлинных исторических находок, он ощущал запах времени и видел истинные мотивы поступков.

Сидя в этом сверхсовременном бункере, Браво настойчиво пытался отделить зерна от плевел. И вот наконец он услышал мелодию. Он прислушался, представил себе ее математическую структуру, увидел гармонические колебания… вот и ошибка. Явное отклонение.

— Остановите, — воскликнул он. — Здесь… вот на этом месте!

Открыв глаза, он попросил Калифа включить все анализаторы, даже не имеющие на первый взгляд отношения к задаче. Вот оно. Бессловесный зверь проснулся. Их священная электронная корова замычала…

— Зачем мы преследуем Майкла Берио? — спросила Дженни, сидя рядом с Камиллой на переднем сиденье маленького красного автомобильчика — советской пародии на спортивную машину. — Это же ваш человек!

— Его настоящее имя — Деймон Корнадоро. Тебе оно знакомо?

— Боже. — Дженни побледнела. — Наемный убийца рыцарей! Я видела не меньше дюжины его фотографий… правда, все совершенно разные. Господи, как я могла так ошибиться!

— Не вини себя, — сказала Камилла. — Он ведь и меня провел.

Разумеется, Камиллу никто не мог провести. Но в тот самый момент, когда она осознала, что Дженни связывает с Браво не просто интрижка, план пришлось скорректировать. Разделять их и дальше не имело смысла. Нет, она должна привлечь Браво в их команду. Для этого ей понадобится помощь Дженни… и совершенно новая тактика поведения.

Камилла тряхнула головой.

— Ты разбираешься в этом лучше меня… Скажи, этот Корнадоро — он очень опасен?

Дженни бросила на нее нервный взгляд.

— Приблизительно одиннадцать по десятибалльной шкале, скажем так…

— Вот незадача!

— Мы же слышали впереди на дороге хлопки и визг покрышек. А потом…

— Ну да, авария на трассе, нам пришлось немного задержаться, и что?

— Я так понимаю, это была вовсе не авария, — мрачно сказала Дженни. — Мы решили, что у кого-то взорвалась рабочая смесь в глушителе… Ничего подобного.

— Что ты имеешь в виду?

— Полагаю, люди Картли попытались атаковать Корнадоро, организовав засаду. Мы слышали их выстрелы. А Корнадоро развернул грузовик, — тут-то и завизжали шины, — и просто протаранил их машину… Я читала досье. Вполне в его духе.

Камилла задумалась. Завоевать доверие Дженни, вот что было ей необходимо. Сопереживание должно сработать. Но придется быть искренней, иначе Дженни ей не поверит.

— Если, как ты говоришь, Корнадоро был мишенью, логично предположить, что Браво тоже в этом участвовал, — сказала она. Она еще раньше успела хорошенько обдумать линию поведения, пока они осторожно проезжали место аварии, наблюдая за поднявшейся суматохой. Полицейские, словно муравьи, шныряли вокруг двух столкнувшихся перекореженных машин. Камилла вертела шеей так и сяк, пытаясь рассмотреть, есть ли пострадавшие, но тщетно. — Нужно предупредить его, что Корнадоро удалось сбежать, что он по-прежнему у него на хвосте… — Она протянула Дженни свой мобильный телефон. — Позвони ему и скажи.

Дженни даже не шевельнулась.

— Я?

— Да, почему нет?

— Ты знаешь, почему. Я убила его якобы невинного дядю Тони. Он полагает, что я работаю на рыцарей.

— Значит, пришло время показать ему, что на самом деле ты на его стороне. — Камилла ободряюще улыбнулась. — Послушай, дорогая, он не поверил ни одному твоему слову, он сам мне сказал, но теперь… — Она мотнула головой. — Смотри, вон там, впереди, пустой грузовик. Корнадоро уже снаружи. Мужество, Дженни, вот что сейчас требуется. Звони. Номер три.

— Ладно, — кивнула Дженни, принимая телефон из рук Камиллы. Выбрав режим быстрого набора, с бьющимся сердцем она нажала на тройку.

— Камилла?..

Звук его голоса заставил ее вздрогнуть, словно от удара.

— Это Дженни, Браво…

— Дженни, я…

— Нет, пожалуйста, не бросай трубку! — Ее охватил ужас при мысли, что она упустит этот единственный шанс оправдать себя в его глазах. — Послушай, Камилла рядом со мной, мы едем за Корнадоро… — торопливо проговорила она.

— Что?!

Дженни поморщилась, словно от боли, услышав его крик, но упрямо продолжала. Мужество, вот что сейчас требуется.

— Была неудачная засада, мы видели две разбитые машины… не знаю, сколько людей участвовало, но ты, наверное, в курсе…

— Это была затея Картли, не моя, и она с треском провалилась… а Картли мертв — Корнадоро убил его, точно так же, как он убил отца Мосто и отца Дамаскиноса.

Дженни судорожно вздохнула, не в силах выговорить ни слова. Голова у нее закружилась.

— Дженни… я знаю, что дядя Тони был предателем.

— Браво, Браво… — Она наклонилась вперед, оглушенная чувством невероятного, колоссального облегчения. Перед глазами все плыло. — Но как ты…

— Дженни, мне нужно торопиться, правда.

— Постой, Браво, послушай! Корнадоро по-прежнему преследует тебя, он уже вышел из грузовика!

— Где вы находитесь?

— Возле какого-то высотного жилого комплекса. Тут несколько многоэтажных домов.

Синоп-А-Блок…

— Это номер, — сказал Калиф. — Телефонный номер.

Браво, все еще сжимая в ладони трубку, проговорил:

— Корнадоро уже здесь.

— Что же, разбирайся пока, а я пойду переговорю с Бебуром.

Калиф выбрался из бункера.

Браво посмотрел на номер. Это не в Лондоне, и вообще не в Англии. Код страны, затем код города… Он узнал оба. Германия, Мюнхен. В голове зазвенел тревожный колокольчик. Браво охватило какое-то тягостное болезненное оцепенение. Отвратительное предчувствие не отпускало.

Вернулся Калиф, аккуратно задвинув потайную дверь-холодильник.

— Бебур не видел ничего подозрительного, — сказал он, опускаясь в кресло. — Но он позвонит напарнику, предупредит его на всякий случай.

Браво почти не слушал.

— Мне нужен международный код Мюнхена, — сказал он. В Трапезунде коды, разумеется, отличаются от лондонских…

Получив от Калифа ответ, он набрал номер и прижал телефон к уху. В трубке раздался мужской голос, и Браво почувствовал, как пол уплывает из-под ног. Жуткий ночной кошмар стал явью.

Карл Вассерштурм. Энтони передавал закодированную информацию Вассерштурмам. Память у Браво и в самом деле была отменная, так что он тут же вспомнил отрывок их с Камиллой разговора по дороге в Сен-Мало: «Вассерштурмы были в ярости, когда мы разрушили их планы. Джордан боялся, что они начнут тебе мстить. Он провел три дня в Мюнхене и заключил с ними не особенно нужную сделку — только ради того, чтобы успокоить их и немного разрядить обстановку». Что он тогда сказал Камилле? «Не стоило этого делать. Этим людям нельзя доверять». А она рассмеялась и ответила: «Это же Джордан, Браво. Он с самим дьяволом способен заключить сделку, если возникнет необходимость».

Браво недоумевал, как же все это сразу не показалось ему подозрительным. Джордан был достаточно умен, чтобы понимать: иметь дело с Вассерштурмами не стоит ни на каких условиях. Они были нечисты на руку, просто-напросто опасны. Незаконные поставки оружия, вполне возможно, связи с террористами…

— Карл, это Джордан. — Браво заговорил по-немецки, имитируя акцент Джордана, его французское грассирующее «р».

— Почему вы звоните по этому номеру? — спросил Карл своим хриплым мрачноватым голосом. — Мы же договорились, что эта линия используется только… только для передачи информации.

Вот и доказательство. Доказательство связи между Вассерштурмами и Джорданом, во всей своей чудовищной очевидности.

— В этом месяце вы ничего не передавали, не так ли? — угрюмо произнес Браво.

— Вы же знаете, мы работаем как часы. — Карл явно забеспокоился. — Вы получаете информацию спустя какие-то минуты после того, как она доходит до нас, никаких задержек, все, как вы велели. Это не моя вина, клянусь. В этом месяце ничего не приходило.

— Если вы что-то затеяли за моей спиной, Карл…

— Нет, Джордан, нет, что вы! Мы и думать не думали ни о чем подобном. Вы же нам все объяснили, верно? Этот ваш шифр, мне он все равно незнаком, вы предупреждали, что его невозможно взломать, так какой же нам смысл что-то от вас скрывать?

— Никакого смысла, — произнес Браво голосом Джордана, самым что ни на есть мрачным тоном. — Не забывайте об этом, Карл. До связи.

В бессильной ярости он запустил телефоном в стену. Очередное предательство. Немыслимое, чудовищное предательство. Охваченный ужасом, он закрыл ладонями лицо.

Камилла остановила машину позади пустого грузовика Корнадоро. Дженни, подхватив купленный у Картли «витнесс», забралась внутрь, быстро осмотрела кабину. К тому времени, как Камилла к ней присоединилась, Дженни обнаружила кое-что интересное.

Под одним из передних сидений лежал потертый металлический ящичек. Дженни вытащила его и откинула крышку.

— Только посмотри на это, Камилла!

В ящичке тремя аккуратными слоями были уложены накладные брови, усы, бороды, коробочки с цветными контактными линзами и прочее.

— К чему все это? — нарочито удивленно проговорила Камилла, перебирая пальцами накладные носы, подбородки, щеки и уши.

Дженни, схватив телефон, снова и снова нажимала на кнопки.

— Черт, он не отвечает!

Бросив попытки дозвониться до Браво, она сунула телефон в руки Камилле и помчалась к входу в здание.

Камилла прекрасно знала, зачем Корнадоро нужна была эта коробочка. Она не раз видела Деймона в гриме. Он мастерски умел изменять внешность, вот почему у ордена до сих пор не было ни одной его подлинной фотографии. Отложив коробку, она поспешила за Дженни, раздумывая на бегу. Остановить ее прямо сейчас, как тогда, в потайном коридоре церкви Сан-Николо? Нет, это было бы в высшей степени неразумно. Дженни ей необходима, чтобы подобраться как можно ближе к Браво. Что ей сейчас совсем не нужно, так это Деймон Корнадоро, кромсающий людей направо и налево. До этого момента он был полезен, спору нет. Но ситуация на поле боя радикально изменилась. Главнокомандующий, не способный подстроиться под обстоятельства, обречен на поражение…

— У меня есть хороший друг, актер. Я видела раньше такие наборы. Я знаю, чего не хватает в коробке, — выдохнула Камилла, догнав Дженни. — Кажется, я могу примерно представить, как сейчас выглядит Корнадоро.

Камилла была совершенно права, думал Браво, сказав, что Джордан способен заключить сделку с самим дьяволом. Она даже не догадывалась, насколько была права. Джордан вовсе не был обманут Корнадоро. Он намеренно отправил за ними по пятам наемного убийцу. Джордан, его лучший друг, был рыцарем святого Клемента, и не рядовым рыцарем, а лидером, творцом воплощенного им же в жизнь чудовищного плана. Убийство Декстера, атака на Haute Cour, охота за сокровищницей… все это его рук дело.

Браво глухо застонал. В довершение всего он сам несколько лет проработал в «Лузиньон и K°», в корпорации Джордана, усердно трудясь на благо врагов! Что, если, выполняя задания Джордана, он уничтожал фирмы, принадлежавшие членам ордена? О боже, неужели он собственными руками помогал дьяволу?

Он не хотел верить. Он просто не мог поверить в такое. Это было слишком ужасно, слишком чудовищно… немыслимо! Увы, у него были неопровержимые доказательства, и он не мог позволить себе отрицать очевидное — эта ошибка могла стоить ему жизни. Браво тряхнул головой, пытаясь смириться с новой действительностью. Мог ли он воображать, что когда-нибудь столкнется с истиной настолько невероятной, настолько невыносимой?

Как мог существовать на свете человек до такой степени коварный и двуличный? Злейший враг, надевший личину лучшего друга… Браво чувствовал себя так, словно солнце вдруг взошло на западе или воды мирового океана обернулись недвижным камнем. И все же, попытавшись мысленно отстраниться, чтобы оценить открывшуюся взору зловещую картину, он не мог не признать идею Джордана блестящей. Как ни в чем не бывало расположиться лагерем в стане противника, открыто занять самую выгодную позицию, хладнокровно наблюдать за передвижением сил, разрабатывая беспроигрышные маневры!

Вместе с осознанием истины к сердцу подступила тоска настолько пронзительная, что в груди мучительно заныло.

Неожиданно он вздернул голову, охваченный страшным подозрением. Камилла! Что, если ей все известно? Что, если она тоже участвует в осуществлении дьявольского плана? Почему нет? Они с Джорданом близки, она работает в «Лузиньон и K°», ради сына она готова на что угодно — по ее же собственным словам. На что угодно… В том числе на сделку с дьяволом?! Этого Браво пока не знал. Она, похоже, была искренне шокирована, услышав правду о Корнадоро. Но разве он может быть уверен?

Он почувствовал во рту острый, горьковатый привкус паранойи, услышал голос отца, сперва бесконечно далекий, но приближающийся с каждым ударом сердца. «В некоторых случаях паранойя — неотъемлемая часть профессии, качество, которое необходимо доводить до уровня мастерства, — говорил Декстер сыну. — Самое полезное в паранойе то, что неприятностям уже не застать тебя врасплох».

