Татьяна Семёнова

Монсегюр

В огне инквизиции

Глава 1

Тайная миссия

Декабрь 1241 года. Лангедок. Город Тулуза

Через приоткрытую дверь Пьер слышал приглушённые голоса. Один из них принадлежал его отцу, Раулю де Брюи. Другой — таинственному незнакомцу, приехавшему к ним в дом сегодня утром. Пьер не стал бы подслушивать, но то, о чём говорили в каминном зале, вызвало в нём неподдельное любопытство. Голос отца был очень взволнован:

— …ибо множество людей из любви к власти стремятся постичь эту тайну, и они сделают всё, чтобы заполучить бесценные сокровища.

— Да, да… Мы не можем допустить, чтобы инквизиторы добрались до сокровищ. В таких обстоятельствах все поступки надлежит тщательно обдумывать. Откуда Арнальди пронюхал о миссии, с которой был отправлен в Святую Землю наш человек? Никто, кроме посвящённых, не знал об этом. Неужели среди нас появился предатель?

Наступило тягостное молчание. Затем они заговорили очень тихо, и Пьер вынужден был напрячь свой слух.

— Знает ли Арнальди, кого именно Бертран Мартен отправил в Святую Землю? — спросил Рауль. — Что говорят твои люди?

— Похоже, инквизитор не осведомлён об этом. Но приложит все усилия, чтобы выяснить обстоятельства дела.

— Ещё удалось что-то узнать?

— Содержание письма, отправленного Арнальди в Рим. Оно подтверждает, что ему известно и о сокровищах, и о тайной миссии.

— Что в письме?

Незнакомец ещё понизил голос. Теперь Пьер еле разбирал слова.

— В послании сказано: «Катары знают, где искать часть из трёх. Ту, что хранится в золоте и охраняется стражами из двух ангелов».

Пьер не понял ничего. Сумбурные мысли теснились в голове, калейдоскопом сменяя друг друга. Что значит «часть из трёх»? И что за ангелы охраняют её? Одно стало очевидно: его отец приобщён к великой тайне катаров, этих еретиков, гонимых католической церковью. Конечно, Пьер догадывался, что отец как-то связан с еретиками. В дом часто приходили подозрительные личности, он дружелюбно принимал их, вёл долгие беседы. Пьер опасался одного: не донёс бы кто на его отца святому следствию. Любая связь с еретиками могла закончиться на плахе. Испуганной птицей забилось сердце юноши. Перед глазами сразу возник образ инквизитора Вильгельма Арнальди, прибывшего недавно в Тулузу, и как набат зазвучал в голове его грозный голос:

«Именем Господа нашего Иисуса Христа мы устанавливаем судилище к подавлению всего, что противно Богу, Римской Церкви и справедливости, к искоренению ереси, к уничтожению этой язвы зла, посеянной здесь с древних времён…»

Речь Арнальди была ярка и сурова. Он взывал покаяться всех неверующих и заблуждающихся, дав им месяц на то, чтобы явиться в трибунал добровольно — в этом случае они будут подвергнуты лишь простому церковному покаянию. Если же по окончании этого срока на них последуют доносы, то они будут признаны врагами святой церкви и с ними поступят по всей строгости законов инквизиции.

Голос отца вывел Пьера из задумчивости.

— Сдаётся мне, что у Арнальди здесь не только инквизиторская миссия. Он выполняет для Рима какое-то особо секретное поручение. Надо известить об этом Бертрана Мартена. Пусть будет осторожен.

— Узнать бы, кто тот волк в овечьей шкуре, что предал нас, — зло проговорил незнакомец.

— Я напишу письмо Бертрану Мартену и пошлю в Монсегюр своего сына.

Наступила недолгая пауза. Затем незнакомец с сомнением в голосе произнёс:

— А он сможет выполнить столь серьёзное поручение? Дорога опасная, везде снуют инквизиторы или их прихвостни доминиканцы. По одному их слову парня может ждать погибель. Всё в Лангедоке[1] заражено злобой и местью, — вздохнул он. — Убийство даже подозреваемого в ереси возведено в богоугодное дело. Куда катится страна?

— Мой сын сумеет постоять за себя в случае чего, — не без гордости ответил Рауль. — Ему восемнадцать, но храбрости и хитрости не занимать. К тому же он благоразумен, никто не заподозрит в нём секретного посланца.

— Дай-то Бог, — вздохнул незнакомец.

— А тебе стоит немедленно уехать из города. Если инквизиторы пронюхают…

Но собеседник не дал Раулю договорить, перебив его:

— Твоя жизнь в не меньшей опасности.

Послышались шаги, и они замолчали. Пьер скользнул в соседнюю комнату, раздосадованный, что не смог дослушать разговор до конца. Через приоткрытую дверь он услышал, как мать приглашала незнакомца к обеду. Но тот отказался, и вскоре юноша, выглянув в окно, увидел, как мужчина вскочил на коня и умчался прочь.

До самого вечера Пьер не видел отца. Только когда стало темнеть, тот позвал сына к себе в комнату.

Слуга налил в бокал красного вина, подал хозяину и с поклоном удалился, оставив отца и сына наедине. Рауль только пригубил вино. Поставив бокал на столик, он повернулся к сыну. Лицо его было спокойно, однако во взгляде чувствовалось напряжение.

— Ты должен ехать. Возьми коня и быстрей уезжай из Тулузы! — Рауль де Брюи протянул сыну кожаный мешок. — Мать собрала тебе в дорогу.

Пьер бросил тревожный взгляд на дверь, из-за которой доносился тихий плач матери.

— А как же ты, отец? Я не поеду без тебя! — в отчаянии выкрикнул он, вспомнив последние слова незнакомца.

— Тебе нужно отправиться в замок Монсегюр, — произнёс Рауль голосом, не терпящим возражений. — Передашь вот эту бумагу Бертрану Мартену.

И он протянул сыну свиток.

Пьер молча взял послание, даже не спросив отца, что в письме и почему он так поспешно посылает его в Монсегюр. Это насторожило Рауля.

— Ты слышишь меня? Передашь письмо Бертрану Мартену.

Пьер понял, что ему следует удивиться.

— Самому Бертрану Мартену, епископу катаров?

— Да. Это очень важно. Отправляйся не мешкая!

— А ты… — Пьер запнулся. Огорчение и досада охватили его. Собравшись с духом, он твёрдо произнёс: — Мы должны ехать вместе. Я знаю. Ты не можешь здесь оставаться. Инквизиторы придут за тобой.

Отец внимательно смотрел на сына и молчал. И это молчание было красноречивее любых слов.

Рауль не мог уехать. Его исчезновение вызвало бы подозрение у святого следствия. Инквизиторы стали бы его искать, а значит, могли схватить и Пьера. Этого нельзя было допустить. Пьер должен беспрепятственно добраться до замка.

— Поедешь один, — сухо произнёс Рауль. — Твоего ухода из города никто не заметит. Это письмо должно попасть в Монсегюр.

— Но, отец, твоя жизнь в опасности, — упорствовал Пьер. — Инквизиторы только приехали в Тулузу, а уже сколько доносов поступило им на вполне благонадёжных граждан. Что уж говорить о тебе.

Рауль нахмурился. Лицо его передёрнулось и словно по-темнело. Голос зазвучал глухо и надломлено:

— Доносы… Как только люди способны на такое. Я не узнаю Тулузу. Трусостью и низостью пропитан этот город. Где былая гордость тулузцев? Где честь? Люди готовы захватить чужое имущество любой ценой, против всякой справедливости, с таким хищничеством, без стыда презрев слова Божьи о любви друг к другу.

Он замолчал. Комок подступил к его горлу, тяжело заныло сердце.

Некогда весёлая, беззаботная и гордая Тулуза, столица трубадуров, блиставшая изысканностью нравов и образованностью, Тулуза, которую Рауль так любил и за свободу которой боролся, превратилась в угрюмый, мрачный монастырь, где царствовали подозрительность и страх. Не консулы и не законный владелец этой земли, граф Тулузский, властвовали здесь, а безжалостные инквизиторы, наделённые Римской Церковью почти неограниченной властью.

С прибытием Вильгельма Арнальди в Тулузе открылся церковный трибунал. Город замер в ожидании чего-то ужасного. Почти сразу в руках инквизиторов оказалось более ста доносов, и с каждым днём доносителей становилось всё больше и больше. Каждый мог оклеветать собрата. Инквизиция стала оружием тех, кто хотел избавиться от личных врагов. Даже самые благочестивые католики не чувствовали себя спокойно, каждого из них могли обвинить в соумышлении ереси. Доносчиков вовсе не пугало, что по законам за клевету грозило наказание. Их обвинения, как правило, носили уклончивый характер — что, мол, подозреваемый, может, и не еретик, но слухи, которые про него ходят, свидетельствуют о его неблагонадёжности, а сами-де они доносят не из злого умысла, а исключительно исполняя повеление святого следствия.

Рауль не мог забыть сегодняшнюю сцену в церкви, когда инквизиторы прямо на утренней мессе взяли под стражу одного из его друзей. Что уж тогда говорить о нём? Каждый знал, что дом Рауля де Брюи открыт для катаров, этих злейших врагов католической Церкви. Не сегодня так завтра инквизиторы придут за ним. И надо быть готовым к этому.

Взяв со стола меч в золочёных ножнах, он подошёл к сыну.

— Возьми, он теперь твой. Употреби все усилия, чтобы быть его достойным.

Рауль мгновение стоял неподвижно, прощаясь с оружием. Губы его чуть заметно дрогнули. Глубокая морщина пересекла лоб.

Пьер растерянно смотрел на отца. Он знал: только перед лицом смерти рыцарь мог решиться на такое.

— Не хочу, чтоб он достался им… — Рауль, не закончив фразы, решительным жестом протянул меч сыну. — Иди, уже темнеет. Господь поможет тебе.

Закутанный в чёрный плащ, Пьер медленно шёл по улицам Тулузы. Декабрьский воздух неприятно холодил спину под одеждой. Казалось, всё вокруг было пропитано промозглой сыростью. Даже люди, попадавшиеся на дороге. Его верный конь, понуро опустив голову, шагал рядом. Монотонный цокот копыт немного успокаивал. И всё же Пьеру было не по себе: чудилось, что из-за каждого угла за ним следят злые, подозрительные глаза. Приходилось озираться, опускать взгляд при встрече с прохожими. Будь его воля — вскочил бы на коня, как вихрь, промчался по улицам Тулузы, оставляя позади этот некогда любимый, а теперь унылый и ненавистный город. Но нет, нельзя, надо быть осторожным…

Пьер свернул на узкую улочку, решив, что так безопаснее. Народу меньше, да и шанс встретить инквизитора — человека в коричневой сутане, перепоясанной верёвкой — не слишком велик. Высматривая и вынюхивая всё подозрительное, эти люди внушали тулузцам неподдельный страх. Казалось, их глаза видят сквозь стены, а уши слышат даже самые потаённые мысли человека. Руководствуясь фанатичной ревностью к своему делу, инквизиторы в каждом видели прежде всего еретика. Прислушиваясь к разговорам, они могли по-своему истолковать услышанную речь. Взгляд, ненароком брошенный прохожим в их сторону, мог быть отнесён к разряду дерзких или презрительных. И тогда подозреваемого хватали прямо на улице.

«Тулуза — убежище еретиков, — с ненавистью вещали инквизиторы. — Изгнанные из других мест, эти дети Сатаны сосредоточились здесь. И если не уничтожить зачатки дьявольского огня, то выйдет пламя, которое пожрёт всех истинных католиков».

В сгустившихся сумерках узкая улица казалась погружённой в сон. Темнота будто обволокла Пьера. И вместе с темнотой пришло ощущение спокойствия и безопасности. Пьер прибавил шагу и даже тихо стал насвистывать любимую мелодию. Но быстро спохватился и замолк, опасливо оглянувшись. И, как оказалось, вовремя. Шагах в тридцати от него резко распахнулась дверь. Пьер вжался в стену и схватил коня под уздцы, прячась от человека с факелом в руках, вышедшего на улицу. Свет пламени высветил строгое лицо воина-крестоносца и красный крест на его белом плаще. Рука Пьера судорожно сжала рукоятку меча. Глаза напряжённо следили за движениями воина. Тот услужливо держал дверь открытой, ожидая кого-то. Вскоре появилась фигура в тёмном одеянии. Пьер из тысячи узнал бы в этом человеке инквизитора. Сразу накатил безотчётный страх.

«Господи, помоги», — одними губами проговорил он.

Человек в сутане что-то держал в руках. Пьер пригляделся. Это были книги. Остановившись и повернувшись к крестоносцу, инквизитор произнёс:

— Ты слышал, что сказал этот «праведник»? Будто бы ему неизвестно, что библейские книги запрещено иметь в доме![2] Да ещё на провансальском языке! — Он потряс стопкой книг и выкрикнул в глубину дома: — Денно и нощно нужно Господу молиться, чтоб избавил он землю от такого мерзкого стада! Давай, быстрей собирайся! Предстанешь перед святым следствием. А книги сжечь! Ишь, развели тут своеволие, — уже тише, но в сердцах проговорил он. — Каждый будет читать святое Писание и толковать как вздумается. Иди к епископу, он всё и объяснит, что знать надобно. Слышал я об этих сборищах неверных. Как только не перетолковывают Библию. И ведь надо такое внушать добропорядочным католикам, что хлеб, освящённый в алтаре, вовсе не есть тело Христово. Что не Господь создал человека, а сам дьявол. Тьфу ты, отступники, лицемеры… Жечь вас всех, а пепел бросить свиньям, чтобы памяти не осталось… Ну, скоро ты? Хватит уже прощаться. Лучше о душе позаботься. Иначе гореть тебе в адском пламени.

Наконец вышел хозяин дома. Пьер узнал его. Это был уважаемый в городе мастер по изготовлению конской сбруи. Добропорядочный католик.

— Я никогда не был еретиком и жил без всяких уклонений, под властью и наставлением Церкви, — возмущённо проговорил мастер. — Никогда не было суда столь несправедливого и безжалостного.

Инквизитор погрозил пальцем:

— Крамольные речи разводишь против святого следствия. Смотри, поплатишься и за это. Учти, хоть ты ещё и не предстал перед судом, но вина твоя уже доказана! — Он снова потряс книгами. — Мы поставлены хранить и защищать церковное спокойствие от всякого неверного сброда. Подумать только, до какого разложения дошла здесь язва ереси! Всякое богослужение поносят и искажают. Чего только не услышишь в этой богом забытой стране. Но, благодаря усилиям нашим, мы откроем глаза страждущих в вере, направим их на путь истинный…

Голоса постепенно стихли. Пьер выждал немного и двинулся дальше. Ему хотелось быстрее бежать отсюда. До городских ворот оставалось уже недалеко. Самый короткий путь — по главной улице. Какой смысл плутать по переулкам? Ведь оказалось, что и здесь не безопасно.

Уже почти стемнело. Немногочисленные прохожие спешили по домам. Никто не обращал внимания на юношу, идущего к городским воротам. Пьера теперь беспокоили только стражники, охранявшие вход в город. Выполняя приказ инквизиторов, они допрашивали всех выезжающих из Тулузы и подозрительных сопровождали прямо к святому следствию. Инквизиторы не сомневались, что многие еретики и просто неблагонадёжные попытаются исчезнуть из города, чтобы не быть привлечёнными к суду. Поэтому в первый же день для стражи был составлен список подозрительных, каждый день пополнявшийся новыми людьми. Отец Пьера наверняка был в этом списке.

Подходя к воротам, Пьер нащупал в кармане письмо, составленное его матерью своему кузену. Это был прекрасный повод выехать из Тулузы без подозрения. В письме говорилось, что она отправляет Пьера к своему родственнику для получения денег от продажи небольшого дома, доставшегося ей в наследство. И это частично было правдой. Кузен матери жил в городе Фуа и действительно занимался продажей дома. Но сделка не так давно была завершена, и деньги семья де Брюи уже получила. Пьер, разумеется, не собирался заезжать в Фуа, хотя город и был по дороге. Ему нужно было спешить в замок Монсегюр.

Чем ближе приближался момент встречи со стражей, тем сильнее билось у Пьера сердце. Однако всё обошлось. Стражники только бросили на юношу мимолётный взгляд и даже не спросили, кто он и куда держит путь. Всё их внимание было обращено за пределы городских стен.

Выехав за ворота, Пьер понял, что так заинтересовало воинов. В направлении старого католического кладбища тянулась длинная вереница людей. Впереди ехали крестоносцы с зажженными факелами, за ними маячили фигуры местного епископа, инквизитора Арнальди и нескольких капелланов. Дальше шёл один из членов городского совета. Пьер узнал его по богатой одежде. Затем следовала епископская стража, неся на плечах заступы. И замыкали процессию простые горожане, человек пятьдесят. Зачем все эти люди шли на кладбище, догадаться было нетрудно — разрывать могилы и извлекать из них трупы еретиков. Зрелище неприятное, более того — омерзительное. Но инквизиция не брезговала даже этим неблаговидным занятием.[3]

Пьер, оглянувшись на городскую стражу, следившую за всем этим действом, прибавил шагу и пристроился в конец процессии, чтобы не вызывать подозрений.

Подойдя к одной из могил, шествие остановилось. Вперёд вышел инквизитор Вильгельм Арнальди. Этот худой, небольшого роста человек лет тридцати пяти, выглядевший немного нелепо в широкой коричневой сутане, стянутой простой верёвкой, и с маленькой шапочкой на голове, на первый взгляд мог показаться безобидным монахом, однако знавшие, кто он такой, испытывали при виде его неподдельный страх. Когда со всей фанатичностью он обличал неверных, взгляд его становился пугающим, а голос казался громоподобным.

Вот и сейчас, глядя на Арнальди, все замерли в трепетном волнении. Он объявил:

— Еретик должен знать, что даже смерть не избавит его от возмездия за грехи! И впредь будет так! Кто посмеет похоронить еретика или заподозренного на католическом кладбище, тот выроет его кости собственными руками. И, сверх того, будет отлучён от Церкви. Запомните все: дети и внуки отступника, независимо от того, умер он или жив, будут лишены всех гражданских прав! Даже если они являются католиками, над ними будет тяготеть проклятие отцов!

Арнальди взял лопату у сопровождавшего его воина.

«Неужели сам будет копать?» — пронеслось в голове у Пьера. Он вспомнил, как шесть лет назад тогда ещё только назначенный папским легатом в качестве инквизитора Вильгельм Арнальди прибыл в Тулузу, чтобы вершить праведный суд. Потрясая папской буллой, дававшей ему почти неограниченные полномочия, он сразу принялся за дело. В первые же дни были осуждены двадцать еретиков: кого сожгли на костре, кому предписали пожизненное покаяние. Многих знатных горожан, даже членов капитула, инквизитор вызвал в трибунал, обвинив их в соумышлении с еретиками. Волнение в городе нарастало и достигло предела, когда Арнальди приказал выкопать трупы еретиков и подозреваемых в ереси с католического кладбища и сжечь их на глазах у жителей Тулузы.

Горожане, прежде не знавшие подобного произвола, пришли в неописуемую ярость. Ещё немного — и в городе поднялся бы мятеж. Консулы, вспомнив былые времена, когда судьбы подданных решали только они, с позором изгнали службу святого следствия из города. Такая же участь ждала и доминиканцев, обосновавшихся в тулузском монастыре и оказывавших всяческое содействие трибуналу. Именно из ордена монахов-доминиканцев выходили непримиримые борцы за веру — инквизиторы.

Арнальди выдворили из Тулузы. В ответ он разразился проклятиями и отлучил всех членов капитула от Церкви. Злой и оскорблённый, он послал донесение папскому легату, а сам под охраной доминиканцев отправился в Каркассон, чтобы там продолжить своё «святое» дело. Но тогда, шесть лет назад, служба святого следствия только ещё пробовала свои силы. Теперь же, упрочив своё положение папскими буллами, являла собой безжалостную машину по искоренению любого сопротивления. Выдворить инквизитора из города теперь не осмелился бы ни один капитул. Неповиновение святому следствию влекло за собой смертную казнь. Инквизитор был неприкосновенен и подчинялся только представителю папы — легату — или самому папе.

Арнальди оглядел присутствующих надменным взглядом и остановил свой взор на молодом человеке. Тот был бледнее полотна. Жестом инквизитор приказал вывести его из толпы.

— Мы проклинаем всякую ересь! — выкрикнул он. — И не позволим, чтобы на христианском кладбище покоились отступники и даже заподозренные. Церковь возложила на меня долг исторгнуть плевелы, павшие на ниву Господню! Твой отец подозревался в ереси. Он пускал себе в дом недостойных, катаров и вальденсов, вёл с ними беседы. Его видели вместе с Бертраном Мартеном, этим исчадием ада, которому после смерти гореть в дьявольском огне!

Голос Арнальди зловеще разносился по всему кладбищу.

— Это клевета, — срывающимся голосом попытался возразить обвиняемый. — Мой отец был истинным католиком.

— Наглая ложь! — жёстко оборвал его Арнальди. — Я сам свидетельствую против него. Шесть лет назад твой отец избежал наказания праведного суда. Теперь же настали другие времена. Никто не уйдёт от возмездия. Ты похоронил отступника, и теперь собственными руками должен вырыть его труп из могилы. Сверх того, именем Бога Всемогущего, Отца и Сына и Святого духа, властью апостольской и нашей, мы, посланные сюда вершить суд, отлучаем тебя от Церкви!

Арнальди передал стражникам лопату, и те сунули её в руки несчастного.

— Копай! — Лицо инквизитора было непроницаемо. — И пусть все видят твоё унижение.

В толпе раздался слабый ропот. Арнальди суровым взглядом обвёл присутствующих.

— Кто хочет вступиться за еретика?

Сразу наступила гнетущая тишина. Только всхлипывания какой-то женщины нарушали её.

— Копай! Чего медлишь? — повторил инквизитор. — А завтра утром мы прилюдно на площади сожжём останки твоего отца.

Юноша замер на мгновение, затем неожиданно гордо выпрямился и выкрикнул:

— Вы разбойники! Покрыли кровью и пеплом весь Лангедок! Это вас надо жечь на костре! Это вы еретики и безбожники! О благородная Тулуза! Каким позорным людям Бог предал тебя!

Арнальди задохнулся от гнева.

— Схватить его! — закричал он.

Стража бросилась к юноше, но тот, махнув лопатой, ловко увернулся от воинов и с криком «Будьте вы прокляты!» кинулся в самую гущу народа. Воины, расталкивая локтями людей, рванулись за ним. Кто-то из толпы сбил одного из стражей на землю. Началась неразбериха, толкотня. Арнальди кричал:

— Задержите мерзавца! Ему не уйти от наказания!

В руках воинов блеснули мечи. Они попытались расчистить себе дорогу, но в этой сутолоке невозможно было пробиться: люди то ли нарочно, то ли просто в сумятице теснились, не давая солдатам прохода. Юноша тем временем оказался уже позади толпы. Кто-то вслед крикнул: «Беги, Анри! Беги, парень!»

Пьер, наблюдавший за всем этим, конечно, не мог предположить, что произойдёт дальше. Оказавшись рядом, беглец выхватил из его рук поводья, ловко вскочил на коня и стремительно поскакал вглубь кладбища.

— Стой! Ты куда! Это мой конь! — отчаянно закричал Пьер и кинулся вдогонку.

Он бежал изо всех сил, спотыкаясь о камни и кочки, пытаясь настичь удиравшего на его коне наглеца. Следом бежали воины, что-то кричали. Преследование продолжалось долго. Уже кладбище осталось позади, начался лес. Голоса крестоносцев стали еле слышны, а Пьер всё бежал и бежал, ориентируясь на звук. В сгустившейся темноте уже невозможно было разобрать, где всадник. Одежда Пьера промокла, разодранные о ветки руки и лицо неприятно саднили. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. Споткнувшись в очередной раз о какую-то корягу, он упал. Подняться уже не было сил. Пьер лежал в тишине на холодной мокрой земле и вслушивался в звуки. Только ветер гудел, шевеля верхушки деревьев. Неприятный озноб пробежал по всему телу. Пьер почувствовал, что продрог до костей.

— Вот ворюга! — вслух выругался он, медленно поднимаясь с земли. — Как я теперь без коня? И где он теперь, мой верный Ворчун?

Ему вдруг стало невыносимо жаль, что он не увидит больше своего любимого коня. Забавное имя Ворчун он сам ему придумал: конь всегда, даже когда был ещё жеребёнком, смешно фыркал, если что-то не нравилось. Это веселило Пьера. А вообще конь был покладистый, не пугливый и очень выносливый. И окрас у него был необычный — чубарый.[4] Несколько раз его пытались перекупить, но Пьер не дал: Ворчун был для него не просто конём, а другом, понимающим хозяина с полуслова. Такого обидно терять. Но, может, ещё удастся выйти на след похитителя?

Пьер огляделся. Вокруг, кроме тёмных силуэтов деревьев, ничего не было видно. Куда его занесло? Он взглянул на небо, затянутое свинцовыми тучами. Свет от луны еле пробивался, а звёзды не проглядывали.

— Куда идти-то?! — выкрикнул Пьер в темноту.

Но ему никто не ответил, только сонная птица испуганно перелетела с ветки на ветку или, может, белка шмыгнула выше по сосне, напугавшись неожиданно громкого звука.

— Надо двигаться, а то замёрзну, — вздохнул Пьер и побрёл наугад, надеясь выйти на дорогу или тропинку.

Глава 2

Что наша жизнь? Игра

Наше время. Город Москва

— Какой замечательный день! — сказала Аня, поправив букет цветов в вазе и вдохнув их тонкий аромат. — Как жаль, что день рождения только раз в году.

Иван Оболенский почесал в затылке, усмехнулся и философски заметил:

— Нет. Это хорошо, что раз в году. А то бы сейчас тебе стукнуло не семнадцать, а… — Он прищурился, подсчитывая.

— Семьдесят пять, вот сколько.

— Ну спаси-ибо, — чуть обиженно протянула Аня. — Только почему именно семьдесят пять? Давал бы уж сразу девяносто. От тебя, Вань, как всегда, одни комплименты.

— А что, я не прав?.. — начал было Иван, но Саша Ветров, хорошо знавший своих друзей и много раз уже наблюдавший, как такой вот невинный спор превращается в ожесточённую перепалку, поспешил его перебить. С чувством — даже, может быть, излишне пафосно — он произнёс, обращаясь к Ане, но сердито глядя при этом на Оболенского:

— Анюта, ты сегодня просто великолепна! Вообще праздник удался. И твои однокурсники мне понравились. Весёлые ребята.

Иван при этих словах сразу сделал ехидное лицо, явно собираясь что-то такое сказать насчёт однокурсников, но Саша незаметно показал ему кулак. На самом-то деле Ветров, конечно, не считал своего приятеля ни злым, ни занудным. Наоборот, характером тот обладал весёлым, общительным, унынию никогда не поддавался, а чувство юмора у него порой зашкаливало через край. Правда, авантюризма в характере было многовато, но на то и рассудительный Ветров рядом, чтобы вовремя вмешаться. Как вот сейчас, например. Поэтому демонстрацию кулака надо было понимать в том смысле, что почти весь вечер Саше пришлось потратить на предотвращение ссоры, которую Иван пытался начать, цепляясь по очереди к каждому из приглашённых Аней однокурсников. И причиной такого агрессивного поведения был отнюдь не тяжёлый характер, а обыкновенная ревность, в чём Оболенский ни за что не признался бы даже самому себе. Но Ветров-то знал, в чём тут дело, и знал давно.

Аня с Иваном были знакомы с детства: вместе играли в песочнице, вместе катались на ледяной горке, ходили в один детский сад, а затем в школу. Все друзья привыкли, что место около неё прочно занято. Если находились смельчаки, Оболенский расправлялся с ними, как говорится, «без шума и пыли», однако сказать, что он влюблён в Птицыну, было бы преувеличением. Может, не хватало для этого какой-то мелочи, толчка извне: не было достойных соперников, да и сама Аня чётко соблюдала статус-кво. Она привыкла видеть в Оболенском просто хорошего друга. Кстати, таким же хорошим давним другом был для неё и Саша Ветров. Он жил в том же дворе и учился в той же школе, только был старше на год.

Очевидно, из-за этой разницы в возрасте, смешной для взрослых, но для школьников часто совершенно непреодолимой, Ваня всегда оставался чуть более близким Аниным другом, чем Саша. Когда Ветров это замечал, он завидовал Ивану. Не всегда, конечно. Но бывало. Например, Оболенский с Аней могли сцепиться, поругаться и сохранить отношения прежними, а Саша не решился бы на такое никогда.

Но была и ещё одна причина, по которой Ветров, во всех отношениях старший в их компании, иногда чувствовал превосходство над собой Ивана. Причиной этой был счастливый характер, которым Оболенский, бесспорно, обладал с самого детства, — характер, не дававший сорваться в уныние и запаниковать в самых трудных и безвыходных ситуациях. Ветров так не мог. Ему приходилось убеждать себя, брать в руки и пытаться не отчаиваться, а Иван, обладавший бесценной способностью видеть положительные стороны в любом конечном результате, даже и не думал ни о чём таком, он просто искал выход и находил его, принимал решения и выполнял их, не тратя ни сил, ни времени на сомнения. Отчаяние и самокопание были не его стихией.

Жизнь слишком коротка, считал он, чтобы усложнять её ненужными терзаниями. Не сложилось так не сложилось, в другой раз сложится, а приобретённый опыт можно положить в копилку. Только вот часто ли пользовался Иван этой копилкой? Впрочем, это вопрос отдельный. Опыт есть опыт, когда-нибудь да пригодится. «Случайные открытия делают подготовленные умы», сказал однажды великий математик Блёз Паскаль, и Иван был совершенно согласен с этим утверждением. Просто время его открытий, наверно, ещё не пришло.

Однако вернёмся к нашим героям. Как раз сегодня эта счастливая способность Оболенского — во всём видеть позитив — вдруг изменила ему. Он пребывал в дурном расположении духа. Если бы сейчас на него снизошло поэтическое озарение, а в руках оказались перо и бумага, то непременно написал бы что-то подобное пронзительным строкам обожаемого им Пушкина:

Я пережил свои желанья,

Я разлюбил свои мечты;

Остались мне одни страдания,

Плоды сердечной пустоты.

И причиной тому была, как мы уже знаем, именинница, Аня Птицына — очаровательная девушка, с длинными тёмно-русыми волосами, зелёными глазами, жизнерадостная и общительная, везде и всегда притягивающая восхищенные взоры многих ребят.

Давняя дружба и взаимная симпатия Птицыной и Оболенского с годами только крепла, но могла ли она перерасти в более сильное чувство, зависело только от них самих. А пока все перипетии этих сложных отношений наблюдал исключительно их друг Саша Ветров. Эта троица была практически неразлучна. Они часто ездили на Поклонную гору кататься на роликах, играли в волейбол большой компанией на ближайшей площадке, а то и просто гуляли по городу, болтая обо всём на свете.

Саша поступил в Московский инженерно-физический институт, когда Иван и Аня ещё учились в одиннадцатом классе. Как они ему тогда завидовали — взрослому, самостоятельному человеку! Но вот прошёл год, и теперь они тоже студенты, ничуть не хуже. Иван — первокурсник МГУ, будущий программист. Аня хотела стать врачом и готовилась поступать в медицинский, но буквально накануне экзаменов один знакомый, который там уже учился, провёл её с собой на занятия в «анатомичку». И это был конец её ещё не начавшейся карьеры врача. Шок от увиденного был настолько велик, что Аня ничего не хотела слушать. Выбрав специальность финансиста и бросив все силы на подготовку, она поступила в Финансовую академию.

И вот сегодня, 25 сентября, в день своего семнадцатилетия, она собрала у себя дома новых знакомых, тех, с кем ей предстояло учиться пять лет. Разумеется, среди приглашённых были и Саша с Ваней, но присутствие однокурсников нарушило привычное равновесие сил. Для Оболенского праздник стал мучением. Первый раз в жизни он чувствовал себя не то что не в своей тарелке, а попросту обманутым. Сработал принцип «непокорённой вершины». Аня ясно дала ему понять, что дружба дружбой, но сердце её свободно. Она кокетливо принимала ухаживания студентов-однокурсников, чем просто уничтожала Оболенского.

Саше Ветрову не нужно было объяснять, что происходит с его другом. Он всё понимал. И поэтому в самый разгар вечера, не удержавшись, шепнул Ивану:

— Оболенский, расслабься. Аня уже выросла из-под твоей опеки. Ты ведь тоже за своими однокурсницами ухлёстываешь. Забыл? Сам рассказывал.

Иван отмахнулся. Какие однокурсницы? Ерунда это по сравнению с Аней. А её того и гляди могут взять и увести. У него просто руки чесались накостылять по шее всем этим новым знакомым, один только Ветров и мог его удержать. Не устраивать же, в самом деле, на дне рождения бой без правил. Да и какие права на Аню мог предъявить Оболенский? Только давнюю дружбу, а это дело добровольное.

После ухода гостей Саша снова выручил. Незаметно показав Ивану кулак и предотвратив таким образом выступление насчёт однокурсников, он взял инициативу в свои руки:

— Анют, давай попьём чаю. Я в холодильнике у тебя видел шикарный торт.

— Ой, конечно, — всполошилась именинница, — я про торт совсем забыла.

Друзья отправились на кухню и через несколько минут уже пили горячий крепкий чай. Ваня, нахмурившись, молчал. Саша, стараясь сгладить напряжение, расхваливал торт, однако надолго его не хватило, и он тоже молча уткнулся в чашку.

— Ванюш, ты чего такой невесёлый? — спросила Аня, пытливо посмотрев на Оболенского.

Она уже давно поняла причину. Ей даже стало неловко оттого, что невольно испортила Ивану настроение, но, честно говоря, она не ожидала, что невинное кокетство перед однокурсниками так заденет его. Хотя нет, наверное, ожидала. Надо знать женщин. Видно, прав был Ларошфуко, сказав, что ум у большинства из них служит не столько для укрепления благоразумия, сколько для оправдания безрассудств.

— Со мной всё в порядке, — сухо ответил Иван. — Мне весело. Ха-ха-ха.

Саша напрягся: вот, опять они за своё. Пока не выскажутся, не успокоятся.

— Вань, давай начистоту, — примирительно начала девушка. — Мы давно знаем друг друга. Вы с Сашкой мои самые лучшие друзья. Но это не значит, что я должна надеть чадру и сидеть в уголке, когда другие развлекаются.

Оболенский некоторое время молчал, нервно постукивая пальцами по столу, и на лице его ясно отражалась кипевшая внутри буря. Саше вдруг сделалось смешно. Ему на минуту показалось, что он присутствует на семейных разборках.

А Иван пошёл в наступление:

— Тебе нравится этот… индейский абориген с дебильной причёской? Как у дакоты?

— Кто? А-а… Ты про Костю? Да ну что ты! — Аня махнула рукой и рассмеялась.

— Тогда почему ты почти весь вечер протанцевала с ним?

— Потому что он, в отличие от тебя, приглашал танцевать, а не строил планы мести. К тому же Костя обаятельный парень. Приятные комплименты говорит.

Ваня хмыкнул. Сам он, между прочим, тоже не молчун, уж она-то это знать должна. А какие стихи писал! Ей их посвятил, Аньке. Она что, забыла?

Будто прочтя его мысли, Аня быстро сказала:

— Конечно, с тобой Костя не идёт ни в какое сравнение. Это факт. Ты вне конкуренции.

Саша улыбнулся, вспомнив прочитанные недавно стихи французского поэта Пьера де Ронсара:

Весь мир — театр, мы все — актёры поневоле,

Всесильная Судьба распределяет роли,

И небеса следят за нашею игрой!