Помнится, тогда совсем еще юный Браво недоумевал, какие же это профессии имеет в виду отец… Теперь ему следует держаться настороже с Камиллой, рассматривать все ее действия под другим углом, пока ее невиновность так или иначе не подтвердится.

Внезапно стены бункера сотряс мощный взрыв. На стальных стеллажах задребезжала электроника. Впечатление было такое, словно снаружи, в квартире, взорвалась бомба. Браво вздрогнул, Калиф вскочил на ноги. Один за другим прогремели три выстрела. В следующую секунду что-то тяжелое ударило по холодильнику с внешней стороны.

Калиф торопливо двинулся вдоль стеллажей, нажимая многочисленные кнопки.

— Нужно стереть информацию с жестких дисков… — пробормотал он, обращаясь больше к самому себе. — Собственно, у меня есть архивные копии, в надежном месте…

Закончив с приборами, он поспешно подошел к одному из окон и отдернул темные шторы. Стекло закрывала панель из толстой фанеры. Калиф нажал на два массивных, грубых металлических рычага, освобождая панель. Браво помог ему, вдвоем они сняли ставни, положили фанеру на пол.

Адем распахнул окно, в помещение ворвался уличный шум и мини-торнадо из бетонной пыли — совсем рядом работал пескоструйный аппарат. Прямо под окном вдоль всего фасада здания тянулся наклонный бетонный выступ, нечто вроде декоративного элемента, узкий настолько, что пройти по нему можно было лишь с величайшей осторожностью. Ошибка означала смерть; одно неловкое движение, и неминуемо падение с высоты одиннадцатого этажа.

Из квартиры все более явственно доносился зловещий шум.

Браво колебался всего секунду, а потом шагнул вслед за Калифом на бетонный уступ. Адем был уже в нескольких шагах от окна, он двигался направо, к углу здания. Браво казалось, что до поворота бесконечно, ужасающе далеко, хотя на самом деле нужно было пройти не больше сотни метров. Куда направлялся Калиф? К другому окну на том же этаже? Но это лишь отсрочит неминуемое…

Браво впился взглядом в Калифа, стараясь, как и он, не смотреть вниз. Сконцентрировавшись, он осторожно переставлял ноги, одну за другой, скользя ладонями по бетону, прижимаясь спиной к стене. Неожиданный порыв ветра, налетевший слева, заставил его остановиться, чтобы не потерять равновесие.

Калиф добрался до угла здания и исчез за поворотом. Собрав все свое мужество, Браво поспешил за ним. Вцепившись пальцами в бетонную кромку стены, он обогнул угол.

Прямо перед ними на бамбуковых подмостках рабочие управлялись с громоздкой пескоструйной машиной. Защитная полиэтиленовая пленка, натянутая вокруг площадки с трех сторон, практически не спасала от пыли, но из-за нее Браво не мог толком разглядеть рабочих. Две расплывчатые фигуры в комбинезонах, очках, масках с фильтрами… Одна из фигур возилась возле стены, держа в руках тяжелый аппарат, медленно, тщательно обрабатывая участок фасада. Второй рабочий перегнулся через веревочные перила, очевидно, крича что-то напарникам внизу. Из-за толстого слоя белой пыли, осевшей на волосы, оба казались седыми стариками.

Калиф добрался до подмостей, рванул пленку на себя, перешагнул через веревки. Ближайший к нему рабочий обернулся, предостерегающе махнул рукой. Калиф не обратил на это ровным счетом никакого внимания. Рабочий отложил аппарат.

Адем, очевидно, пытался что-то объяснить, но генератор грохотал так, что ничего не было слышно. К этому времени Браво тоже выбрался на подмости. Широкая спина Калифа заслоняла от него мастера, с которым он разговаривал. Браво перевел взгляд на второго рабочего, все еще сгибавшегося над краем площадки. Теперь его не заслоняла полиэтиленовая пленка. Браво увидел окровавленные руки… окровавленный рот… перерезанное горло!

Он прыгнул вперед. Рабочий потянулся одной рукой к защитной маске, собираясь стащить ее, чтобы лучше расслышать слова Калифа. Совершенно естественный жест, но Браво знал, что это уловка — убийца хотел привлечь внимание к своему лицу. Другой рукой он молниеносно извлек из кармана комбинезона кинжал.

— Это Корнадоро! — крикнул Браво. — Берегись!

Калиф отпрянул, но Корнадоро уже замахнулся кинжалом, целясь ему в грудь. Лезвие очертило широкую дугу. Извернувшись, Калиф ухватился за веревочное ограждение. Он избежал смертельного удара, но лезвие пропороло ткань его светлой льняной рубашки, оцарапав смуглую кожу. Корнадоро замахнулся второй раз, и его замысел стал очевиден.

Отточенное лезвие рассекло веревку, которая удерживала Калифа на площадке. Потеряв равновесие, он взмахнул руками. Браво метнулся к нему, рухнул на колени, пытаясь поймать напарника за руку, удержать на краю. Поздно. Его пальцы сомкнулись в пустоте. Падая, Калиф успел уцепиться за болтающийся конец веревки и теперь отчаянно раскачивался в воздухе. Далеко внизу Браво увидел две маленькие фигурки, бегущие к зданию. Дженни и Камилла…

Он ухватился за веревку, надеясь вытянуть Калифа наверх. Но Корнадоро снова замахнулся кинжалом, и Браво вынужден был отступить, откатиться от края, теряя единственную возможность спасти Калифа от верной смерти.

Корнадоро выбросил вперед правую ногу и отшвырнул Браво к стене здания. Бамбуковое сооружение качнулось, ударившись о бетон. Браво, опасаясь скатиться в образовавшуюся щель, отчаянно цеплялся за веревки.

Корнадоро ударил его, сгреб за одежду, рывком поднял на ноги. Их лица были теперь совсем близко. Браво чувствовал исходящий от него животный запах, неистовую жажду крови… и что-то еще, придававшее его взгляду жуткую, пугающую невозмутимость. Абсолютное отсутствие страха.

— Я хочу получить сокровищницу. — Хриплый голос царапал по нервам Браво, точно наждачная бумага. — Где она? Она мне нужна. Где она?! — Он встряхнул Браво так, что тот ударился о бетонную стену. — Говори, иначе, клянусь, я порежу тебя на мелкие кусочки! Живого места не оставлю, даже хуже, — когда я закончу, ты будешь молить меня о смерти!

Браво попытался вытащить из-за пояса кинжал Форнарини, но ножны сдвинулись, и теперь он не мог дотянуться до кинжала при всем старании. В любом случае, у него просто не было на это времени. Корнадоро размахивал перед его носом своим ножом, словно серпом, явно намереваясь осуществить угрозу.

Браво заехал ему подошвой ботинка по ступне. Корнадоро дернулся от неожиданной боли, и Браво, воспользовавшись секундным замешательством, схватил его за руку, пережав двумя пальцами, большим и указательным, сухожилие на правом запястье. Кинжал, звякнув, упал к их ногам.

Со звериным рычанием Корнадоро ударил Браво по почкам и тут же — коленом по подбородку. Браво упал на четвереньки, получил кулаком по спине и свалился прямо на пескоструйный аппарат, до сих пор не отключенный от генератора. Только благодаря вибрации он не потерял сознание. Корнадоро наклонился, собираясь нанести еще один сокрушительный удар, и в этот момент Браво, подхватив тяжелую машинку, направил выпускное отверстие на своего мучителя и нажал на кнопку.

Корнадоро взвыл и отшатнулся. Браво поднялся на ноги, шагнул к нему, закрепляя успех. Его противник позволил ему подойти ближе, а потом запросто выбил из его рук тяжелый аппарат и в ту же секунду, схватив Браво одной рукой за шею, надавил на сонную артерию.

Браво вскинул руки, закашлялся, попытался вдохнуть… но чернота уже наваливалась со всех сторон, одно за другим гася все чувства…

Дженни и Камилла одновременно увидели, что происходило наверху, на уровне одиннадцатого этажа. Дженни в отчаянии думала о том, что сбываются ее худшие опасения: Браво в смертельной опасности, а она не успеет его спасти. Слишком далеко. Камиллу тоже охватила паника, что было совершенно ей несвойственно. Как и предсказывал Джордан, Деймон вышел из-под контроля, перешел недопустимую границу. Какого черта он делает там, наверху, зачем он напал на Браво? Неужели вознамерился присвоить сокровищницу и теперь пытается выведать расположение тайника у Браво, полагая, что сумеет силой выбить из него информацию? Идиот…

Плечом к плечу они с Дженни бежали к дому, растерянные, охваченные смятением и страхом. Ни та, ни другая до последнего момента не замечали незнакомца, вынырнувшего из зарослей вдоль дороги. Он прыгнул на Дженни, видимо, разглядев у нее в руках пистолет, подставил ей подножку и резко нагнулся. Дженни не удержалась на ногах и растянулась на асфальте, ударившись правой рукой о бетонный поребрик. Пистолет вылетел из разжавшихся пальцев, заскользил по асфальту.

Камилла остановилась метрах в десяти. Она узнала нападавшего — албанец, боевой рыцарь из личной команды Джордана, — и молниеносно сделала вывод. Джордан здесь и следит за ней и Корнадоро. Неприятное открытие… Сын больше не доверял ей, он хотел сам добраться до сокровищницы. Камилла колебалась, обычная уверенность внезапно покинула ее. Она могла помочь Дженни или спасти Браво… или одно, или другое. Наконец подхватив с асфальта «витнесс», она сорвалась с места и помчалась к дому.

С трудом стряхнув наваливающуюся слабость, Браво собрал все оставшиеся силы и ударил Корнадоро коленом в пах. Ему повезло — он сумел нанести болезненный удар.

Кость вошла в мягкую плоть, Корнадоро взревел от боли и отпустил свою жертву. Примитивная, первобытная часть разума Браво, благодаря которой он все еще был жив, подсказывала, что в одиночку он не справится с Корнадоро, тот убьет его. Без малейших колебаний Браво шагнул в пустоту и полетел вниз.

Этажом ниже он ухватился за талию Калифа, вцепился в него обеими руками, и теперь они раскачивались над пропастью вдвоем. Калиф застонал от увеличившейся вдвое нагрузки на руки и спину. Браво увидел, как Корнадоро упал на колени возле края площадки. Глаза у него слезились, он свирепо мотал головой из стороны в сторону, словно раненый бык. Пересиливая боль, он подобрал свой кинжал и принялся перерезать веревку, — спасательный трос, удерживающий Браво и Калифа от падения с высоты.

— Браво, у меня вывихнуто плечо, мне не добраться до Корнадоро, — крикнул Калиф, — но у тебя еще есть шанс! Хватайся за веревку. Я отпущу ее, а ты лезь наверх.

— Вы с ума сошли? Жертвуете собой ради меня?

— Почему бы и нет? Это моя жизнь. Кроме того, ты бы сделал на моем месте то же самое!

Камилла остановилась. Отсюда было отлично видно подвесную площадку на одиннадцатом этаже, и полиэтилен больше не заслонял от нее Корнадоро. Она опустилась на одно колено и подняла «витнесс», сжимая пистолет обеими руками, чтобы получился устойчивый треугольник. Прицелилась, вдохнула, медленно выдохнула. И спустила курок.

Браво не отпускал Калифа, не позволяя ему разжать руки. Передвинувшись немного выше, он уцепился за веревку и тут же крепко обхватил турка ногами за талию.

— Этот героизм тебя до добра не доведет, — хмуро заметил Калиф, пытаясь высвободиться из захвата.

В этот момент прогремели два выстрела подряд, и сверху на Браво хлынула горячая кровь. Корнадоро вскинулся, упал на спину и покатился по бамбуковым прутьям пола. Браво посмотрел вниз и увидел Камиллу с пистолетом в руках. К ней подбежала Дженни, и вдвоем женщины помчались к подъемнику, удерживающему подмости на высоте.

— Господи Иисусе, — пробормотал Браво, когда площадка дрогнула и начала медленно опускаться.

— Бог милостив, — согласился Калиф.

Мгновением позже мимо пролетело мертвое тело, забрызгав их лица кровью. Деймон Корнадоро начал свое долгое путешествие в ад.

Глава 30

Браво открыл глаза и увидел Дженни.

— Где я?

— В грузовике Корнадоро. — Дженни прижимала к его лбу мокрое полотенце.

— Что случилось?

— Корнадоро мертв. Камилла выстрелила в него, и он упал с площадки.

— Это я видел. — Он шевельнулся, и все мышцы тут же болезненно заныли. — А ты, где ты была?

— Мне пришлось разбираться с человеком Джордана, почему-то напавшим на нас. Камилла сказала, что знает его. Хотя это и звучит дико… Она настояла на том, чтобы убраться оттуда как можно быстрее, причем так, чтобы Джордан ничего не узнал… Поэтому я угнала грузовик, — Дженни лукаво улыбнулась. — Закоротила провода.

Грузовик резко повернул, и их прижало друг к другу.

— Насчет Джордана… Камилла, должно быть, потрясена до глубины души. Не знаю, как она это переживет. Думаю, тебе нужно поговорить с ней, Браво, как только ты сможешь найти в себе силы, — сказала Дженни. — Когда мы опустили площадку, ты потерял сознание… Калиф в больнице, мы заехали туда по дороге. У него вывихнуто плечо, и, возможно, сломана правая рука.

— Камилла за рулем?

Дженни улыбнулась ему.

— Как всегда.

— Куда мы едем?

— В Сумельский монастырь. Калиф сказал, что вы с ним должны были отправиться туда, верно?

Браво закрыл глаза. Предсказание отца из последнего зашифрованного послания сбывалось. Он ехал в Сумелу, и он был не один. Ему показалось, что головоломка, составленная Декстером, становится слишком сложной. Он испытывал мучительную потребность расслабиться, ни о чем не думать, дать наконец отдохнуть измученному мозгу. Проспать бы неделю, нет, две недели подряд, не вставая…

Браво заставил себя стряхнуть неестественную апатию. Он должен был сосредоточиться и привести в порядок мысли. Камилле можно доверять. Если бы она работала на Джордана, то не стала бы стрелять в Корнадоро. Кроме того, судя по всему, Джордан приставил к ней своего шпиона. Тот человек, с которым пришлось схватиться Дженни… Видимо, Джордан готов был рисковать, он поставил на карту все, что имел. Папа умирал, и только Квинтэссенция могла его спасти. Рыцарей поддерживал Ватикан, и стальные тиски все плотнее смыкались вокруг Браво… Близился конец путешествия. Браво расстался с былыми иллюзиями. Джордан сделает все что угодно, лишь бы заполучить сокровищницу ордена и Квинтэссенцию. Теперь он наконец видел истинный узор в безумном переплетении линий Voire Dei. Почти что видел…

Закрыв глаза, он чувствовал, как убаюкивающе раскачивается грузовик.

— Браво, Браво! — В голосе Дженни сквозило беспокойство. — Камилла звонила Калифу. Он сказал ей, что в Мачке есть современная клиника с травма-центром. Больницу построили специально для альпинистов и для тех, кто в любое время года, даже зимой, приезжает сюда и поднимается в горы. Мы могли бы ненадолго остановиться…

— Нет, — сказал Браво, открывая глаза. — Едем в Сумелу.

Их взгляды ненадолго встретились. Дженни кивнула, но Браво видел, что она переживает за него.

Жаль, что рядом не было Калифа. Впрочем, сейчас ему нужно было сделать кое-что, в чем никто не мог ему помочь.

— Дженни…

Она остановила его, приложив ладонь к его щеке.

— Мы можем обо всем поговорить позже.

— Нет уж, я скажу сейчас. Я не доверял тебе, я обвинил тебя в убийстве отца Мосто, когда Корнадоро разыграл эту жуткую комедию. Я все истолковал не так, когда ты пристрелила Рюля. Я совершенно запутался, я просто не мог…

— Энтони всех нас провел, Браво. Ему удалось одурачить даже твоего отца…

Только теперь он заметил темные круги вокруг глаз на ее похудевшем лице, голубоватую сеточку вен на висках, просвечивающую через тонкую полупрозрачную кожу. Но эти признаки неимоверной усталости и перенесенных душевных страданий нисколько не портили ее красоты. Напротив, они лишь позволили Браво увидеть нечто новое, чего раньше не было: в ее глазах светилась несгибаемая, стальная воля. Что-то произошло с Дженни за это недолгое время, пока они были врозь. Скоро, очень скоро он обо всем ее расспросит…

— И еще…

Она провела подушечками пальцев по его губам.

— Неужели ты не можешь на время забыть обо всем этом?

— Нет, я и так слишком долго терпел. Дженни, отец Мосто сказал мне, что у вас с отцом был роман. Я так разозлился, что уже не мог рассуждать трезво. Думаю, это затуманило мой рассудок настолько, что я начал превратно судить обо всех твоих поступках…

— Но, Браво… У меня никогда не было романа с Декстером.

У него зашумело в голове.

— Тогда я ничего не понимаю. Он снимал для тебя квартиру в Лондоне…

— О, так ты знаешь об этом… — Дженни выпрямилась, взгляд стал рассеянным.

Браво взял ее за руку.

— Только не лги мне, Дженни. Скажи мне правду, прошу тебя. Правду!

Дженни кивнула, но никак не могла собраться с духом и начать. Теперь ее взгляд был устремлен в прошлое. Она глубоко вдохнула и выдохнула.

— Правду так правду. Роман у меня был… но не с твоим отцом.

— С кем же тогда?

— С Ронни Кавано. Я забеременела, а он… он заставил меня избавиться от ребенка. Вдобавок он запугал меня, убедил, что если кто-нибудь узнает, с орденом для меня будет покончено… Я была очень молода, совершенно сбита с толку, подавлена. Я сделала все, как он велел, но это почти что убило меня. Твой отец меня вытащил… он был таким добрым, таким понимающим. Сначала я испугалась, что совету все станет известно, и, по выражению Кавано, меня «вышвырнут в один присест». Но Декстер не выдал меня. Мы разговаривали с ним о том, что это значит — потерять ребенка… но я ничего не знала о Джуниоре, пока ты мне не рассказал.

— Он никогда бы не заговорил об этом. В том состоянии, в каком ты тогда была…

— Конечно. Вместо этого он развлекал меня чудесными сказками о феях и эльфах.

— А про эльфа, который умел обращать воду в огонь, он тебе рассказывал?

Дженни кивнула, ее глаза засияли.

— И про фею, которую не позвали на праздник в честь дня летнего солнцестояния…

— …а она в отместку наложила заклятие на нанятых в качестве лампочек светляков, и они все превратились в ос.

Оба тихо рассмеялись.

Дженни вздохнула, отдавшись воспоминаниям.

— Иногда мне становилось совсем худо, и тогда Декстер рассказывал разные смешные истории про говорящих зверей — умных и коварных, добрых и злых… и я начинала смеяться против собственной воли.

— Про зебру, проспорившую свои полоски…

— И про попугая, который был капитаном на пиратском корабле….

— А еще про жадного терьера, который рассорился со всеми своими друзьями…

Дженни снова засмеялась, восторженно, словно дитя. Браво представил, как отец пытался спасти ее, как нянчился с ней, словно с попавшим в беду ребенком. Дженни стала для Декстера приемной дочерью, отношения с ней облегчали боль от утраты Джуниора…

— Мы вместе читали книги… исторические романы, где герои проходили через тяжелейшие испытания, переживали ужасные потери, и все-таки в конце концов торжествовали победу. Я прекрасно понимала, зачем он это делает, — и это помогало. Он так сочувствовал мне, он понимал меня, предугадывал моменты подступающего беспросветного отчаяния… Как я не догадывалась, что он сам прошел через личную трагедию? Он возился со мной целый год, и за это время я полюбила его, что, полагаю, совсем неудивительно… Но я любила его как отца, и он никогда… у него никогда не было на меня никаких таких планов. Наоборот, Декстер был единственным человеком, рядом с которым я чувствовала себя в безопасности. Пока не появился ты.

— А что, если у меня как раз есть на тебя «какие-то такие планы»? — поинтересовался Браво.

Дженни посмотрела ему в глаза, щеки залил румянец.

— Я изменилась. Теперь меня это не пугает.

Стены Сумельского монастыря, вросшего в утесы возле самой вершины отвесного горного кряжа, вздымались в кобальтовое небо, словно неприступная крепость. Особым изяществом и утонченностью постройки не отличались; будучи оплотом веры, Сумела, казалось, была возведена с расчетом на вражеские осады.

— Итак, война развязана, — произнесла Камилла.

— Неужели нет другого пути? — спросил Браво.

— Увы, мой сын сделал свой выбор, — ответила она. — Близится финал, и ставки очень высоки. Сомневаюсь, что он сможет отступить от плана теперь, даже если захочет.

Все трое стояли под тенью древнего акведука, питавшего монастырь свежей водой столетия тому назад. Грузовик они оставили неподалеку — Камилла припарковала его на узенькой кривой улочке рядом со стоянкой автобусов. Автобусы горстями выплевывали туристов с бейджами, бутылками минералки и цифровыми фотокамерами. Никто не заинтересовался странной троицей, но они, зараженные паранойей, подозрительно рассматривали толпу.

Браво обернулся к Камилле.

— Я считал Джордана своим другом. — Он рассказал ей в самых общих словах историю рыцарей святого Клемента и объяснил, что Джордан — один из них. — Как он мог так бессердечно меня обманывать?

— Он превосходный актер, и за это я должна винить себя. — Камилла отвернулась и устремила взгляд на уходящие ввысь мощные несущие арки акведука. — Джордан никогда не видел своего отца, но только сейчас я поняла, как это ожесточило его. Он замкнулся в себе, в своей скорлупе… Но если бы я и рассказала ему, ничего хорошего все равно бы не вышло, ничего, кроме мучительного разочарования. — Она прикусила нижнюю губу. — Бедный Джордан. Нам не дано изменить прошлое, как бы ни хотелось…

— Винить себя за прошлое бессмысленно, — сказал Браво.

— Да, что сделано, то сделано, n’est-ce pas? — с горечью ответила Камилла. Неожиданно она обернулась и бросилась ему на грудь, сокрушенно воскликнув: — Ох, Браво, меня предал единственный сын, предал так же жестоко, как и тебя!

— Нам пора, — сказала Дженни. — Нужно торопиться, времени очень мало.

— Да, да, конечно, — откликнулась Камилла. Она уже справилась с собой. — Что мы должны делать, Браво? Мы обе здесь, чтобы помочь тебе.

Джордан Мюльманн пересел в легковую машину с кондиционером. Это было мудрое решение: дорога до Сумелы занимала три часа и при этом напоминала американские горки, — сумасшедшие повороты и все более устрашающие крутые подъемы. Они миновали Мачку, свернули налево, и дорога превратилась в нечто и вовсе невообразимое. Джордан взял с собой троих рыцарей. Не слишком много людей, — они не привлекут к себе ненужного внимания, но и не слишком мало. Достаточно, чтобы все прошло гладко.

Джордану уже довелось один раз побывать в Сумеле. Что самое смешное, они приезжали сюда вместе с Браво. Три года тому назад. Они весело проводили двухнедельный отпуск на Ибице, но через шесть дней безудержного гедонистического разгула решили бросить двух ненасытных смазливых блондинок, с которыми проводили дни и ночи напролет на танцевальных площадках, в модных клубах, на влажных простынях гостиничных номеров, на мокром морском песке… Даже не попрощавшись, они сбежали с острова искушений на самый край земли — в Трапезунд, который ни при каких обстоятельствах нельзя было назвать ультрамодным. Унылый полуразрушенный город, сплошные трущобы, и единственный луч света над развалинами былой империи — древняя Сумела.

«И вот я снова здесь, — подумал Джордан. — И снова с моим старым добрым другом, который вот-вот отыщет сокровищницу ордена. Бог мой, она все это время была здесь». Ирония судьбы, иначе и не скажешь. Впрочем, Джордану часто приходилось сталкиваться с иронией. Собственно говоря, ему не раз приходило в голову, что вся его жизнь — нелепый гротеск. Взять хотя бы их отношения с Браво. Что могло быть более абсурдным? Ведь они и на самом деле были друзьями. Они делились мыслями и секретами, рассказывали друг другу о своих любовных приключениях… Ибица, Париж, Стокгольм, Кельн — где они только не побывали вместе… Но все, чем «делился» Джордан, разумеется, было враньем. Даже насчет женщин. Он часто встречался с двумя одновременно, чего такой завзятый консерватор, как Браво, уж точно не понял бы и не одобрил. А ему ведь поручили подобраться как можно ближе к Браво… как тогда выразилась Камилла? «Ты должен завоевать его полное доверие, чтобы узнать его. Узнав его, ты сможешь им манипулировать».

Рискованная затея удалась, хотя Джордан все время чувствовал себя так, словно пробирается по минному полю, усеянному невидимыми смертоносными растяжками. Все, что они говорили друг другу, имело привкус опасности. Ему приходилось скрывать от Браво все. Абсолютно все…

Телефон зазвонил. Он даже не посмотрел на высветившийся номер. И так все было ясно.

— Да, матушка, — произнес он с ухмылкой. Хорошо, что Камилла не видит выражения на его лице…

— Что ты такое творишь, дорогой? Преследуешь меня? — донесся до него глубокий, бархатный голос Камиллы. — Твой человек чуть было не погубил все дело!

— А мне казалось, эта сомнительная честь принадлежит Деймону Корнадоро.

Она замолчала; определенно, ему удалось ее смутить.

— Признай, — продолжил Джордан, — я оказался прав насчет Корнадоро. В конце концов он забыл свое место.

— Близость Квинтэссенции развращает.

Камилла произнесла это так, словно не оправдывала Корнадоро, а обвиняла его, Джордана. Он понял это и разозлился еще больше.

— Ты и Корнадоро… — В его голосе клокотала плохо сдерживаемая ярость.

— Что — я и Корнадоро? — небрежно спросила Камилла.

— Я знаю, что он был твоим любовником. Что он сумел тебе нашептать, когда вы…

— Нашептываю в подобных случаях только я, дорогой, заруби себе это на носу. — Она говорила спокойным тоном, но в голосе зазвенел металл. — Ты в чем-то меня подозреваешь? Надеюсь, что нет. Каждая секунда твоего времени драгоценна, глупо тратить его впустую, на подобную…

— Мой человек следил за вами, поскольку я подозревал Корнадоро, — перебил ее Джордан. Собственно, отчасти так и было. Теперь он взял себя в руки, больше он не сорвется на гнев, не даст ей возможности догадаться, что у него на уме. — Вряд ли уместно меня за это винить.