На этот раз небеса должны были быть довольны: игра шла что надо. Оболенский уже немного расслабился. Подумал про себя: «В сущности, ну что такого произошло? Строила глазки однокурсникам. Но ведь осталась-то она с нами. Сидит, улыбается и пьёт чай». Но всё же не удержался от реплики:

— Ты, Ань, не очень-то им доверяй, своим однокурсникам. Кое-кто из них мне не понравился.

— Ладно, Ванюш, при выборе новых друзей буду советоваться с тобой, — хихикнула она.

Оболенский пропустил мимо ушей ироничный тон девушки и упрямо добавил:

— Я всё это время наблюдал за ними. Поведение у некоторых не светское.

— А мне так не показалось, — пожала плечами Аня.

— Весь вечер только и слышно было этого, с дикой причёской. Гогочет как свинопас. Костик этот твой.

Тут вступил Саша. Его прямо распирало от смеха.

— Многоуважаемый князь Оболенский, — ехидно начал он, — вы, вероятно, забыли недавние события школьного выпускного вечера. Вернее, то, что случилось после. Вас, сударь, тоже хорошо было слышно, и поведение ваше светским я бы не назвал.

Аня зажала ладонью рот и прыснула. Ту злополучную ночь она помнила прекрасно. И Саша тоже. Спасибо ему, что принял предложение друзей прогуляться по ночной Москве после выпускного вечера, иначе закончилось бы всё печально. То, что произошло, было в духе Ивана Оболенского.

Ваня вздохнул, скорчил недовольную гримасу и произнёс:

— Я так и знал, что вы это мне когда-нибудь припомните.

— Вот зачем, скажи нам, ты влез на памятник Есенину[5] и громко запел гимн Москвы? — спросила Аня, ловко, как и Саша, уводя разговор с темы однокурсников на тему Ванькиных похождений.

— Ну и что такого? Я же пел от переполнявшей меня любви к родному городу, — стал оправдываться он.

— В четыре часа утра, — напомнила Аня.

— Когда все нормальные люди спят, — подхватил Саша. — Помнишь, какое там было эхо?

— Ты упивался своим голосом и открывшимся вдруг талантом, — смеялась Аня. — Наверно, представлял, что поёшь в оперном театре, а на тебя жадными глазами смотрит публика. И рукоплещет. А эта публика, между прочим, кричала тебе из окон соседних домов. Но только не «Бис!» и «Браво!», как тебе, наверно, казалось.

— А зачем же вы тогда подпевали? — задал резонный вопрос Иван.

— Мы тоже любим свой город, — нашлась Аня. — Но замечу, что все присутствовавшие десять человек пели намного тише, чем ты один.

— А потом приехала милиция. Ты даже ещё песню допеть не успел, — добавил Саша.

Иван удивлённо поднял брови:

— Кстати, кто её вызвал?

— А ты не догадываешься? Наверно, твои слушатели из близлежащих домов, — усмехнулся Ветров.

— Да-а, меня тогда это сильно расстроило, — огорчённо кивнул Оболенский. — Что называется, подрезали крылья на лету.

— А нас расстроило то, что случилось дальше, — не унималась Аня.

Иван махнул рукой: мол, чего об этом говорить. Но девушка, не сбавляя обороты, продолжила:

— Ты настолько вошёл в роль, что остановиться уже не мог. Станиславский был бы тобой доволен.

Все улыбнулись, вспоминая. Когда Ивана привезли в отделение милиции, он зачем-то плюхнулся на колени рядом с «обезьянником» и, прижав руки к груди, с чувством продекламировал:

Но не хочу, о, други, умирать!

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать.

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь!..

Это были стихи Пушкина, самого любимого поэта Оболенского. Ваня вообще был неравнодушен к поэзии и даже сам пытался сочинять. Если бы не его тяга к программированию и взлому компьютерных игр — конечно, развлечения ради, — наверное, он стал бы поэтом. Или актёром.

После такого вдохновенного выступления в отделении милиции воцарилась минутная пауза, а затем послышались вялые аплодисменты из «обезьянника», где скучали нарушители порядка. Там Оболенского оценили.

Но за пределами этого изолятора временного содержания его талант не всем пришёлся по вкусу. И если бы не Саша Ветров, который вовремя примчался в отделение, Оболенский наверняка тоже отправился бы в «обезьянник» и сидел бы там до самого утра. А может, получил бы и все семь суток.

Ветрову стоило немалых усилий объяснить стражам порядка, что Иван вовсе не злостный нарушитель и дебошир, а будущий артист «больших и малых академических театров», необыкновенно талантлив и поэтому не ведает, что творит. Обычно не склонный к многословию Саша в данной ситуации проявил чудеса красноречия. Но самым весомым аргументом, наверно, явилось то, что Оболенский был трезв. В итоге Ивана отпустили. Сожалела о такой развязке только публика из «обезьянника», у которой отобрали развлечение.

После воспоминаний о выпускном вечере Саша и Аня уже собирались перейти к теме школьных похождений Оболенского — а там было что вспомнить, — но Ваня взмолился:

— Ладно вам, хватит!.. Кстати, я приготовил сюрприз. Вернее, ещё один подарок имениннице Ане.

Девушка с сомнением покосилась на Сашу. Слово «сюрприз» в устах Оболенского звучало крайне подозрительно и сразу наводило на ещё одни воспоминания — и не какие-нибудь, а о праздновании Хэллоуина, на которое их пригласил всё тот же Иван, и которое закончилось большим скандалом.

Дело было три года назад. Иван учился в девятом классе и, следуя моде, решил отпраздновать Хэллоуин на широкую ногу — он собирался сам организовать шоу, обставив всё в лучших древних традициях кельтов.

Надо сказать, что корни Хэллоуина уходят в глубокую древность, дохристианскую эпоху, когда земли Ирландии, Северной Франции и Англии населяли племена кельтов. В их календаре было всего два времени года: зима и лето. Традиционный праздник сбора урожая завершал летний период. Это приходилось на 31 октября. А с первого ноября вступала в силу зима. Так вот, по древнему преданию, в ночь на 1 ноября открывалась граница между мирами живых и мёртвых. Язычники с особой торжественностью справляли это праздник, и назывался он Самайн. Чтобы не стать добычей злых духов и привидений, кельты наряжались в устрашающие костюмы. В ход шли звериные головы, шкуры, рога, всевозможные дикие по своему виду маски, потому что только так можно было отпугнуть пришельцев из мира мёртвых. В эту ночь приносили в жертву животных и гадали. Именно в это время можно было узнать своё будущее.

Позже, когда пришли римляне и запретили язычество на всей территории кельтов, Самайн, как и другие старинные обряды, перестали соблюдать. Однако о древнем празднике не забыли, сохранив его в сказаниях и легендах.

Уже гораздо позже, в IX веке, праздник Самайн начали праздновать вновь. Но назывался он уже по-другому — All Hallows Even (вечер всех святых), что со временем превратилось в Halloween. А всё потому, что папа римский перенёс с 13 мая на 1 ноября празднование Дня всех святых, конечно, никак не предполагая, что древняя кельтская традиция наложит отпечаток на это торжество. С тех пор Хэллоуин отмечался повсеместно, причём именно в кельтских традициях: с ведьмами, шабашем и переодеванием в устрашающие костюмы.

Что же касается тыквы со свечками внутри, неизменного атрибута Хэллоуина, то это так называемый праздничный фонарик Jack-o-lanterns. Рассказывают, что некогда жил хитрый кузнец по имени Джек, которому удалось перехитрить самого дьявола и получить от него обещание никогда не покушаться на его душу. После смерти Джек, согласно обещанию, не попал в ад, но и в рай его не пустили, уж слишком много на нём было грехов. Его отпустили на землю до Судного дня. И теперь он ходит по земле, защищённый от дождя и ветра обыкновенной тыквой, освещая свой путь кусочком угля. А в народе фонарик Jack-o-lanterns символизирует неприкаянные грешные души.

Итак, наступал праздник Хэллоуин. Иван взялся за шоу со всей серьёзностью. Всё должно быть натурально, а главное — страшно! Сначала он хотел нарядиться Дракулой и сделать из своей квартиры замок вампира, но, подумав, отмёл эту мысль. Во-первых, не очень оригинально, во-вторых, трудоёмко, а главное, потребовало бы больших финансовых затрат. Долго размышляя над сценарием праздника, он наконец придумал, как воплотить свои задумки в жизнь. Ведь человеку становится по-настоящему страшно не тогда, когда он видит монстров или чудовищ, которых, как он подсознательно понимает, не существует. Самый страшный страх — это привычная реальность, снабжённая элементами кошмара.

Иван продумал всё до мелочей. В квартире — темнота, только свечи, много свечей. Музыкальное оформление как в настоящих фильмах ужасов. Это он сделает, «нарезав» звуковые ролики из ужастиков. Ещё возьмёт у своей нижней соседки-портнихи манекен, нарядит его в костюм из фильма «Крик» и поставит в проём между дверями. Теперь самое главное — неожиданный и страшный сюрприз. И это будет… его отрубленная голова в центре праздничного стола. Нет, не какое-нибудь самопальное разрисованное папье-маше, а настоящая его голова. Но увидят её не сразу. Она сначала будет прикрыта фонариком Jack-o-lanterns. Он его сделает из плотного картона и разрисует под тыкву. С помощью лески эта тыква поднимется в нужный момент, и все увидят… О! Это будет настоящий Хэллоуин! Эффект «отрубленной головы» он вычитал в одной книжке фокусов. Это достаточно просто. Иван возьмёт фанеру, в середине вырежет дырку под размер головы, смастерит из фанеры стол и поставит под него четыре стула. Затем задрапирует всё скатертью до самого пола. Стол, разумеется, будет ломиться от яств. Приготовить угощение он попросит маму. Конечно, родители будут не в курсе его приготовлений. Они в этот день вообще уходят в гости и вернутся только утром следующего дня.

Итак, задумка была проста. Залезть под стол, просунуть голову в дырку и остаться в таком виде до прихода гостей.

О своей шутке он рассказал Сашке Ветрову, который сначала долго смеялся, но потом, подумав, обозвал Ваньку идиотом и сказал, чтобы тот даже не вздумал этого делать. Гости, особенно девчонки, увидев такое на столе, могут от страха умереть. Однако Оболенский, которому очень хотелось сделать что-то необычное, расценил слова Ветрова как зависть его остроумию и не обратил на них внимания.

И вот наступило 31 октября. Всё было готово. И свечи, и манекен, и соответствующая музыка. Прежде чем занять нужную позицию под столом, Иван приоткрыл дверь своей квартиры, чтобы гости могли беспрепятственно войти внутрь.

Ровно в шесть раздалось цоканье женских каблучков и заливистый смех. Этот смех Оболенский узнал бы из тысячи. Это была Аня Птицына. Она о чём-то весело болтала со своей подружкой Маринкой Малаховой. Остановившись на лестничной площадке, девчонки закопошились, надевая маскарадные маски, подкрашиваясь и снимая плащи. Аня была в костюме злой колдуньи Морганы, на лице — яркий макияж с тёмно-фиолетовой помадой на губах. Марина превратилась в забавного чёртика, с хвостом и маленькими рожками. Оглядев друг друга, девчонки остались довольны. Подойдя к квартире, они увидели, что дверь приоткрыта. Поколебавшись немного — как-то неудобно вот так вламываться — решили всё же позвонить. Ждали, ждали, но так никто и не появился. Они вошли в прихожую.

И сразу же стало как-то жутковато. Кругом темнота. Только мерцание свечей и музыка… Даже не музыка, а непонятные стоны и скрежет под музыкальное оформление.

— Эй, Вань, ты дома? — дрогнувшим голосом прошептала Аня.

Никакого ответа.

— Куда это он делся? — Марина робко прижалась к подруге.

— Может, за хлебом побежал? — предположила Аня. — Он говорил, что будет праздничный стол. Знаешь, ведь так бывает: вроде, всё приготовил, а хлеб или соль забыл.

— А почему дверь-то открыта?

— Гости придут, а никто их в квартиру не пускает, — проявила сообразительность Аня. — Неудобно. Ты же знаешь, Ванька такой щепетильный в вопросах гостеприимства и дружбы.

— Темнота какая, прямо не по себе, — поёжилась Марина.

— И ещё какие-то звуки странные.

Тем временем Оболенский уже сгорал от нетерпения и злился на нерасторопность девчонок.

— Ну что, пройдём в гостиную и подождём? — предложила Марина.

Аня согласно кивнула.

Они вошли. Посреди гостиной стоял накрытый стол со свечами, а в середине — тыква. Всё очень красиво.

— Вот видишь, точно, за хлебом пошёл, — немного успокоилась Аня.

Она хотела присесть, и тут…

Музыка прекратилась. Раздался жуткий лязг и какой-то ещё ужасный звук. Неожиданно тыква стала подниматься вверх, будто паря в воздухе. А под ней… Марина и Аня застыли в оцепенении. На красиво украшенном салатами и фруктами столе, прямо по центру, лежала Ванькина голова. Светлые кудрявые волосы взъерошены, глаза — закрыты. Вокруг головы на белоснежной скатерти — ярко-красные пятна «крови».

В глазах девчонок застыл ужас. Марина вцепилась в руку подруги. И тут рот у головы приоткрылся и оттуда вывалился синюшный язык (Ванька предварительно обильно намазал его синими чернилами).

Откуда-то сбоку раздался грохот. Чья-то чёрная фигура упала недалеко от девчонок, от неё отделилась голова и покатилась прямо к ногам Ани и Марины. Музыка усилилась, а вместе с ней пронзил всю квартиру душераздирающий крик. Динамики работали на всю катушку.

У Марины и Ани подкосились ноги. Из рук выпал торт. Они готовы были упасть в обморок, но в этот момент сзади послышался скрип открываемой двери. Не сговариваясь, девчонки с криком бросились к выходу, чуть не сбив с ног Серёгу Гаврилова, ещё одного приглашённого, осторожно входившего в квартиру.

Иван, сидя под столом, не ожидал такого потрясающего эффекта. Совсем кстати упал этот манекен, видно, от сквозняка. И отвалившаяся от него голова отлично завершила всю постановку. Оболенский был доволен не только представлением, но и подготовленными звуковыми эффектами. Получилось даже лучше, чем он планировал.

Несясь по лестнице и голося: «Спасите! Милиция!», девчонки вылетели на улицу и сразу наскочили на Сашку Ветрова. Тот шёл к Ваньке. Одет он был в костюм пирата. Не очень-то оригинально, но Сашка на этом не зацикливался. Из сумки торчала ручка теннисной ракетки — прямиком с тренировки, даже не заходил домой.

— Сашка, Сашка, — запричитала Аня, — не ходи туда! Там такое! В нашем районе маньяк-убийца! Господи! Это же ужас какой! Надо срочно в милицию! И скорую помощь! Срочно! Быстрее!

И она, зарыдав, схватила Ветрова за руки и вместе с Маринкой потащила его прочь от дома. Следом выскочил Серёга Гаврилов. Бледный как полотно. Он уже набирал на своём мобильном номер «скорой помощи».

Ветрову не потребовалось много времени, чтобы сообразить, откуда весь этот сыр-бор. Он резко остановился и выхватил у Серёги телефон.

— Дай сюда! Не надо звонить! Вы испугались Ванькиной отрубленной головы? Ерунда это всё!

Марина, Аня и Сергей дикими глазами уставились на Ветрова. А тот со злостью процедил сквозь зубы:

— Ну, козёл! Сейчас его голова получит по первое число! — Ветров угрожающе погрозил кулаком в сторону дома Оболенского.

Малахова перевела взгляд на ручку теннисной ракетки, торчащей из Сашкиной сумки. Ей почему-то показалось, что это холодное оружие, может быть, даже меч. Она дико закричала и бросилась от Ветрова прочь, вопя на ходу: «Убийца! Спасайтесь!»

Сашка хладнокровно изрёк:

— Серёга! Быстро догони Малахову и веди её к Ваньке домой.

Сергей даже не шелохнулся. Его будто парализовало. Аня смотрела на Ветрова и испуганно моргала глазами.

— Гаврилов, быстро! Чего уставился? А то Малахова уйдёт далеко и шум поднимет не по делу.

Гаврилов медленно попятился от Сашки.

И тут наконец до Ветрова дошло. Он захохотал. Ане показалось, что даже как-то зловеще. У неё подкосились ноги, и она мягко осела на землю. Саша подхватил её.

— Ань, ты чего? Эй, вы… это… совсем уже что ли? — И он покрутил пальцем у виска. — Вы серьёзно подумали, что это я Ваньке отрезал голову?

Аня в голос заплакала. Если бы у неё были силы, она бы убежала прочь от этого монстра в овечьей шкуре. Так спокойно говорить об отрезанной голове друга! Пусть даже не он это сделал.

Ветров поспешил объясниться:

— Ребята, вы всё не так поняли. Это Ванька, придурок, шутку такую придумал с отрубленной головой.

— Как это? — еле слышно одними губами пробормотал Гаврилов. — Он сам себе, что ли, её отрубил?

— Да живой он! Живой! — закричал Сашка, выходя из себя. — Дырку вырезал в столе и голову просунул. Серёга! Беги, догоняй Малахову.

— Дырку в столе? — У Гаврилова отвисла челюсть.

— Да! Да!

— А кровь на скатерти? — простонала Аня, всё ещё не веря Ветрову.

— Да это малиновый сироп. Ну что ты стоишь, Серёга, беги за Маринкой. И всё ей объясни.

Малахова в это время выглядывала из-за угла соседнего дома. Рядом с ней были два парня из школы, тоже приглашённые на праздник, но пока ещё не видевшие Ванькин сюрприз. Они размышляли о том, не сошла ли Малахова с ума — как-то не верилось, что Ветров вдруг оказался маньяком-убийцей, — но и подойти поближе не решались.

Гаврилов выступил в качестве парламентария. Вскоре все шестеро направились к подъезду дома Ивана.

Малахова предпочла остаться на улице. А Аня, вцепившись в руку Гаврилова, последовала за ребятами. Они даже не подозревали, что в это время в квартире Оболенского появился ещё один человек, которого на вечеринку вовсе не приглашали.

Когда Аня и Марина с радостным настроением шли в гости к своему другу, сосед Ивана по лестничной площадке Пётр Михайлович, солидный гражданин, отставной военный, спокойно смотрел телевизор в халате и тапочках. Показывали футбол, «Спартак» — ЦСКА. Шла двадцатая минута первого тайма. Армейцы атаковали, напряжение на поле возрастало. Пётр Михайлович налил себе пива и только поднёс стакан к губам, как вдруг услышал истошный девичий крик. От неожиданности он вздрогнул, чуть не облившись. Затем, в унисон первому голосу, прибавился второй, тоже женский и такой же истеричный. Пётр Михайлович встал, тихо выругался и пошёл наводить порядок в доме. Со словами «до чего молодёжь дошла, уже орут, не стесняясь, в общественных местах», он открыл дверь своей квартиры и вышел на лестничную площадку. Не обнаружив там никого, он перегнулся через перила, но лишь услышал хлопанье парадной двери. Это Аня с Мариной, а следом за ними Серёга Гаврилов выскочили на улицу. Покачав головой, Пётр Михайлович хотел было вернуться в кресло и наслаждаться футболом, как вдруг увидел настежь открытую дверь в квартиру Оболенских.

Постояв некоторое время в нерешительности, он всё же поддался любопытству и решил заглянуть. Что произошло дальше, было уже не комедией, а настоящим сумасшедшим домом.

Оболенский, всё ещё сидя под столом и не подозревая о новом госте, ради развлечения попытался дотянуться ртом до ближайшей тарелки с помидорами, украшенными петрушкой. Ему как раз удалось ухватить ветку зелени, и именно в это время появился сосед-полковник. Увидев живописный натюрморт с салатами, фруктами и головой парнишки, он так и застыл на месте, издав нечленораздельный хриплый звук, похожий на мычание. А веточка петрушки, зажатая в Ваниных губах, вообще добила его.

«Свечи, музыка… Это же ритуальное убийство», — пронеслось в голове полковника.

Сосед облокотился о косяк и схватился за сердце.

В это время в квартиру ввалились ребята, одетые в странные костюмы и разукрашенные как пугала. Впереди был Ветров. Вежливо поздоровавшись с Петром Михайловичем, он достал из сумки аккуратно запакованные теннисные мячи. Сосед в немом изумлении наблюдал за Сашей. Этого парня он знал давно и был о нём хорошего мнения, но сейчас, видя его хладнокровное лицо, да ещё вымазанное под какого-то оборванца, уже сомневался в своих прежних выводах. Тем временем Ветров открыл коробку, извлёк оттуда теннисный мяч и, покрутив его в руке и прицелившись, запустил в «отрубленную» голову, аккурат попав ей прямо в лоб. Ванька только охнул и открыл рот. Вывалившийся синий язык дополнил общую картину.

А Ветров, довольный, произнёс:

— Вот тебе Оболенский второй закон Пушкина: тот, кто забывает сказку о попе, получает по балде.

Сзади раздался истеричный смех. Это гоготали ребята.

Пётр Михайлович онемел от ужаса, глядя на Ветрова, достающего второй теннисный мяч, и вдруг, словно очнувшись, заорал:

— Вандалы! Сатанисты! Мать вашу!

Он с силой отпихнул Ветрова и кинулся прочь из квартиры, попутно выкрикнув, что всех юных фашистов упечёт за решётку.

Что было потом — рассказывать нет смысла.

Родителей Оболенского и Ветрова вызывали в школу, Ивана даже хотели исключить. Ветрову же за хулиганское поведение в присутствии полковника в отставке объявили строгий выговор.

Короче говоря, Ветров и Оболенский должны были теперь ходить тише воды, ниже травы. Ещё одно нарушение дисциплины — и вон из школы.

Но, конечно, самым мучительным стало объяснение с родителями. Ветров отделался простым внушением, а вот Иван целую неделю вручную отстирывал скатерть от малинового сиропа и месяц не выходил на улицу гулять, кроме как за хлебом Петру Михайловичу. И ещё последовал самый главный запрет: справлять праздники теперь строго под надзором родителей. А это значит, лучше вообще не справлять.

Вот такая история произошла несколько лет назад с Иваном Оболенским, любителем сюрпризов. С тех пор он, конечно, изменился, стал более серьёзным. Но тяга ко всякого рода хохмам осталась, только придумывать их он стал более аккуратно, чтобы не доводить людей до инфарктов. Например, как-то на спор проехал пять остановок в переполненном автобусе в ластах. Как он садился в общественный транспорт, как объяснялся в этой давке с пассажирами и как потом в этих же ластах вылезал на улицу — отдельная история. Быть может, потом, когда Оболенский станет солидным мужчиной и напишет очень весёлую книжку мемуаров о своём детстве и юности, он всё это в ней объяснит. «Что наша жизнь? Игра!» — эта строка из либретто оперы Чайковского по повести Пушкина «Пиковая дама» как нельзя лучше отражает истинную суть этого баламута и авантюриста.

Итак, сегодня, ко дню рождения Ани Птицыной, он тоже приготовил сюрприз, о чём и заявил, вызвав в памяти друзей массу воспоминаний. Правда, этот новый сюрприз был безобидным и достаточно предсказуемым.

— Ещё один подарок для именинницы! — возвестил Оболенский.

Аня многозначительно посмотрела на Ветрова.

— Надеюсь, он не опасен для жизни? — насторожился Саша.

— Естественно, нет.

— Значит, это неестественный для тебя сюрприз.

Ваня махнул рукой и продолжил:

— Аня! Ты так сокрушалась, что твой день рождения закончился. Но нет! Праздник продолжается!

Сделав это торжественное объявление, он показал рукой на окно и всё так же театрально произнёс:

— Там, в прохладной тиши осенней ночи, под куполом мерцающих звёзд и полной таинственности ночного неба… Как там у Пушкина?

Иван наморщил лоб и процитировал любимого поэта:

…Тиха украинская ночь.

Прозрачно небо. Звёзды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух. Чуть трепещут

Сребристых тополей листы.

Луна спокойно с высоты

Над Белой церковью сияет…

— Чего это ты про украинскую ночь? Мы в России, вообще-то. В Москве, — хмыкнул Саша.

— Да-да. Что-то на ум не то пришло. Вот. Может, это?

Глубокой ночи на полях

Давно лежали покрывала,

И слабо в бледных облаках

Звезда пустынная сияла.

И Иван мечтательно посмотрел на яркую звезду в ночном небе за окном.

— Так. Ты нам зубы не заговаривай, — Аня подошла к окну и загородила обзор. — Ночь, звёзды, облака… Это, конечно, красиво. Но давай ближе к теме. К чему такой пафос? Что за сюрприз под ночным небом? Я ведь правильно тебя поняла?

Иван, любивший покрасоваться (особенно ему это нужно было сейчас, чтобы про этого нахального однокурсника с индейской причёской уже не вспоминали), решил, что друзья достаточно заинтригованы. Но, не в силах сразу перейти к существу дела, повторил:

— Это будет настоящим триумфом сегодняшнего дня!

Ветров и Птицына уже сгорали от нетерпения. А Иван всё тянул. Довольный, что оказался в центре внимания, он злорадно испытывал своих друзей на выносливость:

— Итак, подумайте, чего ещё не хватает для полного счастья имениннице?

Саша и Аня растерянно переглянулись.

— Хорошо, — снисходительно произнёс Ваня. — Упрощу задачу. Спрошу так: чем всегда заканчиваются праздники?

Ветров подумал пару секунд и, усмехнувшись, ответил:

— Пьяной дракой.

Аня хихикнула, а Ваня разочарованно развёл руками.

— Ну и фантазия у тебя, Ветров.

— Так это жизнь, — философски заметил Саша.

— Ладно. Даю вторую попытку. Ну? Думайте.

Ветров тут же предложил другой вариант, не сильно отличающийся от первого:

— Песни, что ли, орут на улице?

Аня засмеялась, потому что снова вспомнила о Ванькином выпускном школьном вечере.

— Нет, — недовольно произнёс Оболенский. — Ну, давайте, шевелите мозгами. Ведь это так просто!

Аня покачала головой.

— Просто? Зная тебя и твои фокусы, могу утверждать, что это не просто. Нет такой глупости, до которой ты не смог бы додуматься. Так что лучше говори, не тяни. Всё равно не угадаем.

— Эх вы! Это же просто-напросто фейерверк!

Саша развёл руками и восхищённо произнёс:

— Вань, один-ноль в твою пользу.

Через несколько минут все трое были уже на улице и оглядывались в поисках подходящего места. У Вани на плече висела увесистая сумка с петардами.

— Да-а, тут, вроде, негде, — задумчиво произнёс Саша. — На пустыре собачники гуляют. А там, в скверике, какие-то мужики выпивают.

— И что же нам остаётся? — спросил Оболенский.

Они дружно переглянулись и перевели взгляд в сторону забора, за которым виднелось полуразрушенное пятиэтажное здание, предназначенное под снос.

— Пойдёмте туда, — предложил Ветров. — Там и мешать никому не будем, и есть где развернуться. Вчера экскаватор разгребал строительный мусор, получилась небольшая площадка. Я из окна видел.

— Что-то мне не хочется туда, — засомневалась Аня.

— Привидений боишься? — усмехнулся Оболенский.

— Ну, вроде того… Темноты.

— Там фонарь горит, — успокоил Саша. — И мы же с тобой.

— Ладно, пойдём, — без особого энтузиазма согласилась Аня.

Ребята быстро нашли в заборе слабо прибитую доску (забор без лазейки — не забор) и пролезли на строительную площадку. Место это выглядело при свете луны даже жутковато. От старой пятиэтажки осталось полстены, и эти руины одиноко возвышались над грудой строительного мусора. Как-то не к месту смотрелся на этом фоне высокий тополь, украшенный золотой осенней листвой и совсем уж жалко и обречённо — куст акации, наполовину заваленный битыми кирпичами.

Пробравшись среди обломков, они оказались на расчищенной площадке достаточно большого размера. Иван расстегнул сумку и аккуратно разложил петарды на большом бетонном блоке, некогда служившим фундаментом. Рядом положил мобильный телефон. Хотел включить на нём подходящую музыку в качестве звукового оформления продолжающегося праздника, но потом передумал. Всё равно не слышно будет. Выбрал петарду и радостно сказал:

— Ну что, начнём?

— Поджигай! — скомандовал Саша.

Оболенский отошёл чуть в сторону, установил петарду и поднёс спичку…

Тысячи разноцветных искр рассыпались в полумраке неба. Это было похоже на северное сияние или на извержение вулкана. Ребята в восторге закричали «ура».

— Вань, давай ещё! — Аня прыгала от радости. Оболенский взял следующую петарду. Все заворожённо наблюдали за фантастическим зрелищем. Вдруг Ветров замолчал и, дёрнув Ивана за руку, указал на стену. Там, в нише, что-то подозрительно блестело.

Глава 3

Невероятная находка

Наше время. Москва

То, что лежало в углублении стены, не могло не привлечь внимания. Среди пыльных обломков этот предмет выглядел слишком чистым и блестящим. Похоже, во время сноса дома открылся тайник в стене, устроенный кем-то из бывших жителей. Саша и Ваня разобрали кирпичи и в образовавшейся нише обнаружили металлический предмет, завёрнутый в прозрачный полиэтилен. На вид он походил на ноутбук. Аня протянула было руку к находке, но тут же отдёрнула, напуганная Сашиным криком:

— Не трогай! Вдруг это бомба!

— Так. Всем отойти, быстро, — скомандовал Оболенский.

Ребята по инерции отскочили, а Иван, воспользовавшись их замешательством, быстро поднял предмет и вынул его из полиэтилена.

— Положи на место, — сказал Саша, придя в себя.

— Ага, спешу и падаю, — Оболенский был в своём репертуаре. — Никакая это не бомба. Чего, не видно разве? Обычный ноутбук.

И он попытался его открыть.

— Что-то никак.

— Ваня, может не стоит? — нерешительно спросила Аня. — Мало ли что там внутри. Может, ампулы с каким-нибудь вирусом. Сибирской язвой.

Иван только хмыкнул.

— Каждый о своём. Ты, Анют, и впрямь лучше бы в медицинский поступала.

— Подождите, — произнёс вдруг Саша, рассматривавший отброшенную Иваном полиэтиленовую упаковку. — Там ещё что-то есть.

Он вытащил небольшой предмет, также аккуратно завёрнутый в пакет. Начисто забыв о мерах предосторожности, о которых сам только что напоминал, достал из него обычную толстую тетрадь.

— Не открывай! — закричала Аня, единственная, у кого инстинкт самосохранения снова оказался сильнее любопытства. — А вдруг страницы пропитаны ядом цикуты? Между прочим, кого-то из французский королей так отравили.

— Это ты у Александра Дюма вычитала? — усмехнулся Ваня. — Так то был мышьяк. Им страницы книги пропитали. А цикутой отравили Сократа. Вернее, он сам принял этот яд, когда его приговорил к смерти афинский суд. И, кстати, знаешь, в чём его обвинили? В нарушении благочестия, в отрицании признаваемых афинянами богов и введении новых, и даже в том, что он состоит на службе у бесов и во всём полагается на бесовские знамения…

Пока Оболенский заговаривал зубы Ане, Ветров, примостившись под единственным на площадке фонарём, наскоро пролистывал найденную тетрадь.

— Это дневник, — сказал он наконец. — Дневник учёного. Тут какие-то формулы. Похоже, молекулярная биология. Вот, смотрите, здесь он пишет о хромосомах, о спирали ДНК… Этот учёный, скорее всего, генетик.

Ребята подсели к Саше. Теперь и у Ани любопытство взяло верх над осторожностью.

— Вот, послушайте.

Ветров зачитал отрывок:

«Мы наконец-то расшифровали эти странные генные области. Они несут в двести раз больше информации, чем другие гены, и отвечают за жизненный опыт…»

— Чего-чего? — не понял Ваня. — Какой ещё жизненный опыт?

— Подожди, — отмахнулся Ветров, углубившись в текст. — Так… тут какие-то малопонятные научные термины, описания… Вот. Кажется, это интересно.

«Расшифрованные нами гены не активные, попросту говоря, „спящие“. И если их запустить, то человек вспомнит свои прошлые жизни».

— Так-так, — хмыкнул Ваня. — Похоже, этот учёный-генетик сумасшедший. Можешь дальше не читать.

Он взял из рук Саши дневник и, демонстративно скрутив его трубочкой, стал постукивать по колену.

— Не делай поспешных выводов, — серьёзно сказал Ветров.

— Когда-то давно люди не верили, что Земля вращается вокруг Солнца. Как ты помнишь, Джордано Бруно за это утверждение сожгли на костре. И потом, генетика — наука очень своеобразная. Можно сказать, высокая материя. Мы практически влезаем в замыслы Творца.

Оболенский с усмешкой произнёс:

— Интересно, предвидел ли Бог, создавая человека, какими путями пойдёт его творение?

Ветров пропустил это замечание мимо ушей и продолжил:

— Знаешь, сколько сюрпризов может нам преподнести генетика? Правда, Ань?

— Правда. В генетике открытия делаются на каждом шагу. Подумай только, если учёные будут точно знать, как и зачем работает каждый ген, за что он отвечает, какие механизмы в организме человека он включает и выключает, тогда мы сможем многое.

— Что многое? Сотворить ещё одну овечку Долли? Или голема?[6]

— Ну как ты не понимаешь! — возмутилась Аня. — При чём тут овечка, а тем более голем. Можно будет лечить болезни, заменяя больной ген на здоровый, увеличить продолжительность жизни или вообще сделать человека бессмертным.

— Слишком много обещает ваша генетика, — ехидно вставил Ваня. — Прожекты, прожекты… Хоть что-нибудь дельное сделали? Одни только генно-модифицированные продукты. Хотя бы одну болезнь ликвидировали? А ты говоришь о бессмертии.

— Знаешь, Вань, спешка, как известно, нужна в двух случаях. Помнишь, в каких? — Аня даже обиделась за столь пренебрежительное отношение к генетике. — А здесь главное — тщательное исследование и осторожность. Правильно Сашка сказал. Генетика — это высокая материя.

Оболенский развёл руками.

— Как говорил Остап Бендер, «я бы взял частями, но мне нужно сразу». Вот когда изобретут ваши генетики эликсир бессмертия, или, на худой конец, избавят человечество от СПИДа, тогда я и начну ими восхищаться. И признаю эту науку действительно полезной для человека. А так — вред один.

Аня махнула рукой.

— Ты просто не следишь за новыми открытиями. Генетика — это прорыв для человечества. Вот, например, учёные выяснили, что мушки-дрозофилы имеют очень короткую память, где-то в пределах одного дня. Тогда взяли у мыши ген, который отвечает за долгую память, и вставили его мухе.

— Ну и что это за гибрид получился? Мухомышь? Монстр с крыльями, зубами и хвостом?

— Дурак ты, Ванька, — даже обиделась Аня. — Никакой не гибрид. Этот ген отвечает не за строение клеток, а только за память. Плохо ты изучал биологию в школе. Вот, например, в человеческом организме только полтора процента занимает белковая часть генов, которые отвечают за строительство клетки. Остальные выполняют совсем другие функции. Их расшифровкой и занимаются учёные. Так вот, мушка стала проходить лабиринт двухдневной давности, и помнила о каждой ловушке, о чём остальные мухи забыли. И это только начало. Так сказать, проба пера. Представляешь, какие возможности открываются для человека?

— Ну хорошо, — примирительно произнёс Оболенский. — Получается, что можно внедрять гены от другой особи, чтобы улучшить вид?