— Разумеется, дорогой. Напротив, я аплодирую твоей дальновидности.

— А я — твоей меткости. Не всякая женщина сумеет так ловко подстрелить своего любовника.

— Это было нетрудно. Никаких эмоций. Корнадоро послужил определенной цели, а потом просто стал не нужен. — Камилла помолчала. — Но я не люблю, когда за мной шпионят. А ты к тому же подослал этого жуткого албанца…

Джордан бросил взгляд на человека за рулем.

— Этот жуткий албанец сидит рядом со мной.

— Что? Джордан, ты что, в Трапезунде?

— Нет, Камилла, я в Сумеле.

И не один — с ним трое боевых рыцарей: албанец, немец и русский, бывший сотрудник ФСБ. Но об этом он ей рассказывать не собирался.

— Я приехал исправить твои недочеты. Собрать воедино все кусочки головоломки.

— Идиот! — крикнула она. — Все идет точно по плану. Браво безоговорочно доверяет мне. Дженни тоже. Я буду стоять за его плечом, когда он откроет сокровищницу!

— Нет, матушка, это моя награда. — Он жестом велел албанцу притормозить и выбрался из машины.

— Если ты сейчас появишься, все пропало, — сказала Камилла. — Стоит Браво тебя увидеть, и он тут же все поймет.

Джордан махнул рукой, и рыцари высыпали из машины вслед за ним.

— Не переживай, матушка. Я выберу самый подходящий момент для появления на сцене. — Он проводил взглядом своих людей, удалявшихся в направлении монастыря, а сам начал подниматься по крутым каменным ступеням. — Тактика внезапности. Этому я научился сам, без чьей-либо подсказки.

— Даже то, что ты здесь… Джордан, ты совершаешь большую ошибку.

— Это мое личное дело.

— Черт подери, Джордан, я потратила два десятка лет на подготовку к этому дню!

— Последние четыре года я как привязанный таскался за Браво, потому что ты сказала, что так надо, потому что ты пообещала мне то, чего я никогда не имел…

— Ты ведешь себя, как маленький ребенок, дорогой.

Его словно ткнули в ребра стрекалом, и со звериным рыком он помчался вверх, перепрыгивая через ступеньки.

— Это моя месть, Джордан. — В ее голосе снова зазвучала сталь — будто кошка выпустила спрятанные когти. — Не мешай мне.

— Это угроза? Искренне надеюсь, что нет, поскольку у меня на руках козырной туз, Камилла. То, что ты так долго всеми силами скрывала от Браво. Да-да, я имею в виду именно это…

Джордан услышал, как она замерла, и по его спине пробежал волнующий холодок.

— Так что довольно позерства, — заключил он. — Прочь с моей дороги, матушка. Прочь с дороги!

Глава 31

Сумельский монастырь был действительно древним — его построили в четвертом веке после Рождества Христова. Название основанной двумя афинскими священниками в честь Девы Марии обители происходило от греческого слова melas — «черный». Может быть, умы отцов-основателей поразил Карадаглар — Черные горы, где на одной из неприступных вершин и вырос скальный монастырь. Или же, возможно, дело было в цвете потемневшей от времени иконы Богоматери, реликвии, найденной ими в одной из местных пещер. Точного ответа никто не знал.

Браво раздумывал на этой загадкой, вместе с двумя своими спутницами шагая мимо обширного монастырского комплекса: храм Успения Богоматери, приделы, кухни, классы, гостевой флигель, библиотека… Дважды, в тринадцатом и в девятнадцатом веках, Сумелу реставрировали. В 1923 году, после трехлетней советской оккупации Трапезунда, монастырь был упразднен.

Теперь Сумела стала местом паломничества туристов — и не более того. Но Калиф рассказал Браво, что когда-то монастырь служил убежищем для ордена. В двенадцатом столетии о процветании Сумелы заботился и император Алексей III, и его наследник, Мануил III, — местные монахи были их глазами и ушами в Леванте.

Браво подумал, что последнее послание отца оказалось не менее загадочным, чем название монастыря. Целый перечень инструкций, совершенно недвусмысленных, но странных… очень странных. Полностью расшифровав их, Браво понял, что вопросов у него теперь больше, чем ответов.

Рядом с ним молча шагала Камилла. Она совершенно не запыхалась и не казалась уставшей, хотя дорога все время шла в гору. Ее невероятные сила и выносливость уже не удивляли Браво, — за последние дни он успел составить представление о ее физических возможностях. Дженни держалась чуть поодаль, прикрывала тыл, бесшумно рыская между деревьев в подлеске. Они поднимались все выше и выше, постепенно оставив позади туристические группы.

После одного особо труднопроходимого участка Дженни подозвала их. Они остановились посреди небольшой заросшей соснами куртины.

— Я заметила движение позади, — тихо сказала Дженни. — Думаю, этот тот самый рыцарь, что следил за нами в Трапезунде…

Браво это не удивило. Он запомнил последнее послание Декстера до единого слова. Теперь он должен все время придерживаться оставленных указаний…

— Попробуй обойти его с тыла, — велел он Дженни.

— Это человек Джордана, — вмешалась Камилла. — Я пойду с тобой, Дженни.

— Не думаю, что это хорошая идея, — сказала Дженни.

— Почему? Считаешь, от меня никакого толку?

— Не в этом дело.

— В чем же тогда? Вряд ли Джордан отправил за нами только одного наемника. Я знаю своего сына лучше, чем кто-либо из вас.

— Камилла права. — Браво взглянул в глаза Дженни. — Мне нужно надежное прикрытие с тыла. Вы обе должны мне помочь. Договорились?

Дженни кивнула.

— Я пойду дальше, — продолжил он. — Судя по последнему оставленному отцом письму, идти нужно на северо-восток. Приблизительно в километре отсюда находится пещера с сокровищницей. Поторопитесь…

Албанец обладал хорошей памятью. Он помнил всех, с кем ему довелось драться, всех, кого он убил или искалечил. Таких было немало, хотя и «не то чтобы чертова прорва», как он сам любил говорить своим приятелям-рыцарям, будучи немного навеселе. Но ни разу до этого дня его не атаковала женщина. А эта к тому же взяла над ним верх! Он был в бешенстве, он жаждал ее крови. Он свернет ей голову еще до захода солнца, поклялся он сам себе.

Благодаря долгим годам тренировок он умел двигаться по лесу совершенно бесшумно. Он вдыхал острые, свежие запахи сосновой смолы, разлагающихся листьев, грибов, папоротника и душистого разнотравья и внимательно прислушивался к любому шуму, игнорируя лишь звук собственного дыхания и шум стучащей в висках крови. Он принюхивался, как принюхивается гончая, чтобы взять след живой добычи или подстреленной дичи. Гончей было все равно, что искать, но ему — нет. Ее запах до сих пор не выветрился из его ноздрей, он преследовал албанца, словно насмешка. Запах его поражения.

Он заметил ее первым. Всего лишь быстрое, почти неуловимое движение в подлеске, словно вспорхнула с ветки птица; но албанец находился с наветренной стороны и учуял ее запах, для него — отчетливый и резкий, как нашатырь. С ухмылкой он устремился в нужном направлении. Чем внезапнее будет атака, тем лучше. Он бежал низко пригнувшись, сжимал и разжимал кулаки, разминая пальцы на жилистых руках. Среди зелени снова мелькнула ее тень, и он забрал немного левее. Она заметила что-то или кого-то впереди, возможно, русского, который рвался вперед, и ее внимание было всецело обращено на преследование невидимого противника. Это давало албанцу преимущество. Он прибавил темп, собираясь воспользоваться благоприятным моментом для нападения. Еще мгновение, и он заставит ее за все заплатить, он повалит ее на землю и расправится с ней. Времени мало, нужно торопиться. Иначе вся слава достанется русскому. Нет, он должен присутствовать при этом, он увидит, как откроется сокровищница…

Он прыгнул вперед. Дженни услышала, начала оборачиваться, и в этот момент он ударил ее кулаком по почкам. Она распахнула глаза, ловя ртом воздух, не удержалась на ногах и покатилась по траве.

Албанец расхохотался. Его смех напоминал лай, лай цепкого, кровожадного, бездумно преданного хозяину охотничьего пса, которым он, собственно говоря, и был. Он повалился на Дженни, замахнулся, собираясь ударить по переносице, но она, отпрянув, мотнула головой и стукнула его лбом по подбородку. Голова албанца откинулась назад, клацнули зубы. Рот наполнился кровью: он нечаянно прикусил кончик языка.

Он потянулся к ней, но Дженни резким движением отбросила его руку, одновременно приподняв одно бедро. Она пыталась скинуть с себя противника, найти хоть какую-то точку опоры, но безрезультатно — албанец навалился на нее всем своим весом. Замахнувшись одной рукой, другой он сжал ее горло и надавил.

Раздался резкий звук — звук выстрела, и албанец увидел, как вытекает кровь из раны на его груди. Он не чувствовал боли, не чувствовал ничего, совершенно ничего, словно находился под действием анестетика. Он не ослабил своей хватки на горле стража. Ее лицо было залито кровью, так что кожа казалась почти черной, глаза судорожно вращались. Он услышал, как кто-то почти бесшумно подошел сзади. Немного подождал, чувствуя, как пульсирует сердце, как медленно входит воздух в поврежденные легкие. Боли по-прежнему не было. В самый последний момент он скрутился в талии и выбил свободной рукой оружие из рук Камиллы Мюльманн. Вот теперь накатила боль, мучительная, слепящая боль. Не обращая внимания, он вцепился в Камиллу, сбил ее с ног, ухмыляясь еще шире. Две пташки одним махом. Повезло. Он отпустил горло стража, сжал пальцы в кулак, замахнулся… Раздался тихий щелчок. Узкое лезвие сверкнуло на солнце. Камилла вонзила нож в его горло, и он забился на траве, как выброшенная на берег рыба.

Глаза у Дженни слезились, она задыхалась, кровь албанца заливала лицо. Сознание уплывало, и она с трудом понимала, что происходит. Потом она увидела Камиллу с пистолетом в руках. Как удачно, что «витнесс» остался у нее! Но албанец был настолько силен, настолько свиреп, что даже ранение его не остановило. Дженни наблюдала за ним с нарастающим ужасом. Он чуть было не прикончил ее, она чувствовала, что смерть подошла совсем близко… Когда албанец отпустил ее и вцепился в Камиллу, Дженни приподнялась на локтях, собираясь ударить его по открывшейся точке на шее, где располагался нервный узел. И тут Камилла замахнулась ножом… Дженни увидела лезвие — так близко, прямо перед глазами… Ошибки быть не могло. Точная копия ее собственного ножа, которым перерезали горло отца Мосто. В одно мгновение все встало на свои места. Вот почему ей так не нравилась общая картина… вот почему Рюль промолчал, когда она сказала, что рыцари следят за Браво другим способом! Вот кто ударил ее в висок в коридоре церкви Сан-Николо, а потом перерезал горло священнику…

Дженни подняла глаза на Камиллу и увидела, что та смотрит на нее со странным выражением на лице. Она явно все поняла.

— Камилла…

Слишком поздно. Камилла молниеносно наклонилась, и лезвие фальшивого ножа вошло в грудь Дженни.

Браво поднимался по извилистой тропе все выше, прислушиваясь к журчанию священного источника православных греков. Сквозь густые деревья, заросли крокусов, анемонов и подснежников проглядывали развалины старинных каменных построек и остатки покрытых искусной резьбой мраморных колонн.

Он подошел к краю узкой лощины. Вход в пещеру находился среди скал на другой стороне. Вокруг громоздились отвесные скалы. В воздухе носились птицы, громко щебеча, то и дело ныряя с высоты в погоне за насекомыми. Над цветущими растениями суетились, прилежно выполняя свое предназначение, мохнатые пчелы. Раскаленное солнце достигло зенита, и в этот час даже здесь, высоко в горах, стояла невыносимая жара. Ни дымки, ни легкого облачка в бездонной, пронзительной голубизне неба, кажущегося тонким, словно яичная скорлупа, как это бывает только на большой высоте.

Спустившись вниз, Браво услышал далеко позади выстрел. Эхо заметалось среди скал. Он остановился в нерешительности и почти повернул назад, но вспомнил последнее письмо отца, вспомнил собственную клятву и свою миссию — защищать орден ценой любых жертв. С тяжелым сердцем он заставил себя выкинуть из головы мысли о Дженни и Камилле и торопливо пересек остававшийся плоский участок земли.

Прямо над ним зиял вход в одну из многих пещер, обрамленный двумя кипарисами. Именно так ее и описывал отец. Вскарабкавшись наверх, Браво ступил под сумрачные своды. Опустившись на корточки, он осторожно выглянул наружу, осматривая заросшую буйной растительностью лощину. Сначала он не замечал ничего, кроме птиц и насекомых. Солнце уже начинало медленно клониться к западу; среди удлиняющихся теней что-то мелькнуло. Браво увидел, как на мгновение выдвинулось из-за ствола дерева плечо, мощное, как круп оленя, и круглая голова. Темно-карие глаза на суровом лице молниеносно обежали лощину цепким взглядом. Русский, догадался Браво. Он поднялся на ноги. Рыцарь мгновенно перевел взгляд на темный провал, уловив слабое движение в устье пещеры, еле заметное перемещение теней. Браво неслышно отступил. Русский направился к нему, лишь на долю секунды оказавшись в поле видимости, после чего снова исчез в зарослях.

«Скоро он доберется до пещеры, — подумал Браво. — И я не в силах этому помешать».

Дженни открыла глаза, увидела пробивающийся сквозь густую листву солнечный свет. Мимо стремительно пронесся стриж, его пронзительный крик окончательно привел ее в сознание. Несколько мгновений она безуспешно пыталась вспомнить, что произошло. Чувствуя, как накатывает леденящий страх, Дженни приподнялась и села. Бок пронзила острая боль, и она мгновенно вспомнила все: стычку с албанцем, выстрел Камиллы… нож с перламутровой рукоятью, близнец ее ножа. Камилла ударила им сначала албанца, а потом ее… Дженни приложила руки к животу, почувствовала теплую кровь на пальцах. Нож скользнул по ребру, рана не была смертельной, но рано или поздно она может просто свалиться от потери крови. Оторвав от блузки широкую полосу ткани, она перетянула рану как можно туже.

Где Камилла? Дженни оглянулась. Никого. Она была совершенно одна в этом лесу, в компании окровавленного трупа.

— О черт!

Она с трудом поднялась на ноги, опираясь на поваленное дерево. Голова кружилась, содержимое желудка рвалось наружу. Чувствуя, как бешено заколотилось сердце, Дженни с усилием несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.

Оттолкнувшись от ствола дерева, она принялась осматривать землю в поисках пистолета. Его нигде не было. Плохо. Значит, Камилла подобрала «витнесс» и вооружена. Дженни остро пожалела, что у нее нет телефона, чтобы позвонить Браво и предупредить его…

Но она может забрать оружие мертвого албанца. У него был пистолет, Дженни видела дуло, торчащее из-под распростертого тела. Нужно только перевернуть труп и вытащить ствол. Ее руки сомкнулись вокруг его талии, она собралась с силами.

— Так-так, — произнес у нее за спиной по-английски голос с сильным немецким акцентом. — Ну-ка, отойди от него.

Дженни бросила взгляд через плечо. Крайст, боевой рыцарь. Она читала его досье и видела его фотографии…

— Я ранена, — заявила она, указывая на самодельный бандаж, через который уже проступала кровь. — Я не могу двигаться.

— Ты что, не слышала? — рявкнул Крайст. — Я сказал, отойди от него! Живо!

Дженни сделала несколько нарочито шумных глотков воздуха.

— Несколько секунд, прошу, всего несколько секунд! — Пальцы одной руки сжали рукоять пистолета. — У меня так кружится голова!

Крайст шагнул вперед.

— Я повторять не буду!

Мысленно молясь всем святым, вслух Дженни произнесла:

— Хорошо, хорошо, я сейчас встану! Только не стреляйте!

Крайст сплюнул на землю.

— Какого дьявола ты там возишься, сучка!

Дженни начала медленно подниматься на ноги, намеренно демонстрируя обнаженный живот. Рыцарь невольно перевел глаза. Собрав все оставшиеся силы, Дженни рванула пистолет из-под массивного тела, развернулась и спустила взведенный курок. Крайст, не успевший даже понять, что произошло, пошатнулся. Дженни, вспомнив албанца, выстрелила еще раз, и еще, она стреляла без остановки, пока не выпустила в него четыре пули. Рыцарь упал на землю, глядя в небо неподвижными, остекленевшими глазами.

Не оглядываясь, Дженни побежала, пренебрегая жестокой пульсирующей болью в боку, не обращая внимания на сочащуюся сквозь повязку кровь. Через какое-то время она без сил рухнула на колени, опустив голову, задыхаясь. В голове зазвучал голос Браво, и она заставила себя встать, сделать шаг, другой, третий… быстрее, быстрее!..

Идти нужно на северо-восток. В километре отсюда находится пещера…

Сокровищница была спрятана под полукруглым каменным алтарем богини Афродиты. Жертвенник давным-давно разграбили, никаких украшений не осталось. Если бы отец не снабдил Браво предельно точными указаниями, Браво просто-напросто не нашел бы алтарь. У него был с собой довольно сильный фонарь, но здесь и так было достаточно светло. Эта часть пещеры представляла собой хитросплетение переходов, небольших ответвлений и расщелин, часто сквозных, так что сверху сочился слабый зеленоватый свет. Ветер, заблудившийся в разломах скалы, насвистывал печальную мелодию, словно где-то поблизости играл на гигантской свирели невидимый менестрель.

Браво остановился перед алтарем, где язычники приносили в жертву ритуальных животных до того, как этих берегов достигла весть о Деве Марии, а может быть, и после, — Афродита занимала особенное место в сердцах греков. Кто хотя бы единожды не нуждался в ее помощи?

Он услышал слабый звук за спиной, почти неотличимый от завываний ветра, и волоски у него на шее стали дыбом. Он был не один в пещере. Рыцарь приближался, а вслед за ним и Джордан, в этом Браво не сомневался. Что с Дженни и Камиллой? Живы ли они?..

Снова тихий звук, на этот раз гораздо ближе. Пора действовать, понял Браво. Он метнулся направо, вытянув вперед руки, и нырнул в один из низких боковых проходов.

Вздрогнув от оглушительного выстрела, сопровождаемого раскатом эха, он обернулся и увидел, как русский, опустившись на четвереньки, устремился за ним. Остановился, поднял «Макаров». Не дожидаясь второго выстрела, Браво полез наверх по почти вертикальной расщелине. Пещеру снова наполнил рокочущий звук. Браво добрался до первого горизонтального туннеля, присел, скорчившись, у самого края, собираясь с духом.

Внизу показалась макушка рыцаря, и Браво немедленно атаковал его, врезав кулаком по уху. Подавшись вперед всем корпусом, он ногой выбил из рук противника пистолет. Это уравнивало шансы, но, с другой стороны, за эти мгновения русский успел прийти в себя после удара.

Рванувшись вперед и боднув Браво головой в грудь, так что тот повалился на спину, рыцарь подтянулся и заполз в узкий каменный коридорчик. Места для маневров здесь почти не было. Получив один за другим три удара, Браво вполне мог составить представление о противнике. Бывший военный, из спецназа или из ФСБ. Современная выучка: его тренировали не для длительного рукопашного боя, а для бурного натиска. Несомненно, он попытается нанести смертельный удар в первые тридцать секунд схватки.

Браво обошел его защиту, ударил рыцаря по переносице ребром ладони, сломав ему нос, и одновременно кулаком левой руки двинул ему по скуле.

Но было бы ошибкой полагать, что это остановит русского. Напротив, рыцарь только разозлился пуще прежнего. Он навалился на Браво, прижав его к низкой каменной стене всем своим немалым весом, и принялся наносить молниеносные удары по голове и плечам, выводя из строя основные мышцы. Еще немного, и Браво утратил бы способность даже закрываться от ударов, не говоря уж о том, чтобы дать противнику сдачи.

Зрение затуманилось, Браво чувствовал, что слабеет. Он пытался достать кинжал Форнарини, но не мог — клинок в ножнах у него за поясом был слишком плотно прижат к стене. Оставалась последняя возможность. Высвободив одну руку, Браво нашарил в кармане фонарь, включил его и направил мощный луч в глаза рыцарю.

Ослепленный, тот отпрянул, ударившись о противоположную стену, прижал руки к глазам. Браво с размаху ударил его коленом в пах. Русский согнулся пополам, и Браво тем же коленом заехал ему по подбородку. Голова рыцаря вскинулась. Браво врезал ему в висок, и противник рухнул на колени. Из глаз у него потоком текли слезы, и все же он сумел вцепиться в Браво и тряс его так, что у того застучала челюсть. Рыцарь осклабился, словно намереваясь укусить противника, зубами вырвать кусок его плоти, но Браво, размахнувшись, ударил его металлическим корпусом фонаря по лицу, потом еще раз, снова и снова, сдирая кожу, не обращая внимания на кровь, струившуюся по лицу врага. Наконец рыцарь откинулся назад и затих.

Кровь была повсюду. Браво в изнеможении рухнул на камни на том самом месте, где стоял, уронив голову на руки, но они тряслись так, что он тут же отнял ладони от лица. Русский не дышал. Он был мертв.

Преодолевая боль во всем теле, Браво подполз к краю расщелины и медленно спустился вниз, упираясь коленями в стенки, пока не оказался на полу пещеры. Он увидел пистолет, оброненный рыцарем, и, наклонившись, потянулся за ним.

В ту же секунду его сбила с ног ослепительная вспышка боли в затылке. Потеряв сознание, он упал лицом вниз на холодные камни.

Глава 32

— Должен признать, Браво, ты и твой отец, вы оба довольно-таки неплохо справлялись. — Джордан обошел его, остановившись прямо перед ним. — Но, как видишь, все ваши уловки оказались бессмысленными. Мы с тобой здесь, и… — Он поднял правую руку, зажимая двумя пальцами небольшой тускло поблескивающий предмет. — Вот он, ключ к сокровищнице ордена. Ключ к бессмертию.

Он опустился на корточки рядом с Браво, лежащим на полу пещеры со скрученными за спиной руками.

— Ну же, давай, попытайся сопротивляться! Посмотрим, что у тебя выйдет.

— Что ты делаешь, Джордан, зачем? Что с тобой случилось?

Он расхохотался.

— Ты говоришь со мной так, будто меня контузило в голову. Бедненький Браво. Никогда, никогда я не был тем услужливым прямолинейным идиотом, за которого ты меня принимал! Здорово я тебя провел, а? Нет, не стоит, не затрудняй себя ответом. Твое мнение больше не имеет ни малейшего значения. — Он потрепал Браво по голове, словно старого домашнего пса, жизнь которого подошла к неизбежному концу.

— К счастью, с этим покончено, как и с амбициями моей дорогой матушки. Пока она шпионила за тобой, я совершил, если можно так выразиться, coup d’Etat.[56] Рыцарей святого Клемента, что зависели от милостей отвратительной епископской клики, тех рыцарей, которых безуспешно пыталась прибрать к рукам моя мамаша, — их больше нет. Теперь есть только мои рыцари, рыцари Мюльманна!

— Хватит, Джордан.

Он резко обернулся. Браво изо всех сил напряг мышцы шеи, поворачивая голову на звук так хорошо знакомого ему голоса.

— Развяжи его, — сказала Камилла, направив на сына «витнесс».

Джордан засмеялся.

— Матушка, неужели ты и правда хочешь…

— Да, дорогой, хочу.

— До сих пор пытаешься притворяться? Я уже все ему рассказал. Мы оба его враги, от макушки до мизинцев на ногах!

— К счастью, Джордан, я не такая, как ты. Я убила твоего кошмарного албанца. Кстати, вон из той дыры явно капает кровь, полагаю, Браво прикончил этого русского, запамятовала, как же его звали? Оберов?

— Вы были знакомы, матушка? Может быть, ты даже спала с ним? — язвительно сказал Джордан. — Ведь ты, похоже, спала со всеми боевыми рыцарями!

— А ты ревнуешь, сынок? — Камилла нетерпеливо повела стволом. — Делай, как я велела! Развяжи его!

— Зря стараешься, матушка. Я же говорю — он уже все…

— Живо, негодный мальчишка! Хватит этой болтовни!

Кровь ударила Джордану в лицо. Он принялся машинально распускать узлы, которые так старательно, с таким удовольствием завязывал несколько минут тому назад. Ему показалось, что сердце на мгновение перестало биться, а потом… Он по-прежнему дышал, по-прежнему двигался, по-прежнему мог рассуждать, но непроницаемая скорлупа вокруг его души сомкнулась наглухо, как смыкались над ущельями эти горы, — и теперь уже окончательно. Живя среди рыцарей, он всегда чувствовал себя отрезанным от остального человечества, но прежде это только радовало его. Сейчас же, впервые в жизни, Джордан почувствовал себя неуютно в созданном им мире. Одиночество больше не было благом, оно стало проклятием. Он не замечал, он ничего не замечал, а на самом деле вокруг была пустота, жадно впитывавшая все, что могло принадлежать ему: чувства, отношения, свет…

— Ну вот, — проговорил он и отступил. — Я сделал, как ты просила. — Он обернулся к своей матери, женщине, которую презирал больше всех на свете. — Но зачем? — Он поднял над головой ключ. — Я уже забрал у него это. Я сделал то, о чем ты грезила годами.

— О нет, Джордан. Я твоя мать, и ты будешь слушаться меня.

— Мое рабство кончилось. И знаешь что? Мне надоело чувствовать себя связанным твоей тайной!

Прекрасное лицо Камиллы исказила гримаса страха.

— Джордан, ты не посмеешь!

— Посмею, матушка, еще как посмею! — Он повернулся к Браво. — Видишь ли, есть одна мелочь, мой дорогой, мой верный дружок… Одна короткая история, услышав которую, ты поймешь, что вся твоя жизнь была построена на обмане! Моя мать была любовницей твоего отца. Да, это правда. Он много лет спал с ней, пока ты и твоя сестрица подрастали! Ваша мать ничего не знала, вы были слишком малы, чтобы о чем-то догадаться. К тому же твой отец замечательно умел хранить секреты, верно? Тебе только-только исполнилось пять лет, когда Камилла забеременела.

— Постой, — сказал Браво.

Джордан злобно расхохотался.

— Ох, матушка, ты только посмотри на это выражение на его лице! Ведь это то, чего ты так боялась, да? Думаю, так оно и есть! Да, Браво, я сын твоего отца, так что мы с тобой, несомненно, братья! Сводные, разумеется, но это уже детали. Все едино… — Он все смеялся, не останавливаясь.