— В общем, да, — кивнула Аня.

Ваня почесал в затылке и задумчиво произнёс:

— Зря ты, Анька, отказалась поступать в медицинский. Из тебя вышел бы неплохой генетик. Кстати, скажи, можно сделать так, чтобы у людей были рога?

Саша и Аня покатились со смеху.

— Зачем они тебе? Как ты спать-то будешь? А в дверь проходить? — спросил Саша.

— Почему сразу мне? Это я так, чисто в порядке научного эксперимента. Ну скажи, Ань, можно так, чтобы рога были?

Аня перестала смеяться и, немного поразмыслив, ответила:

— Это уже генная инженерия. А в этой области можно сделать много. Просто возьмут ген у быка, отвечающий за рост рогов и внедрят его в ДНК человеческого зародыша. И вырастет человек с рогами.

— Внедрят в ДНК? Как?

— Очень просто. При помощи ослабленных вирусов. Вирусы имеют свойство проникать в аппарат ДНК. Для вирусов оболочка клетки легко проницаема, поэтому мы и болеем насморком или простудой. Так вот. К вирусу цепляют нужный ген, например, тот, который отвечает за рост рогов. И всё.

Ваня хмыкнул.

— Представляю, каких монстров можно понаделать. Один захочет хвост, другой — рога, а третий — длинные уши, чтобы подслушивать чужие разговоры.

— Ну и фантазия у тебя, Оболенский, — усмехнулся Саша.

— Кто же захочет себе ослиные уши отращивать?

— Чудаков на земле много. Вот пирсинг, нормальная вещь, да? Так ты посмотри, куда только кольца не вставляют. Даже языки пополам режут. А ты говоришь, длинные уши не нужны никому. Нет. Надо определённо запретить генетику. Одно дело человек с пирсингом в языке, от него хоть нормальные дети родятся, его чудачества не повлияют на будущие поколения. И совсем другое — изначально рогатый монстр.

Аня задумчиво проговорила:

— В этом, конечно, кроется определённый риск. Нужны законы, защищающие человеческий вид.

— А как с другими видами? — спросил Ваня. — Типа они так, рабочий материал? Представляете, сколько новых видов животных можно сотворить? Помните «Остров доктора Моро» Герберта Уэллса? Своего рода предупреждение. Лично я против такого вмешательства в живые организмы. Уверен, что не только с мышами и мухами «химичат» наши генетики.

Оболенский замолчал и вопросительно взглянул на Птицыну.

— Что ты от меня хочешь услышать? — взвилась Аня. — Про генетические эксперименты? Ну да. Проводят. И что? Всё для пользы дела.

— Я недавно читал, — вставил Саша, — что японцы ввели в геном свиньи ген шпината, чтобы сделать свинину менее жирной. А французы внедрили в ДНК кролика гены медузы, отвечающие за флюоресценцию.

Ваня вытаращил глаза.

— Это ещё зачем?

— В результате получился кролик с мехом голубоватого окраса, который светится в темноте. Представляешь, за сколько можно продать шубку из такого кролика?

Ваня развёл руками.

— Ну что тут сказать? Будем кушать шпинатную свинину, генно-модифицированную картошку, от которой даже колорадский жук отказывается, помидоры, которые не гниют, а потом через пару поколений, глядишь, и родятся дети с хвостами или с жалом вместо языка…

— Ох, ну ты и пессимист, — вздохнула Аня и решила воспользоваться главным козырем. — А как насчёт бессмертия? Неужели ты не желал бы продлить себе жизнь? А это, между прочим, в руках нелюбимых тобой генетиков.

Ваня саркастически улыбнулся и процитировал Омара Хайяма:

Отчего всемогущий творец наших тел

Даровать нам бессмертие не захотел?

Если мы совершенны — зачем умираем?

Если не совершенны — то кто бракодел?

Тут Саша, до сих пор молча слушавший их, взял из рук у Ивана тетрадь и сказал:

— Ну, вы тут поупражняйтесь в остроумии, а я пока полистаю дневник и пойму, сумасшедший этот генетик или нет. И вообще, что нам делать с найденными вещичками? У нас ещё целая ночь впереди. Думаю, мы никуда не торопимся. Короче, так. Пока не разберёмся с находкой — не уйдём, — безапелляционно заключил он и углубился в чтение.

— Мура это всё, — махнул рукой Ваня. — В ящичке этом металлическом отработанный генетический материал. Хорошо, что не открыл.

Аня ехидно заметила:

— Слова-то какие знаешь: отработанный генетический материал.

— Не нравится? Тогда так: это ящик Пандоры. Устраивает?

— Вполне, — спокойно ответила она.

Ваня встал, прошёлся с видом победителя, отшвырнул какой-то камень, валявшийся под ногами, и остановился над Аней.

— Бессмертие, говоришь? И что, твои генетики в этой области далеко продвинулись? — язвительно спросил он.

— Достаточно, чтобы разубедить такого «неверующего Фому», как ты.

— Ну-ну, очень любопытно.

— Хорошо хоть, что любопытно. А то ведь критиковать проще, чем слушать чужое мнение. Ну ладно, — Аня вздохнула. — Как ты помнишь из начального курса биологии, клетки обладают способностью делиться. Однако ресурс этого деления не так уж велик: всего 50–60 раз. После этого клетка умирает. Для справки, чтобы ты меня не обвинил в голословности, это явление носит название «лимит Хейфлика».[7] Так вот, задача такова: для увеличения продолжительности жизни нужно заставить клетку делиться большее число раз, в идеале — бесконечно. Но как это сделать? Ещё в 1930 году генетики обнаружили, что на конце каждой хромосомы есть короткая цепочка ДНК, которая способствует целостности этой хромосомы. Её назвали теломерой. Теломера напоминает колпачок на шнурке. Без теломер наши хромосомы начали бы раскручиваться, прилипать друг к другу и ломаться на короткие фрагменты. Короче говоря, эти «колпачки» защищают наши клетки от разрушения. Однако при каждом делении клетки теломера укорачивается. Где-то примерно после пятидесяти делений от неё остаётся крошечный кусочек. Когда же эта «защитница» совсем исчезает, то наступает смерть клетки. А смерть клеток — это, соответственно, и смерть человека.

Иван уселся рядом с Аней. Сарказм отошёл на второй план, уступив место явной заинтересованности.

— Значит, нужно сделать так, чтобы теломеры не укорачивались. Почему они вообще укорачиваются?

— Потому что теломера постоянно борется со свободными радикалами, которые атакуют клетку. Это так называемые агрессивные формы кислорода, которые образуются в организме для участия в различных физиологических процессах. Но если их становится слишком много, они начинают разрушать клетку.[8] Так вот, теломеры нейтрализуют свободные радикалы и со временем изнашиваются, укорачиваются.

— И никак нельзя на это повлиять?

— Существует такой белок — теломераза. Он способен достраивать теломеры и увеличивать их длину. Однако теломераза активна только в тех клетках, которые не подпадают под лимит Хейфлика. Например, в стволовых клетках. Они поэтому не испытывают ограничения в количестве делений. А когда стволовая клетка начинает дифференцироваться в специализированную клетку ткани, то синтез теломеразы прекращается, клетка больше не достраивает теломеры. И вот тогда включается счётчик делений. Есть ещё раковые клетки, где теломераза активна настолько, что такая клетка фактически бессмертна.

— В общем, получается такая картина, — резюмировал Ваня, — что в обычных клетках эта спасительница теломераза не вырабатывается, поэтому мы стареем и умираем. Но генетики-то работают над тем, чтобы запустить её выработку?

— Конечно, работают. Вот мы и подошли к тому, что не всё так просто в области генетики. Старение человека обусловлено не одним, а многими сложными процессами, протекающими в организме. Думать, что вот сейчас генетики найдут ген старения или ген смерти и отключат его, неправильно.

— Хорошо. Согласен, что генетики много работали, чтобы выйти на эту теломеразу. Но теперь-то дело за малым. Активизировать теломеразу или, на худой конец, синтетически сделать жизненно необходимый фермент, а?

Ваня с нетерпением ждал ответа.

— Я же говорю, над этим сейчас и работают учёные. Даже есть определённые результаты. К примеру, выработка теломеразы включилась, когда человеческую клетку искусственно выращивали в специальном растворе при температуре 33–34 градуса.

— Ну?

— Что «ну»? У человека, как известно, температура тела 36,6. Так что для бессмертия тебя надо заморозить до 34 градусов и удерживать эту температуру тела на протяжении всей твоей жизни. И потом, даже если генетики запустят процесс активизации теломеразы в клетке, нет стопроцентной гарантии, что эта клетка не переродится в раковую. Правда, опыты с червями показали, что перерождение не наступает. Но одно дело черви, а другое — человек. Короче говоря, сложно всё это.

Оболенский задумчиво молчал. Потом вдруг спросил:

— Ань, а ты хотела бы жить вечно?

— Кто бы отказался? Хотя, если подумать, природа ведь не просто так наградила нас ограниченной жизнью. Если все будут жить вечно, то зачем тогда дети? Их просто-напросто запретят, потому что это будет грозить перенаселением планеты. Ну а если не будет детей, то гены людей не будут смешиваться между собой, создавая благоприятные мутации. Не родятся больше Эйнштейны и Моцарты, естественная эволюция застопорится. А закон эволюции гласит: если вид не обновляется, он погибает. Наверно, самое оптимальное жить лет 300–400.

— Тоже неплохо, — согласился Ваня. — А ты, Саш, как думаешь?

Ветров не отвечал.

— Эй, Сашка! — стукнул друга по плечу Оболенский. — Как думаешь?

— Чего? — оторвался тот от чтения.

— Сколько лет хочешь прожить?

Ветров на секунду задумался, а потом выдал:

— Ну-у, как минимум 969 лет, как Мафусаил, библейский дедушка Ноя. Слушайте, ребята, я тут такое вычитал. Прямо не знаю, что и думать.

— В этой тетрадке вычитал? — на всякий случай уточнила Аня.

— Ну да. Этот генетик вроде как адекватный гражданин. Вполне внятные вещи пишет. Но то, чем занимается или занималась его лаборатория — просто фантастика. Короче говоря, группа учёных, куда входит этот генетик, изучали так называемые «спящие гены», неактивные, то есть.

— Как теломераза, — глубокомысленно вставил Ваня.

— Чего? — не понял Саша.

Видно было, что он совершенно не слышал разговора друзей, полностью поглощённый изучением дневника.

— Ладно. Проехали. Давай дальше, — поторопил Оболенский.

— Так вот. Как я уже зачитывал, эти «спящие» гены не отвечают за строение клетки. В них хранится ин-фор-ма-ци-я, — отчеканил он. — Информация о прошлых жизнях. Генетикам удалось сделать эти гены активными. Понимаете, каждый из нас вполне может вспомнить свои предыдущие жизни. Но это не самое удивительное. То, что эти люди из секретной лаборатории затеяли потом, выходит вообще за грань реальности. Вот послушайте.

Саша отыскал нужное место и прочитал:

«Теперь стало совершенно ясно, зачем к нам в лабораторию прислали физиков и засекретили проект. Они хотят, чтобы мы совместными усилиями сделали ни больше ни меньше машину времени, которая могла бы переносить человека в его прошлую жизнь».

Оболенский хотел прокомментировать услышанное, но Ветров не дал ему такой возможности, быстро продолжив:

— Хозяин тетради вёл записи экспериментов, которые они с физиками проводили. Конечно, записи сумбурные, физическую модель перемещения во времени он в подробностях не объясняет. Оно и понятно, он же не физик, а генетик. Однако понять кое-что можно. Итак, по их теории, время постоянно и никуда не исчезает, поэтому мы можем рассматривать его как микромир с элементарными частицами. Причём каждая элементарная частица обладает набором электромагнитных волн.

— Попроще можно? — попросила Аня.

— Ну-у… — Ветров вздохнул. Физика была его стихией, он всё понимал, но объяснять просто не умел, как и все физики. — Ладно, попробую. Представь себе стрелу времени. Так вот, каждая точка на этой прямой соответствует определённому моменту времени в определённом пространстве. И эта точка — микромир, состоящий из элементарных частиц, которые обладают определённым набором волн, причём в каждой точке они разные. Это как отпечаток пальца. Он у каждого человека единственный и неповторимый. В состав этих волн, между прочим, входит и реликтовое излучение. По интенсивности реликтового излучения определяют время с момента Большого Взрыва, то есть возраст Вселенной. Иными словами, реликтовое излучение — своего рода шкала времени. И это в данном случае очень важно для путешественников во времени. Возьмём теперь наши «спящие» гены. Каждый из них, как и другая материальная частица, также излучает набор волн с определённой частотой. Тоже своеобразный отпечаток пальца. И этот отпечаток может быть идентичен одному из тех, что на «стреле времени». Ведь в нуклеотидном коде гена хранится память о прошлой жизни.

— Ну и что? Как это поможет переместиться во времени?

— Механизм перемещения таков. Сначала сканируют ген на излучение. Затем вводят эти параметры в генератор. Тот многократно усиливает полученные волны и направляет на испытуемый объект, то есть человека, чей ген просканировали. В итоге получается эффект резонанса, то есть резкое увеличение амплитуды колебаний этих волн. Эффект резонанса таит в себе огромные возможности, потому что резонирующие объекты состоят в определённой гармонической связи. При появлении резонанса появляется взаимосвязь с тем временем, на частоту которого мы настроились. Помните два одинаковых отпечатка пальца? Это и есть два резонирующих объекта. При максимальной амплитуде «то» время притянет наш резонирующий объект, то есть человека. Образуется петля времени. Иными словами, человек окажется в своей прошлой жизни.

— Короче, петля времени. Понятно. То есть не очень. — Аня смутилась. — Ну да ладно. Не будем пока вдаваться в детали.

Она боялась, что Саша сейчас начнёт читать ей настоящую лекцию. Для него физика была проста и увлекательна, и он не понимал, как это другие могут не интересоваться основой всех наук, открывающей законы природы и тайны мироздания. Учебники и различные научные труды по физике он читал так увлечённо, будто это были романы Шекспира или Дюма. Впрочем, каждому своё. Аня, хоть и поступила в финансовый институт, продолжала считать медицину самой важной из наук. Ваня был увлечён программированием и со всей серьёзностью полагал, что только компьютерные технологии откроют человечеству новые горизонты, что прогресс идёт в сторону информационного общества, и многие привычные действия можно упростить, облегчив человеку жизнь.

— А теперь вот такой вопрос, — продолжила Аня. — Образуется петля времени, и человек оказывается в своей прошлой жизни, но вернётся ли он обратно?

— Для поддержания высокой амплитуды генератору требуются огромные затраты энергии. Видимо, они используют не совсем обычные источники питания. Наверно, здесь задействованы какие-то новые технологии. Может быть, даже холодный термоядерный синтез. Так вот. Из описаний экспериментов понятно, что поддерживать резонанс они могут не более семи суток. То есть объект может находиться в прошлом около семи дней, затем возвращается. Причём есть оговорка: объект не должен контактировать со своим предшественником по прошлой жизни, так как тот излучает тот же набор волн. Есть опасность, что петля времени «замкнётся».

— Ясно, — сказал Ваня. — Семь дней в прошлом тоже неплохо. И если мне захочется побывать в другой своей прошлой жизни, достаточно просканировать ещё один «спящий» ген и ввести его параметры в генератор?

— Совершенно верно. Конечно, всё гораздо сложнее с этим резонансом. У меня много вопросов. Но здесь, в дневнике, мало что написано по этому поводу. Да и многих страниц нет. Выдраны почему-то. В идеале я бы мечтал побывать в этой секретной лаборатории и в подробностях узнать о физической модели перемещений во времени, поговорить с физиками. Это ведь просто невероятно!

— Да уж, трудно поверить, — согласилась Аня.

— Ну ладно, сейчас зачитаю самое главное. Так… Где это?

Ребята сидели молча, не зная, что и сказать. Сумасшествие какое-то. Путешествие в прошлые жизни! Фантастика. Саша листал тетрадь, попутно объясняя:

— Записи велись около трёх лет… Тут много интересного написано. Кстати, и личные впечатления. Надо бы всё это изучить… Вот! Нашёл. Читаю.

«Передо мной стоит экспериментальный образец машины, времени. Больше двух лет ушло на создание этого прибора. Мы его назвали „Фаэтон“».

Все, не сговариваясь, посмотрели на напоминающую ноутбук находку. В её правом верхнем углу было выбито слово «Фаэтон».

«Согласно греческой легенде, Фаэтон — юноша, сын бога солнца Гелиоса, который без спроса запряг волшебных коней в колесницу своего отца, чтобы прокатиться по небу. Это очень символично. Мы без спроса вмешиваемся во Вселенский порядок, возможно, нарушая ход вещей… Надеемся, с нами не произойдёт того, что произошло с юношей Фаэтоном… Вся основная работа легла на физиков. Они сделали расчёты, провели массу экспериментов, практически жили все эти два года в лаборатории. Образец получился очень компактным, несмотря на большое количество функций, которые он выполняет, его легко можно переносить…»

Оболенский почти не слушал Сашу, взгляд его был устремлён на найдённый прибор. В голове его вихрем пронеслись фантастические мысли о путешествии во времени. Не в силах терпеть, он прервал Сашу.

— Так вот, значит, что мы нашли! — восхищённо произнёс он и схватился за «Фаэтон». — Теперь мы владеем этим прибором! Никогда не мог об этом даже мечтать! Так. Сашка, ну-ка посмотри, в тетрадке написано, как он работает?

Ветров сердито взглянул на Ваню и продолжил.

«Внутри „Фаэтона“ встроены следующие приборы:

1. Анализатор ДНК человека.

2. Волновой сканер.

3. Генератор-излучатель.

4. Компьютер.

Чтобы запустить прибор, нужно открыть крышку — кнопка встроена в букву „Ф“ — и нажать клавишу „пуск“…»

Ваня провёл пальцами по правому верхнему углу крышки прибора, где проступало название «Фаэтон». Действительно, буква «Ф» оказалась более выпуклой. Он нажал на неё посильнее. Послышался щелчок. «Да уж, хорошо замаскировали», — подумал Оболенский.

— Не вздумай открывать, — искоса глянул на Ивана Ветров и продолжил читать.

«Рядом с клавишей „пуск“ имеется небольшая выемка. Если в неё вложить палец, то можно почувствовать небольшой укол. Это у человека взяли кровь на анализ ДНК. Анализатор выявляет ген, который отвечает за одну из прошлых жизней объекта. По завершении работы анализатора в управляющую программу поступает сигнал и включается сканер. Все параметры волн нужного гена сканируются. Данные передаются генератору, который настраивается на заданные частоты волн. Далее на экране высвечивается вопрос: „Хотите ли вы посетить свою прошлую жизнь?“ Если объект выбирает „да“, генератор начинает работать на максимальной мощности. На экране ведётся отсчёт времени с начала резонанса до его затухания. Объект будет точно знать, когда вернётся обратно…»

— Ребята, давайте попробуем, работает он или нет, — с энтузиазмом предложил Ваня.

— Ты что, ополоумел? — цыкнул на него Саша. — Нашёл игрушку.

Аня задала резонный вопрос:

— А вообще этот «Фаэтон» запускали? — Она обращалась к Саше. — В тетрадке написано что-то об этом? Интересно, путешествовал кто-нибудь во времени или нет? Или образец остался только образцом?

Ветров пролистал несколько страниц, что-то бубня себе под нос.

— Ага… нашёл, — наконец, сказал он.

«Завтра проводим первый эксперимент на человеке. Добровольцев несколько, в том числе и я. Все очень волнуются…»

Саша замолчал.

— Что дальше-то? — Ваня хотел выхватить у него тетрадь.

— Да подожди ты! — рассердился Ветров. — Тут лирика, личные впечатления автора дневника. Я хочу найти, где написано по существу. Не мешай… Вот.

«…Первым испытателем будет Андрей, наш главный физик. Он настоятельно просил Главного доверить ему эту миссию, ссылаясь на то, что он руководил группой физиков, которые проектировали „Фаэтон“, и что вся ответственность за техническую часть проекта лежит на нём. Если что-то не сработает или пойдёт не так, это в большей степени его вина. Руководитель проекта в итоге согласился с его кандидатурой. Завтра — решающий день».

Саша нервно выдохнул воздух и перевернул страницу. Все затаили дыхание.

«Это невероятно! У нас всё получилось! „Фаэтон“ работает! Андрей пробыл в прошлом пять дней и вернулся без ущерба для здоровья. Но напишу всё по порядку…»

— Читать дальше? — спросил Саша, отрываясь от дневника.

— Конечно, — откликнулась Аня. — Это же просто уму не постижимо…

Оба снова склонились над тетрадью.

А у Оболенского в голове крутились совсем другие мысли. Неужели у него появился шанс побывать в прошлом? Более того, в своём собственном прошлом. Интересно, кем он был в прошлой жизни? Да, собственно, какая разница. Это ли не чудо — окунуться в удивительный мир эпохи Возрождения, Средневековья или Античности! Или даже увидеть своими глазами первых жителей каменного века, не знающих огня и так отличающихся от сегодняшних людей эры высоких технологий. Стать человеком, который беседовал с самим Аристотелем, или пройти путь великих завоеваний с Александром Македонским или с Чингисханом. Да ни всё ли равно, куда тебя забросит машина времени, везде интересно! От этих мыслей у Вани закружилась голова. Он даже не задумался над тем, что у этой перспективы есть и оборотная сторона. А что если прошлое, этот чужой мир, может встретить его попросту враждебно и единственной целью станет стремление выжить в нём и вернуться?

Отодвинувшись от друзей, Оболенский потихоньку открыл «Фаэтон» и нажал кнопку «пуск». Засветился экран. Ваня помнил, чтобы запустить основную программу, нужно получить образец ДНК путешественника во времени. Он вложил палец в небольшую выемку (генный анализатор) и почувствовал лёгкий укол. На экране появилась закрученная в спираль цепочка ДНК, замелькали цифры. Затем заработал волновой сканер, выводя на экран параметры волн выявленного гена, в котором хранилась информация о прошлой жизни объекта, Ивана Оболенского. Данные поступили в генератор-излучатель…

Иван с восхищением наблюдал, как на экране мелькали значки, кривые: система работала!

Саша интуитивно почувствовал неладное. Оторвался от чтения и поискал взглядом Оболенского. Тот сидел неподалёку и пялился на открытый «Фаэтон».

— Ты что там делаешь?! — выкрикнул он.

— Ничего особенного, — буркнул Иван.

— Он запустил «Фаэтон», — с ужасом проговорила Аня.

Они бросились к Оболенскому.

— Дай сюда! — Ветров стал выхватывать прибор.

Но Ваня вцепился в него мёртвой хваткой. На экране загорелась надпись:

«ХОТИТЕ ЛИ ВЫ ПОСЕТИТЬ СВОЮ ПРОШЛУЮ ЖИЗНЬ?»

А рядом два окошечка: «ДА» и «НЕТ».

Саше удалось вырвать прибор из рук друга, но тот, изловчившись, сумел нажать заветную кнопку «ДА».

В ту же секунду компанию окутал какой-то странный белый туман, немного вязкий. У всех закружилась голова, и они потеряли сознание.

Глава 4

Опасный попутчик

Декабрь 1241 года. Лангедок. Предместья Тулузы

Пьер остановился, затаив дыхание и слушая тишину. С отчаянием он понял, что заблудился. Кругом лес и больше ничего. Он даже не представлял, в какую сторону идти, поэтому решил двигаться по прямой: так в конце концов куда-нибудь да выйдешь.

Однако двигаться намеченным курсом не получалось: на пути возникали то заросли кустарника, то овраги, то болотистые участки, которые надо было обходить. Пьеру порой казалось, что он недавно уже проходил это место, и тогда в душу забирались отчаяние и страх. И всё же он шёл и шёл…

Глаза постепенно привыкли к ночному мраку. Неуютно и угрюмо было в ночном лесу. Высокие сосны одиноко и обречённо жались верхушками друг к другу, будто пытались скоротать вместе эти долгие зимние ночи. Трава рваным покровом стелилась в тёмных прогалинах. И лишь кое-где белые пятна снега оживляли мрачный пейзаж.

Прошло достаточно много времени, прежде чем Пьер выбрался из леса. Впереди вырисовывалась гряда одиноких холмов. А за ней… опять неизвестность. Пьер надеялся, что за холмами всё же есть селение, где можно обогреться и перекусить. Ему ужасно хотелось есть, но мешок с провизией, привязанный к седлу лошади, достался беглецу. Кстати, как его звали? Кажется, Анри, припомнил Пьер.

Не раздумывая, он двинулся к холмам. Небо слегка посветлело, значит, скоро рассвет. Пьер удивился: как, оказывается, долго он блуждал по лесу.

Преодолев первый подъём и остановившись на самом высоком месте, он пристально всмотрелся вдаль. Ничего. Ещё одна возвышенность, ещё один подъём. Гряда холмов казалась бесконечной. Пьером вдруг овладели безысходность и отчаяние. Он обессилено опустился на землю. Что делать? Двигаться дальше или повернуть назад? Он уже решил возвращаться: может там, на просеке, найдёт какую-нибудь тропинку — как вдруг заметил на вершине противоположного холма неясный силуэт. Пьер пригляделся. Силуэт, похоже, двигался. Что это? Дерево качается на ветру? Но никаких деревьев на вершине не было, он бы заметил их раньше. Похоже, это человек. Да, человек верхом на лошади. Пьера прошиб холодный пот: а вдруг это тот беглец? Не отрываясь, он следил за тёмной фигурой. Она быстро уменьшалась в размерах и вскоре совсем исчезла из вида: видимо, всадник спускался с холма.

Недолго думая, Пьер собрал последние силы и бросился догонять неизвестного. Он даже не помнил, как оказался на вершине. Но там никого уже не было. Напряжённо всматриваясь в темноту, Пьер искал взглядом всадника. Вон он! Поднимается на следующий холм. Да, это точно всадник. И уже не так далеко. Пьер снова ринулся вниз со склона.

Дальше он даже не понял, что произошло — то ли зацепился за кочку, то ли нога угодила в яму, а может, просто сил уже не было бежать. Кубарем скатившись вниз, Пьер опомнился только у подножия следующего холма, лежа на мокрой холодной земле. Нога болела, но сейчас было не до неё. Он снова стал высматривать всадника и снова его увидел. Тот уже приблизился к вершине. Пьер попытался подняться, но нестерпимая боль пронзила всё тело.

— Проклятье! — выругался он.

Цель была уже так близка. Он почти не сомневался, что это тот самый наглец, укравший его коня. В отчаянии крикнув изо всех сил: «Ворчун!!!» — Пьер упал лицом в мокрую холодную траву.

Эхо многоголосьем разнесло его крик по бескрайним холмам.

И вдруг в ответ донеслось еле слышное лошадиное ржание. Из тысячи подобных звуков Пьер узнал бы голос своего Ворчуна.

«Это он, мой конь, услышал меня», — Пьер не верил своему счастью.

Привстав, он крикнул ещё громче:

— Ворчун!!! Сюда!!!

А затем свистнул особым переливом, каким обычно подзывал к себе коня. Тёмный силуэт на холме остановился и, резко развернувшись, двинулся к нему, затем повернул назад, затем опять в его сторону. Было понятно, что всадник пытается подчинить себе лошадь, но та отчаянно сопротивляется. Тогда Пьер принялся свистеть не переставая, и вскоре Ворчун уже мчался к своему хозяину, не обращая больше внимания на всадника. Тот, вцепившись в гриву, даже не пытался управлять конём. Главным для него было теперь удержаться в седле.

Пьер с трудом поднялся с земли. Боль немного отступила. Прихрамывая, он пошёл навстречу Ворчуну.

Когда конь приблизился, всадник быстро спрыгнул с седла, отскочил в сторону и схватился за рукоятку меча. На вид ему было лет двадцать, не больше. Среднего роста, крепкого телосложения.

Некоторое время они стояли, выжидательно рассматривая друг друга, и Пьер постарался определить, кто перед ним. По одежде — не простолюдин. Скорее, рыцарь средней руки. Лёгкий плащ-монтель, подбитый беличьим мехом (такой плащ носили люди благородного происхождения), удерживался на плечах шёлковым шнурком, зацепленным за золотой аграф[9] в виде круглого ажурного венка из цветов и листьев. Судя по этому плащу, Анри не готовился к длинному путешествию и наверняка уже продрог до костей. Это ведь не плащ-усе, надёжно защищавший Пьера от ненастья и холода, на меху, с широкими рукавами и капюшоном.

Под плащом у Анри было заметно сюрко[10] из брюссельского драпа зелёного цвета, не очень дорогой материи, что говорило о его владельце как о небогатом человеке (у самого Пьера было красное сюрко из высококачественной шерсти). Однако тот самый ажурный аграф, скрепляющий горловой разрез сюрко, явно подчёркивал благородство его носителя и, скорее всего, достался Анри по наследству.

Закончив разглядывать соперника и сделав презрительное лицо, Пьер подошёл к коню и похлопал его по загривку.

— Молодец, Ворчун. Хороший конь.

Анри молча напряжённо следил за хозяином лошади, который сильно прихрамывал.

— Эй, ты! — повернулся наконец к нему Пьер. — Проваливай отсюда! Будь счастлив, что я оставил тебе жизнь. Ненавижу воров.

— Сам проваливай! — угрожающе зашипел тот. — Правда, если хочешь уйти живым — придётся расстаться с кошельком.

— Так ты разбойник! — гневно произнёс Пьер. — Жаль, что тебя не схватили инквизиторы. Может, стоит скрутить тебя и передать в руки трибунала?

— Попробуй, — зло усмехнулся Анри. — Ты и меч-то в руках держать не умеешь.

— Что?! — Пьер, чуть не задохнувшись от возмущения, выхватил оружие и крикнул: — Защищайся!

— К твоим услугам, — с гордым видом ответил Анри и зло добавил: — С удовольствием вспорю тебе живот.

Оба скинули плащи. Анри взмахнул мечом и, кивнув на ногу Пьера, насмешливо произнёс:

— Так ты ещё и калека! Я хотел убить тебя, но, пожалуй, пожалею убогого. Господь наградит меня за милосердие. Давай кошелёк, коня и убирайся прочь, пока я не разозлился.

— Слишком легко ты распоряжаешься моим конём и деньгами. В других обстоятельствах я бы не стал марать руки твоей кровью. Но теперь… Если бы я даже был вообще без ноги, то всё равно сразился бы с таким мерзавцем, как ты, — еле сдерживая злость, процедил сквозь зубы Пьер.

— Ну что ж, сам напросился, — сухо заметил Анри.

Два меча блеснули в предрассветном сумраке, и сразу оглушающий звон разорвал тишину. Удары следовали один за другим. Пьер прекрасно владел оружием, но его соперник, начавший сразу яростно атаковать, управлялся с мечом не хуже. Видя такую горячность, Пьер решил применить тактику выматывания. Он уверенно и чётко отбивал удары, экономя свои силы. Так продолжалось довольно долго. Анри, как и предполагалось, вскоре устал, начал злиться и ошибаться. Взмахи его меча уже не были так точны и опасны, как вначале. Пьеру только этого и надо было: настало время контратаки. Он смело пошёл в наступление. Теперь уже Анри еле успевал отбиваться, однако сдаваться не собирался. Собрав последние силы для реванша, он поднял оружие над головой и рубанул что было мочи, стараясь все же сокрушить соперника. Однако к чему-то подобному Пьер был готов. Ловким скользящим ударом отведя меч соперника в сторону, он обратным движением выбил оружие из его рук. Тот обессиленно опустился на землю. Пьер угрожающе возвышался над побеждённым, приставив остриё меча к его груди.

— Чего медлишь? Бей, — прохрипел Анри.

Пьер секунду раздумывал, потом ответил:

— Благородный рыцарь желает смерти? Нет, я сдам тебя первым попавшимся крестоносцам или… — Он мстительно усмехнулся. — Или инквизиторам.

Лицо Анри побелело. Злобно сузив глаза, он процедил:

— Лучше умереть, чем иметь дело с этими кровожадными дьяволами в рясах.

И тут же Пьер почувствовал острую боль в ноге. Он не сразу сообразил, что это Анри со всей силы нанёс ему удар каблуком сапога в повреждённую ногу. У Пьера потемнело в глазах. Он покачнулся и снова получил удар ногой, но уже в живот и сразу за этим в правую руку. Меч выпал.

Через мгновение оба покатились по земле в яростной рукопашной схватке. Анри был явно сильнее и ловчее. Вскоре Пьер уже задыхался под мощным телом противника, крепко сжимавшего руками его горло. Ещё чуть-чуть, и прикончит. Мысли с лихорадочной быстротой завертелись в голове. Пьер не думал о смерти, его ужасало, что он не выполнит задание отца. Письмо Бертрану Мартену, спрятанное в нательной одежде, жгло насквозь. Отец доверил ему важную миссию, а он… Как всё же несправедлива судьба. И зачем он пошёл на это кладбище? Хотел неприметно выйти из города, а в итоге вот что!

Словно издалека он услышал голос противника:

— Ну, чья победа?

Анри слегка ослабил хватку.

Пьер испытывал отчаянную безысходность, но гордость не позволяла ему умолять врага о пощаде. Как, впрочем, и Анри, когда остриё меча Пьера было направлено тому в грудь.

— Можешь убить меня, — бесцветным голосом прошептал Пьер. — Радуйся победе. Но эта победа не рыцаря в честном поединке, а рутьера,[11] промышляющего разбоем.

Пьер поймал взгляд соперника, в расширенных зрачках которого запрыгали огоньки смятения и неуверенности.

— Ты прав, это победа не рыцаря, — сухо произнёс он наконец и, разжав руки, бессильно упал на землю рядом с Пьером.

Они долго лежали на холодной земле и молчали, глядя на небо. Пласты ночной мглы рассеивались и уплывали, оставляя место новому дню.

— Как тебя зовут? — нарушил молчание Анри.

— Пьер де Брюи. А тебя, кажется, Анри?

— Да. Анри де Билль, — уточнил тот и затем, усмехнувшись, добавил: — Вот и представились друг другу, как настоящие рыцари.

Они поднялись с земли.

— Ну что, будем сражаться? Ты, вроде, хотел отобрать у меня кошелёк и коня, — с ехидной ухмылкой проговорил Пьер.

— Отобрать кошелёк и коня? — Анри изобразил на лице искреннее изумление. — Нет. Разве добрый рыцарь может позволить себе такую низость? О деньгах и всяком благополучии я молюсь прямиком Богу. Если усердствовать в этом деле, то молитвы сразу попадают в уши Господу, а Он не отказывает в милости страждущим. Хочешь проверить? — Подняв руки к небу, Анри взмолился: — Великий Боже, я изливаю тебе свою печаль сердца, надеюсь и уповаю на Твою вселенскую доброту, даруй милость свою несчастному рыцарю, потерявшему всё своё имущество, дом и близких, вознагради за терпение и смирение. Лукавые и вероломные отняли у меня всё, но я не ропщу, я переношу тяготы и невзгоды с кротостью, помня о том, что Спаситель наш жил бедно и просто…

Анри красноречиво и пылко вещал, и слова его текли так складно и вдохновенно, как песнь трубадура. «Если бы Господь действительно услышал его речи, то непременно дал бы ему богатство, хотя бы за усердие», — подумал Пьер.

Тем временем Анри неожиданно прозаично завершил свою речь:

— Смилуйся, Господи, не прошу о манне небесной, пошли хотя бы тощенький кошелёк с деньгами на первое время, чтобы не умереть с голоду.

Договорив, он повернулся к Пьеру и замер в ожидании с прикрытыми глазами и блаженной улыбкой на лице. Оба молчали довольно долго. Наконец Пьер решил высказаться:

— Ну и где милость Божья?