— Постой, — повторил Браво. Голова гудела так, словно могла с минуты на минуту взорваться. Он обернулся к Камилле. — Это правда?

— Он предал твою мать, и вас с сестрой тоже предал бы, по крайней мере, так думает Камилла, — безжалостно продолжал Джордан. — Она говорила мне, что он согласился бросить семью ради нее, ради нас. Но потом погиб твой брат Джуниор, и он так и не смог решиться.

Браво смотрел на Камиллу и впервые видел ее без маски. На ее лице были написаны такая неприкрытая боль, такая ненависть, такое внутреннее опустошение, что он почувствовал невольное желание отвернуться, словно от ужасного увечья. Правда оглушила его, точно разрыв гранаты.

Джордан пожал плечами.

— Возможно, тебе станет легче, если я скажу, что никогда не верил в эту сказочку. Твой отец никогда не оставил бы семью ради нас с Камиллой. Он не хотел иметь ничего общего ни с ней, ни со мной. Я понял это, снова и снова безуспешно пытаясь хотя бы поговорить с ним…

Камилла вскинула голову, впившись широко распахнутыми глазами в лицо сына.

— Ты… Я же категорически запретила тебе это делать!

— Ты что, и правда думала, что я послушаюсь? Господи, ведь он же был моим отцом! Конечно, я пытался… Но он не желал меня видеть, не хотел даже говорить со мной. Если ему было наплевать на меня, как он мог бросить семью ради тебя, а, матушка? — Он засмеялся. — Декстер Шоу водил тебя за нос точно так же, как и ты его.

— Ты бредишь. Декстер ничего не знал.

— Конечно, матушка. Никаких доказательств, только то, что я чувствовал сердцем… но теперь все кончено. C’est la guerre.[57] — Он пожал плечами. — Теперь все это уже неважно, не так ли? Мы собирались убить Декстера, и он мертв. Конец истории. — Джордан поднял палец.

— Важно то, что мы преуспели. После того, как нам не удалось выбить ни слова из Молко, стало ясно, что Декстер ничего не расскажет, что бы мы с ним ни сделали. Нужно было найти другой путь к сокровищнице. И этим путем стал ты, Браво. От нашего человека в ордене мы знали, что Декстер готовит тебя в преемники. Все, что нужно было сделать — вывести его из игры. Это было трудно, почти невозможно, но все же мы это сделали. Мы надеялись, что ты приведешь нас к сокровищнице, и знали, что сможем контролировать каждый твой шаг. В этом мы уже поднаторели.

Так и вышло. Ты разгадал все шифры, оставленные Декстером. Он сам учил тебя, поэтому ты знал его лучше, чем кто бы то ни было. Вся необходимая информация была надежно спрятана Декстером, она была заключена в тебе. Видишь, Браво, на самом деле ты всю жизнь работал на меня! Смешно, ты не находишь?

Браво хотелось свернуться на полу, обхватив голову руками, и так умереть. Он хотел сорваться с места, бежать — но не мог. Безмолвный отчаянный крик переполнял его сознание, он не мог думать, не мог говорить. Только слушать… молча слушать слетающую с уст Джордана ужасную, омерзительную правду.

Джордан сделал нетерпеливое движение. Он напоминал человека, томимого неукротимой жаждой.

— Ну что ж, пришло время открыть сокровищницу. Наконец все тайны ордена станут моими.

— Alors, это то, чего ты всегда хотел, верно? — резко бросила, точно выплюнула, Камилла. Она все еще не могла оправиться от слов сына насчет Декстера. Неужели он знал правду? Никому не удавалось вывести ее на чистую воду, как могло это получиться у него? — Тебя не интересовали мои чувства, тебе не было дела до ордена. Ты хотел единолично завладеть всеми их тайнами.

— О да. В особенности — Квинтэссенцией. С ней я смогу править миром!

— Нет. — Дженни ступила в круг тусклого света, сжимая в руках пистолет убитого албанца. — Никогда.

В наступившей сумятице все произошло очень быстро. Мгновение, и Камилла обернулась, целясь в Дженни из ее же «витнесса», а Джордан сгреб стоявшего на коленях Браво. Дженни выстрелила два раза подряд. Обе пули вошли в грудь Камиллы, сбив ее с ног.

Камилла покатилась по каменному полу, ударилась о стену и застыла. Удара она уже не почувствовала, она была мертва. Дженни перевела пистолет на Джордана. Он стоял позади Браво, прижав кинжал Лоренцо Форнарини к его горлу.

— Его жизнь в твоих руках, страж. Интересно, что ты сделаешь?

Браво пытался ей что-то сказать, но она уже бросила пистолет на камни.

— Вот и умница. — Джордан швырнул ключ ей под ноги. — Подними его. — Она подчинилась. Джордан кивнул на алтарь, под которым Браво уже начал разгребать землю. — Давай. Ты знаешь, что делать.

Дженни направилась к алтарю.

— Держись-ка подальше! — приказал Джордан. — Я не намерен давать тебе этот шанс!

Она покорно повернула, обходя их по широкой дуге. Джордан разворачивался вслед за ней, так, чтобы Браво все время оставался между ними. Дженни опустилась на колени и начала разрывать землю пальцами. Минут через десять она наткнулась на твердую поверхность. Смахнув землю, Дженни поняла, что это крышка сундука.

— Продолжай, — сказал Джордан, придвигаясь ближе вместе с Браво. — Быстрее!

Дженни принялась расчищать крышку. В длину ящик составлял пятьдесят-шестьдесят сантиметров, в ширину — приблизительно вполовину меньше.

— Вытаскивай.

— Но я…

— Вытащи его! — рявкнул Джордан.

Стиснув зубы, Дженни ухватилась за нижние края тяжелого железного сундука и со стоном вытянула его из ямы. Это усилие стоило ей изрядной потери крови и энергии. Дженни понимала, что времени у нее осталось совсем немного. Ей нужен врач, и как можно скорее, иначе рана, хотя и не смертельная, может свести ее в могилу. Перво-наперво она просто потеряет сознание от слабости…

— Возьми ключ, — велел Джордан. Глаза его горели хищным огнем, в голосе звучала неприкрытая алчность.

— Открой сокровищницу!

Дженни повиновалась. Вставив ключ в старинный замок, она повернула его влево. Механизм сработал, раздался тихий щелчок. Волна черного отчаяния накрыла Дженни с головой. «Этого не может быть, не должно быть! — с тоской подумала она. — Я должна была помочь спасти сокровищницу, а не отдавать ее в жадные руки рыцарей…»

Плохо слушающимися руками Дженни откинула крышку и заглянула внутрь, краем глаза заметив, как нетерпеливо вытянул шею Джордан, чтобы впервые увидеть то, чем страстно мечтал завладеть всю свою жизнь.

Сундук был совершенно пуст.

Дженни расхохоталась. Джордан взвыл от разочарования и злости, и Браво понял, что настал нужный момент, и с размаху ударил его локтем в живот. Джордан потерял равновесие, замешкался, и Браво отшвырнул его к стене пещеры. Джордан яростно взмахнул кинжалом, но Браво ребром ладони рубанул по его запястью, и оружие выпало из онемевших пальцев.

Не медля ни секунды, Джордан бросился на Браво. Они врезались в стену, сцепились и покатились по камням, в пылу схватки даже не заметив, как оказались в одном из ближайших боковых коридоров. Браво отбивался вполсилы, он все еще был под впечатлением от открывшейся ему поразительной истины. Джордан — его брат! Впрочем, Джордана это не останавливало. Браво постепенно отступал назад, приближаясь к пятну света, — из расщелины в коридор проникали солнечные лучи.

Джордан оттеснял его все дальше, снова и снова нанося жестокие удары по голове и корпусу.

Браво резко отпрянул, и они оба застыли, пригнувшись, тяжело дыша, смотря друг на друга в упор.

— Почему, Джордан? Почему ты это делаешь? — выдохнул Браво. — Потому что отец отверг тебя, в этом все дело? Тебе нужно было прийти ко мне…

Джордан обнажил зубы в зверином оскале — хищник, почуявший запах смерти.

— И что же тогда? Ты ведь возненавидел бы меня, как и твой отец. Ты принял бы его сторону!

— Его сторону?

— Я был его маленькой промашкой, недоразумением, несмываемым пятном на безупречной репутации. Я напоминал ему о том, что он сделал, о его предательстве. Вот почему он не хотел иметь со мной ничего, ничего общего! Какое еще может быть объяснение?

— Не знаю, Джордан, — честно признался Браво. — Я не знаю. Но если бы ты пришел ко мне, если бы рассказал мне правду, мы справились бы с этим. Мы же были друзьями… мы ведь братья!

— Я тебе не друг и не брат, — отрезал Джордан. — Я твой враг!

— Но это неправильно!

— И все же так оно и есть. Другого пути нет. Одному из нас суждено перегрызть другому глотку.

— Зачем, Джордан? Ты же сам сказал: прежних рыцарей больше нет. Почему бы не положить конец древней вражде между орденами? Только представь, какого успеха мы можем добиться, объединив усилия!

— О да, разумеется — почему бы мне не стать твоей послушной правой рукой, твоим верным вассалом?

— Господи, Джордан, я же вовсе не это имел в виду!

— Это, именно это! Ты как твой отец — самонадеянный, высокомерный, ты уверен, что ты лучше других, умнее, опытнее! Нет уж, спасибо. Свою империю я строил годами, жертвуя собой, рискуя, пресмыкаясь перед этой Горгоной — моей мамашей. Проклятье, я не собираюсь делить свое могущество ни с тобой, ни с кем-то еще!

Браво невольно вспомнил, как предвзято он обошелся с Дженни. Он счел, что во всем разобрался, обвинил ее, вынес ей приговор… и оказался неправ. Неужели он совершил ту же ошибку с Джорданом?

— Послушай, — чувствуя, как наваливается отчаяние, проговорил он, — ты заблуждаешься…

Джордан скривил губы в усмешке.

— Как это на тебя похоже! Видишь, я знаю тебя прекрасно!

Браво пытался не обращать внимания на его слова, игнорировать обвинения, ранившие его в самую душу, точно ржавые, зазубренные куски металла. Как просто было бы решить, что Джордан помешался, что им владеет маниакальная идея! Но нет, он на самом деле хорошо знал Браво, он видел все его отрицательные черты. Теперь и Браво понял, насколько Джордан небезупречен. И все-таки в его сердце еще не иссяк некий источник великодушия. Уже зная в глубине души, что любые усилия тщетны, он произнес:

— Несмотря на все это, у нас есть шанс, если только ты…

— Что? Послушаюсь тебя? Да я лучше перережу себе вены!

— Я ведь предлагаю тебе семью, Джордан. Неужели ты не видишь?

— Это ты не видишь, что снова пытаешься командовать мной! Нет, Браво, клянусь, больше никогда, ни за что! У тебя есть прошлое, семья, история. Предлагаешь мне семью? О нет, ты будешь жалеть меня… если уже не пожалел. Да, это уже началось. Жалость заставила тебя предложить мне подачку. «Бедный Джордан, я могу ему помочь!» Но ты не можешь помочь, Браво, не можешь. Ты ведь хочешь распоряжаться, принимать за меня решения, объяснять, что хорошо, что плохо! Ты всегда думал, будто знаешь, где добро, а где зло, но смотри, ведь оказалось, что ты не знаешь ничего! У тебя всегда было то, чего у меня никогда не будет. Как ты можешь мне помочь? Да если бы и мог, разве… Чертов придурок!

Он прыгнул на Браво, замахнулся, охваченный слепой яростью, желая причинить боль, уничтожить, растоптать того, кого ненавидел всей душой. Браво отбивался как мог, но рассвирепевшего Джордана было не удержать. Он пятился по коридору, пока не добрался до светлого участка. Неожиданно нога сорвалась в пустоту, и Браво понял, что расщелина уходит не только вверх, но и вниз.

Отразив очередной безжалостный удар, он попытался отступить от края обрыва, но Джордан загородил проход, принуждая его балансировать на самой границе. Браво чувствовал движение воздуха за спиной. Подошва скользнула по гладкому камню. Насколько глубока расщелина?

Воспользовавшись секундным замешательством Браво, Джордан подобрался ближе и нанес ему сокрушительный удар по ребрам. Браво упал на колени. Джордан собрался ударить его ногой, но Браво поймал его за щиколотку, сбив с ног, навалился, заехал ему кулаком по скуле. Оба были уже на самом краю расщелины.

Браво размахнулся, но Джордан уже собрался с силами и парировал удар. Выкрутив Браво руку, он снова оказался сверху. Браво мгновенно сообразил, что он задумал. Джордан принялся извиваться, ерзать по камням, пытаясь столкнуть Браво в расщелину и избавиться от него навсегда…

Голова и плечи Браво уже были над пропастью. Еще немного, и он обречен. Теперь или никогда. Он понимал, что должен забыть о чувствах. Ему не спасти Джордана от него самого, не вычеркнуть из его души память о предательстве отца, не создать из ничего новую семью. Тут Джордан был прав… ничего не выйдет. Упорствуя, он только лишится жизни.

Он посмотрел в глаза Джордана, покорно вытерпел очередной жестокий удар, а потом, когда тот снова замахнулся, прицелился и ткнул костяшками пальцев в уязвимую точку между грудиной и диафрагмой. Он точно выбрал место для удара и вложил в него достаточно силы, чтобы повредить важнейший нервный центр.