Еле заметная усмешка играла на его устах. Анри деланно нахмурился.

— Подожди. Так быстро не получится. Расстояние слишком велико. Мы на земле, а Господь на небе.

Выдержав ещё одну недолгую паузу, он полез за пояс. Вытащил оттуда кошелёк, сделал изумлённое лицо и вдохновенно произнёс:

— Вот она, божья доброта. Спасибо тебе, Господи, услышал-таки несчастного и обездоленного.

Пьер во все глаза смотрел на кожаный кошелёк, где серебряными нитями был вышит его собственный вензель из первых букв имени и фамилии. Он машинально сунул руку за свой пояс и… разумеется, ничего там не обнаружил.

— Ну ты и ловок. Когда успел-то? — спросил он, растерянно разведя руками.

Анри обезоруживающе улыбнулся:

— Ну что ты, дружище, разве это я? — Он поднял взгляд к небу. — Это Господь услышал мои молитвы.

Анри взвесил кошелёк на ладони, удовлетворённо хмыкнул и деловито убрал его обратно за пояс.

— Ладно. Ты просишь Бога о милости, а я уповаю только на свой меч!

С этими словами Пьер схватился за рукоятку меча, но Анри примирительно взял его за руку.

— Не горячись. Я добрый христианин и поделюсь с братом выпавшим мне счастьем. Даже нет, отдам всё. Христос жил бедно и просто. Последую его примеру.

Он со вздохом протянул кошелёк хозяину.

— Так-то оно лучше, — расплылся в улыбке Пьер. — Однако, что ни говори, повадки у тебя как у рутьера. Это точно.

— Разве я похож на рутьера? — Анри, казалось, обиделся.

Пьер, изобразив на лице предельную серьёзность, осмотрел нового знакомого и, поморщившись, нарочито брезгливо произнёс:

— Похож. Взгляни на себя. Одежда в грязи, рукав почти оторван, губа разбита, на лбу ссадина.

— Ну, тогда ты тоже мне под стать, — в глазах Анри плясали весёлые огоньки. — В твоих светлых кудрях полно гнилой травы и сосновых иголок. Будто ночевал, как разбойник, в лесу. И лицо краше, чем у меня: всё в ссадинах и левый глаз заплыл.

Они рассмеялись.

— И какой добропорядочный человек пустит нас в дом обогреться? — развёл руками Пьер.

— Никакой, — подтвердил Анри. — Но попробовать можно.

— Ты знаешь здесь поблизости какое-нибудь селение?

— Да. Я эти места знаю неплохо. За холмами есть деревушка. Недалеко отсюда.

— Тогда пошли. Хотя нет, постой, — сказал Пьер, отвязывая от седла Ворчуна мешок с провизией. — Давай перекусим сначала.

Анри с радостью принял предложение. После хорошего куска жареной курицы, запитого лёгким красным вином, усталость как рукой сняло.

— Вот теперь в путь, — скомандовал Пьер.

Он взял под уздцы коня, и они двинулись вперёд.

Пьер хотел о многом расспросить своего спутника, но не стал бередить его раны. Просто поинтересовался:

— Куда ты теперь?

— Не знаю, — пожал плечами Анри. — У меня нет денег, нет коня. У меня ничего нет.

— А родственники? Друзья?

— К чему доставлять им неприятности? Инквизиторы вездесущи. Не пощадят тех, кто приютил меня. Уверен, они уже разослали своих гонцов по окрестным городам и сёлам.

— Да, Арнальди не оставит это дело безнаказанным, — согласился Пьер. — Наверняка будет искать.

— А ты куда направляешься? — поинтересовался Анри. — Ведь не обратно в Тулузу?

— Нет.

— А что ты делал на кладбище? — полюбопытствовал Анри. — Хотел посмотреть, как Арнальди выкапывает трупы? Весёлое занятие для рыцаря.

И он брезгливо поморщился.

— Просто присоединился к толпе, чтобы стража ворот не приставала с расспросами, зачем выезжаю из Тулузы.

Анри пристально посмотрел на Пьера.

— А тебе есть что скрывать?

Пьер понял, что сказал лишнее. Спутник спутником, но язык надо держать за зубами. Доверять нельзя никому. Тем более что его послали с ответственной миссией в Монсегюр. Надо быть предельно осторожным.

— Скрывать мне нечего, — поспешил ответить Пьер. — Еду в Фуа к дяде. А стражников не люблю. Выспрашивают, вынюхивают…

— Так Фуа в другой стороне. Тебе придётся делать большой крюк.

— Придётся. И благодарить за это я должен тебя. Завёл меня совсем в другую сторону.

Анри примирительно произнёс:

— Не стоит так расстраиваться по пустякам. Может, оно и к лучшему. Будет теперь у тебя спутник. Путь-то неблизкий. А всякой мерзости полно кишит на дороге. Вдвоём-то оно спокойнее.

— Ты тоже хочешь идти в Фуа? — удивился Пьер.

— А мне всё равно куда. Лишь бы подальше от Тулузы. Дома теперь у меня нет, — печально вздохнул Анри.

Пьер понимал своего попутчика. Даже если бы тот покорно подчинился инквизиции, его всё равно привлекли бы к суду и признали виновным. Хотя бы по статье соумышления в ереси, ведь он хоронил еретика.

По двадцать шестому канону Нарбоннского собора 1233 года для осуждения не требовалось даже допроса. Достаточно показания свидетелей, чтобы обвинить. Всякое отпирательство и оправдательные речи самого подсудимого в счёт не принимались и не имели никакого значения.

Пьер на минуту представил, что ждало бы Анри, останься он в Тулузе. Его отца сожгли (пусть даже уже мёртвого), а по закону дети и внуки погибшего на костре еретика лишались всех гражданских прав. Помимо всего прочего, Анри отлучили от церкви (и это сделал сам Арнальди), а значит, ему предстояли нелёгкие испытания.

Во-первых, отлучённый должен носить специальную одежду тёмного цвета, сшитую на манер сутаны. Вид каявшегося был поистине жутковатый, напоминал восточного схимника. На одеяние нашивалось два жёлтых креста,[12] капюшон спускался на лицо, в нём прорезались отверстия для губ и глаз. Всякие украшения из золота, серебра, а также шёлковые уборы воспрещались. Помимо прочего, каявшийся должен был по воскресеньям и праздникам, кроме Богоявления и Вознесения, являться в церковь с пучком розог. Во время чтения Апостола следовал обряд бичевания. Отлучённый снимал одежду и обувь, оставаясь в одном нижнем белье, и, держа в руках крест, предлагал бить себя священнику. Такое же бичевание проходило во время каждой церковной процессии. Вместо свечей каявшийся нёс розги и по окончании крестного хода подходил к священнику для получения ударов. Дома им предписано было неустанно молиться, соблюдать посты. Если в поведении каявшегося что-то не устраивало инквизитора, он мог лишить его всего имущества. Замаливать грехи отлучённых посылали в святые места. Первым делом следовало посетить тулузский кафедральный собор святых Стефана и Сатурнина, затем монастыри и храмы в Сен-Дени, Сито, Клюни и других городах. Всё это сопровождалось публичным бичеванием, бдением, постом, истязаниями и постоянной молитвой. Но, пожалуй, самым страшным наказанием было полное презрение со стороны населения. С таким человеком воспрещалось общаться, разговаривать, посещать его дом. Даже врач не мог прийти к отлучённому больному, иначе его сочли бы соучастником ереси. И такое церковное наказание могло длиться пять лет, а то и десять.

Пьер даже представить не мог Анри в роли каявшегося. Впрочем, и себя тоже. Это было немыслимое испытание, жестокое. По нему, так лучше смерть на костре, чем позор и отречение от мира.

Он сочувственно покачал головой:

— Да, в Тулузу тебе идти опасно. Но не будешь же ты вечно бродить по дорогам, надо найти какое-нибудь пристанище.

— Я думал об этом. Единственный приют для гонимых — Монсегюр. Туда и направлюсь. Только провожу тебя до Фуа. Ты путешествуешь один. В случае опасности можешь рассчитывать на меня. Мой меч к твоим услугам. Я в долгу перед тобой. Надеюсь, по дороге не выдашь меня инквизиторам?

— Только если ты ещё раз не попытаешься отобрать у меня коня, — резонно заметил Пьер.

То, что его спутник собирается в Монсегюр, немного раздосадовало Пьера. Да и вместе идти ему не очень-то хотелось. Если инквизиторы устроят охоту на Анри, ему тоже несдобровать. Конечно, не будь у Пьера важного письма, он бы помог беглецу, не испугался бы и охотников-инквизиторов. В душе он даже желал по-настоящему испытать себя. Но здесь был особый случай, и единственно правильным решением было бы избавиться от попутчика под каким-нибудь благовидным предлогом. Однако и отказать Анри он не мог. Это было бы не по-рыцарски. Анри, разумеется, напрямую не просил о помощи, однако желание идти вместе подразумевало это. Тем более, что парень не имел ни денег, ни коня.

«Ладно, вместе доберёмся до Фуа, а там видно будет», — подумал Пьер.

Анри стал расспрашивать Пьера о его семье. Конечно, он знал его отца, уважаемого в Тулузе вельможу, сражавшегося за освобождение родного города под знамёнами графа Раймонда Тулузского.

За разговором они не заметили, как подошли к селению.

Уже совсем рассвело, и день основательно вступил в свои права.

Анри и Пьер поспешили к ближайшему дому на окраине, так как уже начинал моросить дождь.

Дом выглядел достаточно убого. Не сказать, чтобы развалюха, но бедность сквозила отовсюду. Даже крыша соломенная. Стучали в дверь долго. Наконец им открыли. На пороге стоял мужчина лет сорока.

— Что вам нужно? — неприветливо спросил он.

— Пустите путников обогреться, добрый человек, — как можно добродушнее попросил Анри.

— Мы заплатим за постой, — быстро добавил Пьер.

Мужчина внимательно оглядел двух молодых людей. Хотя вид их и не вызывал особого доверия: разорванная одежда, лица в ссадинах — но сразу было понятно, что они не бродяги и не разбойники. Черноволосый парень хоть и был взлохмачен и перепачкан грязью, однако аккуратно подстриженные усы и золотая застёжка на сюрко говорили о благородном происхождении. А белокурого сразу выдавали глаза: слишком ясные, чтобы их хозяин мог быть запятнан убийством.

— Ну проходите, — мужчина посторонился, пропуская незваных гостей.

Пьер задержался в дверях и, немного смутившись, добавил:

— Коня нашего на постой возьмёте? Попоить бы его и овса дать. Мы его оставили у ограды.

— Воды дать могу, а овса… Мы бедные люди. Даже лошади не имеем. Откуда овёс?

Пьер потянулся к кошельку и вытащил два солида: [13]

— Вот. Возьмите. Это на овёс.

— Раз так… Накормлю коня, — прокряхтел хозяин. — Сгорело всё хозяйство лет этак пять назад, когда крестоносцы проходили мимо нас на Тулузу. Так и не разжились больше. Слава Богу, клочок виноградника остался. Вот благодаря ему и живём. Домишко маленький отстроили: нужна же крыша над головой. А так, еле сводим концы с концами. — Он бросил подозрительный взгляд на черноволосого гостя и, будто оправдываясь, произнёс: — Но мы не жалуемся. Что богатство? Прах, суета. Видно, Богу так угодно.

Мужчина пошёл разбираться с лошадью гостей.

Войдя в дом, Анри и Пьер увидели щуплого мальчишку лет двенадцати. Он сосредоточенно мешал длинными щипцами угли в маленькой печи. При каждом движении искры брызгами рассыпались внутри каменной темницы, языки пламени вспыхивали сильнее и ярче. Мальчишка то и дело щурился и отворачивался от жара.

Гости подошли к огню и уселись рядом на деревянную лавку. Сразу стало тепло и уютно.

Парнишка с любопытством повернулся в их сторону. На худом лице выделялись огромные медового цвета глаза. В зрачках причудливыми бликами плясали отсветы огня, и от этого взгляд становился ещё более выразительным и завораживающим.

— Ты смотри-ка, — сказал Анри, — этот парень, когда вырастет, будет очаровывать своими очами местных красоток. И разобьёт не одно сердце.

Мальчишка даже не смутился. Он молчал, пристально изучая гостей.

— Эй, парень, как тебя зовут? — спросил Пьер.

— Мигель, — звонким голосом ответил тот.

— Нас встретил твой отец? — поинтересовался Пьер.

— Нет. Этот великодушный человек приютил меня год назад, когда мои родители умерли. Я зову его папаша Жиро. Он хороший. Сердце у него доброе. И жена у него тоже добрая. Только вот болеет тяжело.

И он кивнул на соседнюю комнату.

— Приютил, значит. А что же, дома своего у тебя нет? Где же твои родители жили? Или вы бродяжничали? — выспрашивал Пьер.

— Нет, что вы, сеньор, — мальчишка гордо поднял голову вверх и запальчиво произнёс: — Мы никогда не бродяжничали. Дом был. Но теперь я живу здесь.

— Как так?

Парень открыл рот, но тут же осёкся, опустил взгляд и повернулся к огню. Он молча стал опять шевелить угли в печи.

— Не хочешь говорить? Ладно, — пожал плечами Пьер.

— Эх, малыш Мигель, — вздохнул Анри и дружески похлопал мальчишку по плечу. — Был бы я богат, взял бы тебя своим оруженосцем. Ты мне сразу понравился.

Они с Пьером понимающе переглянулись.

В дом вошёл хозяин и с порога заявил:

— Угостить вас особо нечем. Хлеб да бобы. Мигель, ну-ка принеси вина из погреба. Как говорится, чем богаты.

— Мы не голодны, — поспешил ответить Пьер. — Нам бы только отдохнуть с дороги.

Хозяин опять окликнул мальчишку:

— Мигель, проводи гостей в комнату.

Прежде чем уйти, Пьер положил на стол несколько монет.

— Это за постой.

Хозяин улыбнулся.

— Да я бы и так не отказал путникам…

Мигель повёл гостей по узкой лестнице наверх в маленькую каморку с таким же маленьким окошком. Стоило молодым людям улечься на жёсткую низкую кровать и укрыться тёплой овечьей шкурой, как они тут же провалились в сон.

И сразу, как показалось Анри, кто-то принялся их будить.

— Сеньор, проснитесь! Ну проснитесь же, сеньор! — мальчишка в отчаянии тормошил гостя, тряс его за плечо.

— Проснитесь!

Анри открыл глаза и попытался отмахнуться, но, увидев испуганные глаза Мигеля, тут же вскочил с кровати. Сон как рукой сняло.

— Что случилось?

— Внизу инквизитор и крестоносцы, — зашептал парень. — Похоже, они кого-то ищут. Может быть, вас, сеньор? Или второго сеньора? — и он указал на спящего на соседней кровати Пьера. — Папаша Жиро уговаривает их не будить вас, говорит, что вы устали с дороги. Правда, они и не торопятся. Промокли и греются у огня. Погода-то какая.

Анри машинально выглянул в окно. Он не любил зиму: слякотно, холодно и тоскливо. Да и никто из здешних её не любил. Даже богатые вельможи предпочитали в это время года отсиживаться в своих замках. Ни рыцарских турниров, ни праздников. Жизнь везде будто замирала.

— С чего ты взял, что они кого-то ищут? — настороженно проговорил Анри. — И почему вдруг инквизитор и крестоносцы пришли в ваш дом?

— Они увидели коня у сарая, — сбивчиво затараторил Мигель. — Но все знают, что у нас нет лошади. Это, скорее всего, соседи сказали им, что у нас постояльцы. Папаша Жиро покупал у них овёс для вашего коня.

— Ну и что такого, что у вас постояльцы. Разве это запрещено? Почему вдруг инквизитора это должно волновать? Да, ты так и не ответил на вопрос: с чего ты взял, что они кого-то ищут?

— Они сказали, что утром к ним приехал посыльный с важным письмом от самого Вильгельма Арнальди. В том письме говорится, что сбежал опасный еретик и теперь им приказано проверять всех прибывших в селение путников. И такие письма разосланы по всей округе. Да, вот ещё что, сеньор. Инквизитор выспрашивает папашу Жиро, как вы выглядите. Говорит, что тот сбежавший еретик был молод, красив, черноволос, одет в лёгкий плащ и сюрко зелёного цвета, украшенный золотым ажурным аграфом в виде переплетенных листьев и цветов. Очень на вас похож, — добавил он, чуть помедлив.

Анри растолкал Пьера.

— Инквизитор здесь, — коротко сообщил он. — Чёрт бы его побрал. Чтоб они все провалились, дьявольское племя. Надо бежать.

Пьер спросонья ничего не понял.

— Какой инквизитор? Куда бежать? Зачем?

— Бежать быстрей, — накинулся на Пьера Анри.

Пьер перевёл взгляд на Мигеля.

— Да-да, там внизу инквизитор, — подтвердил Мигель. — Ищут… еретика какого-то.

— Так. Вот и дождались, — Пьер быстро встал с кровати и прошёлся по комнате.

Сразу в голове мелькнула мысль: «И за что мне эта напасть?». Выходило так, что он становился соучастником Анри. И теперь они, как говорится, «в одной упряжке».

Анри напряжённо наблюдал за ним.

— Ты со мной? — осторожно спросил он.

— А у меня есть другой выход? — вопросом на вопрос ответил Пьер.

Парень следил за их диалогом. Он всё сразу понял.

— Сколько их всего? — спросил Анри у Мигеля.

— Инквизитор и два стражника.

— Всего трое. Справимся? — Анри испытующе смотрел на Пьера.

— Ты хочешь их всех убить? — удивился Пьер. — Наверно, излишне говорить, что за смерть инквизитора тебя сожгут на костре?

— Какая разница?

— Тебе, может, и никакой, а мне совсем не хочется гореть в пламени.

— Значит, ты не со мной. Ну тогда давай, иди, сдавай меня этому дьяволу в сутане, — озлобился Анри.

Пьер не обратил внимания на этот выпад, а обратился к мальчишке:

— Послушай, Мигель, куда выходит это окно?

— К сараю. Но это же высоко.

— Ничего. Постараемся не переломать себе ноги. Правда, приятель?

И Пьер подмигнул Анри. Тот растерянно пожал плечами. Вынув из кошелька три солида, Пьер протянул их Мигелю.

— Слушай, парень, можешь незаметно отвязать нашего коня и подвести поближе к окну?

— Да, сеньор. Стражники все в доме. Дождь-то какой. На улице никого нет. Это нетрудно будет сделать.

— Ну, иди. Поторопись.

Мигель тихо спустился вниз. У печи на специальной палке сушились плащи инквизитора и крестоносцев. А сами они, придвинувшись почти к самому огню, что-то громко говорили хозяину. Мальчишка быстро прошмыгнул через комнату.

Вскоре на улице раздался шум. Инквизитор вскочил с места, за ним стража, и все опрометью бросились за дверь. Хозяин дома выскочил следом.

— Держи их! — завопил инквизитор.

Пьер запрыгнул на лошадь и, придерживая Ворчуна, крикнул Анри:

— Давай, садись!

Но Анри рванулся в другую сторону.

— Ты куда? — Пьер, пришпорив коня, устремился вслед за ним.

Тот за считанные секунды пересёк двор, подбежал к коновязи, у которой стояли три лошади, и судорожно, торопясь, стал распутывать повод одной из них. Тем временем выскочивший во двор стражник, изловчившись, ухватился за стремя Пьера и попытался сбросить его на землю, но тот ловко отпихнул нападавшего ногой. Другой крестоносец, на ходу обнажив меч, бежал к Анри. Де Вилль, заметив его, бросил отвязывать повод и тоже вытащил своё оружие. Завязалась битва.

Пьер не знал, что ему делать. Он в отчаянии кружил на коне по двору. Стражник, пытавшийся сбросить его, уже спешил на помощь второму, забыв про Пьера. Инквизитор что-то истошно кричал, но в драку не лез. Его вопли и звон мечей разносились далеко по округе.

Сражающиеся были уже на середине двора. Пьер, увидев, что крестоносцы вдвоем успешно теснят его приятеля к дому, решительно спрыгнул с коня и бросился на помощь Анри. Краем глаза он заметил промелькнувшего рядом Мигеля, но отвлекаться сейчас было нельзя. Де Вилль явно сдавал свои позиции. К тому же он был ранен в плечо.

Между тем мальчишка метнулся к той лошади, что хотел отвязать Анри, и, пригнувшись, спокойно и быстро освободил её повод. Через мгновение он уже сидел в седле, а ещё через считанные секунды был возле сражавшихся. Друзья сразу сообразили, что делать. Анри под прикрытием Пьера, изловчившись, запрыгнул в седло позади Мигеля, а затем, размахивая мечом, дал возможность и Пьеру вскочить на свою лошадь. Они были спасены. Однако вместо того, чтобы быстрей покинуть двор, Анри вдруг, выхватив у Мигеля повод, сделал круг, поравнялся с инквизитором и всадил ему меч прямо в грудь. Это произошло слишком быстро. Пьер ничего не мог сделать. Удирая на полном скаку, он только в отчаянии подумал: «Какой необдуманный шаг. Мы подписали себе смертный приговор.»

Глава 5

Новые хозяева Тулузы

Декабрь 1241 года. Лангедок. Город Тулуза

Рауль де Брюи подошёл к окну и отдёрнул занавеску. На пепельно-сером небосклоне таяло ночное светило. Скоро новый день. Что принесёт он?

Всю ночь Рауль не смыкал глаз. Отправив сына в Монсегюр, он молился, чтобы тот благополучно добрался до места. Там Пьер будет под защитой. Крепкие стены замка вынесут любую осаду, если таковая случится.

Монсегюр располагался на крутой высокой скале среди пиренейских отрогов и был практически неприступен. Его можно было назвать государством в государстве, последним приютом для альбигойцев,[14] гонимых католической церковью. Здесь еретики жили свободно, открыто совершая свои службы, слушая поучения известного во всём Лангедоке епископа катаров Бертрана Мартена. Владел Монсегюром Раймонд Перелья, покровитель еретиков. Второй ключевой фигурой в крепости был барон Пьер Роже Мирепуа — жёсткий и воинственный человек, безжалостный к своим врагам. Когда римский папа объявил Лангедок рассадником ереси и бросил полчища крестоносцев на свободный юг, провозгласив при этом, что «имущество и земли по суду праведному будут отданы тем, кто возьмёт на себя труд искоренения еретиков», барон Мирепуа был в первых рядах защитников и отчаянно сражался за свободу родного края. Когда же юг оказался под властью французов и церковных фанатиков, он не прекратил борьбу, участвуя в партизанском движении. Он считал себя вассалом виконтов Безьерских и не признавал над собой более ничьей власти. Даже тот факт, что виконты Безьерские[15] находились в изгнании после поражения в альбигойской войне и их земли уже не принадлежали им, его не смущал. Подчиняться «французским разбойникам» — так он называл новых хозяев южных земель — барон не собирался. Он ненавидел французов, отнявших у свободного юга независимость. Ещё больше он ненавидел инквизиторов и монахов-доминиканцев. Были случаи, когда Пьер Роже Мирепуа, собрав людей, нападал на домены епископов и аббатов. Инквизиторы, в свою очередь, считали барона мятежником, разбойником с большой дороги, ярым еретиком и ненавидели его так же люто, как и Бертрана Мартена. Они были бы рады покончить с Мирепуа, но неприступные стены замка надёжно защищали его и всех тех, кто находился рядом с ним.

Рауль де Брюи имел тесную связь как с Бертраном Мартеном, так и с бароном Мирепуа. Принимая учение катаров, он, тем не менее, был всего лишь простым верующим. Стать «совершенным», то есть получить наивысшую степень посвящения, Рауль не торопился, считая себя не готовым к принятию аскезы. Сейчас ему позволялось многое. Он мог жениться, носить оружие и совершать поступки, неприемлемые для высшего посвящённого. Жизнь же «совершенного» можно было назвать аскетическим подвигом. Они давали обеты целомудрия и нищеты, отрекались от семейных и родственных уз, должны были терпеливо сносить раны и смерть, не поднимая руки в свою защиту. В кодексе «совершенных» запрещалось убивать и проливать кровь не только людей, но и всех животных, кроме гадов (катары считали их вместилищем демонов). Принятие мясной пищи являлось тем же смертным грехом. Совершенный катар скорее умер бы от голода, нежели позволил бы себе вкусить мяса. Четыре раза в год они соблюдали великие сорокадневные посты, три раза в неделю не ели ничего, кроме хлеба и воды. Ведя действительно праведный образ жизни, «совершенные» в глазах простых горожан пользовались безграничным уважением. Они поучали, утешали, наставляли. И одновременно упрекали католицизм за блеск богослужений, театральность обрядов, непомерное богатство служителей Бога, указывая на их корыстолюбие и жадность. Они достаточно жёстко обличали нынешнюю Церковь, называя её великой блудницей, не имеющей права называться христианской. И падение, по их словам, началось со времени папы Сильвестра,[16] которого катары считали Антихристом. Сами же они не признавали пышности, не имели церквей и сходились на молитву везде, где было удобно: в доме, в лесу, на полях. Они не молились на иконы или статуи, говоря при этом, что Христос был прислан освободить людей от идолопоклонства. Молиться на крест, символ распятия Спасителя, они вообще считали кощунством.

Из двух основных книг, почитаемых христианами — «Ветхого Завета» и «Нового Завета», — они принимали только последний, ссылаясь на то, что Бог Иегова, явившийся Моисею, не несёт любви, что он грозен и мстителен. Иегова проклинает, а Бог благословляет. Катары особенно отмечали те места в «Ветхом Завете», где говорится о гневе Иеговы. «И я вражду положу между тобою и между женою и между семенем твоим…».[17] «Разве это может сказать Бог? — спрашивали они.

— Бог — это воплощение любви». Они ссылались на важнейшую заповедь Христа: «Сие заповедую вам, да любите друг друга»,[18] «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою».[19] Ветхозаветный Бог, наславший всемирный потоп, разрушивший Содом и Гоморру, уничтоживший Иерихон, давший законы возмездия, истребляющий беспощадно врагов, не может быть Богом, говорили катары. Иегова, согласно «Ветхому Завету», постоянно грозит, что уничтожит врагов своих, что за грехи отцов покарает детей до третьего и четвёртого колена. «Но разве может истинный Бог нести зло? — возмущались катары. — Бога нельзя бояться, потому что Бог несёт любовь, кротость, миролюбие и прощение».

Альбигойцы верили в Бога доброго, светлого, но, видя, сколь несовершенен мир, сколь жестоки и вероломны люди, они приписывали создание всего живого, включая и человека, другому существу — Люциферу. Лишь душа — творение доброго Бога Света. Катары презирали смертное тело, считая, что в него, как в тюрьму, заключён дух. Но если человек будет вести праведный образ жизни, то его светлая часть, то есть душа, победит в этой борьбе. Многих катары увлекали своей геройской твёрдостью перед лицом инквизиции, стойкостью перед жестокими пытками, жаждой умереть за свою веру. Искусство и умение еретиков пропагандировать своё учение, убедительно и красочно рассказывать о зле, заразившем нынешних пастырей, о порче, которую те внесли в христианское учение, вызывало бурю негодования со стороны католической церкви. Бороться с еретиками убеждением оказалось не так-то просто, а учитывая праведную жизнь, которую они вели, почти невозможно. Катары соответствовали всем принципам своего учения. Люди тянулись к ним и, видя распущенность нравов католического духовенства, всё больше и больше отдалялись от господствующей религии. Трубадуры высмеивали попов, открыто сочиняя памфлеты. Да и между самими католиками составилось убеждение, что «совершать таинство Евхаристии некому, так как достойных лиц для того не имеется». Только аскетическое подвижничество и праведная жизнь католических прелатов могли вернуть отступников в лоно церкви. Был, правда, ещё один способ — сила оружия. Его в конечном счёте и избрали.

Крестовый поход против ереси, затеянный тридцать лет назад Римской Церковью и ввергнувший Лангедок в пучину мрака и бесконечной войны, в конечном итоге принёс свои плоды. Петля папского надзора всё сильнее и сильнее сдавливала шею некогда независимого южного края. Ни о какой свободе вероисповедания не могло быть и речи. Ненависть к катарам и вообще нетерпимость ко всему некатолическому достигла наивысшего предела. Не мирной проповедью, не увещеванием, а силой и мечом устанавливалась вера христианская. Гонимые катары с печалью говорили, что Бога милосердного, утешающего и всепрощающего Римская Церковь превратила в безжалостного и карающего, забыв слова Иисуса о необходимости прощать заблудших не семь, а «седмижды семьдесят раз», защищать веру не убивая, а умирая за неё, не жестокостью, а терпением.

Единственным местом, где катары могли укрыться от своих гонителей, были неприступные пиренейские горы, на вершинах которых расположились такие цитадели, как Монсегюр, Рокафиссада или Керибюс. Тех же еретиков, кто остался жить на завоёванных французами землях, ждала известная участь: смерть на костре или пожизненное покаяние.

Рауль прошёлся по комнате. Ему было зябко и неуютно. Может, это от нахлынувших мыслей? Усевшись в глубокое кресло перед камином и закутавшись в медвежью шкуру, он стал смотреть на огонь. Языки пламени закручивались вверх причудливыми хвостами, разбрасывая вокруг золотистые искры. Огонь навевал грустные мысли. Рауль попытался переключиться на воспоминания о юности, но всё равно возвращался к настоящему, ибо всё, ради чего он жил, происходило здесь и сейчас. В сердце безраздельно царствовало сострадание к истерзанной родине.

Он вдруг вспомнил о яблоне, что росла в саду. Он сам её сажал ещё мальчиком. «Этой осенью её срубили, она высохла, потому что была стара… Как я».

Ему было жаль эту яблоню. Садовник тогда сказал: «Всё, что становится бесполезным, следует предавать огню». Яблоню разрубили и сожгли. И вместе с ней как будто сожгли всё лучшее, что было в его жизни.

В дверь постучали.

Рауль, погружённый в свои думы, не шелохнулся. К чему суета? Он знал, кто эти ранние гости.

Стук раздался сильнее и настойчивей. Послышались шаркающие шаги слуги и его сонный недовольный голос:

— Кого это в такую рань принесло?

Но уже через минуту, забыв про сон, он стоял перед хозяином возбуждённый, с округлившимися от страха глазами.

— Господин, там… там… — его голос дрожал, выдавая крайний испуг.

— Инквизиторы, — спокойно произнёс Рауль, даже не повернувшись в его сторону.

Слуга быстро-быстро закивал.

— Они… пришли за вами, — еле слышно прошептал он.

Рауль молчал, всё так же глядя на огонь.

В комнату вбежал жена. Лицо её было заплакано. Под глазами — тёмные круги. Она, как и Рауль, всю ночь не сомкнула глаз.

— Господи всемогущий, — взмолилась она, — помоги нам. Не дай погибнуть.

Рауль повернул голову к жене и как можно ласковее произнёс:

— Успокойся, дорогая, не надо плакать. Всё во власти божьей. Спаситель терпел худшие муки…

Он не успел договорить. Сзади раздался грозный голос:

— Властью, данной нам, мы призываем Рауля де Брюи на святой суд инквизиции. Собирайся.

Жена обессилено упала в кресло, закрыв лицо руками.

Рауль молча встал и направился к выходу.

Как странно, когда твой город становится чужим для тебя. Это ощущение невозможно передать словами. Его можно только почувствовать.

Рауль де Брюи шёл в сопровождении инквизитора и стражи по улицам Тулузы. Нет, никаких новых построек не появилось, разрушений тоже не было. Просто это уже был действительно не его город. Рауль смотрел на улицы, дома, ранних прохожих глазами странника, оценивая настоящее и будущее, понимая, что всё лучшее Тулузы уже позади.

Впереди в предрассветных сумерках виднелся тёмный силуэт Нарбоннского замка, расположенного на восточной окраине. Приближаясь к нему, Рауль чувствовал, что на душе становится холодно и одиноко. Однако не сам замок вызывал у него мрачные чувства, а примостившееся к нему со стороны реки Гаронны здание, над воротами которого было выбито: DOMUS INQVISITIONIS. В этом помещении, которое ещё совсем недавно занимал доминиканский монастырь, теперь помещался «Дом инквизиции». Монахи переместились в более просторное здание, передав своё обиталище инквизиционному трибуналу. Но и они были тут не первыми хозяевами.

До появления монахов здесь было шумно и весело. Гремела музыка, устраивались праздники и представления, трубадуры упражнялись в мастерстве слога. Рауль помнил те времена, он часто бывал приглашён на пышные празднества, которые устраивал у себя владелец дома, его приятель, богатый тулузец Пётр Челлани.

И кто бы тогда мог подумать, что Челлани, весельчак, любитель развлечений и рыцарских турниров, всего через несколько лет станет первым инквизитором Тулузы! Что тот самый дом, где шумели светские пиры, он отдаст монахам-доминиканцам, а ещё через два года над входом появится вот эта надпись — «Дом инквизиции». И суд в нём будет вершить не кто иной как Челлани, призывая к ответу своих друзей, тех, с кем прежде сидел за одним столом.

Середину фриза на доме украшал герб доминиканского ордена — пальма и звезда на бело-чёрном фоне. Он появился там вскоре после встречи, изменившей всю жизнь Челлани. Монах Доминик,[20] яростный борец против ереси, обладавший недюжинным красноречием и увлекавший в те времена сотни людей своей проповедью и личным примером, научил Челлани любить то, что прежде было неведомо, и возненавидеть то, что прежде любил. Скромный, готовый на любые жертвы ради католической веры, Доминик подвергал себя тяжёлому изнурению, носил вериги и власяницы. Ходили слухи, что он исцелял любые болезни, своими молитвами ставил на ноги умирающих. Были и те, кто утверждал, что он, подобно Христу, мог воскрешать мёртвых. Как было не поверить такому человеку? Расставшись со своим имуществом, подарив дом ордену, Челлани смело пошёл за проповедником.

Поначалу доминиканское братство имело мирные, не воинственные цели. Проповедь была их единственным способом вовлечения народа в лоно истинной веры. И вряд ли тогда кто-то мог предположить, что почти тотчас после смерти знаменитого Доминика орден резко изменит свой характер, что из его рядов станут выходить беспощадные и жестокие инквизиторы[21] и что само слово «доминиканец» будет наводить ужас на каждого жителя Лангедока.

Знал ли Пётр Челлани, что, сделавшись нищенствующим доминиканцем, он приобретёт гораздо больше, чем деньги, от которых отказался? Папское полномочие сделало его судьёй и вершителем человеческих судеб. Даже граф Раймонд VII,[22] государь Тулузы, при дворе которого Челлани[23] служил в былые времена, вынужден был унижаться перед бывшим слугой.

В 1235 году Петра Челлани назначили главным инквизитором Тулузы. Он быстро вошёл во вкус, расправляясь с еретиками, но тут из Рима прибыл Раймонд VII. Желая прекратить волнения, всё чаще вспыхивавшие в городе из-за безмерной жестокости инквизиции, граф обратился к папскому легату с просьбой удалить Челлани из Тулузы. Он ссылался на то, что вышеупомянутый инквизитор затаил на него личную обиду. Челлани перенаправили в Керси, а на его место прибыл уже известный Вильгельм Арнальди, также выходец из доминиканского ордена. Но он оказался не лучше Челлани и с тем же упорством принялся уничтожать еретиков и подозреваемых в ереси. Тогда, шесть лет назад, народ, ещё не привыкший к унижению, смог выдворить Арнальди из Тулузы и даже изгнать из города доминиканцев, поселившихся в бывшем доме Челлани. Гордость тулузцев ещё не была сломлена. Напротив, своё решение выдворить ненавистных монахов они обставили со всей помпезностью. Под звуки набата герольды проехали по всем улицам и от имени консулов и графского наместника объявили, что впредь всякие связи с доминиканским монастырём воспрещаются. Запрещено было давать монахам милостыню и даже продавать им что-либо. За малейшую дерзость их разрешалось бить. Доминиканцам ничего другого не оставалось, как оставить город. Вместе с Вильгельмом Арнальди они покинули Тулузу.

Но это изгнание не прошло бесследно ни для графа Тулузского, ни для его подданных. Папский легат, получив бумагу от Арнальди, где с возмущением описывалось его унижение, не приминул сообщить обо всём папе Григорию IX, указав при этом в письме, что оскорбление, нанесённое службе святого следствия, проходило с молчаливого согласия графа Тулузского Раймонда VII. Для верности он послал в Рим епископа Тулузы, чтобы тот в подробностях рассказал о произошедших событиях. До ушей папы дошли слухи и о бесчинствах в Нарбонне, где с доминиканцами обошлись ещё хуже, чем в Тулузе: напали на монастырь, захватили книги инквизиции и сожгли их. Как и в первом случае, последовало обвинение в адрес графа о сочувствии к нарбоннским еретикам.

Папа негодовал.

«Мы не можем обойти молчанием все эти злодеяния против веры», — написал он графу. Вслед за письмом последовало и наказание: Раймонд VII был отлучён от Церкви. Каждое воскресенье это отлучение читалось во всех церквях Лангедока при звоне колоколов и погашенных свечах, а самого графа принудили ехать в Святую землю, дабы там он искупил грехи.

Другого граф и не ожидал. Это было не первое отлучение. С тех пор, как крестоносцы вторглись в Лангедок (а прошло уже порядка тридцати лет), Раймонд и его отец не единожды предавались анафеме. Крестоносцы отобрали их владения и вынудили (как, впрочем, и других знатных вельмож Лангедока) вести бесконечную борьбу за возвращение своих же собственных земель. Такая негласная война расценивалась Римом как отступничество от веры. В самом деле, как смеет граф и его сын, эти потворщики ереси, пригревшие в своих владениях ненавистных катаров, вальденсов и других иноверцев, этих демонов зла, смущающих умы праведных католиков, воевать против Христова воинства? Отлучение следовало за отлучением. Даже на смертном одре отец Раймонда VII не получил прощения, хотя искренне желал Святого Причастия. Он умер, будучи отлучённым, и не был предан земле.

Граф Тулузский не только попал под двойное проклятие (помимо папы, его отлучили архиепископ нарбоннский и инквизитор Арнальди), но ещё и оказался преградой на пути у французского короля Людовика IX, желавшего закрепить за собой завоёванный юг. Сделав все, чтобы отправить Раймонда за море, в Святую землю, его влиятельные недруги сразу поставили управлять тулузскими землями брата французского короля, Альфонса.[24] Однако граф не собирался бросать Тулузу. Всеми правдами и неправдами он откладывал принудительную поездку в Святую землю. Папа был разгневан. Раймонд же, чтобы на время загасить пожар недовольства римской курии, сделал попытку примирения с изгнанными доминиканцами и Арнальди. Он поехал для переговоров в Каркассон, где обосновались инквизитор и монахи. Выслушав графа, изгнанники выговорили себе неприкосновенность, права и беспрепятственное возвращение в свой монастырь.

И вернулись — как полноправные вершители судеб тулузцев. Это был конец свободы и независимости. В помощь Арнальди назначили Стефана, такого же ярого противника ереси, а Челлани избрали приором доминиканского монастыря в Тулузе, благодаря чему он сохранил своё влияние на инквизицию.

Раймонд, казалось, смирился с печальной участью Тулузы. Да, в отличие от своих предков, он не был столь решительным и твёрдым по отношению к врагам. Даже французский король Людовик не видел в нём опасности. Однако в этом спокойном, даже мягком человеке, измученным долгой борьбой, закипала настоящая буря ненависти к завоевателям и гонителям его подданных — инквизиторам.

Глава 6

Суд инквизиции

Декабрь 1241 года. Лангедок. Город Тулуза

При входе в монастырь, а также в зал трибунала стояла инквизиторская стража. Рауля де Брюи ввели в просторную комнату, на стене которой висели булла и крест — эмблема инквизиции. Свет, сочившийся из маленьких окон, слабо освещал длинный стол. За ним на лавках сидели инквизиторы в белых и коричневых сутанах, с шапочками на головах. Среди них были Вильгельм Арнальди, Стефан, несколько священников, епископ Тулузы, выделявшийся парадным одеянием, сам Челлани — приор доминиканского монастыря — и человек десять так называемых чёрных заседателей трибунала. За отдельным столом находился секретарь.

Главный инквизитор Вильгельм Арнальди зачитал обвинение:

— Рауль де Брюи обвиняется по статье второй.[25] Его действия заставляют сомневаться в истинности его веры. Он обвиняется в том, что необдуманно говорил о предметах религии, что присутствовал при обрядах еретиков, известных как катары. Более того, свидетели показывают, что вышеупомянутый Рауль де Брюи присутствовал при проповеди катаров, внимал их крамольным речам, а также склонял колена для благословения перед еретиком Бертраном Мартеном, этим главарём отступников и слугой Сатаны. Ко всем этим прегрешениям добавляется ещё укрывательство и защита еретиков.

Далее Арнальди зачитал свидетельские показания, при этом не называя имён доносителей.[26]

— Вы признаёте себя виновным, Рауль де Брюи?

— Нет.

Лицо Арнальди было непроницаемо. Казалось, он и не ждал другого ответа.

— Вы признаёте, что имели общение с еретиком Бертраном Мартеном?

— Нет.

— Но свидетели показывают на это.

— Они лгут.

Рауль в упор смотрел на Арнальди. В глазах обвиняемого читалось только одно: презрение. Какой смысл отвечать на вопросы, когда заведомо известен результат? Что бы он ни сказал, вердикт будет один — виновен.

Они встретились взглядами, и каждый из них знал, о чём думает другой. И каждый играл свою роль.

Арнальди выдержал паузу. Он был абсолютно спокоен, допросы вёл не первый раз. Почти никто не признавался сразу. К тому же по двадцать шестому канону нарбоннского собора допрос был вовсе не обязателен, для обвинения хватало и свидетельских показаний. А их было достаточно. Если надо, к делу можно привлечь даже еретика. Вот, например, вчера один еретик, не выдержав пыток, признался во всех мыслимых и немыслимых грехах. Арнальди допрашивал его лично после процедуры «умаления членов» (так назывались пытки), и тот давал такие показания, что даже сам инквизитор удивился. Еретик этот и с дьяволом общался, и кресты с соборов сбрасывал, и тайно ночью ворожил с ведьмами, и пил кровь новорождённых младенцев. Ко всему прочему, он признался, что церковь Магдалины, что в Безьере, которую более тридцати лет назад в порыве безумия подожгли крестоносцы (там прятались от Христова воинства несколько тысяч человек мирного населения), оказывается, поджёг он, да и город Безьер пылал тоже от его руки. Все свидетельства несчастного тщательно записывались, но, к сожалению, поджог вменить ему в вину было невозможно, так как обвиняемый был от роду лет двадцати восьми, и выходило, что в то время, когда крестоносцы устроили резню в Безьере, он ещё не родился. Так или иначе, даже этот обезумевший еретик был полезен следствию. После таких признаний заставить его свидетельствовать против Рауля де Брюи ничего не стоило.

С еретиками был вообще разговор короткий. У них не было никаких прав. Согласно папским буллам, они никогда не могли свидетельствовать ни против католика, ни за еретика, но всегда могли показывать против своих друзей по несчастью. Родственники обвиняемого, включая прислугу, не имели права вступиться за него, но всегда могли показать против. Так что исход дела был очевиден. И об этом знали и Арнальди, и Рауль.

И всё же инквизитор, чтобы соблюсти правила, приступил к допросу.[27] Он задавал обычные вопросы, которые варьировались лишь по качеству обвинения. Этим он искусно испытывал подсудимого в вере. В идеале нужно было заставить обвиняемого сбиваться и противоречить самому себе.

Арнальди хорошо знал повадки еретиков. Тот, кто вступил в катарскую церковь, никогда не отрекался от своих убеждений, даже под угрозой костра, к тому же катары были так изворотливы, что сами могли запутать следствие, давая туманные ответы на ясно поставленные вопросы относительно их веры.

— Итак, утверждали ли вы, Рауль де Брюи, что истинной является другая вера, кроме той, которую объявляет Римская церковь?

— Истинна та вера, которую исповедует Римская церковь.

— Возможно, некоторые члены вашей секты живут в Риме. И это вы называете Римской церковью. Допускаю, что вы частично верите в то, что проповедуют католические прелаты. Однако это не мешает вам быть еретиком, поскольку в других отношениях ваша и моя церковь расходятся.

Рауль, не смутившись, ответил:

— Я верю во всё то, во что должен верить христианин.

— Так-так. Во что верит ваша секта — в то, по-вашему, и должен верить христианин?

Рауль промолчал, только усмехнулся в усы.

Арнальди продолжил:

— Мне известны ваши уловки — не отвечать прямо на поставленные вопросы. Но мы не будем заниматься словесной перебранкой. Скажите прямо: вы верите в единого Бога — Отца, Сына и Святого Духа?

— Да.

Конечно, Рауль верил в Бога. Его признание не было несправедливым, оно было лишь замечательно уклончиво. Катары верили в Бога истинного, но они также признавали бытие другого существа — Люцифера. Они верили, что именно он создал весь материальный мир, в котором заключено бесчисленное зло и страдания. А Бог — абсолютная любовь, чистая, праведная, вечная, и сотворить он мог только совершенное — душу.

«Посмотрите на этот мир, — говорили катары. — Как очевидно его несовершенство и тленность. Какая пропасть лежит между несовершенной материей и совершенным Богом, между жизнью, которая рождается, чтобы умереть, и Богом, которая есть жизнь вечная! Несовершенное не может исходить из Совершенного».

Поэтому, по их убеждению, земной мир и земные создания не могли быть сотворены Совершенной сущностью. И как бы с ними ни спорили, что Бог — творец всего (и земного, и небесного), они с обезоруживающей прямотой задавали очень простой и одновременно сложный вопрос: «Если Бог сотворил человека, то почему Он не сделал его таким же совершенным, как Он сам? Если Он хотел создать людей совершенными, но не смог, то, значит, Он не всемогущ и сам не совершенен. А если мог, но не захотел, это не совместимо с абсолютной любовью».

Катары, доказывая своё мнение, всегда ссылались на строки из Нового Завета. Когда Сатана-искуситель говорил Христу: «Все это дам тебе, если, падши, поклонишься мне», как мог бы он предлагать Иисусу весь материальный мир, если он ему не принадлежит? Значит, говорили катары, Люциферу принадлежит мир, значит, он был его творцом и творцом всех людей. Ведь сказал же Иоанн, любимый ученик Христа: «Кто от Бога, тот слушает слова Божьи; вы потому не слушаете, что вы не от Бога».[28] Человек творит зло: убивает, сквернословит, лжет, не слушая Божьи слова о любви друг к другу, поэтому человек — создание Антихриста. И с этим трудно было спорить тем, кто мучил и проливал кровь своих собратьев.

Но как же Бог допустил присутствие в мире зла? Не мог же он сотворить его сам? Конечно же, не мог, убеждали катары и объясняли это так.

Когда-то Люцифер был сияющим ангелом, нежным и чистым, любимым сыном Бога. Господь поставил его во главе небесного воинства. Но власть, вручённая ему, родила в нем гордость. Он захотел стать равным со своим Творцом. Люцифер привлёк на свою сторону ангелов четырех стихий и часть небесного воинства. Тогда он был изгнан с неба. Когда он осознал содеянное, то обратился к Богу: «Даруй мне прощение». Бог пожалел его, но не пустил на небо. Он позволил ему создать всё то, чем он будет владеть. Люцифер приказал своим ангелам слепить землю. Потом он взял свою корону, которая раскололась во время битвы с Божьим войском, и из одной половины сделал Солнце, а из другой — Луну. Драгоценные камни он превратил в звёзды. Из грязи он создал растения и животных. Ангелы, которые последовали за Люцифером, попросили Бога тоже не наказывать их, а отпустить на землю. Тогда Бог предупредил их, что если они заснут в дороге, то позабудут путь на небо, и только через тысячу лет он призовёт их обратно. Но Люцифер был очень хитрый. Он усыпил ангелов и заключил их в тела, вылепленные из грязи. Когда ангелы проснулись, они уже были людьми — Адамом и Евой. Чтобы заставить их забыть небо, Люцифер создал земной рай. А чтобы навсегда сделать своими рабами, он ввёл их в грех при помощи плодов с Древа познания. А потом, с братоубийством Каина, в земной мир пришла смерть. Прошло много времени, и Бог ощутил сострадание к падшим ангелам, которые превратились в людей. Он решил дать им откровение и велел самому совершенному из своих ангелов — Христу — сойти на землю и принять облик человека. Христос пришёл в мир, чтобы показать падшим ангелам путь, которым они могут вернуться на небо. И этот путь — любовь.

— Итак, ваш ответ «да», вы верите в единого Бога — Отца, Сына и Святого Духа.

Инквизитор Арнальди, казалось, удовлетворился коротким ответом Руля де Брюи, но это было только началом испытания. Он продолжил:

— Верите ли вы в Иисуса Христа, рождённого Девой Марией, страдавшего на кресте, воскресшего и вознесшегося на небо?

— Да.

И этот ответ не был лицемерием, однако подразумевал не совсем то, что имел в виду инквизитор.

Катары верили в Иисуса Христа, но считали его совершеннейшим из ангелов Божьих. Они были убеждены, что Иисус не был человеком. «Как этот чистый ангел мог быть творением Люцифера?» — спрашивали они. Христос был только подобным человеку, ведь не зря сказал апостол Павел о Спасителе: «Но уничтожил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек».[29] Христос не имел надобности ни в чём земном, и если Он ел и пил, то делал это для людей, чтобы не открыть себя перед Люцифером. Христос являлся людям как тень истинного тела, поэтому-то Он мог ходить по воде и преображаться на Фаворе, где открыл ученикам подлинную природу своего «тела». Чудеса, которые творил Спаситель, надо понимать духовно. Гробница, из которой он вывел Лазаря, была духовной гробницей. Хлеб, который Он приумножил — духовный хлеб, то есть слова жизни. Бури, которые Он укрощал — страсти, возбуждаемые злым демоном. И распятия как такового не было, только видимость его. Небесное тело Спасителя пострадать не могло. Воскресения плоти никогда не существовало, ибо человеческое тело не может взойти на небо. Действительное воскресение тел — это обновление их в ту эфирную оболочку, которую некогда они покинули, это возвращение их в небесный мир, в небесные тела. И если ученики осязали Христа, то только в результате помрачения, которое Господу было угодно возвести ни них. Так говорили катары, и убедить их в обратном было невозможно.

Что же касается матери Христа, Девы Марии, то, по учению катаров, она была одним из ангелов, посланных на землю, чтобы предшествовать Христу. Спаситель прошёл через её ухо, как Слово Божие, и вышел тем же путём, не смешиваясь ни с чем телесным, оставаясь чистым и чуждым материи.

Арнальди не стал выспрашивать де Брюи о сущности Христа, боясь уйти в ненужную дискуссию. Он догадывался, что ответы будут туманны и двусмысленны. Инквизитор задал другой вопрос. Уж здесь-то еретику увильнуть от прямого ответа не удастся.

— Верите ли вы в то, что во время исполняемого священником обряда причастия хлеб и вино с помощью Божественной силы превращается в тело и кровь Иисуса Христа?

Рауль задумался. Вопрос был не прост. Катары осуждали католическое причастие. Они не верили, что обычный хлеб при освещении каким-то непостижимым образом претворяется в тело Христово. Спаситель никогда не имел бренного тела, оно было кажущимся, эфемерным. Катары не отрицали, что Иисус говорил такие слова: «Если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни; Идущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную».[30] Однако напоминали, что в том же евангелии от Иоанна сказано: «Слова, которые Я говорю вам, суть дух и жизнь».[31] Значит, вкушать хлеб — это вразумляться высокими, божественными наставлениями. «Называть простой хлеб телом Христовым, — говорили катары, — значит продавать его, совершать обедню — дерзкая выдумка попов. И Тело Христово — не на алтаре и не в руках священников. Его тело — Община всех, кто стремится к высшей любви». И потом, каких невероятных размеров должно быть это тело, насытившее и продолжающее насыщать столько миллионов людей?

Арнальди ждал ответа. Он прекрасно был осведомлён об обрядах и учении катаров. Они не признавали причастия, и де Брюи должен был ответить отрицательно, что сразу обличило бы в нём еретика. Однако Рауль ответил уклончиво:

— Почему я не должен верить в это?

— Я не спрашиваю, почему вы не должны верить в это, я спрашиваю, верите ли вы в это?

— Я верю в то, во что верите вы и другие праведные люди.

Арнальди раздражённо переспросил:

— Эти «праведные люди» — катары? И если моя вера в чём-то совпадает с их верой, то вы верите и мне? Ладно, я поставлю вопрос иначе: верите ли вы, что на алтаре находится тело Господа нашего Иисуса Христа, рождённого от Девы Марии, распятого на кресте, восставшего из мёртвых и вознёсшегося на небо?

— А вы разве не верите в это?

— Я верю во всё это, — еле сдерживая себя, проговорил инквизитор.

— Тогда я тоже верю в то, что вы сказали.

Арнальди стукнул кулаком по столу.

— Опять хитрите! Вы верите, что я верю в это. Но об этом я не спрашиваю вас. Я спрашиваю: верите ли вы сами в это?

Рауль развёл руками:

— Когда вы, господин инквизитор, переиначиваете мои слова, я уже не понимаю, что именно я должен сказать. Я прошу вас, не вейте мне верёвку для петли из моих собственных слов.

— Тогда отвечайте прямо без уловок, — сказал Арнальди, в упор посмотрев на Рауля. — Да или нет.

Раздражение его, казалось, достигло предела, но выслушивать туманные ответы ещё раз не имело смысла. Поэтому он решил перейти к следующему вопросу.

— Можете ли вы поклясться, что не познали ничего такого, что противоречит истинной католической вере?

Этот, казалось бы, несложный вопрос мог поймать еретика в ловушку. Дело в том, что в катаризме запрещалось приносить клятвы, а также лгать, судить и отрекаться от своей веры, даже под угрозой смерти. Последнее требование, правда, относилось к «совершенным», однако и простые верующие никогда не предавали своё учение. Что касается всевозможных клятв, то катары говорили, что Спаситель запретил их. Однако если их принуждали к этому, то разрешалось присягнуть. Такие клятвы не считались действительными, ведь они давались под давлением другой стороны.

— Если я должен поклясться, — ответил Рауль, — то я сделаю это.

— Я не спрашиваю, должны ли вы поклясться, а спрашиваю, хотите ли дать клятву.

— Если вы прикажете мне поклясться, то я дам клятву.

Арнальди терпеливо продолжил:

— Я не хочу принуждать вас к клятве. Вы присягнёте, а потом оправдаетесь тем, что я принудил вас к этому. Если же вы сами хотите присягнуть, то я приму вашу клятву.

— Зачем мне присягать, если я знаю, что говорю правду?

— Хотя бы для того, чтобы снять с вас подозрения в ереси.

— Господин инквизитор, я не знаю, как я должен поклясться, поскольку никто меня этому не учил.

Арнальди хотел было сказать, что Рауль должен сделать так-то и так-то, но поостерёгся говорить слово «должен», ведь это приравнивалось бы к принуждению. Подумав немного, он произнёс:

— Если бы я сам присягал, то поднял вверх палец и сказал: я никогда не имел ничего общего с ересью, не верил ни во что, противоречащее истинной католической вере. Да поможет мне Бог!

— Хорошо, я присягну.

Тут Арнальди остановил Рауля. Знал он, как выкручивались еретики: нарочно сбивались, переставляли слова. На первый взгляд казалось, будто суть клятвы не меняется, но на самом деле всё переворачивалось с ног на голову. А Рауль де Брюи, судя по всему, был как раз из таких ловкачей.

Инквизитор понял, что с первого допроса вынудить признание будет почти невозможно. К тому же не хотелось ещё раз полемизировать, достаточно было предыдущей словесной перепалки. Поэтому он резко изменил тактику.

— Учтите, если вы хотите с помощью ложной клятвы избежать костра, а потом заявить, что вас вынудили присягнуть, ничего у вас не получится. У меня есть неоспоримые доказательства вашей причастности к ереси. Вы только усилите муки своей совести, но не спасёте жизнь. Однако если вы добровольно признаете, что заблуждались, то к вам, возможно, будет проявлено милосердие. Советую вам подумать хорошенько. Завтра мы поговорим. Надеюсь, вы проявите благоразумие.

И Арнальди, не дожидаясь ответа, кивнул стражнику.

Рауля де Брюи увели, а в зале трибунала начались обсуждения. Больше всех возмущался Челлани. Он настойчиво советовал Арнальди вести допрос жёстче, не допускать давления на себя и не вступать в дискуссии с обвиняемым.

— Я сам подготовлю вопросы к завтрашнему заседанию, — решительно заявил он.

Инквизитор Стефан, имевший те же полномочия, что и Арнальди, коротко высказал своё мнение:

— По всему видно, что этот де Брюи упорный еретик. Не лучше ли сразу применить «умаления членов»?

— Слишком рано, — возразил Челлани. — Его воля не сломлена. Он может ничего не сказать.

Стефан настаивал на своём:

— Можно попробовать хотя бы для начала пытку «хлебом боли» и «водой скорби».[32] А потом продолжить, если не признается.

Член городского совета, присутствовавший на заседании, тут же возразил:

— По закону пытки можно применять только один раз.

— Да, господин Гюи. Один раз. Но добавим: для каждого из пунктов обвинения, — усмехнулся Арнальди.

— Об этом не сказано в законе, — попытался спорить Гюи.

— Но не сказано и обратное. Лишь то, что пытке можно подвергать один раз.

Член городского совета замолчал.

— Ну что ж, перейдём к другим вопросам, — закончил обсуждение Арнальди и, посмотрев на Стефана, спросил: — Что у нас со сбежавшим с кладбища еретиком?

— С Анри де Виллем?

— Да. Вы разослали депеши в соседние селения? Направили воинов для поимки еретика?

— Сразу же, не откладывая. Один отряд я послал в сторону Лавора. Другой — в Кастельнодари, третий — в Фуа, четвёртый — в Лавланэ.

— Вестей пока нет?

— Пока нет. Но ищут негодяя повсюду.

— И на одного несчастного еретика мы тратим столько сил! — с возмущением воскликнул Арнальди. — Но поймать его надо, чтоб другим неповадно было. А труп его отца приготовили к сожжению?

— Стражники готовят костёр. Герольды проехали по городу и объявили, что все жители Тулузы должны к полудню явиться на площадь.

— Хорошо. Я тоже буду там.

Член городского совета попросил слово.

— Я бы хотел, чтобы вы, господин инквизитор, ознакомились с этой бумагой, — сказал он и подал свиток Арнальди.

— Что это?

— Расчёт денежных затрат на сожжение четырёх еретиков.

Арнальди пробежал взглядом документ.

«За толстые дрова — 55 солидов 6 динаров

За хворост — 21 солид 3 динара

За солому — 2 солида 6 динаров

За четыре столба — 10 солидов 9 динаров

За верёвки для привязывания — 4 солида 7 динаров

За палача по 20 солей на еретика — 80 динаров

Итого: 8 ливров 14 солидов 7 динаров».[33]

Инквизитор задумчиво покрутил бумагу в руках.

— Какая дороговизна! На каждого сожжённого более двух ливров! Еретики не стоят того.

Член городского совета позволил себе высказаться:

— Эти деньги платятся из городской казны. Если так пойдёт дальше, мы останемся без гроша. А нам после зимней непогоды нужно ремонтировать дороги.

— Послушайте, господин Гюи, имейте терпение. Вам прекрасно известно, что по закону имущество еретика описывается и делится на три части: одна — донесшему на него, другая — сенатору, третья — на постройку и поправку городских стен, то есть в городскую казну. Тулуза кишмя кишит еретиками. Скоро осуждённых будет так много, что ваша казна раздуется до небывалых размеров.

— Но мы должны содержать вас, ваших помощников, личную стражу, тюрьмы, кормить пленников, оплачивать палачей, выделять средства на исполнение ваших постановлений. К примеру, вы распорядились поймать сбежавшего еретика, как его… де Билля. Город выделил сотню наёмных воинов…

— Вы не понимаете, господин Гюи, даже одной трети, полагаемой вам от имущества Рауля де Брюи, хватит на то, чтобы сжечь тысячу еретиков. А вы волнуетесь о каких-то восьми ливрах. Не забывайте и о штрафах. Вам напомнить?

Действительно, штрафов было множество. Например, всякий горожанин, знавший про еретика и не донёсший на него, подлежит штрафу в двадцать ливров. А за оказание еретику какого-либо покровительства или защиты можно было потерять треть имущества. И так далее.

— Я помню о штрафах. А также помню, что штраф уплачивается в течение трёх месяцев, а это долгий срок. К тому же многие не хотят платить, ссылаясь на безденежье.

— А это уже ваша забота. Показать вам список тех, кто не донёс на еретика?

— У меня такой есть.

— Их более сотни. А прошло всего несколько дней со времени нашего прибытия в Тулузу. По двадцать ливров с каждого — это уже две тысячи, — недовольно сказал Арнальди. Потом выдержал паузу и, прищурившись, спросил: — Или, может быть, вы по другой причине показали нам эту бумагу? Вы, господин Гюи, жалеете не деньги городской казны, а самих еретиков, осуждённых на костёр? Деньги — прикрытие? Так?

Член городского совета побледнел. Арнальди мог привлечь и его по статье соумышления ереси.

— Нет, господин инквизитор. Я даже не думал о еретиках.

Тут подал голос Пётр Челлани:

— А думать о еретиках надо. Ваш город — рассадник духовной заразы. И дело святой инквизиции очистить мир от скверны. Вспомним Библию. Сам Иегова исполнял обязанности инквизитора, когда объявил войну возмутившимся ангелам. Всемогущий Бог продолжал поступать так и здесь, на земле, когда наказывал нашего пращура Каина и тех безумцев, которые созидали башню Вавилона. Бог испепелил и Содом с Гоморрой, где нечестивцы творили разврат…

Он вдруг замолк, заметив, что член городского совета дрожит как осиновый лист. Излишняя жёсткость и давление могли только навредить их святому делу.

Арнальди решил смягчить создавшуюся ситуацию.

— Сожжение еретиков Церковь считает угодным Богу делом. И мы постановим так. Каждому принесшему дрова для костра мы гарантируем отпущение грехов. Вы удовлетворены, господин Гюи?

Тот торопливо закивал.

Тогда Арнальди с пафосом произнёс, завершая заседание:

— Инквизиционный трибунал бескорыстно служит Церкви. Мы отдаём все силы святому делу, не имея ничего, кроме насущной еды и простой одежды. Подражая примеру нашего учителя, святого Доминика, мы готовы на любые лишения и невзгоды, лишь бы очистить веру от скверны. Для нас земные богатства ничто, главное — защищать и оберегать истинную Церковь от вероломства еретиков. И так будет всегда!

Если бы Вильгельм Арнальди мог в этот момент заглянуть лет на десять вперёд, он с горечью осознал бы всю сомнительность своей речи.

В 1252 году папа Иннокентий IV выпустит буллу, которая сведёт на нет все представления о духовном величии святой инквизиции. Нищенствующие монахи сразу превратятся в ростовщиков. Папа разрешит создать фонд для искоренения ереси и прославления веры, куда будет поступать одна треть всего конфискованного имущества и штрафов. И эти средства пойдут в полное распоряжение епископов и инквизиторов. Корысть и алчность, соблазн и пороки будут царствовать в организации нищенствующих борцов за веру. Инквизиция превратится в стервятников, откармливающихся чужими несчастьями. Святой Доминик ужаснулся бы, увидев, сколь жадными до земной корысти станут его последователи. Вспомнят ли они, как на смертном одре их учитель и наставник произнёс анафему против тех своих последователей, которые внесут в орден соблазн собственности?

Закрыв заседание, Арнальди удалился в соседнюю комнату вместе с инквизитором Стефаном. Им предстоял серьёзный разговор.

— Итак, — начал Арнальди, — мы отправили донесение в Рим относительно секретной миссии катаров. Еретики владеют двумя старинными реликвиями. Если им удастся найти третью, сокровенные вещи соединятся. Тогда может случиться непоправимое.

— Мы не знаем, что может случиться, — возразил Стефан.

— Но опасность есть. Даже нашему человеку, проникшему в стан еретиков, не удалось ничего разузнать о старинном документе, разъясняющим суть тайны. Катары тщательно скрывают его.

— Единственный выход — захватить Бертрана Мартена.

— Он ничего не скажет даже под пытками, — покачал головой Арнальди. — И потом, Мартен засел в крепости Монсегюр, овладеть которой сейчас не представляется возможным. Надо думать, что делать. Рим требует добыть дополнительные сведения.

— Может, нам не стоит проявлять такое рвение? — осторожно спросил Стефан. — Папа Григорий IX, поручивший нам расследование тайны катаров, умер. После него был избран Целестин IV и тоже умер. До нас ли сейчас?

— Следующему папе может не понравиться наше бездействие, — возразил Арнальди. — К тому же последнее распоряжение относительно нашей миссии исходило от церковного Совета, временно исполняющего полномочия папы. Это слишком серьёзно, чтобы сбросить со счетов.

— Понимаю, — закивал Стефан. — Но я же не говорю о полном бездействии. Мы будем работать по мере наших сил и возможностей. Хочу заметить, что Совет прислал нам лишь ответ на наше донесение. Они слишком поглощены своими внутренними проблемами и о нашей тайной миссии вполне могут скоро забыть. Место папы на сегодняшний день свободно, и неизвестно, сколько это продлится.[34] Мы зря потратим время и силы. У нас слишком мало людей. Папа Григорий IX обещал помощь — между прочим, денежную, — чтобы подкупать доносителей и шпионов, а Совет даже не упомянул о возможной поддержке, хотя мы намекали на это в письме. Нельзя забывать, что основная наша задача — бороться с еретиками. Вот здесь с нас действительно спросят, какие бы там ни были осложнения в Риме.

Арнальди встал с места и прошёлся по комнате. Реликвии, хранящиеся у катаров, не давали ему покоя. Увидеть их своими глазами, раскрыть тайну было самым сокровенным желанием инквизитора. Но как к ней подобраться? Здесь нужно много шпионов, много своих людей в стане врагов. А лучше — целая армия, способная взять штурмом неприступную крепость, захватить причастных к этой тайне и пытать их до тех пор, пока не скажут всё. Однако ни то, ни другое пока не представлялось возможным.

Наконец он принял решение.

— Ты прав, Стефан, обстановка в Риме сложная, и нашего рвения никто по достоинству не оценит. Мы, разумеется, будем стараться по мере возможностей. Тем более, что наш человек вышел на след катара, отправленного в Иерусалим за третьей реликвией. Ничего другого не остаётся, как ждать от него вестей. А там посмотрим.

Стефан высказал мысль, которая беспокоила его больше всего:

— А если катары пронюхают, что нам многое стало известно? Чтобы сохранить свою тайну, они готовы на многое.

— Ты боишься этой кучки еретиков? — усмехнулся Арнальди.

Стефан вздохнул.

— Катары — жалкие изгои, не стоящие того, чтобы думать о них как об опасных противниках. Но и среди них есть один человек, которого надо опасаться. Барон Пьер Роже Мирепуа. Настоящий головорез.

Лицо Арнальди передёрнулось гримасой отвращения. Он хорошо знал барона, безгранично преданного делу катаров и боготворившего их матриарха Бертрана Мартена. Пьер Роже Мирепуа со своими рыцарями был карающим мечом еретиков. От него можно было ждать любой неприятности.

Однако Арнальди предпочёл успокоить Стефана.

— Мы предельно осторожны. Не думаю, что катарам известно о наших замыслах.

— Не знаю, не знаю… Они, к сожалению, вездесущи. Имеют много покровителей и сочувствующих. Не удивлюсь, если где-нибудь здесь, совсем рядом, есть их шпионы. Доносят своим вождям о каждом нашем шаге.

— Понимаю твоё беспокойство. Что ж… У нас мало людей, но зато большие полномочия. И главная задача — уничтожить как можно больше еретиков. Если покончим с ними здесь, в Тулузе, этом рассаднике ереси, то доберёмся и до Монсегюра. Уверен, ждать осталось недолго. Надеюсь, новоизбранный папа окажет нам помощь в уничтожении этого зла. И тогда с Монсегюром будет покончено.

Глава 7

Провал во времени

Декабрь 1243 года. Лангедок. Предместья Монсегюра

Первой очнулась Аня. Она удивлённо посмотрела вокруг и вдруг поняла, что место, где они находятся, совсем не похоже на строительную площадку. Их окружал лес, а вдалеке виднелись вершины гор. Мало того, здесь было намного холоднее. Ребята стояли рядом, но были словно невменяемые. Как во сне.

Она почувствовала нарастающий ужас.

«Где мы? — пронеслось в голове. — Это что… на самом деле?»

Она сильно зажмурилась, пытаясь отогнать странное наваждение. Затем открыла глаза. То же самое: лес, горы…

Мысли мелькали с лихорадочной быстротой. Вдруг страшная догадка буквально пронзила её.

— Не может быть! — крикнула она. — Я не хочу!

Слёзы подступили к глазам, и она в ярости стала трясти за плечи Ваню и Сашу.

Через некоторое время они пришли в себя.

— Посмотрите вокруг! Что это такое?! — снова крикнула она задрожавшим голосом.

Ребята принялись осматриваться в полной растерянности.

Девственно прекрасный лес казался нереально красивым. Пихты, сосны и ели, присыпанные снегом, сверкали на солнце золотистыми искрами. Прозрачный воздух, наполненный хвойным ароматом, дурманил сознание. Где-то там, за лесом, виднелись загадочные горы. Воздушные и прекрасные, окутанные облаками, они тянулись бесконечной вереницей. Снежные вершины отдельных хребтов прорезали молочную пелену и чётко вырисовывались на голубом небосклоне, ослепительно сверкая белым сиянием.

— Где это мы? — спросил Саша каким-то неестественным голосом.

Ребята уставились друг на друга. Они молчали, и это молчание было красноречивее любых слов.

Ветров первый вышел из ступора. Он сунул в руки Ане тетрадь генетика, чтобы не мешала, прошёлся туда-сюда, прислушиваясь к скрипу своих шагов, наклонился к земле, пощупал рукой снег, будто проверяя его естественность. Затем двинулся к первой попавшейся ёлке, встряхнул её ветки. Снежная пыль закружилась, обсыпая лицо и руки, нежно тая на тёплых ладонях и щеках.

Вытерев рукавом куртки лицо, Саша констатировал:

— Это не виртуальный мир. Это реальность.

— Кто бы сомневался, — всё таким же дрожащим голосом согласилась Аня.

Как можно спокойнее Ветров произнёс:

— Так. Ванька включил «Фаэтон». Вероятно, мы оказались…

— В его прошлой жизни! — выкрикнула Аня. — Это ясно как божий день.

Саша взял её за руку.

— Анюта, успокойся.

— Чего успокаиваться?! Это какой-то кошмар!