Джордан вскинулся. Браво приподнялся и оттолкнул его так резко, что опрокинулся на спину, больно стукнувшись затылком о камни. Джордан скатился с него, перевалился через край расщелины и сорвался вниз — в темный провал.

Браво перевернулся на живот, выкинул вперед обе руки в бездумном, отчаянном порыве, надеясь поймать Джордана, спасти его… Тщетно. Как он ни старался, с самого начала… Кончено.

Дженни обхватила Браво за плечи, когда он, пошатываясь, выбрался из каменного коридора.

— Джордан?..

Он покачал головой. Голова казалась абсолютно пустой, ледяные руки не слушались. Он ухватился за нее, словно утопающий — за брошенный с корабля спасительный трос. Дженни вздрогнула и прикусила губу, чтобы не закричать, и Браво сквозь пелену собственной боли и тоски увидел, что с ней что-то не так.

— Дженни, что случилось? — Он заметил самодельную повязку. — Ты ранена!

— Царапина, вот и все. Ничего серьезного.

Но насквозь пропитавшаяся кровью повязка говорила сама за себя.

— Тебе надо в больницу… или хотя бы к врачу!

Дженни кивнула.

— Но сначала я должна кое-что тебе показать.

Она подвела его к телу Камиллы, медленно, осторожно опустилась на корточки и принялась ощупывать одежду. Наконец она нашла то, что искала, и протянула Браво раскрытую ладонь.

Браво опустился на колени подле нее.

— Это твой нож…

— Не совсем. — Дженни вытащила еще один, точно такой же.

— Они абсолютно одинаковые… — Браво взглянул на нее. — Она что, сделала дубликат? Значит…

— Она видела мой нож.

— В Мон-Сен-Мишель, в отеле, пока ты была без сознания! Я ушел в ванную, оставил ее с тобой… я не хотел уходить, но она сумела убедить меня, что все будет в порядке…

— Ну разумеется… В это время она копалась в моих вещах.

Браво посмотрел на бледное лицо Камиллы, точеное, с нежной, точно фарфоровой кожей, прекрасное даже после смерти.

— Это она убила отца Мосто, а не Корнадоро…

— Представляю, как она упивалась своей выдумкой, — горько сказала Дженни.

— Дженни…

— Должно быть, ей доставляла наслаждение мысль о нашем разрыве.

Браво угрюмо кивнул.

— Теперь я вижу, что она с самого начала этого добивалась.

Дженни со стоном выпрямилась.

— Поразительная мерзавка.

Горгона. Так назвал ее Джордан. И это походило на правду. Хуже того… Браво поднялся и обнял Дженни за плечи, всматриваясь в безупречно красивое мертвое лицо Камиллы. Лицо дьявола, увиденного и узнанного отцом Дамаскиносом в церкви Сан-Джорджио.

Глава 33

Они выбрались из пещеры, попав в прохладные объятья заката. На горизонте небо полыхало огнем, а выше громоздились бесконечные вереницы розовых облаков. Наконец они были на свободе. Кошмар закончился…

— А как же сокровищница, — спросила Дженни. — Что случилось, Браво? Неужели отец направил тебя по ложному следу?

— Наоборот, — ответил он. — Я не стал читать вам с Камиллой последнее письмо, потому что отец предупредил меня…

— Предупредил?.. — Дженни обернулась к нему, остановившись посреди хоровода мягких, приглушенных теней на небольшой луговине. — Постой… он знал, что ты будешь не один, да?

— Ну, это было скорее предположение, основанное на здравом смысле, — ответил Браво. — Видишь ли, когда рыцари перешли в наступление, отец в качестве предосторожности переместил содержимое сокровищницы. Но в письме он в самой категоричной форме настаивал, чтобы я отправился сначала на прежнее место, если хоть кто-нибудь — кто угодно! — будет сопровождать меня. Только так, по его мнению, я мог понять, кто друг, а кто — враг. Сила Квинтэссенции такова, что веками ее близость совращает даже тех, кто полностью уверен в своей стойкости… Отец точно знал, что в ордене именно из-за этого неодолимого соблазна периодически объявлялись предатели.

— Точно знал? Но как…

— Ему рассказал фра Леони.

С моря подул вечерний бриз. Вокруг покачивались луговые цветы, склоняя головки в изящном реверансе.

— Значит, он жив… — прошептала Дженни одними губами.

— Это противоречит здравому смыслу, но… похоже, что да.

— Здравый смысл здесь ни при чем, — сказала она.

— Это вопрос веры.

Браво кивнул.

— Теперь я это понимаю.

— Здесь.

Он опустился на колени возле священного источника. Прямо перед ним из красноватой земли поднималось расколотое основание древней колонны. Дженни, опираясь на его плечо, присела рядом. Браво принялся разгребать сосновые иголки и прелые листья. Испуганно порскнули во все стороны жучки и многоножки. Запах гниения, дающего начало новой жизни, казался ароматом будущего счастливого дня.

— Ты в порядке? — спросил Браво. — У тебя хватит на это сил?

Она улыбнулась, и эта улыбка стерла всю боль с ее лица.

— Хватит, Браво. Еще как хватит.

Вместе они продолжили раскапывать землю, горстями выбрасывая ее из ямы, пока под обветшалым цоколем не обнаружился небольшой деревянный сундучок, расписанный разноцветными красочными птицами, рыбами, кораблями, совершенно непохожий на тот, прежний, который Дженни вытащила из-под алтаря в пещере.

Браво присел на корточки и засмеялся.

— Это же мой игрушечный сундук!

— Ох, Браво… — Дженни положила руку ему на плечо.

Они молча вернулись к работе. Осторожно расчистили крышку, раскопали землю по бокам. Наконец сундучок был извлечен на поверхность.

Браво взялся за крышку.

— Я не думаю… — успела проговорить Дженни…

Ее глаза закатились, и она потеряла сознание. Браво подхватил ее, бережно уложил на траву, прислушался к дыханию, нащупал пульс… Дженни дышала, но его рука была вся в крови. Браво стащил с себя рубашку, разорвал ее на полосы. Охваченный тревогой, он размотал прежнюю повязку, осторожно промокнул кровь и застыл при виде зияющей раны. Без всякого сомнения, дело обстояло куда серьезнее, чем уверяла Дженни. Он наложил новую повязку из двух широких полос материи, затянул как можно туже, надеясь хоть немного приостановить потерю крови. Закончив, он огляделся. Разумеется, поблизости ни одной живой души… До Сумелы по меньшей мере километр, потом еще минут двадцать на машине до Мачки… Браво снова взял Дженни за запястье. Пульс стал гораздо слабее, испуганно понял он. Пока еще не прерывистый… Но даже если ей не станет хуже, он может просто не успеть.

Браво вытер вспотевший лоб и посмотрел на игрушечный сундук. Он знал, что лежит внутри. Дрожащими руками он откинул крышку. Секретные манускрипты, тайные договора, неопубликованные воспоминания, обличающие мошенников финансовые документы… все, что орден накопил за долгие века существования. Среди бумаг он увидел древнюю рукопись. Завет Христа… Браво прикоснулся к нему, но вынимать не стал. Забавно… у него в руках Завет, а времени читать его нет. Сейчас его интересовало другое. Глиняная бутылочка с притертой стеклянной пробкой.

Квинтэссенция.

Все, что нужно, — открыть пузырек и нанести на рану Дженни ничтожно малую капельку… Исцелить ее, спасти ей жизнь. Как он мог не сделать этого? Браво вытащил бутылочку из сундука, подержал ее в ладонях. Она почти ничего не весила, словно ее содержимое было легче воздуха, как крылья ангелов…

Снять крышку, нанести всего одну каплю, и Дженни поправится, она будет жить… А иначе все, что ему остается, — вера, одна лишь вера. Он сможет только надеяться, что успеет довезти ее до клиники, спасти ее.

Его пальцы сжали стеклянную крышку.

А что потом? Что будет с ней потом? Возможно, она проживет сто пятьдесят лет, или двести… или четыреста, как фра Леони… Захочет ли Дженни такой судьбы? Имеет ли он право менять естественный ход вещей, вмешиваться в установленный миропорядок? Отец наверняка задавал себе тот же вопрос, когда Стеффи смертельно заболела…

И снова Браво почувствовал незримое присутствие Декстера.

— Что мне делать, отец?

— Тебе решать, Браво.

— Я люблю ее, я не хочу, чтобы она умерла!

— Я любил Стеффи, я не хотел, чтобы она умерла…

— Но ведь ты предал ее, ты спал с Камиллой…

— Я человек, Браво, такой же, как все.

— Ты не такой, как все, отец!

— В детстве ты думал именно так, и это давало тебе уверенность и покой. Так устроен мир… Теперь ты взрослый человек, Браво, ты должен принять меня таким, какой я есть. За свои уверенность и покой ты теперь отвечаешь сам…

Браво смахнул слезы с глаз. Он снова был один, рядом журчала вода священного ручья, Дженни лежала перед ним на траве. Он услышал ее сбивчивое дыхание, посмотрел на сосуд с Квинтэссенцией…

Вера. Найдет ли он в себе достаточно веры?

Браво осторожно вернул пузырек на место. Но он был словно живой, он сопротивлялся… неимоверно трудно было разжать пальцы, отпустить его, отвести руку. Усилием воли Браво заставил себя положить бутылочку на дно сундука. Закрыв крышку, он аккуратно опустил сундук обратно в яму под колонной.

И все то время, пока Браво засыпал сокровищницу землей, притаптывал почву, тщательно разравнивал слой полусгнивших листьев и сосновых иголок, он слышал завораживающую пульсацию, — словно неутомимое сердце билось там, в глубине, где осталась Квинтэссенция… Закончив, он бережно поднял Дженни на руки и, мысленно вознося молитвы Деве Марии и всем святым, двинулся назад, в Сумелу.

Восемью часами позже, в середине ночи, Дженни пришла в себя и закричала от невыносимой боли. Браво нагнулся над ней, взял ее за руку. Она увидела его лицо в тусклом свете настольной лампы.

— Где я?

— В Мачке, — ответил он. — В клинике. Рядом хирургическое отделение.

— Что с сокровищницей?

— Она на прежнем месте, там, где оставил ее отец. Все хорошо, Дженни, тайник в безопасности.

— Я не хочу здесь оставаться. — Она попыталась сесть, застонала и откинулась назад на подушки среди трубок с физиологическим раствором и плазмой.

— Завтра или послезавтра, когда полностью пройдет лихорадка, мы перевезем тебя в Трапезунд, — сказал Браво.

— Мы?

— Я позвонил Калифу. Его уже отпустили из больницы, и он с превеликой радостью согласился помочь. Он приедет с машиной скорой помощи. Я не собираюсь подвергать тебя риску и везти вниз по этой безумной дороге на обычной машине.

Он поднес к ее губам стакан с водой, подождал, пока она сделает глоток.

— Теперь спи. Тебе нужно как следует отдохнуть.

— А тебе не нужно?

Браво засмеялся. Дженни слабо улыбнулась — это было все, на что у нее хватило сил.

— Что теперь будет, Браво?

— Теперь? Когда сокровищница в моих руках, ты имеешь в виду? — Он посмотрел в ее серьезные глаза. Она больше не улыбалась. Шутки кончились. Браво понял, что ей нужны ответы, нужны не меньше, чем ему самому. Вот почему он не сомкнул век с тех пор, как привез Дженни в клинику. Ему было о чем подумать, а после он долго разговаривал по телефону…

— Я говорил с сестрой. Эмма — наш связной, у нее налажены контакты со всеми членами ордена, на всех уровнях. Они проголосовали и выбрали меня новым великим магистром.

Ее глаза изумленно раскрылись.

— А как же Совет?

— Совет будет помогать мне, как это было столетия тому назад. Разумеется, нам нужны новые члены Haute Cour. Первой я назначу тебя.

— Меня?..

Он снова тихо засмеялся.

— Тогда в Совет должна войти одна венецианская монахиня, ее зовут Арханджела…

— Затворница? Да, я слышал о ней. — Он кивнул, соглашаясь. — Пришло время признать заслуги женщин ордена и наконец открыто использовать их идеи, ум и интуицию…

— Куда мы отправимся из Трапезунда, Браво?

— Дженни, тебе нужно поспать. Скоро утро…

— Нет, я не засну, пока не услышу ответа.

Сидя возле нее в полумраке больничной палаты, он задумался. Это был хороший вопрос. Собственно, именно это сейчас имело первостепенное значение. Полночи он провел, раздумывая над тем, что предстояло сделать в ближайшее время.

— Прежде всего, мы с тобой перевезем сокровищницу в более безопасное место. Похоже, мне понадобится немалое время, чтобы познакомиться с ее содержимым и понять, какова в действительности сила ордена. Мы должны продолжить дело, начатое моим отцом. Даже сейчас, пока мы с тобой разговариваем, мир меняется, меняется ежесекундно и, боюсь, не к лучшему. Впереди новая война, Дженни. Она уже началась. Отец видел это, как теперь вижу я. Религиозная война… она затронет весь мир, все народы, если только мы не сумеем изменить ход событий. Фундаменталисты жаждут истребления иноверцев. Христиане с одной стороны, мусульмане с другой, и обе стороны не остановятся ни перед чем. Этого нельзя допустить, верно?

— Верно, — сказала Дженни. — Нельзя…

— Тогда ты поможешь мне, — он говорил так увлеченно, что, казалось, воздух вокруг искрился. — Первым делом нужно связаться со всеми верными нашему делу служителями церкви, членами древней сети преданного ордену духовенства, которых долгие годы поддерживал отец.