Она в отчаянии бросила дневник генетика на землю рядом с «Фаэтоном», который так и лежал с открытой крышкой, и набросилась на Оболенского, тряся его за плечи и причитая:

— Чучело! Мерзавец! Что ты наделал?! Зачем ты включил прибор?!

Потом вдруг замолчала, резко отстранилась и, посмотрев на Ивана, совсем тихо и даже как-то вкрадчиво произнесла:

— Если это твоя прошлая жизнь, то почему мы-то здесь?

Ваня молчал.

Она опять закричала:

— Отвечай!

— Не знаю, — хмуро выдавил Иван. — Я не хотел… Честно… Я думал только на себе испробовать действие прибора. Кто же знал, что вы окажетесь здесь вместе со мной?

Саша встал между Аней и Иваном.

— Давайте без истерик. Ладно? Анюта, возьми себя в руки. Пожалуйста, — мягко добавил он. — Сейчас мы разберёмся.

Ветров поднял с земли тетрадь, отряхнул от снега и протянул Ивану, чтобы тот убрал её в сумку. Затем взял в руки «Фаэтон». На тёмно-синем экране горело маленькое окошко со словом «Информация».

— Работает, — произнёс он. — Видите, всё не так плохо. Наверно, поле, которое сгенерировал «Фаэтон», имеет какой-то радиус действия. И мы в него попали вместе с Ванькой, потому что в самый ответственный момент находились рядом с ним. Так. Сейчас посмотрим, что за информацию нам предлагает машина времени.

Саша подвёл курсор к окошку «Информация» и нажал «Enter».

Высветилась надпись:

«ВОЗВРАТ В СВОЁ ВРЕМЯ НАСТУПИТ ЧЕРЕЗ 108 ЧАСОВ».

И ниже, совсем мелким шрифтом:

«На время пребывания в прошлом прибор следует выключить для экономии батареи».

Ветров облегчённо вздохнул.

— У нас есть шанс вернуться. И вполне определённый. Это радует.

Он закрыл крышку «Фаэтона» и жестом попросил у Вани сумку. Тот молча передал её другу. Ветров убрал туда прибор и повесил сумку себе на плечо.

— У меня будет надёжнее. Итак, в нашем распоряжении сто восемь часов. Это получается… — Он на минуту задумался. — Четверо суток и двенадцать часов.

— И что мы будем всё это время делать? — печально спросила Аня и поёжилась от холода. — Замёрзнем.

Иван и Саша машинально стали снимать с себя куртки.

— На, Анют, возьми, — почти одновременно сказали они.

Аня взяла Сашину куртку.

— Я чуть погреюсь и верну. А то ты совсем замёрзнешь.

— Не надо. У Ваньки там свитер в сумке. Я его надену.

Оболенский отошёл в сторону. Вид у него был как у побитой собаки. Сильно болела голова, какие-то странные картинки всплывали в памяти и, не задерживаясь, исчезали. Болезненно стучало в висках. Всё это было ужасно. Сначала густая вязкая темнота. Потом как вспышка молнии. Нет. Как морская волна. Она накатывалась, вздымалась с пушечным грохотом, а затем рассыпалась на тысячи мелких брызг, опадая и растворяясь в вечно крутящейся гудящей пене. Иван уже не мог терпеть это. Схватившись за голову, он стал нервно ходить взад и вперёд.

— Что это с ним? — испугалась Аня.

Саша подошёл к другу.

— С тобой всё в порядке, Вань?

— Воспоминания, — выдавил Оболенский. — Они всплывают в голове.

— Какие воспоминания? — не понял Саша.

— О моём прошлом.

— И что? Что ты вспомнил? — взволнованно спросил Ветров.

— Дайте мне немного времени, — устало проговорил Иван и направился к поваленному дереву.

Усевшись на мокрый ствол пихты, Оболенский ушёл в себя. Он ничего не слышал, ничего не видел. Только пытался «поймать картинки» из глубин памяти. Поймать и удержать, не дать им рассыпаться. Это было трудно, но он знал, что справится, знал, что сможет контролировать своё сознание.

Сколько прошло времени, он не помнил. Когда взглянул на друзей, те топтались на месте, пытаясь согреться. Решительным шагом Иван направился к ним и с ходу выпалил:

— Меня зовут Пьер де Брюи.

Ребята удивлённо уставились на друга.

— Ты здоров? — снова напугалась Аня.

— Здоров. Вы не поняли. В этой жизни меня зовут Пьер де Брюи. То есть в той жизни, куда мы попали.

— А куда мы попали? — Ветров задал вопрос, который волновал всех.

— В Лангедок. В нашем времени это юг Франции. Я знаю эту местность, — Оболенский неопределённо махнул рукой, показывая сразу везде вокруг себя. — Мне всё здесь знакомо. Это Пиренеи. Вот этот горный массив, — кивнул он головой в сторону величественных гор, открывающихся за лесом, — называется Таб. А вон та самая высокая вершина — Монсегюр. Сейчас мы находимся на окраине леса Серлон, который примыкает как раз к Монсегюру.

— Хорошо. А какой сейчас год?

— Не могу точно сказать, в какой период моей прошлой жизни мы попали. Надо осмотреться, понаблюдать за происходящими событиями. С полной определённостью могу только сообщить, что это XIII век.

У Ветрова вытянулось лицо.

— Средневековье, — пробормотал он.

Аня тяжело вздохнула:

— Ну вот. Теперь от привычной жизни нас отделяет всего-то восемь столетий. Чудесный подарок ты мне приготовил на день рождения. Спасибо.

— Я же не нарочно, — сразу начал оправдываться Ваня.

— Ладно. Что ещё вспомнил? — перевёл разговор в нужное русло Ветров.

— Воспоминания пока отрывочные. Но, думаю, через день-два вся картина будет ясна.

— Так. Теперь надо решить, куда мы пойдём, — почесал в затылке Ветров. — Оставаться здесь не имеет смысла. Замёрзнем. Надо подыскать тёплое место и, главное, относительно безопасное. Вань, у тебя есть идеи на этот счёт?

— Ну-у… — Иван задумался. — Если только в замок Монсегюр. По моим прошлым воспоминаниям, там более или менее безопасно. Правда, надо придумать какую-нибудь легенду. Кто мы, откуда и так далее. Можно сказать, что мы путешественники. Наплести что-нибудь в этом духе. Вообще-то там люди приветливые. Ко всем с душой. Только к крестоносцам и инквизиторам питают особую ненависть.

— К инквизиторам? — насторожилась Аня и опасливо покрутила головой.

— Ну да, к инквизиторам. Мы же в Средневековье, — пожал плечами Ваня.

Саша тем временем что-то обдумывал.

— Думаю, у нас будут проблемы, — вдруг произнёс он.

— Какие? — хором спросили Иван и Аня.

— Проблемы с языком. Мы же не говорим на местном языке. Как объясняться будем?

— Прикинемся глухонемыми, — с ходу выпалил Ваня.

Аня молча покрутила пальцем у виска.

Саша сделал серьёзное лицо и сказал:

— Ладно. Пойдём в Монсегюр. Как-нибудь объяснимся. Хотя бы на пальцах. Может, действительно иноземными путешественниками прикинуться. Других вариантов, вроде, нет.

Аня замотала головой:

— Лучше не путешественниками, а бродячими клоунами. Поглядите, во что мы одеты. По средневековым меркам — шуты гороховые.

Ветров задумался. А Иван вдруг заявил:

— Давайте все разденемся, обвяжемся еловыми ветками и скажем, что на нас по дороге напали разбойники.

— «Кот в сапогах»? — спросил Саша. — Сюда, сюда! Помогите! Маркиз де Карабас тонет!

Иван недовольно пожал плечами:

— Я, между прочим, предложил дельный вариант. Но не хотите — не надо. Ваше дело.

Саша улыбнулся:

— Нет, я просто представил, как мы в еловых ветках войдём в замок и попытаемся им что-то объяснить, совершенно не зная языка. Лучше этого не делать, — сказал он уже серьёзно. — Пойдём в нашей одежде, а по ходу сообразим, что сказать. А ты, Вань, по дороге расскажешь нам всё, что вспомнил. Кто вообще такой Пьер де Брюи?

— Надеюсь, не инквизитор? — поддержала его Аня.

— Нет. Наоборот. Его отца схватили инквизиторы. Но это там, в Тулузе, — махнул рукой на север Иван. — Он хороший парень, Пьер де Брюи…

Все двинулись в путь, внимательно слушая рассказ Оболенского, который, к сожалению, быстро закончился. Ивану не так уж и много удалось вспомнить. Кое-что из детства и мелкие отрывки взрослой жизни, по большей части не связанные между собой. В своём рассказе Ваня упирал на политические события в Лангедоке, рассказал немного о катарах, о крестовом походе, затеянном против ереси в 1209 году, о первых инквизиторских судах.

Редколесье долго не кончалось. А потом вдруг как-то сразу лес сгустился, и ребята оказались в настоящем хвойном царстве.

— Красота! А какой воздух! — сказал Саша. — Это же пихты!

Они все вместе, как по команде, сделали глубокий вдох.

Величественные деревья спокойно смотрели на путников сверху. Казалось, им нет никакого дела до того, что творится вокруг. Они походили на солдат, стоявших по стойке смирно.

Аня, Саша и Ваня шли молча. Говорить не хотелось.

Лес был полон звуков и шорохов. Белки прыгали с ветки на ветку, озабочено что-то искали среди густых ветвей. Прошмыгнул заяц и затаился в густом кустарнике. Сверху послышался звук: «чек-чек, чек-чек».

Ребята подняли голову. На ветке сидела небольшая птица. Голова черная, спинка светло-голубая с серым оттенком, горло и щёки серовато-белые.

— Это сорока, — прошептала Аня, боясь спугнуть птицу.

— Сорока? Что-то не похоже, — с сомнением произнёс Ваня.

— Голубая сорока. Она гораздо меньше обычной. Говорят, тем, кто увидит её, она принесёт удачу.

— Вот это хорошо бы, — сказал Саша и вздрогнул, потому что прямо из-под его ног вспорхнула красная куропатка.

Да, этот средневековый лес совсем не походил на лес двадцать первого века. Человек в нём казался лишним, как будто нарушал эту естественную гармонию живой природы.

Саша выбрал пенёк посуше и присел на него.

— Шнурок развязался, — сказал он.

— Наши кроссовки совершенно не вписываются в местный колорит, — констатировал Иван. — Вот если бы рядом валялись банки, бутылки, окурки — тогда да. А так даже непривычно.

— К счастью для этого леса, всё это ещё не изобрели, — согласилась Аня. — Боюсь даже думать, во что превратятся леса в тридцатом веке.

— Может, их вообще не будет, — сказал Саша, завязывая шнурок. — Или станут кучей мусора. Где-то я читал, что на каждого землянина приходится в год восемь тонн отходов. Кстати, если бросишь в лесу обычный полиэтиленовый пакет, он там пролежит до полного разложения более двухсот лет, пластмасса — пятьсот, стекло — тысячу, консервная банка — восемьдесят. Ну что, красиво?

Аня вздохнула.

— Давайте не будем о грустном, — предложила она. — Несмотря на всё это, ничего бы так не хотела, как вернуться в свой захламлённый век. Обещаю, что если вернусь, то первым делом пойду в ближайший лес и устрою там субботник.

— Не забудь только, — ехидно улыбнулся Ваня.

Девушка не обратила на его слова внимания. Ребята двинулись дальше и шли довольно долго. Почти у самого подножия горы Монсегюр они увидели мерцающие между деревьями огоньки. Саша приложил палец к губам и тихо сказал:

— Кто-то жжёт костры. Не шумите, а то услышат. Надо подойти поближе. Посмотрим, что там происходит. Вдруг разбойники.

Прячась за стволами деревьев, они подошли совсем близко и стали наблюдать.

Люди, толпившиеся вокруг ближайшего костра, были одеты в плащи, подбитые мехом, из-под которых поблёскивали кольчуги и кожаные нагрудники. Каждый имел при себе меч. Рядом лежали луки, копья, арбалеты и другое вооружение. Невдалеке были разбиты палатки, чуть поодаль к жердям привязаны лошади. Костры тянулись далеко и огибали почти всё подножье горы.

— Это какой-то военный лагерь, — прошептал Саша.

— Крестоносцы, — пояснил Ваня.

— Что они здесь делают? — Аня в недоумении посмотрела на Оболенского. — Ты, Вань, говорил, что Монсегюр — безопасное место.

Ваня пожал плечами и сделал кислую гримасу.

Саша с досадой произнёс:

— Жаль, что мы не понимаем их языка. Вон те двое, что ближе всего к нам, о чём-то громко спорят. Послушать бы.

— Можно попробовать, — не очень уверенно произнёс Ваня. — Только тихо всем. Ни звука.

Он нахмурился и стал прислушиваться, сделав предельно серьёзное лицо. Аня ехидно хмыкнула. И зачем корчить из себя полиглота? Всё равно ничего не понимает.

— Ну? — не сдержался Саша. — Понял чего?

— Подожди, — отмахнулся Оболенский.

Саша и Аня смотрели на него без особой надежды. Неожиданно он повернулся к ним и выдохнул:

— Я всё понял. Не знаю, как это у меня получается, но я знаю этот язык. Наверно, потому, что я в своей прошлой жизни говорил на нём.

Ребята удивлённо переглянулись.

— Ну и что ты понял? — скептически произнесла Аня.

Ваня зашептал:

— Разговор идёт об осаде Монсегюра, — Ваня показал пальцем на крепость, которая одиноко и гордо возвышалась почти над ними. — Они сетуют на то, что уже больше семи месяцев топчутся у подножья горы, на вершине которой стоит замок, а ни одного сражения с еретиками не было, что осада эта бессмысленная. Штурмом взять крепость не удастся, так как скалы слишком неприступны. Ещё я понял, что если они даже и сделают попытку наступления своей десятитысячной армией, то наверняка это обернётся провалом, потому что как только крестоносцы начнут карабкаться вверх по скалам, защитники крепости тут же пустят лавину камней с вершины горы и те будут просто сметены. Крестоносцы и лагерь-то поэтому разбили тут, в лесу, под защитой деревьев. Они говорят, что вся осада получилась бессмысленной. Крепость защищена самой местностью. Лазутчики снабжают осаждённых продовольствием. Здесь полно всяких ущелий и лазов. Через них в крепость проникают местные жители, которые знают все тропы. Крестоносцы говорят, что им надоело топтание на месте. Еретикам всё нипочём, они и не думают сдаваться. Скоро Рождество, потом Крещение, а войско так и будет здесь стоять.

Ваня перевёл дух и продолжил:

— Значит так, ребята. Я теперь точно знаю, какой сейчас год и что за события здесь происходят, знаю, в какой период моей жизни мы попали… В общем, надо сваливать отсюда пока не поздно.

— Куда сваливать? — захлопала глазами Аня.

— Куда угодно. Хоть в ближайшую деревню. Короче, в Монсегюр мы не пойдём.

Ваня стал торопливо выбираться из кустов. Ребята последовали за ним. Отойдя на приличное расстояние, Иван остановился и, опасливо оглядевшись вокруг, потащил ребят под большую раскидистую ёлку.

— Здесь пока передохнём, — сказал он. — Слушайте. Сейчас, ребята, 1243 год. Это время крестовых походов против альбигойцев, вернее, самый финал этой войны. Всё началось более тридцати лет назад. В 1208 году…

В Лангедоке процветал катаризм. Когда Римский папа Иннокентий III понял, что никакие увещевания не действуют на местных жителей и католическая вера так просто не приживётся на этой свободной земле, он решил приступить к решительным действиям. Для начала направил своего легата Петра де Кастельно в непокорное графство. Прибыв в Лангедок, тот сразу начал действовать жёстко и решительно — приказал уничтожить часть евреев, проживающих в Тулузе, затем отлучил от церкви самого графа Тулузского Раймонда VI, пригрозив, что ещё и отберёт его земли за излишнюю терпимость к катарам. В общем, как ему казалось, навёл порядок в графстве. Подтверждением тому были костры, на которых безжалостно сжигали еретиков…

Выполнив свою карательную миссию, Кастельно в январе 1208 года возвращался в Рим. Недалеко от городка Сен-Жиль легата нагнал неизвестный всадник, пронзил его копьём и исчез. Кто это был, так никто и не узнал, но убийство явилось достаточным поводом для развязывания войны.

В страшном злодеянии обвинили графа Раймонда VI Тулузского. Вернее, признали его зачинщиком убийства — мол, именно он послал всадника, чтобы убить легата. С давних пор католическая церковь имела претензии к графу, подозревая его в отступничестве от истинной веры. И теперь эти подозрения усилились.

Неприкосновенность легата было делом свято узаконенным, его убийство приравнивалось к убийству первых апостолов. Негодование папы не знало границ. За всю историю католической Церкви подобного не случалось. Папа написал грозное воззвание, в котором фактически объявил войну еретикам. Ровно через год после смерти Кастельно, в 1209 году, со всех концов Франции на зов Рима собрались крестоносцы (двадцать тысяч рыцарей и двести тысяч вооружённого простого народа) и выступили в поход — карать непокорный юг, уничтожить мечом альбигойскую ересь. Сам папа обещал им за это полное отпущение грехов.

Призывая к войне, Иннокентий III разрешил грабить и захватывать земли еретиков. Тот, кто принёс клятву верности графу Тулузскому, от этой клятвы освобождался. Мало того, было объявлено, что и земли графу уже не принадлежат, а будут захвачены и переданы в руки истинным католикам.

Началась война. Крестоносцы под предводительством Симона де Монфора завоевали многие земли. Кровь лилась повсюду. Сжигали целые города, убивали тысячи людей. А сам Симон де Монфор горел единственной идеей — захватить и присвоить земли графа Тулузского. Уж очень он хотел получить этот титул. Готов был на всё ради этого. Характер Монфора отличался чрезвычайным честолюбием и амбициозностью, а жестокость порой не знала границ. Как полководец он не был бездарным, но часто руководствовался необдуманной храбростью, доходившей порой до безрассудства.

Однажды, когда война была в самом разгаре, Монфор со своей армией подошёл к городу Мюрэ, расположенному недалеко от Тулузы. Жители, в страхе ожидавшие вторжения крестоносцев, сожгли большой мост через реку Гаронну. Армия Монфора остановилась, не зная, что делать дальше. Тогда Монфор кинулся в воду на своём коне и переплыл реку, ведя за собой небольшую группу самых храбрых рыцарей. Появление предводителя Христова воинства повергло в панику жителей Мюрэ. Они укрылись за стенами города и заперли ворота.

Но положение небольшого отряда Монфора было довольно опасным. Зарядил проливной дождь. Остальное воинство не решалось перебраться через реку. А мюрейцы в это время ожидали прибытия войск графа Тулузского. Армия Монфора была многочисленнее тулузцев, и победу наверняка одержали бы крестоносцы, если бы с ними был их предводитель, однако без Монфора оставшиеся на том берегу были слабы, и тулузцы легко могли разбить их наголову.

Монфор, увидев штандарты неприятеля, в отчаянии смотрел на другой берег и ничего не мог поделать. Как нарочно, поднялся сильный ветер, и волны в реке достигали своего предела.

— Я должен спасти их! — крикнул Симон де Монфор. — Иначе они погибнут.

Он направился к реке. Его пытались удержать, но это было бессмысленно.

— Если погибну я — значит, так угодно Богу! — крикнул он и бросился вместе с конём в бурлящую реку.

На том и другом берегу все с замиранием сердца следили, как отчаянно борется со стихией этот отважный человек. Волны то скрывали его, то снова поднимали на поверхность. Ни единого слова не вылетело из уст воинов. Они молча наблюдали, как медленно, но верно их предводитель приближается к берегу. И вот торжествующий крик прорезал тишину. Взметнулись штандарты с белым львом на красном фоне — знамя Монфора. Конь, скользя копытами и спотыкаясь, выбирался на берег Гаронны. В седле торжественно восседал Монфор.

Тулузцы отступили. Через некоторое время крестоносцы восстановили мост и перебрались на другой берег. Мюрэ был взят.

Что же касается самой Тулузы, то этот город несколько раз переходил из рук в руки. Завоевав столицу династии Раймондов, Симон де Монфор поспешил закрепить за собой титул графа Тулузского. Для этого он поехал в Рим к папе Иннокентию III. На одном из заседаний собора (ноябрь 1215 года) должна была решаться судьба графа Тулузского и графа Фуа. Монфор упирал на то, что по велению самого папы захваченные земли еретиков становятся достоянием победителя. Иннокентию, сочувствующему на тот момент графу Тулузскому, ничего не оставалось, как подтвердить своё бывшее заявление.

Постановление собора гласило:

«Граф Тулузский Раймонд, виновный в тех двух статьях,[35]с давних пор и по разным причинам признанный неспособным управлять страной в интересах веры, должен быть навсегда исключен от государственной власти и жить вне земли своей, в приличествующем ему месте, и там, принесши достойное покаяние по грехам своим. Ежегодно он будет получать на содержание четыреста серебряных марок… Все же домены, какие крестоносцы отняли от еретиков, их соумышленников и укрывателей вместе с городами Монтобаном и Тулузой, которые более всего повреждены ересью, должны быть предоставлены с сохранением прав католических мужчин и женщин и церквей, графу Монфору, мужу храброму, более всякого другого содействовавшему успеху этого дела».

Раймонд VI ясно понимал, что Четвёртый Латеранский собор своими постановлениями фактически узаконивает разграбление Лангедока. Он был настолько удручён решением Иннокентия, что попросил у него аудиенции. Он даже представить не мог, что потеряет свой главный город — Тулузу. Однако Иннокентий лишь посочувствовал Раймонду и в весьма туманных формах пообещал когда-нибудь вернуться к этому вопросу, разумеется, если граф будет вести себя как истинный католик.

Но надо знать графа Раймонда VI. Он просто не мог допустить такого уничижительного приговора, фактически лишающего его родовых земель. Стоит ли удивляться, что граф снова взялся за оружие.

Монфор, окрылённый поддержкой папы, завоёвывал всё новые и новые земли, убивая местных жителей и изгоняя владельцев земель. Но не всё так гладко шло у крестоносцев. Знатные сеньоры, незаконно лишённые своих владений, уходили в леса и горы, уводя с собой преданных им людей. Сплотившись вместе, они вели партизанскую войну против захватчиков, и порой весьма успешно. К ним присоединялись со своими людьми и владельцы неприступных замков в горах. Война шла с переменным успехом. Симон де Монфор, уставший от бесконечных сражений, никак не ожидал, что захваченные территории могут быть отвоёваны законными владельцами. Ему приходилось воевать за них вновь и вновь. Летом 1218 года в одном из боев он погиб. Армия крестоносцев осталась без своего отважного предводителя.

На протяжении нескольких лет почти на всей территории Лангедока происходили сражения. Казалось, победа близка. Жители начали восстанавливать хозяйство, отстраивать заново селения и города.

В 1222 году старый граф Раймонд VI Тулузский умер, и его молодой сын стал графом Раймондом VII. Жизнь почти вернулась в прежнее русло. Однако победа тулузцев и изгнание крестоносцев подрывали авторитет Римской церкви. И папа объявил новый крестовый поход.

В союзники он взял французского короля Филиппа-Августа, которого не покидала надежда заполучить богатые южные земли. К тому же сын Симона де Монфора, которому были очень нужны деньги, продал свой титул графа Тулузского, якобы доставшийся ему по закону, не кому-нибудь, а самому королю. Новый поход стал удачным началом покорения независимого Лангедока. Крестоносцы захватили Каркассон, Безьер, Авиньон, но Тулузу им покорить не удавалось. Сознавая силу сопротивления, захватчики изменили тактику. Они стали уничтожать сады, виноградники, сжигать урожаи, убивать скот. Жизнь в графстве стала невыносимой. Люди умирали от голода и болезней, боялись выходить на улицу, где орудовали банды кровожадных солдат. Видя, в какое положение попала страна, молодой граф Тулузский Раймонд VII в 1229 году решился на переговоры с завоевателями. Он подписал соглашение в Мо. В Лангедоке начали хозяйничать инквизиторы. Они наводили порядок в стране и безжалостно уничтожали ересь.

Граф Тулузский не избежал позора. Будучи отлучённым от церкви, он должен был пройти испытание-покаяние. Перед входом в кафедральный собор с него сняли оружие, доспехи, обувь, платье и оставили в одном белье. Папский легат сопровождал графа к подножию главного алтаря. В руках у него были розги. Пока граф шёл по длинному нефу собора, легат бил его розгами. Толпы людей, собравшиеся в храме, наблюдали это унижение. Подойдя к алтарю, Раймон пал ниц.

— Граф Тулузский, — громогласно объявил легат, — в силу власти, дарованной мне святым Отцом, я снимаю с тебя и с твоих людей отлучение, которое в разное время было произносимо против тебя.

Однако, примирившись с Церковью, Раймонд не примирился со своей судьбой поверженного государя…

Слушая рассказ Ивана об альбигойской войне, друзья шли через лес в обход лагеря крестоносцев. Стоять на месте было холодно. Они решили поискать лазейку к Монсегюру. Крестоносцы не могли окружить всю гору плотным кольцом, с восточной стороны наверняка были неохраняемые подходы. Иван, знакомый с этой местностью, вполне мог вспомнить секретные тропинки.

Оболенский тем временем завершил свой рассказ:

— После подписания договора в Мо в 1229 году французы стали хозяйничать на лангедокской земле. Война, казалось, затихла. Но на самом деле вулкан просто спал. Десять лет французы и католические прелаты устанавливали законы в Лангедоке и рассчитывали теперь на полную победу. Но надо знать провансальцев. Они привыкли к свободе. Чтобы сломить этот народ, нужно сломить несколько поколений. А чуть больше десяти лет разве срок? Вулкан стал просыпаться в 1241 году. Я хорошо помню, как инквизиторы приехали в Тулузу, чтобы карать еретиков. Мне тогда было восемнадцать лет…

— А мы попали в 1243 год, — сказала Аня.

— Совершенно верно. И тогда тоже был декабрь. Два года назад мой отец — его имя Рауль де Брюи — отправил меня с важным письмом в Монсегюр. Дорога была очень опасной. Кругом инквизиторы, крестоносцы…

— Послушай, Вань, — Саша в упор посмотрел на Оболенского. — Раз твой отец отправил тебя в Монсегюр, значит, замок был ещё свободен от крестоносцев. Ты же сам говорил, что, вроде, война утихла. Почему сейчас он окружён воинами? Что произошло за эти два года?

— Много чего, — вздохнул Иван. — Я не всё до конца вспомнил. Какие-то отрывочные моменты из жизни. Дайте ещё время, и я всё вам расскажу. Чтобы правильно сложить мозаику, нужно внимательно рассмотреть каждое стёклышко.

Дальше они шли молча. Справа, среди деревьев, мелькали бесконечные огни костров.

— Господи, когда же этот лагерь закончится, — вздохнула Аня. — Растянулся на километры. Конца-края не видно.

— Десять тысяч воинов, не меньше, а может, и все двадцать, — сказал Саша. — Серьёзная армия.

Его, видимо, что-то беспокоило, потому что он часто оглядывался и прислушивался. Наконец Оболенский, давно уже наблюдавший за ним, спросил:

— Птиц слушаешь?

— За нами кто-то идёт. Я чувствую.

Иван пожал плечами.

— А я ничего не заметил. Может, это тебя на почве страха глючит? Ань, ты ничего не видишь такого?

Аня остановилась, внимательно осмотрелась и отрицательно покачала головой.

— Ну, может быть. Успокоиться надо, — согласился Ветров.

И тут вдруг Ваня, шедший впереди, резко остановился и, обернувшись к ребятам, приложил палец к губам.

— Тихо. Там что-то впереди. Видите?

Ребята присмотрелись. Метрах в тридцати от них на белом снегу лежало что-то большое и тёмное.

— Люди, что ли? — прищурился Саша. — Почему они лежат на земле?

— И никакого движения, — добавил Ваня. — Пойду, посмотрю. Оставайтесь здесь.

Аня схватила его за рукав.

— Не ходи, — зашептала она.

— Да не бойся ты. Всё будет нормально.

Оболенский освободил руку и, тихо ступая, направился вперёд. Через минуту он уже махал ребятам, чтобы они подошли.

На снегу лежали два воина. В руках у них были зажаты мечи.

— Господи, это же мертвецы, — Аня отвернулась и уткнулась в Сашино плечо.

— Крестоносцы, — констатировал Ваня. — Кто-то напал на них. Не так давно. Трупы ещё не окоченели.

Он внимательно огляделся. Снег вокруг был сильно утоптан множеством ног и копытами лошадей. Следы вели вглубь леса.

— Кто их мог убить? — задумчиво произнёс Саша.

Иван пожал плечами.

— Либо местные жители, либо разбойники. Да мало ли кто. Крестоносцев тут не очень жалуют. Правда, в открытую не нападают. Только если вот так, втихаря. Надо снять с них плащи. Нам они пригодятся. Да и мечи надо прихватить.

— Не надо мечи. — У Ани дрогнул голос. — И одежду с трупа я не надену.

Она опять отвернулась.

— А я надену, — спокойно сказал Ваня. — Теплее будет. Барахлишко-то у них на меху! И ты, Саш, давай, перевоплощайся.

Оболенский и Ветров сняли с воинов плащи. Не без труда, конечно. Страшновато было касаться мёртвого тела. И вообще смотреть на всё это. Аня так и стояла, отвернувшись.

Накинув конфискованную верхнюю одежду, друзья почувствовали себя уверенней.

— Теперь можем за местных сойти, — удовлетворённо проговорил Саша. — А ты, Ань, под куртку свитер надень.

— На мне и так две куртки.

— Эх, длинное пальто бы сюда. А то странновато в джинсах выглядишь. Ну да ничего. Мы с тобой, а это значит, что милая дама находится под надёжной защитой. Теперь твои попутчики не просто студенты, а настоящие крестоносцы.

Ветров ткнул пальцем в красный крест на своей груди.

— А мечи зачем взяли? — недовольно проворчала Аня. — Всё равно не умеете ими драться.

— Для солидности, — объяснил Оболенский.

Он то и дело косился на висящий сбоку меч, пристёгнутый к специальному поясу, и даже осанка его при этом становилась какой-то горделивой.

— Ну-ну, — буркнула девушка. — Попробуй теперь вытащить его за полсекунды из ножен.

— Для этого тренировка нужна. Будет время — поупражняемся. Правда, Саш?

— Ага. — Ветров тоже не без гордости пристёгивал меч к поясу.

— Детский сад, — сказала Аня, оглядывая их. — Пойдёмте уже, рыцари доморощенные, не могу больше на эти трупы смотреть… Кошмар! — простонала она. — Прямо как вандалы, расхитители гробниц. Кому расскажи, что вы с мертвецов одежды снимаете…

— Спокойно, Анюта. — Иван, приосанившись, говорил уже как истинный крестоносец. — Всё для пользы дела. Теперь нас голыми руками не возьмёшь.

— Это точно, — подхватил Саша. — Как говорится, десантник, вооруженный сухим пайком, практически бессмертен. Можно для нашего случая перефразировать: воин, вооружённый мечом, неубиваем.

Аня покосилась на мёртвых крестоносцев.

— А эти?.. Ладно, Дунканы Маклауды, хватит болтать. Пошли лучше.

Анюта удивлялась всё больше и больше. От Ваньки она ещё ожидала подобной бравады, но от Саши… Он всегда был таким серьёзным. А теперь с мечом носится, как ребёнок. Не поймёшь этих парней. В ДНК, что ли, у них заложена страсть к оружию? Как видят его, с катушек слетают.

Саша и Ваня ещё раз оглядели свою экипировку.

— Коня не хватает, — посетовал Ветров.

— Будто вы верхом ездить умеете, — усмехнулась девушка.

Сама она хорошо ездила на лошади. Три года занималась конным спортом. Хотела и друзей приобщить. Но те несколько раз сходили на конюшню и оставили эту затею. Ноги болели после тренировок. Сперва думали, что легко справятся: сели да поехали. Но на деле оказалось не всё так просто. В седле бы удержаться.

— Да, коня не мешало бы, — поддакнул Ваня. — А насчёт того, что ездить не умеем, так ты не права. Азы освоили. Конечно, на галопе не усидим. Но рысью недолго продержимся. Правда, Саш? А уж шагом — проще пареной репы.

Аня махнула рукой и ничего не сказала.

Они двинулись дальше. Через несколько минут Ветров со вздохом произнёс:

— Тяжеловато с мечом идти. По ногам бьёт. Говорю же, коня бы сюда.

— Рукой придерживай, — посоветовал Ваня.

Аня ехидно усмехнулась и сказала:

— Народную мудрость слышали? Солдат должен стрелять как ковбой и бегать как лошадь. Так что вам верхом садиться не обязательно.

Саша и Ваня переглянулись.

— Ну, если попробовать… — сказал Ветров.

И они припустили почти бегом, спотыкаясь о кочки и торчащие корни деревьев, придерживая тяжёлые мечи.

— Стойте! — громким шёпотом пыталась удержать их Аня, не успевая за ними.

Когда, наконец, ребята сжалились и остановились, Аня, запыхавшись, подошла к ним.

— Вот козлы! — рассерженно проговорила она. — Нашли время шутки шутить. Всё! Будьте серьёзнее. Тут опасности кругом, а вы в догонялки затеяли играть. Ты, Ветров, вообще на рыцаря не похож. Сумка спортивная через плечо висит. Как у отшельника. Вид идиотский. И ты, Оболенский, тоже хорош. Длинный, как шпала, и кроссовки белые торчат из-под плаща. Настоящая клоунада.

Ребята молча переглянулись. Не сказать, чтобы они расстроились, но настроение им Аня испортила.

— Ох, — тяжело вздохнул Иван. — И что ты за человек, Анюта. Мы к тебе всем сердцем, защищать хотели. А ты…

— Сначала меч научись вынимать из ножен, а потом хвастайся рыцарским обмундированием. Вот зачем вам это оружие? Всё равно не сможете никого убить. Рука не поднимется. Мы здесь чужие, понимаете? И всё здесь чужое. Это не компьютерная игра, где есть несколько жизней. Это реальность. Нас могут тоже… как тех крестоносцев, — произнесла она, и голос её дрогнул. — И никакие мечи не помогут. Мы должны быть предельно осторожны. И серьёзны. — Аня выждала паузу и повторила, делая особый акцент на этом слове: — Серьёзны!.. Понимаете вы это или нет?

Ребята молча смотрели на девушку. Она была права. Во всём права.

— Ладно, не обижайтесь, — примирительно сказала Аня.

— Просто осознаем очевидное и будем действовать соответственно. Пойдёмте.

Пройдя ещё немного, они заметили, что огни за деревьями перестали мелькать. Кажется, лагерь крестоносцев закончился.

Ребята приближались к подножию горы. Ваня шёл впереди. Он интуитивно чувствовал, куда надо двигаться. Тропинка, еле заметная за кустарником и поваленными деревьями, извивалась, как змея.

Где-то сзади послышался странный шум. Ребята остановились и прислушались.

— Какие-то голоса, — прошептал Ваня и замедлил шаг. — Похоже, в нашу сторону кто-то идёт.

Ребята остановились и прислушались. Где-то сзади действительно раздавался непонятный шум.

— Кто идёт? — испуганно переспросила Аня.

— Не знаю.

— Надо сматываться, — решительно произнёс Саша.

— Куда сматываться? — нервно спросил Ваня. — Мы почти вышли из леса. Сплошное редколесье.

Ребята заметались, ища взглядом место, где можно укрыться.

— Вот там кусты, — почти выкрикнул Ваня. — Бежим туда.

Заросли кустарника находились далековато, но это было единственное укрытие, способное вместить всех троих.