Дженни улыбнулась. Она услышала то, что так хотела услышать, но ответила ему уже во сне.

Калиф приехал в машине скорой помощи вместе с двумя санитарами, которые немедленно отправились за Дженни, вооружившись носилками. Браво показал им дорогу и вернулся на узкую улочку, чтобы как следует поприветствовать друга. На плечо Калифа был наложен бандаж, рука загипсована, но выглядел он совершенно счастливым.

— Твой звонок был просто как манна небесная. Я так рад, что снова в деле!

Они крепко обнялись, словно братья после долгой разлуки.

Калиф нахмурился.

— Как она?

— Все в порядке. Дженни справится, она молодец.

Только теперь Браво заметил еще одну фигуру, стоявшую в тени на противоположной стороне улицы. Не сразу он узнал старого священника из церкви Сан-Николо в Венеции, которому отдал изготовленную отцом монету. Дженни тогда еще сомневалась, разумно ли он поступил, доверившись незнакомцу. Но Браво почему-то был уверен, что может ему доверять…

Блестящие черные глаза вновь с живым интересом смотрели на Браво. И все же что-то изменилось. Он больше не чувствовал себя ребенком под взглядом этих глаз, как тогда, в Сан-Николо.

В дверях появились санитары с Дженни на носилках. Всего на несколько секунд они задержались возле Браво. Он наклонился, прикоснулся губами к ее губам.

— Я буду рядом с тобой, — шепнул он ей. — Всю дорогу домой.

Санитары затащили носилки в машину, вслед за ними внутрь залез Калиф. Водитель сидел за рулем, сосредоточенно изучая заусеницы на руках. Где-то неподалеку на залитой солнцем улице залаяла собака, и снова все смолкло. Никого вокруг, только они вдвоем.

Священник перешел через дорогу.

— Я вас знаю, — сказал Браво с трепетом в голосе. — Я отдал вам золотую монету в церкви Сан-Николо, в Венеции…

— Ты не использовал Квинтэссенцию, верно?

Браво почувствовал на себе пристальный взгляд. Старый священник говорил на трапезундском наречии, но Браво подозревал, что с таким же успехом это могла быть латынь, или греческий, или любой из древних языков.

— Нет, — ответил он на том же языке.

— Почему? У тебя был повод.

— Но не причина.

Священник был облачен в длинную черную накидку, голову венчала белоснежная седая грива. Шею обвивала короткая цепочка, а на цепочке висел ключ. Близнец того ключа, что оставил ему отец, ключа от подлинной сокровищницы, в которой веками хранились тайны ордена. Запасной ключ, хранившийся у Джона Молко. Значит, отец передал его священнику…

Священник едва заметно склонил голову набок.

— Я долго ждал этой минуты.

Браво глубоко вдохнул. Он понимал, что перед ним — живая история.

— А если бы я открыл пузырек?

Священник улыбнулся.

— Пробка была залита воском, но за прошедшие столетия воск растрескался. Когда твой отец открыл сосуд с Квинтэссенцией, он обнаружил, что содержимое испарилось.

Браво замер, ошеломленный. Сердце грохотало в груди, словно кузнечный молот.

— Он пытался спасти мою мать…

— Хотя я предостерегал его. — Священник сцепил вместе пальцы рук. — Он хотел стать великим магистром. Идея сама по себе верная, но он не подходил для этого. Теперь ты знаешь, почему.

Браво опустил голову, собираясь с мыслями. Потом поднял глаза и спросил:

— Что я должен сделать с Заветом?

Священник по-прежнему спокойно и пристально смотрел на Браво. Он ни разу даже не моргнул, несмотря на яркий солнечный свет.

— Это решать тебе.

— Не мне одному. Я прошу у вас совета.

Священник провел рукой по бороде.

— Ты уже понял, как опасна Квинтэссенция, ты почувствовал, насколько сильно искушение. Завет Христа не менее опасен. В словах Иисуса заключена сила, способная перевернуть христианский мир. Хочешь ли ты этого?

— Но ведь это правда.

— О, и в самом деле. Правда. — Священник шагнул к Браво. — Долгие годы орден неустанно сражался с правдой. Какие жаркие разгорались в Совете споры! Но ответь мне на следующий вопрос: что важнее в этом мире, истина — или наше восприятие истины? Когда ты найдешь ответ, Браво, ты поймешь, что делать с Заветом.

Он повернулся и направился вверх по улице, в сторону Сумелы.

— Постойте! — сказал Браво. — Мы с вами еще увидимся?

Старый священник обернулся.

— Вне всякого сомнения.

— Как же тогда мне называть вас? Неужели Фра…

— О, это слишком старое имя, оно давно пережило свое время, — сказал священник. — Называй меня лучше моим мирским именем, данным мне отцом и матерью при крещении.

Называй меня Бравентино.

Послесловие автора

История под маской вымысла

По сути дела, все упомянутые в этой книге исторические факты — реальность. Строгие францисканцы, или минориты-обсерванты, действительно существовали, равно как и рыцари святого Иоанна Иерусалимского, вдохновившие меня на создание рыцарей святого Клемента.

Смертельная вражда между орденом миноритов-гностиков и рыцарями святого Клемента, описанная в этой книге — историческая неизбежность. В самом начале XIV столетия в реальном ордене францисканцев произошел принципиальный раскол. Святой Франциск, основавший орден в первые годы XIII века, повелел своим ученикам жить в апостольской бедности. Обсерванты считали необходимым неуклонно соблюдать устав, конвентуалы с ними не соглашались. Эта история подошла к логическому завершению в 1322 году, когда Папа Иоанн XXIII примкнул к конвентуалам и их союзникам, авторитетному ордену доминиканцев.

Папская булла Cum inter nonmullos гласила, помимо прочего, что правило бедности, установленное святым Франциском, является «ошибочным и еретическим». Однако выглядели приведенные в тексте доводы крайне неубедительно. Вероятнее всего, Папа хотел просто-напросто уничтожить беспокойных францисканцев-обсервантов, которым не сиделось на месте; они упрямо несли свое учение в мир, в отличие от собратьев-конвентуалов, прочно осевших в монастырях. Вот зачем понадобился этот указ.

И все же эта ветвь ордена не исчезла с лица земли. Напротив, постепенно положение дел стало более благоприятным. Во второй половине XV века многие строгие францисканцы, внешне полностью смирившись с папским указом, жили на Среднем Востоке, — в частности, в Трапезунде, — проповедуя христианство и якобы работая осведомителями на Ватикан. При этом они, похоже, не забывали и о собственном ордене. Здесь, в этом городе, где встречаются Восток и Запад, и нашли пристанище мои минориты-гностики. Они владеют многими тайнами, в том числе фрагментом Завета, написанного рукой Иисуса Христа, и Квинтэссенцией, известным любому алхимику пресловутым «пятым элементом».

Чтобы как можно меньше искажать историческую действительность, я привязал дату официального основания ордена к году выхода папской буллы, хотя на самом деле прения среди францисканцев возникали и ранее, как минимум на протяжении десяти предшествующих лет.

Гностицизм как понятие сам по себе всегда вызывал неприятие и ненависть у представителей Ватикана и верных им традиционалистских орденов. Это слово происходит от греческого «гнозис» — «истинное знание». Упрощенно, гностики полагали, что материальный мир порочен и извращен, а спасение возможно только при отречении от всего мирского. Некоторые верили, что Христос был чистым духом и его смерть на кресте — всего лишь мираж, наваждение. Другие принимали участие в «эзотерических мистериях», признанных церковью колдовством и, следовательно, ересью.

Рыцари, «солдаты Христа» и правая рука Папы, разумеется, презирали и одновременно боялись монахов, совершенно серьезно воспринявших заповедь Франциска Ассизского и неутомимо странствовавших по миру, неся его учение. Неудивительно, что они с радостью ринулись выполнять распоряжение Папы, желавшего уничтожить орден.

«Тайное Евангелие от Марка» тоже существует. Отрывки из него цитируются в «послании Феодору», приписываемом теологу Клименту Александрийскому, жившему во II веке н. э. В письме Климент утверждает, что после смерти Петра Марк привез свои записи в Александрию, где и внес в текст исправления, создав «более духовное Евангелие». В 1958 году рукопись была обнаружена ученым-библеистом Мортоном Смитом в библиотеке монастыря Саввы Освященного (Мар Саба) под Иерусалимом. Аутентичность находки долго обсуждалась в научных кругах; библеисты отказывались верить в образ Иисуса-чудотворца. Но именно это следует из приведенного в послании Климента отрывка: «И пришли они в Вифанию, и была там одна женщина, брат которой умер. И подойдя, она пала ниц перед Иисусом и говорит Ему: сыне Давидов, помилуй меня! Ученики же упрекали ее. И, разгневавшись, Иисус ушел с нею в сад, где была гробница… И войдя немедленно, где был юноша, протянул руку и поднял его».

Дальнейшие исследования привели Смита к выводу, что «Иисус действительно мог впустить своих последователей в Царство Божье, и он делал это особенным образом, не только призывая к вере и смирению. Это не просто фигура речи…»

Как бы там ни было, несомненно одно: открытие Смита — как и вся история человечества! — по-прежнему предоставляет нам множество поводов для размышлений, для появления новых поразительных гипотез, — и, конечно же, сюжетов для новых книг…

Примечания

1

Лат. leoninus, как и англ. leonine, означает «львиный».

2

Мой друг (фр.).

3

Ладно, до скорого свидания, мой друг (фр.).

4

Туманное Дно (англ.) — район, где расположен государственный департамент США.

5

Правда Бога (лат.).

6

От conventum (лат.) — монастырь.

7

От observantio (лат.) — соблюдать.

8

Беспощадно, до последнего (фр.).

9

Вот как, что же (фр.).

10

Итак, в таком случае (фр.).

11

Одну секундочку, подожди, пожалуйста (фр.).

12

Хорошо (фр.).

13

«Дон» и «Каскейд» — популярные марки моющих средств для посудомоечных машин. «Каскейд» не оставляет разводов на посуде после машинной сушки.

14

Боже мой, какой удар! (фр.)

15

Не так ли? (фр.)

16

Не понимаю (фр.).

17

Какая жалость! (фр.)

18

«Подлинные послания святого мученика Игнатия» (лат.).

19

Всё в порядке, мой друг? (фр.)

20

Да? (фр.)

21

Незыблемость, постоянство (лат.).

22

Ашнан — богиня зерна в шумерской мифологии.

23

Виссарион Никейский — греческий философ и богослов XV века. Родился в Трапезунде, но значительную часть жизни провёл в Италии.

24

Коммерция, бизнес, торговля (турецк.).

25

Серия туристических путеводителей, выпускаемых компанией «Мишлен».

26

Добрый вечер, мадам Мюльманн (фр.).

27

Разумеется, мадам (фр.).

28

Высокая вода (итал.).

29

От palazzo (итал.) — дом, здание, дворец.

30

«Трое способны хранить тайну, если двое из них мертвы» (Бенджамин Франклин).

31

Блинчик с черной икрой и сметаной, сколотый стрелкой лука в форме мешочка для монет.

32

Комедия масок.

33

Первый день Великого поста в католической традиции.

34

Совет матерей (итал.).

35

Полуденная молитва.

36

Замужество или постриг (итал.).

37

Исторический цент (итал.).

38

Соревнования по спуску с горок на салазках; изначально действительно использовались упаковочные ящики из-под мыла (амер.).

39

Отмели (итал.).

40

К чему-то ведь ведет все это движенье (англ.).

41

DES — Data Encryption Standard (англ.). Один из стандартов шифрования данных.

42

Игра слов: bark (англ.) означает как «лай», так и «кора», т. е. перен. «шершавая, грубая шкура».

43

Медиа-комплекс Рокфеллеровского центра в Нью-Йорке.

44

Коктейль из молока с добавление кофе.

45

Слова Черной Королевы из XII-й главы «Алисы в Стране Чудес» Л. Кэрролла.

46

Французская карточная игра (дословно «железная дорога»), разновидность баккара, в русском варианте «шемми» или «железка».

47

Игра слов: употребленное слово gambler (англ.), т. е. «игрок», может, кроме того, быть понято как «аферист, ловкач, мошенник». Ответ героини также не лишен двусмысленности: он может относиться как к азартным играм, так и к заданному ей вопросу.

48

«Школа Святого Николая» «Школами» в Венеции назывались благотворительные, религиозные или профессиональные заведения.

49

Турецкий струнно-щипковый музыкальный инструмент.

50

«Рыбой-кошкой» в англоязычных странах называют сома, иногда и других рыб.

51

Обширная область Северной Италии, граничащая с Австрией и Югославией. В Венето расположена Венеция.

52

Прозвище Мика Джаггера и Кита Ричардса, лидеров рок-группы «Роллинг Стоунз».

53

Ирема (груз.) — олень.

54

От HEPA — High Efficiency Particle Absorbtion (англ.) — высокоэффективный фильтр тонкой очистки, применяется в разнообразных промышленных и бытовых системах очистки (очистители воздуха, пылесосы, т. д.).

55

От SETI — Search for Extraterrestrial Intelligence (англ.) — начавшийся в шестидесятых годах XX века американский проект поиска внеземных цивилизаций.

56

Государственный переворот (фр.).

57

Это война (фр.).

Content

Эрик ван Ластбадер
«Завет»

Пролог

ЧАСТЬ I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ II

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

ЧАСТЬ III

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Послесловие автора История под маской вымысла

Примечания