Друзья кинулись в ту сторону. Краем глаза Ваня заметил тёмные силуэты людей и побежал ещё быстрее. Бивший об ногу меч мешал двигаться. Неожиданно он поскользнулся на мокрой ветке и рухнул в грязь, смешанную со снегом. Саша и Аня, увидев лежащего на земле друга, остановились и подбежали к нему. Подхватили под руки, помогли подняться…

И услышали грозный окрик.

— Кто такие? Не двигайтесь с места! Стрела догонит любого, кто ослушается приказа!

Для Ани с Сашей это был просто сигнал, что их видят, но Иван понял, о чём речь. Ребята застыли, боясь пошевелиться. К ним приближались несколько вооружённых всадников, одетых в чёрные плащи. Их было человек двадцать. На разбойников не похожи. Скорее, рыцари. Но чьего дома? Иван напряг зрение и пригляделся к эмблемам на плащах. Луна, рыба, башня. Он лихорадочно пытался вспомнить, чей это герб, но никак не удавалось. Что-то вертелось в голове, какие-то отдельные слова, фразы… «Сыновья Луны», «гора преображения». А потом вдруг в голове зазвенели стихи:

Ты создан волею Творца,

Чтоб, ранив женские сердца,

Их дивным исцелять бальзамом

В служении прекрасным дамам.[36]

Иван схватился за голову, чтобы остановить этот словесный поток, казавшийся сейчас бессмысленным. Друзья взволнованно посмотрели на него.

— Что с тобой? — еле слышно прошептала Аня.

Оболенский замотал головой. Взгляд его был прикован к приближающимся всадникам. Как по команде, воины вынули из ножен мечи. Саша и Ваня напрочь забыли про своё оружие. Как окаменевшие истуканы, стояли они по стойке смирно и не могли двинуться с места.

Подъехав к перепуганным ребятам, всадники остановились.

— Крестоносцы, — сказал один из них, глядя на плащи путников, и угрожающе поднял меч.

— Подожди, — остановил его другой.

Этот, второй, явно был главным среди всадников. Его лица ребята не разглядели, он был в шлеме, в узких прорезях виднелись лишь глаза. Однако по голосу можно было понять, что воин достаточно молод.

Он внимательно смотрел на ребят. Всё в них казалось ему странным: причёска, вместо сапог — непонятная обувь, яркая, с непонятной надписью, котомка… А стоявшая рядом девица удивляла ещё больше — вместо платья на ней была какая-то немыслимая одежда.

— Кто такие? — спросил он жёстко.

Саша и Аня взглянули на Ивана. Они не поняли вопроса.

Оболенский нервно сглотнул слюну и каким-то не своим голосом ответил всаднику:

— Мы мирные жители. Ходим из деревни в деревню в поисках работы.

Это был лепет, но, по крайней мере, на провансальском языке.

Воин холодным взглядом смерил Ивана. Было видно, что он не верит ни единому слову.

— Почему на тебе плащ крестоносца?

— Ну-у… мы увидели в лесу убитых крестоносцев и сняли с них плащи. Замёрзли просто.

— И мечи? — он бросил выразительный взгляд на оружие молодых людей.

Ваня закивал головой.

Воин указал своим мечом на девушку.

— Ты кто? Почему так странно одета?

Аня, ни слова не понимая, умоляюще взглянула на Ивана. Тот выпалил первое, что пришло ему в голову:

— Эти двое, — сказал он, указав на Сашу с Аней, — брат и сестра. Они глухонемые.

Жестикулировал он достаточно выразительно, показывая на губы и уши, так, чтобы друзья могли понять смысл его слов.

Саша и Аня согласно закивали, оценив про себя находчивость Оболенского. Глухонемые — они и есть глухонемые. Языка не знают.

Рыцарь пристально оглядел молодых людей и приказал своему напарнику отобрать у них мечи. Воин соскочил с седла и решительно двинулся в сторону странных незнакомцев. Те даже не сопротивлялись и сами сняли с пояса оружие.

Старший, указав на сумку Саши, произнёс:

— Что в мешке?

У ребят по коже прошёл озноб. В сумке лежал «Фаэтон» и дневник генетика. Если они раскроют сумку и покажут всё это воину, то трудно себе представить, что последует дальше.

Друзья в растерянности смотрели друг на друга.

— Вы что, не поняли? Что в мешке? — теряя терпение, повторил всадник.

Саша интуитивно схватился за сумку руками.

Воин подал знак напарнику. Тот, подойдя к Ветрову, вырвал сумку из его рук. С интересом он стал рассматривать её. Яркая белая надпись «adidas» сразу привлекла его взгляд.

— Открой! — приказал старший.

Сумка была на молнии. Воин в недоумении повертел её в руках, затем снова сделал попытку открыть, но безрезультатно. В порыве гнева он выхватил меч, чтобы распороть странный мешок.

Оболенскому стало жаль свою сумку. Всё равно ведь откроет. Но мечом можно повредить «Фаэтон». Он быстрым движением выхватил сумку из его рук, открыл молнию и передал мешок старшему. Тот внимательно изучил содержимое. Особенно заинтересовал его гладкий плоский ящичек, опять же со странной надписью в углу. Он попытался открыть его, но не смог.

— Что это? — спросил он у Вани.

Тот пожал плечами.

— Не знаю. В лесу нашли.

Всадник взмахнул мечом прямо перед самым лицом Оболенского.

Саша и Аня в испуге отшатнулись. Они таращились на своего друга, не понимая, что происходит. Саша решил, что главарь этой шайки собирается разделаться с Иваном. Он сжал кулаки и приготовился к атаке. Взглядом он искал какой-нибудь предмет, вроде палки или камня, чтобы в случае чего применить в драке. Аня растерянно смотрела на Ваню. Лицо её было бледно, как полотно, а глаза выражали ужас и страх.

— Ты всё лжёшь! — процедил сквозь зубы молодой всадник.

Его меч упёрся в грудь Оболенского.

— Позволь, я убью этого негодяя! — выкрикнул стоявший около Вани воин. — Чувствую, они замыслили что-то недоброе!

Он обвёл молодых людей подозрительным взглядом. Это лазутчики!

— Погоди, сначала надо заставить их говорить. Они пойдут с нами. Завяжи им руки.

Воин исполнил приказ, и кавалькада, ведя пленных, двинулась в сторону леса. Переговариваться друзья не могли, так как, во-первых, Ваня объявил Сашу и Аню глухонемыми, а во-вторых, между собой они могли говорить только по-русски, что вызвало бы лишние вопросы и подозрения у воинов. Каждый из них обдумывал свой собственный план побега. Мысли приходили в голову с трудом. Страх опустошал душу и сковывал сознание. Больше всего ребят пугала реальная опасность остаться без «Фаэтона». Без него не было никакой надежды вернуться в своё время.

Иван шёл спотыкаясь. Голова кружилась. Странная эмблема с луной, рыбой и башней не давала покоя. Он понял со всей очевидностью, что каждая встреча с реальным прошлым, будь то лагерь крестоносцев или вот эти всадники, вызывает у него сильный эмоциональный стресс, своеобразный всплеск памяти. Картинки прошлого волной захлёстывали сознание. Сейчас, например, память вернула его на два года назад. Картины прошлого становились всё яснее, связываясь между собой во вполне определённый жизненный узор.

Глава 8

Беглецы

Декабрь 1241 года. Лангедок. Область Ларагуэ

Беглецы скакали во весь опор. Мигель, вцепившись мёртвой хваткой в одежду Анри, еле удерживался в седле.

Дождь сильно размыл дороги. Кони скользили в грязи копытами. Казалось, ещё один крутой поворот, и они все окажутся на земле, в холодной слякотной жиже. Но этот участок пути пролегал по открытой местности, поэтому они торопились и не сбавляли скорости. Впереди виднелись холмы, усеянные валунами и глыбами. Там можно было укрыться и перевести дух.

Достигнув цели, всадники двинулись шагом. Анри и Мигель ехали впереди, Пьер немного поотстал.

— Послушайте, сеньор, — сказал Мигель, — нам надо остановиться и осмотреть вашу рану.

— Не сейчас, парень. Не волнуйся, со мной всё в порядке. Я подложил платок, и кровь уже не сочится. Рана скользящая.

— И всё же она может быть опасна.

Анри махнул рукой.

— Пустяки.

Вытирая краем плаща мокрое от дождя лицо, он недовольно заметил:

— Господи, неужели Ты не мог придумать другую погоду?

— Господь нам дал не только зиму, но и лето, — с обезоруживающей простотой ответил Мигель, — и оно длится гораздо дольше, чем промозглая зима. Я так думаю, Бог неспроста устроил слякоть и непогодицу. Это чтобы люди могли радоваться лету, как благоденствию. А то если всё время будет лето, то и радоваться нечему.

— Поверь, малыш, радоваться будет чему. Есть много вещей, от которых замирает сердце в упоительном блаженстве. А слякоть — это напоминание людям о вселенском потопе. Смотрите, мол, не становитесь великими грешниками, а то будет с вами то же, что и с первыми людьми.

Пьер, поравнявшись с Анри, проговорил сквозь зубы:

— Это не людям, а тебе напоминание.

Сказав это, он некоторое время ехал молча, глядя перед собой. А затем, уже не сдерживаясь, почти закричал:

— Зачем ты убил инквизитора?

Анри не ответил.

— Я не понимаю тебя, — гневно продолжил Пьер. — Ты сам себе копаешь могилу. Да и мне тоже. Нас будут искать с удвоенной силой, и теперь костра нам не избежать уж точно. И зачем мне Господь послал тебя в спутники?

Анри резко повернулся к нему. Его лицо исказила злоба, в глазах читалось отчаяние и одновременно лютая ненависть. Сдавленным от гнева голосом он произнёс:

— Инквизиторы — это не люди, а слуги дьявола! Ты разве не видишь, Пьер? Посмотри вокруг, настают последние времена. Сбываются предсказания святого Писания о конце света. Друг идёт против друга, христианин против христианина, брат против брата. Вот послушай, что у Матфея сказано, я долго думал над этим, размышлял: «Истинно говорю вам: отраднее будет земле Содомской и Гоморрской в день суда, нежели городу тому; остерегайтесь же людей: ибо они будут отдавать вас в судилища, и в синагогах своих будут бить вас; предаст же брат брата на смерть, и отец — сына; и восстанут дети на родителей, и умертвят».[37] Или вот ещё: «И тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут, и прельстят многих; и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь».[38] Подумай хорошенько, о наших ведь временах идёт речь. Те лжепророки и есть инквизиторы, да и приспешники их. И чем быстрее и больше мы убьём их, тем скорее очистим землю от этих слуг дьявола.

— Ты безумец, — проговорил Пьер. — Разве сказано в Евангелии, в этой скрижали милосердия, что надо убивать? Вспомни лучше, что сказал Иисус о любви к ближнему. Мы все должны следовать примеру Спасителя, который был кроток и смирен сердцем и который, не отмщая, вынес козни своих врагов. Ты сам уподобляешься инквизиторам и всем тем, кто убийство возвёл в богоугодное дело.

Гнев в глазах Анри погас и сменился печалью.

— Ты прав в одном, — сказал он. — Я безумец. И пусть я умру в этой борьбе, но не позволю слугам дьявола свободно ходить по нашей земле, сея смерть и горе.

Пьер тяжело вздохнул:

— Ты становишься рабом своей ненависти, Анри.

— Ты видел, что сделали с телом моего отца? Они не оставляют в покое даже мёртвых. Тебе не понять моих чувств.

И, пришпорив коня, рванулся вперёд.

Пьер вспомнил своего отца, и сразу сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Какая судьба уготована его родителю? Быть может, его ждёт не менее печальная участь, чем отца Анри. «Может, и прав де Вилль, — подумалось Пьеру. — Последние времена наступают. Живём ведь в постоянном страхе, боимся говорить, боимся даже думать. Друзья предают на каждом шагу».

Он тряхнул головой, отгоняя грустные мысли. Надо молиться Господу. Возможно, всё образуется, и с его отцом ничего плохого не случится.

Мысли переключились на мальчишку, бежавшего с ними. И зачем этот парень впутался в столь скверную историю? Однако какой молодец! Без него не удалось бы выбраться из ловушки.

Пьер нагнал Анри.

— Эй, Мигель! — крикнул он. — Благодарю тебя за помощь. Ты отважный малый, настоящий рыцарь.

Мигель, услышав лестные слова, покраснел от удовольствия.

— Но печально одно, — добавил Пьер, — теперь и тебе назад дороги нет.

Анри обернулся и бесцветным голосом произнёс:

— Почему бы тебе, Пьер, не поехать другим путём? Со мной будет слишком опасно. Я теперь злейший преступник, а твоего лица, может, крестоносцы и не запомнили в этой суете, да и имя твоё им ни о чём не говорит. Мало ли белокурых юношей в Лангедоке. Вот ещё что. Одежду не забудь сменить. Так, чтоб совсем не признали. Папаша Жиро видел тебя без плаща и, разумеется, разглядел твоё красное дорогое сюрко с золотой застёжкой.

— О себе я как-нибудь сам позабочусь, — ответил Пьер. — И какой дорогой мне идти, сам решу.

Тут Мигель решил вставить слово.

— В этих местах много плохих ущелий. Я знаю. Здесь прячутся разбойники и всякий сброд. Нельзя поодиночке. Надо держаться вместе. Там, дальше, в области Ларагуэ, во владениях Раймонда Альфаро, поспокойнее.

Анри подтвердил:

— Да, это точно. Я слышал, осенью сеньор Альфаро устроил настоящую охоту на разбойников. Всех истребил. Граф Тулузский, поставивший его управлять этими землями, был очень доволен. Говорят ещё, что и инквизиторов он не жалует. Даже доминиканцы с неохотой едут проповедовать в Лорагуэ. Я думаю нам лучше и вправду поехать через земли Альфаро. Завтра доберёмся до Вильфранш-де-Ларагуэ, минуем Авиньонский замок, дальше повернём на юг и дойдём до реки Хере. Там заканчивается Тулузское графство и начинается графство Фуа. Будем двигаться вдоль реки мимо аббатства Вальс. Дойдём до замка Мирепуа. Там тоже более или менее безопасно. Предателей мало. Мирепуа принадлежит барону Пьеру Роже, сейчас он обосновался в Монсегюре, этой неприступной крепости. Инквизиторы рвут и мечут, что не могут добраться до барона. Народ в Мирепуа и его окрестностях так же люто ненавидит инквизиторов, как и их хозяин. Если не будем нигде долго задерживаться, то до Мирепуа доберёмся к завтрашнему вечеру. С Божьей помощью.

— Ты хорошо осведомлён о всех делах в Лангедоке, — уважительно заметил Пьер.

— Мой отец был дружен с бароном, — гордо сказал Анри. — Так вот. От замка Мирепуа мы двинемся к городу Лавланэ. Это недалеко. Городишко этот небольшой, не то что Тулуза, остановимся там на ночлег, передохнём. А от Лавланэ до Монсегюра рукой подать.

Пьер покачал головой и с сомнением произнёс:

— Не думаю, что нужно идти в Монсегюр через Лавланэ. Слишком пугливый там народ. Сражавшиеся против крестоносцев или подозревавшиеся в ереси нашли убежище в ближайших замках — Монсегюр, Перелья, Рокафиссада, Лордат, Каламэ. Ну, а те, кто остался в Лавланэ, бояться крестоносцев до смерти. Говорят, доминиканцы теперь любят захаживать туда, принимают их там дружелюбно. Безопаснее будет идти от Мирепуа чуть западнее, к реке Арьеж. Добраться до замка Рокафиссада, там горные ущелья, много гротов, где в случае чего можно укрыться. А оттуда до Монсегюра рукой подать.

— И ты, Пьер, не хуже моего разбираешься в обстановке, — заметил Анри. — Тебе ведь надо в город Фуа? А Фуа как раз стоит на реке Арьеж. Хочешь, чтобы мы тебя проводили? И всего-то придётся сделать небольшой крюк.

Пьер, заметив в тоне Анри насмешку, не обратил на неё внимания и спокойно ответил:

— Я ещё не решил, кто будет моим попутчиком. Просто предостерегаю вас. — Он кивнул в сторону Мигеля. — Парнишку береги. Я бы всё же передал его в аббатство Вальс. Там Мигелю будет хорошо и безопасно.

— Нет, — запротестовал Мигель. — Я поеду с вами. Анри обещал взять меня своим оруженосцем. Я не хочу в аббатство. Я хочу быть рыцарем.

— Подумай, Мигель, — настойчиво повторил Пьер. — Анри ищут. У инквизиторов длинные руки. Ты подвергаешь риску свою жизнь.

— Пусть так. Но в аббатство не пойду. Я уже решил.

Пьер бросил многозначительный взгляд на Анри, надеясь, что тот поддержит его. Но у молодого рыцаря на лице играла довольная улыбка. Он явно был не прочь, чтобы Мигель остался с ним.

Дальше все ехали молча. Дождь постепенно прекратился, и солнце маленьким краешком наконец-то пробилось сквозь тучи. Сразу стало как-то веселее и спокойнее.

Часа через два их кони устали и решено было сделать привал. Выбрав укромное место между огромными валунами, они спешились и развели огонь, чтобы просушить плащи.

Еды осталось мало. Хлеба полкраюшки и пара кусков солёного мяса. Всё разделили на троих и запили простой водой.

После короткой трапезы Мигель сказал, что уйдёт ненадолго. Ему нужно кое-что найти. Не дожидаясь ответа, он быстро скрылся за скалой. Анри и Пьеру не понравилось это внезапное исчезновение. На всякий случай они вытащили из ножен мечи.

Через некоторое время Пьер и Анри уже начали думать, что парень просто сбежал. Наверно, это было бы и неплохо. Гораздо хуже, если он приведёт сюда крестоносцев, тем самым заслужив себе прощение и, возможно, получив даже деньги. Времена-то наступили какие! Нельзя доверять никому.

— Хорошо бы стоянку сменить, — предложил Пьер. — Так, на всякий случай.

Анри кивнул в знак согласия. Они уже стали стягивать с палок сушившиеся у костра плащи, как вдруг из-за валуна появился Мигель. Он был один. В руках он держал пучок какой-то травы.

— Вы хотели уйти без меня? — голос Мигеля дрогнул.

— Мы думали, что ты сбежал, — холодно ответил Анри.

— Что вы, сеньор! Разве я мог бы. Вот, еле нашёл нужную траву.

И он потряс зелёными листьями.

— Это зачем? — недоумённо проговорил Анри.

— Лечить вас буду, благородный сеньор Анри. Листья надо промыть, разогреть на огне и приложить к ране. Всё затянется быстро и нагноения не будет. Меня матушка научила. Она многих людей вылечивала. Вся деревня к ней ходила.

— Так она у тебя знахарка была?

Мигель закивал.

— Всех, значит, лечила, а себя не уберегла, — усмехнулся Анри. — Видно, не такая уж знающая.

Мигель опустил голову.

— Зачем вы так?

Он молча промыл траву и положил на разогретые камни рядом с костром.

— Мою матушку убили злые люди. Сказали, что колдунья. А она всех лечила. Добрая и отзывчивая была. Никому не отказывала.

В глазах его стояли слёзы.

Анри дружески похлопал мальчишку по плечу.

— Ладно, забудь о моих словах, Мигель. Ну, давай, лечи меня, лекарь.

Мигель положил на рану приготовленные листья и туго замотал шёлковым платком, предупредив, что к вечеру надо будет сменить повязку.

Пьер с интересом наблюдал за мальчиком и не удержался от вопросов.

— Послушай, Мигель, а твоя матушка какие болезни лечила?

— Всякие, — парень напряг память и многозначительно изрёк:

— Она говорила, что соки организма — кровь, флегма, чёрная и жёлтая желчь — должны быть уравновешены в определённой пропорции, нарушение которой и есть причина болезни.

Анри и Пьер переглянулись. Умный вид, с которым говорил мальчишка эти слова, наверняка ему не понятные, рассмешили их, но они сдержались.

— А чёрную смерть[39] она могла излечить? — полюбопытствовал Пьер.

— Ну-у, приходилось. Мать рассказывала, что ещё давно, когда я не родился, они с отцом жили в Святой земле. По-моему, город назывался Акара.

— Наверно, Акра, — поправил Пьер.

— Наверно. А может, Яффа. Не помню точно. Они жили в разных городах. Так вот, там и случилась эта страшная болезнь. Немало людей умерло. А матушка с отцом спаслись и многим помогли.

— И как же они спаслись? — Пьера взяло любопытство. — Перебрались в другой город?

— Нет. Зачем в другой город? Они защитили себя от дьявольской болезни. Непрестанно читали молитвы, всё время ели чеснок, даже носили его в виде ожерелья на шее. Да, ещё обтирались уксусом и всё в доме промывали им. Знаете, чеснок и уксус — самое лучшее средство от чёрной смерти.

— Представляю, как от них смердело, шагов за сто, наверно, — хмыкнул Анри.

Парень пожал плечами и с предельной серьёзностью ответил:

— Да, запах был, куда ж от него деться. Зато защита какая!

— И с гордостью стал рассказывать о необыкновенных способностях родительницы: — А ещё матушка лечила от сердечной болезни, от лёгочной тоже, камни выводила, желтуху убирала, даже выпадение волос останавливала. От печени настоем цикория и ячменной водой лечила. От головной боли — маслянистые повязки ко лбу прикладывала. Пахучие такие, что в дом не войди. Но люди с просветлённой головой уходили. Благодарили. Всякие травы, настойки и лечебные камни у неё имелись. Бывало, уходила на заре за травами и только к вечеру возвращалась.

— Я тут любопытную историю вспомнил, — прервал Пьер мальчика. — Как-то на Сочельник у нас родственник гостил. По разным землям путешествовал. Восток, и всю Азию обошёл, в Святой земле побывал. Много всяких людей встречал. Удивительные истории рассказывал. Вот, например, как кочевые азиаты оспу лечат. Они просто выносят больного поближе к мусорной свалке и бросают его там без всякого ухода. Только привязывают к изголовью красного петуха, а рядом с ногами — чёрную козу. Петух кукарекает, а коза блеет. Так они злых духов из тела выгоняют. Одним словом, чудят варвары.

— И что, человек выздоравливает? — заинтересовался Анри.

— Когда как. Если больной вылечивается, козу и петуха режут и устраивают пир.

— А если не вылечивается?

— Тоже режут. Но уже для поминок, — усмехнулся Пьер.

Анри, скрывая улыбку, многозначительно посмотрел на парнишку и нарочито деловито произнёс:

— Вон оно как, Мигель. Век живи — век учись.

Тот с серьёзным видом запротестовал:

— Нет, сеньор, так оспу лечить нельзя. Это не лечение вовсе. Глупые азиаты. Лучше бы чесноком спасались. Они, ведь, варвары эти, и про чеснок странные вещи говорят, будто он вырос из следа ноги дьявола, когда тот покидал райский сад.

Анри и Пьер, уже не сдерживаясь, рассмеялись.

— Азиаты эти, — заметил Пьер, — хоть и считают чеснок дьявольским растением, но особое уважение к нему имеют. Уплетают за милую душу.

— Лучше бы не ели, — огорчился Мигель. — Пусть бы дохли как мухи, тогда Святая земля не обливалась бы кровью. Мне рассказывал отец, как они христиан режут.

— Ох, — вздохнул Анри. — Если бы ещё и христиане друг друга не убивали… Иногда мне кажется, что человеку хорошо там, где нет людей. Странно, не правда ли?

— Да-а, — согласился мальчик. — Много злых людей вокруг.

Все замолчали. Мигель перевернул плащи и подвинул их поближе к огню. Сев на корточки, он стал шевелить палкой дрова. Наверно, это было его любимым занятием. Глядя на огонь, каждый думал о своём.

Тихое потрескивание, таинственное мерцание пламени удивительным образом действуют на человека. Создаётся иллюзия, что ты существуешь сам по себе, вне связи с внешним миром, будто выпадаешь из реальности и полностью погружаешься в своё сознание. Огонь порой убаюкивает несбыточными мечтами или, наоборот, будит воспоминания, которые подкрадываются незаметно в минуты покоя, а потом поглощают тебя и закручивают в потоке прошлого, вновь заставляя радоваться или переживать.

Какая невообразимая душевная боль настигает человека, когда он вспоминает и переживает самые страшные моменты своей жизни. Для неокрепшей души ребёнка это особенно мучительно. Маленький человек непроизвольно пытается вычеркнуть это из памяти, забыть, заменить более сильными чувствами или яркими событиями. Но обмануть и заставить молчать память можно лишь на время. Она хитрее и лукавее нас. Тихое созерцание — одна из уловок, которой пользуется память, открывая прошлое, словно старое письмо, и заставляя читать его новыми глазами и чувствовать новыми чувствами.

Мигель не хотел думать о прошлом, но врата воспоминаний сами собой распахнулись, заманивая вновь в свои владения.

Река… Люди… Много людей… Они волнуются, чего-то ждут. В один момент их взоры обращаются куда-то вдаль. Там ведут женщину. Она идёт медленно, словно плывёт. Волосы её распущены, ветер слегка играет золотистыми кудрями, рассыпанными по плечам. Чёрное платье, бледное лицо. Она держит в руках что-то белое, подходит всё ближе и ближе…

Мигель чувствует, как крепко сжимает его ладонь отец. Слышит его тяжёлый вздох. Горло сдавливает страх. Становится трудно дышать. Он не может поверить, не может принять сознанием, что это происходит с его семьёй, что эта несчастная женщина — его мать. Взгляд Мигеля прикован к рукам матери — в них белая увядшая лилия. Господи всемогущий, почему у него всегда перед глазами стоит эта лилия?

Глава 9

Испытание водой

Август 1242 года. Предместья Тулузы

Женщина решительно распахнула дверь дома правосудия, где шло заседание местных властей. Недавно сюда, в деревню Лa-Бордэ (откуда был родом Мигель), прибыл инквизитор Бернард в сопровождении нескольких монахов-доминиканцев, и теперь началась настоящая охота на еретиков. На заседании рассматривали поступившие от населения доносы и обвинения. Кроме инквизитора и доминиканцев на совете присутствовали приходской священник Иоанн, староста, выборные судьи из местных и пышно одетый молодой рыцарь Жильбер, представлявший барона, владельца этой деревни. Молодой инквизитор кипел энергией и рассчитывал на интересные дела и громкие процессы, что, несомненно, повысило бы его авторитет и продвинуло по служебной лестнице. Быть всю жизнь инквизитором в захолустных городах и деревушках Бернарду не очень-то хотелось. Вот инквизитор Тулузы или Нарбонны — совсем другой статус.

Доносов, к огорчению Бернарда, было немного. Ничего интересного. Правда, пару обвинений можно «выкрутить» в серьёзное рассмотрение, но о громком процессе лучше забыть. Заседатели явно скучали, глядя на инквизитора, уткнувшего нос в бумаги.

Женщина, внезапно ворвавшаяся в зал, где проходило заседание, вывела всех из сонного состояния и заставила Бернарда оторваться от своего занятия.

— Господин инквизитор, воистину Бог послал вас в наши края! — вскричала она, переступив порог. — Такие дела творятся у нас, что впору запереться в домах и сидеть там не высовывая носа. Страшно на улицу выйти. Это же настоящий вертеп! Что же это делается на белом свете?!

Инквизитор с удивлением посмотрел на посетительницу. Он ничего не понял.

— Женщина, — сказал Бернард спокойно, — ты врываешься на заседание, говоришь всякий вздор…

Та, будто не слыша инквизитора, снова запричитала:

— Ведьмы и колдуны свободно расхаживают по улицам, неся в дома порчу, высушивая посевы, насылая мор на животных. Вот моя родная сестра — Господи, за что ты её наказал, почему не обрушил свой гнев на мерзких злодеев-чернокнижников! — признала в жеребце своего пропавшего мужа…

— Что ты несёшь? — сердито проговорил инквизитор. — Ты в своём уме?

— Я-то в своём, зато ведьма эта проклятая, как пить дать, заключила договор с дьяволом, продала свою душу. Сестра моя бедная всё плачет и плачет. Выкупила того жеребца у торговца и поставила в стойло. Ну точно, её муж, как одно лицо…

Заседатели не удержались от ехидных усмешек. Особенно староста, приходской священник и выборные судьи. Они-то хорошо знали эту фурию Беллину, жену местного трактирщика. Скандальная баба, да ещё с причудами, вечно нос сует не в своё дело. Как только муж её терпит. Ни одна сплетня мимо неё не проходит.

— Ты что же говоришь, несчастная? — строго спросил староста. — Как жеребец может быть похож на человека?

— Похож, ой, похож, — замахала она руками. — Сама видела. Глаза как у пропавшего два месяца назад Антония, мужа моей сестры. И голос… Когда ржёт жеребец, прямо так и слышится голос Антония…

— Господи всемогущий, — поднял глаза к небу священник Иоанн. — Что за бред ты городишь, Беллина? Это тебя, видно, дьявол прибрал к рукам, лишил разума.

Женщина стала неистово креститься.

— Бог свидетель, мои слова истинная правда. Спросите у кого угодно. Вся деревня ходила смотреть на жеребца и все признали в нём Антония.

— Это какое-то массовое помешательство, — развёл руками Бернард.

— Нет, господин инквизитор, говорю вам, это правда! — И она опять осенила себя крестом. — Я вот ещё что скажу. Вчера — как раз луна полная была — я вышла из дома и глянула на ту гору, что за полем.

Она замотала головой, не в силах вымолвить слова. Стала опять креститься. Все терпеливо ждали. Наконец приходской священник спросил:

— Ну? Зачем на гору-то смотрела?

— Как зачем? Полнолуние ведь. Ведьмы всегда в полнолуние на горе собираются.

— Ведьмы собираются на лысой горе, где на вершине трава не растёт, — усмехаясь, поправил рыцарь Жильбер, уполномоченный барона. Его забавлял весь этот разговор.

— Трава не растёт? — немного опешила Беллина, но быстро нашлась: — Ну да, не растёт, сколько народу ходит и коней пасёт, и овец. Всю траву вытоптали.

— Так что видела на горе? — теряя терпение, спросил священник Иоанн.

— Что видела? Чёрное видела.

— Что чёрное?

— Ну, чёрное такое, большое. — Она развела руками.

Священник подпёр подбородок рукой и устало спросил:

— Что большое?

Женщина, не мигая, уставилась на него и с ходу выпалила:

— Кажись, чёрного козла. С бородой. Это ведьма в него превратилась и на шабаш полетела.

Жильбер попытался сделать серьёзное лицо, но у него не получилось. Спрятав улыбку в усы, он возразил:

— Уважаемая охотница за ведьмами, к вашему сведению, козлы не летают.

— А на метле? — не сдавалась Беллина.

— А на метле тем более. К тому же, в чёрных козлов ведьмы превращаться не могут.

— Почему? — искренне удивилась она.

— Да потому что в облике чёрного козла на шабаш является сам Сатана.

— Вот я и говорю. Сам Сатана на гору явился. А все остальные к нему слетелись. И наша ведьма тоже. Она ведь не только моей сестры мужа превратила в жеребца, но и сама может превращаться: и в чёрных кошек, и в чёрных собак, и в петухов, и в ослов…

— Стоп! — остановил её Жильбер. — В ослов не может.

— Да?

— Плохо вы разбираетесь в повадках ведьм, а ещё решили охотиться за ними. Ведьма не может превращаться в осла, ибо сам Христос въехал на осле в Иерусалим.

Женщина стала креститься:

— Господи, прости меня! Господи, прости, я не знала, что в осла нельзя превращаться.

— Так ты о себе, что ли, рассказываешь? — спросил с ехидством Жильбер.

Беллина перепугалась до смерти, Жильбер совсем сбил её с толку.

— Почему же о себе? О Марии. Это она ведьма.

— О Марии?! Знахарке? — удивился староста.

Священник Иоанн тоже немало удивился. Все они знали Марию, и все пользовались её услугами. И ничего подобного не замечали за ней. И в церковь та ходит, и доброта у неё от всего сердца идёт. Беднякам и без денег помогает, никому не отказывает.

— Ты ничего не путаешь? — переспросил священник. — Ты о Марии, жене портного Луция?

— Да, о ней, отродье дьявольское, — зло прошипела Беллина. — Это она колдовством своим превратила Антония в жеребца. Ходил он к ней лечиться от… как это… слабости в ногах. Ходил, ходил. Она что-то ему пить давала, мазями мазала. Ему, вроде, полегчало, даже бегать стал, как жеребец.

Сказав это, она закашлялась.

— И что? — спросил священник, подождав.

— А то, святой отец, что всё это для отвода глаз было. Потому как однажды ночью его видели разговаривающей с ней. Она его в свой шабаш зазывала, а он отказывался.

— Откуда ты это знаешь? — задал резонный вопрос Иоанн.

— Люди говорят.

— Какие люди?

— Разные.

Священник махнул рукой. Опять выдумывает, глупая баба.

— А потом он исчез, муж моей сестры, — продолжила Беллина. — Это Мария его из мести, что не пошёл к ней в услужение, в жеребца заколдовала. Чтоб не проболтался о её дьявольской сущности. А ещё люди говорят, что как-то одна женщина пришла в церковь на службу, прихватив с собой рябиновый прут, и увидела, что Мария стоит спиной к алтарю. А верующим глаза отводит, все думают, что она лицом, а она — спиной. Это рябиновый прут такое свойство имеет, отрывает глаза на нечистую силу.

— А зачем та женщина рябиновый прут в церковь принесла? — поинтересовался Жильбер.

— Наверно, догадывалась и хотела вывести Марию на чистую воду.

— Почему же она сразу об этом не заявила, святой отец проверил бы, — не сдавался Жильбер.

— Почему? Да она просто ведьмы этой боялась. Та ведь может и порчу навести, и посевы сгубить. — Женщина вдруг упала на колени и запричитала, глядя Бернарду в глаза: — Господин инквизитор, спасите нас от этой проклятущей дьяволицы. А то, не ровен час, и дети умирать начнут. Вот уже у соседа коза сдохла ни с того ни с сего, а у дочери моей с женихами не складывается, видать, Мария порчу навела. Хорошее ли дело женихов от девицы уводить?

— Как это уводить? — не понял священник. — Мария же в браке, сын у неё растёт, хороший мальчик, Мигель, да и с мужем они ладно живут. Болтаешь всякий вздор, — разозлился он. — Господь посмотрит-посмотрит, да и лишит тебя языка за злобу твою и наговор на людей.

Беллина бросила недовольный взгляд на святого отца, ещё ближе приблизилась к инквизитору и зашептала — однако так громко, что слышали все:

— Вот видите, господин инквизитор, даже сам святой отец за неё заступается. Видать, и его эта ведьма околдовала. Что делается! Господи, ты видишь, какая несправедливость вокруг. — Она подняла руки вверх и запричитала: — Бедная я, бедная, никто не верит мне. А ведь я пришла сюда за справедливостью…

— Ну, хватит, — остановил её инквизитор. — У тебя есть доказательства, что вышеназванная Мария ведьма? Только не надо опять про жеребца рассказывать.

— Но люди-то признали в нём Антония, — растерялась она.

— Люди, люди… — махнул рукой инквизитор. — Пустые слова. Говори по существу дела. Какие доказательства?

— Да хотя бы жениха моей дочки увела. Чем не доказательство?

И она с новой силой затараторила:

— Приворожила она жениха-то. Ой, приворожила. То жениться хотел на моей красавице, а теперь нос воротит. Стоило к ней, этой ведьме проклятой, сходить, и всё, конец счастью. Она его, видно, опоила чем-то. Он за ней как привязанный ходит. Люблю, говорит, и жить без неё не могу. А как же дочка моя? Уже и день свадьбы назначен был. Что ж за напасть-то такая? — запричитала она, а потом остановилась и погрозила пальцем в пустоту: — Убить эту ведьму! Сжечь на костре!

Староста хотел высказаться на эту тему, что, мол, этот жених давно заглядывался на Марию. Все об этом знали. Красивая ведь женщина. Необыкновенно красивая. Да и многие мужчины втайне мечтали о ней. Что тут говорить! Влюбился парень без оглядки, с кем не бывает? Только Мария никогда повода для ревности своему мужу не давала, честь блюла. Да только разве объяснишь влюблённому, что «не по нему кафтан сшит»? А к дочери Беллины этот парень никогда чувств не питал. Договорись отцы семей между собой породниться, поженить детей своих. Но сердцу-то не прикажешь. Одумается, конечно, парень, повзрослеет и женится по велению родителей. Подождать немного надо. Тут дело тонкое, душевное.

Всё это так и вертелось на языке у старосты, но он почёл за лучшее промолчать. Не хотел связываться с Беллиной. Уж больно язык у этой бабы поганый. На всю деревню может ославить. Придумает небылицу какую-нибудь в отместку, а грязь смывать да оправдываться куда сложнее, чем запятнать честного человека.

Приходский священник тоже отмалчивался. Да и местным судьям не хотелось вступать в диспут с говорливой Беллиной. Все ждали, что скажет инквизитор, задумчиво постукивавший по столу пальцами. Наконец он прервал молчание:

— Итак, из всего услышанного можно выявить два факта. Первое — после общения с этой Марией неизвестно куда исчез человек. Как его?

— Антоний, — быстро ответил староста.

— Так. Пропал Антоний. Второе. Жених дочери этой женщины после того, как побывал у Марии, отказался от свадьбы. Вот два факта, которые мы можем принять к рассмотрению. Однако, — многозначительно сказал он, обводя взглядом всех присутствующих. — Святое следствие не занимается этими вопросами.[40] У нас другая миссия. Искоренять повсеместно ересь. А с колдуньями вашими и всей прочей суеверной чепухой должны разбираться епископские суды.

Инквизитор в упор посмотрел на приходского священника. Тот сидел, опустив взгляд. Бернард сухо продолжил:

— Это дело исключительно Церкви. Если же этой Марией нанесён какой-то ощутимый ущерб, то есть будет неоспоримо доказано, что именно она явилась причиной смерти козы твоего, женщина, соседа, или ею нанесён какой-либо другой ущерб, то тогда виновная должна будет уплатить штраф в размере нанесённого ущерба. А этим должен заниматься уже светский суд.

И он перевёл взгляд на рыцаря Жильбера.

— Так, значит, её не сожгут на костре? — опешила Беллина. — И вы, господин инквизитор, не будете заниматься этим делом?

— Ещё раз повторяю: подобные вопросы разбирает епископский суд. Наше дело — судить еретиков. Вот если вы предъявите доказательства связи этой Марии с еретиками, тогда…

Беллина перебила инквизитора:

— Но я рассчитывала…

— Вопрос закрыт, — отрезал Бернард. — А тебе, женщина, лучше найти доказательства ведовских наклонностей Марии, иначе за ложные обвинения мы можем отлучить тебя от Церкви и ещё наложить штраф. Впредь не будешь распространять среди прихожан эту губительную заразу — суеверия. Между прочим, это является неоспоримым свидетельством утраты истинной веры, за что полагается двухлетняя епитимья.

Женщина удивлённо выпучила глаза.

— Вы сказали «утрата истинной веры»? Значит, это я еретичка? Господи, за что мне такая кара?! Я всю жизнь была истинной католичкой, никогда ни на шаг ни отступала от…

— Иди! — повысив голос, оборвал её Бернард.

В дверях она выкрикнула:

— Я докажу, докажу, что Мария ведьма! Вот увидите!

Когда жалобщица ушла, инквизитор обратился к приходскому священнику:

— И вот такие люди вводят в заблуждение истинных христиан. На метле у неё, видите ли, козёл летает.

Присутствующие усмехнулись. А священник не приминул заметить:

— Вредная баба. Вечно баламутит народ. Это ж надо, созвала всех на жеребца смотреть. И ведь так голову людям задурила, что они признали в нём пропавшего Антония.

Бернард продолжил:

— А что, этот Антоний действительно загадочно пропал?

Староста кивнул.

— Пропал. Как сквозь землю провалился.

— Вот вы, господин староста, и разберитесь со всем этим делом. А вы, святой отец, побеседуйте с прихожанами, чтобы бесы им разные в голову не лезли. Да и с жалобщицей тоже не мешало бы как следует поговорить. Доказательства колдовства она, видите ли, найдёт. Посмотрим. Кстати, — добавил инквизитор, хитро взглянув на молодого рыцаря, — господин Жильбер, а откуда вы так хорошо осведомлены о повадках всякой нечисти? У вас прямо-таки бездонные познания в этой области.

Жильбер, ничуть не смутившись, спокойно пояснил:

— У нашего барона в услужении один книжник живёт. Занимательные истории рассказывает. Говорит, что в стародавние времена можно было увидеть много диковинного. Народ тогда идолам поклонялся, и слово христианское было им неведомо. Наверно, поэтому всякая нечисть спокойно разгуливала среди людей.

— Да уж, книжники народ премудрый, — покачал головой инквизитор. — Порой такое от них услышишь…

— Вот, помню, историю он одну рассказал, — продолжил Жильбер, — так наш барон несколько дней ходил сам не свой. А потом вдруг решил обойти все разрушенные замки, какие только возможно отыскать в наших краях.

— Зачем?

— Этот книжник говорит, что только там можно встретить нечто удивительное. Я, как и другие рыцари, сопровождал барона в этой поездке.

— Ну и видел барон что-нибудь необычное? — живо поинтересовался староста.

— Кое-что видел, — загадочно произнёс Жильбер. — Но дали мы обет не распространяться об том.

— Расскажите хоть, что книжник сказывал. Полагаю, раз барон после этого в такой путь отправился, значит, история удивительная. — В глазах старосты плясали огоньки любопытства. — Если, конечно, господин инквизитор и святой отец не будут возражать, — добавил он.

Священник Иоанн и инквизитор не возражали. В сущности, они никуда не спешили, дела могли и подождать. А интересные истории послушать, а потом и знакомым рассказать, от этого разве откажешься?

Жильбер улыбнулся и начал повествование.

Если идти по северному склону Пиренеев, можно встретить старый замок. Стоит он на вершине скалы. И называется Соколиный замок. Его не сразу заметишь — почти весь он увит плющом. Когда-то он принадлежал могущественному вестготскому вельможе по имени Турисмунд. Хозяин очень любил охоту, и однажды ему в подарок преподнесли чудного сокола. Прекрасно обученная птица, с отличными ловчими качествами. Опробовав её на охоте, он пришёл в восторг и премного удивился, что даритель решился расстаться с таким сокровищем. Однако чудеса на этом не кончились. Вскоре его ждал ещё один сюрприз. Не прошло и нескольких дней, как в замок явилась удивительной красоты женщина и попросила её приютить. Звали женщину Ариадна. Хозяин влюбился в гостью без памяти и сразу предложил стать его женой. Та отказалась, сказав, что не прошёл ещё срок траура по погибшему мужу. Турисмунд терпеливо ждал. Он поместил красавицу в самую лучшую комнату, но та, к удивлению хозяина замка, всё время проводила в соколятнике, где находилась подаренная птица. Когда же владелец замка брал сокола на охоту, девица ходила грустная и неприкаянная.

Поведение Ариадны показалось Турисмунду странным, и он не удержался от расспросов. Поначалу девица отмалчивалась, но настойчивость хозяина замка всё же сломила её. Она рассказала удивительную историю. Муж её был знатным господином, но очень жестоким. Однажды в разгар зимы к ним в замок пришла старая женщина и попросила дать ей согреться и немного поесть. Муж выгнал просительницу, сказав, что нищим и всяким проходимцам нет места в его замке. Уходя, женщина предупредила, что за свою злобу и жестокость он будет лишён самого главного — возможности после смерти оказаться в светлом мире ангелов. И добавила, что он будет маяться на земле в образе птицы, переходя от одного владельца к другому. «И пусть молится богам, — заключила старуха, — чтобы его хозяева не были так же жестоки, как он сам». Муж посмеялся над ней и приказал избить старуху и выгнать. «Раз ты не внял моим словам, — сказала та, — час расплаты уже близок». И действительно, через несколько дней он поехал осматривать свои владения, его лошадь оступилась у самого края пропасти и оба полетели в бездну.

Ариадна горько оплакивала мужа, вспоминая пророческие слова старухи. Когда прошёл месяц, в замок явилась та самая женщина, и в руках у неё была клетка с соколом. Она сказала вдове, что та должна следовать всё время за этой птицей, такова её судьба. Иначе Ариадна умрёт. Первым хозяином сокола станет конюх её мужа. Старуха предупредила девушку, что та больше не сможет ни выйти замуж, ни спокойно жить в своём замке. Каждый год у сокола будет сменяться хозяин. Жизнь Ариадны превратится в вечное странствие.

Ариадна рассказала Турисмунду, что прошло уже пять лет, как она странствует по свету, порой испытывая нужду и голод, ведь не каждый так добр к ней, как хозяин этого замка. Турисмунд был очень взволнован этим странным повествованием. Его сердце разрывалось от жалости к бедной Ариадне. Первое, что он предложил своей гостье — убить птицу, тогда она, наконец, станет свободной. Но Ариадна сказала, что вместе со смертью птицы умрёт и она сама, так напророчила старуха. Долго думал Турисмунд, как избежать кары колдуньи. Многие часы он проводил, беседуя с девушкой и пытаясь помочь ей найти выход. Скоро они так привязались друг к другу, что уже не представляли своей жизни по отдельности. Однако год близился к завершению, а это означало, что сокол должен был сменить хозяина. Птица стала нервничать. Однажды она без видимых причин вдруг налетела на Турисмунда и когтями вцепилась ему в лицо. Потом напала на сокольничего. Турисмунд стал понимать, почему год назад прежний хозяин с такой лёгкостью расстался с соколом. Надо было что-то придумать, чтобы оставить сокола у себя и в тоже время не подвергаться опасности, ведь птица стала чрезмерно агрессивной.

И Турисмунд поступил мудро. Он запер сокола в отдельной башне, через специальное окно кормил его, поил, но никому не отдавал. Так прошёл ещё год. Турисмунд с Ариадной ещё больше привязались друг к другу и в конце концов решили нарушить запрет старухи. Они поженились и несколько месяцев прожили беспечно и счастливо. Ариадна уж было решила, что старуха обманула её, что все её пророчества — простые слова, желание запугать несчастную. Но в одно прекрасное утро в ворота замка постучались. Перед Турисмундом и Ариадной стояла та самая старуха. Она не была столь грозна, как в тот день, когда пришла к Ариадне, просто спокойно сказала? Что молодожёны будут счастливы ровно столько, сколько отведено жить Турисмунду — это её награда за их любовь друг к другу. И ещё добавила, что Ариадна получит дар — вечную молодость. Девица несказанно обрадовалась, но старуха отвела её в сторону и прошептала: «Не думаю, что твоё счастье продлится долго. Ты ещё пожалеешь о содеянном. Когда Турисмунд умрёт, он займёт место твоего бывшего мужа. А ты останешься при нём. Когда придёт время, я снова появлюсь, и тогда увидишь, что ждёт тебя дальше».

— Прошло много лет, — завершил свой рассказ Жильбер. — Замок тот и поныне стоит, спрятанный среди Пиренейских гор. А в нём на искусно сделанной жерди сидит сокол, и прелестная девица сторожит его. Так вот, если кто в одиночестве, без сна, еды и питья сможет наблюдать за соколом три дня и три ночи, эта девица исполнит желание терпеливого наблюдателя. Он может просить любую вещь из существующих на земле.

— А если этот человек не сможет выдержать три дня без сна? — полюбопытствовал староста.

— Если он заснёт, то погибнет, душа его переселится в того сокола, и освободится он сможет лишь тогда, когда следующий представитель рода человеческого захочет получить дар сей прелестной девицы и также не сможет выдержать испытание.

— И девицу ту зовут Ариадна? — спросил священник.

— Именно так.

— Красивая сказка, — сказал инквизитор.

— Говорят, многие рыцари отправлялись на поиски этого замка и находили его. Но лишь немногим удалось выдержать испытание. Книжник тот рассказывал, что сам видел человека, посетившего Соколиный замок. Некий рыцарь-тамплиер не спал три дня, наблюдая за соколом, и когда девица спросила, что он хочет, тот пожелал кошель, всегда полный золота. Она исполнила желание, однако предупредила тамплиера, что когда-нибудь страсть к богатству погубит его орден.

Все улыбнулись столь нелепому пророчеству. Орден тамплиеров был настолько могуществен, что мысль о его гибели казалась смешной.

— Тамплиерам покровительствует сам папа, — назидательно произнёс инквизитор. — Орден крепко стоит на ногах, и ничто не сможет сокрушить его.

Жильбер пожал плечами.

— Кто знает? Жизнь переменчива. Сначала счастье улыбается тебе, а вскорости, глядишь, ты самый несчастный человек на свете. Еретики-катары тоже чувствовали себя в безопасности и были вполне довольны своей жизнью, а что в итоге?

— Вы, господин Жильбер, нашли с чем сравнивать, — недовольно проговорил инквизитор. — Судьба этих еретиков была предрешена с самого начала. Господь не допустил бы иного исхода. Ну ладно, оставим все эти глупости. Вернёмся к нашим делам. Что у нас там по еретикам?

И Бернард уткнулся в бумаги. После недолгого молчания он поднял голову, оглядел присутствующих и произнёс:

— Вот, пожалуй, примем к рассмотрению дело кузнеца Роже. Его общение с еретиками, похоже, не подлежит сомнению…

Заседатели вздохнули и приступили к обсуждению.

На следующий день к священнику Иоанну пришла вчерашняя жалобщица Беллина и с порога заявила:

— Святой отец, могу я вас попросить кое о чём?

Поскольку священник не отвечал, она продолжила:

— Прошу вас положить небольшой кусок ладана на алтарь перед чтением молитвы. А потом отдайте его мне.

— Зачем ещё? — удивился он.

— Я разотру его и подсыплю в питьё Марии.

— Для чего? — ещё больше недоумевал священник.

— Это выведет её на чистую воду. От этого средства ведьма будет долго метаться в поисках выхода и найти дверь сможет не сразу.

— И где ты собираешься это проделывать? У Марии в доме?

— Конечно, нет. В родном доме и стены помогают. Я приглашу её к себе под каким-нибудь благовидным предлогом. Да ещё свидетелей приведу.

— Оставь ты Марию в покое. Она людей лечит, богоугодным делом занимается…

Беллина резко перебила священника:

— Если вы мне не будете помогать, святой отец, я пожалуюсь на вас господину инквизитору. Он поручил вам разобраться в этом деле, а вы увиливаете.

Иоанн недовольно проворчал:

— Ладно. Иди. Выполню твою просьбу.

На следующий день женщина опять явилась в церковь.

— Ну что, проверила? — сухо спросил священник.

— Проверила. Ещё как проверила, — затараторила она. — Несколько человек видели, как Мария была сама не своя. Я подсыпала растёртый ладан, который вы мне дали накануне, в медовую воду и угостила её. Соседки тоже присутствовали. Они окружили её со всех сторон и стали смотреть, что Мария будет делать. Ой, как она нервничала!

— Могу себе представить, — хмыкнул священник. — Когда птицу загоняют в силки, она тоже нервничает.

— Она ведьма. Это точно. Но чтобы уже никто не сомневался… — Беллина злорадно усмехнулась. — Нужно подвергнуть Марию испытанию водой. Вода не принимает ведьму, это всем известно. Своими мерзкими делишками эти дьяволицы стряхивают с себя воду крещения. Мы бросим её в воду, предварительно связав по всем правилам. Если она утонет, значит, не ведьма. А если останется на поверхности, тогда все ваши сомнения будут рассеяны. И смерть на костре ей обеспечена.

Священник покачал головой. Что за глупое испытание? Он никогда не одобрял этот варварский метод. Как ни крути, Мария в любом случае умрёт: либо утонет, либо её сожгут на костре. Бывали, правда, чудеса, когда утопленника вытаскивали полуживого из воды, признав в нём чистого от колдовства человека, но в случае с хрупкой женщиной… вряд ли она выдержит такое испытание.

Увидев недовольный взгляд священника, Беллина поспешила добавить:

— Святой отец, все жители нашей деревни оповещены об испытании водой.

— Тобой оповещены? — грозно произнёс Иоанн. — Может быть, ты и сан мой к рукам приберёшь? Кто это дал тебе такие полномочия? Ишь, развела тут деятельность! Ты кто такая есть, чтобы назначать испытания, да ещё всю деревню созывать?! Баламутишь умы праведные. За это отлучить тебя следует от Церкви!

Женщина покраснела как рак. Её губы затряслись. Заикаясь, она проговорила:

— Да я… Да я… у самого инквизитора была. Вот он и разрешил испытание водой. Я так и знала, что вы, святой отец, будете защищать эту ведьму.

Священник отстранил женщину и решительной походкой вышел из церкви.

«Да что же это такое делается. Господи всемогущий, — шептал он, быстро идя по центральной улице деревни. — Испытание водой. Надо же такое придумать. Да что за дьявол вселился в эту бестию, покоя от неё нет. Колдовство выдумала. И так кругом все друг против друга. Вон доносов сколько поступило. Что делается с миром? Куда мы катимся? В адскую бездну. — Священник вздохнул. — Любви меж людьми нет. Так и норовят утопить друг друга…»

Он перешагнул порог дома правосудия — небольшое деревянное здание, где обычно заседал местный совет, а сейчас обосновался инквизиторский суд.

— Господин Бернард, — взволнованно обратился Иоанн к инквизитору. — Вы дали согласие на испытание Марии водой?

Бернард поднял взгляд на священника:

— А вы разве нет? Ваша полоумная… как её… Беллина, кажется. Она ведь при прямом вашем участии обещала предъявить неоспоримые доказательства ведовства Марии.

— При моём участии? — удивился Иоанн.

— Ну да. Вы же ей вручили ладан, чтобы она подсыпала его в питьё Марии. Эта женщина долго распиналась передо мной, рассказывая о ваших с ней планах разоблачения ведьмы. С трудом мне удалось выпроводить её. Теперь вы тоже станете мне докладывать о всех приготовлениях? Не надо. Я уже наслышан. Мне с еретиками разбираться надо.

Приходской священник даже потерял дар речи. Он стоял перед инквизитором и только качал головой.

— У вас ко мне что-то важное? — спросил Бернард. — Говорите быстрее. Меня дела ждут.

— Я не давал распоряжения относительно испытания водой, — еле слышно проговорил он. — Что за глупая выдумка.

Инквизитор нахмурился.

— Выдумка? Так испытывали ведьм во все времена.

— Я не это хотел сказать. Зачем нужны все эти испытания? Мария праведная католичка. У меня нет сомнений.

Инквизитор прищурился и недоверчиво посмотрел на священника.

— Вы, святой отец, уж больно рьяно защищаете эту Марию. Почему? Меня это настораживает. Праведные люди не боятся никаких испытаний. И, замечу я вам, это будет наглядный урок для всех. Если Марию примет вода, мы накажем эту жалобщицу Беллину по всей строгости закона. И другим уже не повадно будет вводить добропорядочных жителей в заблуждение.

Приходской священник вышел из здания суда совершенно расстроенным. Он был уверен в невиновности Марии, но, тем не менее, ничего не мог сделать в её защиту. Да, он знал о старом способе испытания водой и глубоко сомневался в надёжности этого метода. В своё время, учась в монастырской школе в Милане, он участвовал в диспуте, где была затронута эта тема. Тогда они разбирали древний манускрипт «Законы двенадцати таблиц»,[41] где в одной из глав говорилось, что виновный в сглазе может быть приговорён к смертной казни. Согласно этому документу, например, за тайное истребление урожая назначалась смертная казнь, причём более тяжкая, чем за убийство человека. Обсуждение шло бурно. Ссылались на Платона и Плиния, комментировавших вышеупомянутые Таблицы. Вспомнили и греческого философа Демосфена, который привлёк к суду жрицу Теориду за колдовство и добился казни для неё и всей её семьи. Коснулись и франкского документа VI века «Солическая правда», где уж совсем ясно было выражено отношение к колдовству. В девятнадцатом параграфе говорилось: «Если кто причинит порчу другому, и тот, кому она причинена, избежит опасности, виновник преступления, относительно которого будет доказано, что он допустил его, присуждается к уплате шестидесяти трёх солидов. Если кто-нибудь нашлёт на другого порчу или положит на какое-либо место тела навязь, присуждается к уплате шестидесяти двух с половиной солидов. Если какая-нибудь женщина испортит другую так, что та не сможет иметь детей, присуждается к уплате также шестидесяти двух с половиной солидов». Однако главной темой дискуссии был вопрос о том, как распознать ведьму. Склонялись к тому, что самый действенный способ — испытание водой. И именно этот способ чаще всего применяется в судебной практике с древних времён. Первыми, кто начал это практиковать, были германцы. А они были мастера по части составления законов.

Иоанн вспомнил, что при обсуждении практики испытания водой у некоторых членов диспута возникли определённые сомнения относительно тезиса, что вода не принимает ведьму, что непогружение в воду не является признаком колдовской сущности. Встал вопрос: а как же Иисус, ходивший по воде «яко по суху»? Тогда диспут пришёл в тупик. Обсуждать Библейских персонажей посчитали кощунством. В итоге всё оставили как есть, порешив пока не поднимать этот щекотливый вопрос.

И вот пришло время испытания. На берегу реки собралась вся деревня. В волнении жители ожидали прихода Марии. Показалась скромная процессия. Мария, одетая во всё чёрное, шла в сопровождении священника Иоанна и его помощника.

Из толпы выделилась Беллина и громко выкрикнула:

— Ведут ведьму проклятую. Смотрите, добрые люди, как свершится кара небесная!

Толпа зашумела. Кто-то искренне жалел Марию, кто-то, наоборот, проклинал её, списывая все свои несчастья на бедную женщину.

Процессия приблизилась к берегу реки и остановилась. Мужчина, нанятый помогать при испытании, приготовил длинную верёвку. Священник что-то еле слышно говорил Марии.

Испытание не начиналось, ждали прихода инквизитора Бернарда и старосты. Постепенно шум толпы стих. Затаив дыхание, все смотрели на Марию.

Та стояла тихая и печальная, теребя в руках белую лилию, дорогой сердцу цветок, выращенный руками её единственного сына Мигеля. Взгляд женщины искал в толпе родные лица — мужа и сына. Наконец она увидела их, попыталась улыбнуться, но улыбка вышла печальной. Мигель подался вперёд. Единственным его желанием сейчас было броситься к матери, сжать её в своих объятиях и не отпускать никуда. Но отец крепко схватил его за руку, тихо проговорив:

— Это бесполезно. Крепись, сынок. Пусть никто и никогда не видит твоих слёз.

Неожиданно среди присутствующих возникло волнение. Молодой человек, решительно расталкивая локтями народ, приближался к Беллине. Оказавшись рядом, он схватил её за волосы и потащил к реке.

— Дайте мне верёвку! — закричал он. — Вот настоящая ведьма! Это её мы должны подвергнуть испытанию!

Беллина отчаянно визжала. Народ веселился. Муж Беллины, изрядно захмелевший, стоял поодаль с друзьями и покатывался со смеху.

— А твой будущий зять силён, — хихикнул один из его приятелей.

— Бьюсь об заклад, — хохоча, ответил муж Беллины, — что он не дотащит её до реки. Вырвется, вредная баба.

Почти у самого берега Беллина, пронзительно крича и отбиваясь, упала на землю. Не в силах поднять её, парень схватил женщину за горло. Ситуация стала принимать нешуточный оборот. Муж Беллины, перестав смеяться и выкрикивая ругательства, бросился к ней на помощь. Кто-то из толпы уже пытался оторвать парня от женщины, однако тот держал ненавистную бабу мёртвой хваткой. Только несколько человек, набросившись на обезумевшего молодого человека, смогли с трудом расцепить его руки. Подоспевшие друзья быстро увели парня прочь.

Инквизитор и староста застали лишь последний акт сцены: растрёпанная Беллина, сидящая на траве и растирающая себе горло, рядом женщины, обмахивающие её платками, и несколько молодых парней, уходящие прочь с места испытания.

— Что здесь происходит? — грозно спросил инквизитор.

— Госпожа Беллина хотела утопиться, но ей не дали, — раздался ехидный голос из толпы.

— А жаль, — совсем тихо прокомментировал кто-то.

Беллина медленно поднялась с земли и, растолкав окруживших её женщин, прямиком направилась к инквизитору.

— Господин инквизитор, — хрипло проговорила она, всхлипнув, — я хочу засвидетельствовать, что меня чуть не убили. Этот одержимый дьяволом, который раньше назывался женихом моей дочери, в сговоре с ведьмой. Его надо привлечь к суду.

Инквизитор вздохнул.

— С этим делом потом разберёмся. Приступим к испытанию.

Священник прочитал молитву. Мужчина с верёвкой в руке подошёл к Марии. Её нужно было раздеть до рубашки и связать по всем правилам, крест-накрест: большой палец правой руки привязать к большому пальцу левой ноги и наоборот.

Связанную женщину вывезли на лодке подальше от берега, туда, где глубина была значительно больше человеческого роста. Судья, проводивший испытание, стоял на берегу. В руках у него был конец верёвки.

— Если Мария пойдёт ко дну, — объявил он, — значит, она не ведьма. А если останется на поверхности, то её вина доказана.

— Она же умрёт, если пойдёт ко дну, — выкрикнул кто-то.

— На то у меня и верёвка, чтобы вытащить её, — сказал судья.

— Но это слишком далеко от берега. Вы не успеете спасти её, она захлебнётся.

— На всё воля Божья, — невозмутимо произнёс судья.

Он махнул платком, и человек в лодке сбросил Марию в воду.

Не прошло и несколько секунд, как она скрылась под водой.

— Вытаскивайте быстрее! — закричали в толпе.

Судья поднял руку, призывая к тишине.

— Надо немного подождать, — сказал он.

Народ затих. Все взгляды были устремлены на тихую гладь воды, где на поверхности плавно качалась лишь белая лилия.

— Давай, тяни! — закричал опять кто-то. — Не успеем же спасти!

Судья кивнул, но рядом с ним возникла Беллина и вырвала верёвку из рук.

— Подождите! — завопила она. — Может, ведьма ещё всплывёт.

— Уйди, женщина! — оттолкнул её судья.

Беллина сопротивлялась.

Но народ не обращал на эту потасовку внимания, потому что взоры всех были прикованы к реке, где два человека пустились к лодке вплавь. Один из них был мальчик, явно не очень хороший пловец. Однако, стараясь изо всех сил, шлёпая по воде руками, он медленно, но верно приближался к месту трагедии.

Отец и сын ныряли несколько раз, пока, наконец, не вытащили бедную женщину. Увы, ей уже ничем нельзя было помочь.

Прошло несколько дней. Марию похоронили на христианском кладбище. Все старались не говорить о случившемся. Беллина же заперлась у себя в доме и не показывалась никому на глаза. Староста собирался привлечь её к суду за клевету, как и было обещано, но не успел. Женщина неожиданно пропала, а спустя день в тихой заводи её нашёл местный рыбак. Кто-то говорил, что она сама утонула, но многие считали, что это сделал либо муж Марии, либо несостоявшийся жених её дочери. Разбираться особо не стали, так как никаких улик против подозреваемых не имелось. Поговорили-поговорили, на том и остановились. Судья заключил, что это был несчастный случай.

Через месяц после случившегося умер муж Марии. Тоска поглотила его целиком, и он не смог оправится от потери. Мигеля взял на воспитание сосед, папаша Жиро, добрый, но очень бедный человек. Небольшой домик родителей Мигеля пришлось продать, и мальчик поселился у Жиро постоянно. Жизнь его потекла обычным чередом. Скорее всего, повзрослев, он стал бы портным, как его покойный отец, женился бы на какой-нибудь местной девице, завёл бы детей. Но судьба опять подкинула ему испытание, сведя с двумя странными рыцарями, Анри и Пьером, прибывшими в их деревню холодной зимой и постучавшихся именно в дом папаши Жиро.

Что же касается пропавшего Антония, коего, по уверению Беллины, ведьма Мария превратила в коня, то старосте удалось разузнать все подробности таинственного исчезновения. Конечно, никакого колдовства здесь и в помине не было. Просто Антоний, испугавшись приезда инквизитора в их деревню, сбежал. Связи с катарами он никогда не скрывал, потому и побоялся привлечения к суду.

Также староста выяснил и про внезапно умершую козу. Никакой порчи на неё никто не наводил. Старая была коза, вот и сдохла.

А жених дочери Беллины так и не породнился с семейством трактирщика. Ушёл из деревни и нанялся конюхом в замок местного барона.

Глава 10

Дорога в Монсегюр

Декабрь 1241 года. Лангедок

Отдохнув немного, Анри, Пьер и Мигель двинулись дальше. К вечеру добрались до Вильфранш-де-Ларагуэ. Однако в город заезжать не стали: наверняка во все населённые пункты уже отправлены депеши с описанием их внешности. Оставив стены города позади, заночевать решили неподалёку от Авиньонского замка. Никто из них даже предположить не мог, что меньше, чем через полгода, двое из них вернутся сюда.

Ночь прошла без приключений, чего и следовало ожидать. В это время года вообще мало кто покидал свои дома. Все предпочитали отсиживаться в тёплых жилищах. Бродяг же и разбойников на земле господина Альфаро можно было не опасаться.

Как только рассвело, оседлали коней и продолжили путь.

— Может быть, сделаем крюк и заедем в деревню недалеко от Пруллианского монастыря?[42] — предложил Мигель.

— Там живёт мой дядя. Раздобудем еды, корм для лошадей…

— Нет, малыш, — покачал головой Анри. — Во-первых, мы потеряем время, во-вторых, твой дядя может, не моргнув глазом, сообщить о нас местным властям. Сейчас нельзя быть уверенным ни в ком. И потом, у меня вызывает отвращение всё, что связано с доминиканцами. Я даже к стенам этого Пруллианского монастыря не подойду.

Пожалуй, последнее заявление Анри было наиболее сильным аргументом. Ненависть к инквизиторам бурлила в нём с вулканической силой. А ведь именно с Пруллианского монастыря и началось формирование братства доминиканцев.

Доминик (Доминго де Гусман) основал этот монастырь в 1206 году. Тогда ещё общества доминиканцев не существовало, и сам будущий глава ордена был всего лишь простым проповедником. Он происходил из богатого кастильского дома д'Аца. Его мать принадлежала к старокастильской знати, а отец, Фелисио де Гусман, комендант крепости на границе мавританской Испании, вёл род от прославленных вестготских рыцарей. Благодаря настояниям матери, в шесть лет Доминик был отправлен в духовную школу изучать богословие под руководством своего дяди-священника. Позднее он продолжил обучение в университете в Паленсии. Закончив учёбу, вернулся домой. Епископ благоволил Доминику, считая его очень способным и вместе с тем скромным человеком. Особенно он проникся к нему после того, как в стране случился неурожай. Сочувствуя голодающим, Доминик раздал всё, что имел, и тем подал пример другим. Епископ, отдавая должное молодому священнику, сделал его каноником и определил в только что созданное августинское братство. В монастыре его вскоре избрали приором. Однако, обладая энергией и красноречием, Доминик видел своё призвание в проповеди. И случай указала ему место, где народ нуждался в его слове. Во всяком случае, так казалось Доминику.

Это произошло в 1202 году. Молодому монаху случилось проезжать по землям Лангедока через Тулузу в свите дона Диего, епископа кастильского города Озмы. Дон Диего, по поручению короля Леона Альфонса VIII, направлялся в Скандинавию с дипломатической миссией — сватать невесту сыну короля, Фердинанду. В этот первый проезд через Лангедок Доминика поразило количество еретически настроенных граждан. Альбигойство здесь процветало до такой степени, что многие знатные вельможи в открытую проповедовали катаризм. Сам граф Тулузский Раймонд VI не скрывал своего покровительства ереси, хотя, опасаясь католической Церкви, не смел высказываться прямо. Однако те поступки, которые он совершал, воочию свидетельствовали против него. К примеру, в церковь он водил своего шута, который, кривляясь и гримасничая, подпевал священнику. И даже ещё хуже: стоя спиной к алтарю, шут благословлял народ. Это ли не настоящее кощунство над истинной верой? Что, в таком случае, можно было ждать от его подданных? Порой граф во всеуслышание обличал корыстолюбие цистерцианских монахов, заявляя, что сам он хотел бы походить на альбигойских проповедников. Говорили, что граф выслушивал молитвы катаров и сам принимал у них благословения. Все знали, что своего сына он хотел отдать на воспитание альбигойским архиереям. Его друзья — виконты Безьерские, графы де Фуа и другие — также были приверженцами катаризма.

Папа Иннокентий III, пытаясь подавить ересь, посылал в Лангедок одного легата за другим, однако те не имели успеха в проповеднической деятельности. Над ними смеялись, их презирали, открыто высказывали своё неуважение. И тому были причины. Роскошь, в которой жили католические священники, и их нравственное разложение достигли максимального предела. О святости жизни духовных пастырей уже давно никто не слышал. Настоятель везонской обители в отчаянии сетовал в письмах:

«Монахи покидают своё прежнее платье и ходят по улицам одетыми по новой моде; мясо они едят, когда хотят Самые неприличные раздоры совершаются в монастырях при избраниях. Так, я знаю монастырь, в котором правят четыре аббата. Цистерианцы ещё чем-нибудь заслуживают похвалу, они расточают большие милостыни, изучают церковное песнопение, творят много добрых дел. Но и они искусны силой и хитростью присваивать себе имущество и доходы других орденов. Епископы же требуют от приходов большие взятки, а места продают за деньги. Они не дают даром церквей священнослужителям, а прежде требуют подарков, потому те и стригут своих прихожан, как торговцы овец. Последствия бывают ещё ужаснее, когда священники подают пастве пример безнравственной жизни.

Всё преисполнилось пороков, и, как видно из слов приора, побудительная причина заключается в безнравственной жизни духовенства».

Конечно, не все духовные лица забыли о своём предназначении, но отдельные примеры праведности и богобоязненности терялись на общем фоне безнравственного поведения священнослужителей. Католическая Церковь находилась в страшном унижении. Иннокентий III принимал все меры для обуздания этого зла: лишал сана, отлучал, наказывал. Посылал легатов проповедовать в Лангедок, надеясь на их силу слова. Он выбирал лучших из лучших, но результат был неутешительным. Ересь в Лангедоке настолько сильно пустила корни, что простые увещевания не действовали.

Доминик, проезжая через альбигойские земли, ясно сформулировал причину неудач католических проповедников: «Вы путешествуете с целыми обозами мулов, везёте наряды и яства, — с чего бы еретики стали верить вашим поучениям! Они и без того ищут предлоги для обличения разврата духовных лиц, а особенно монахов. „Посмотрите, — скажут они, — как эти пышные люди поучают о Спасителе, который ходил босым, послушайте, как эти богачи презирают бедных“. Если вы хотите что-нибудь сделать, то прежде всего бросьте ваш суетный блеск, ступайте босыми, поучайте собственным примером».

Именно во время этого первого проезда через Тулузу у Доминика родилась идея о создании нового ордена, который боролся бы с ересью посредством проповеди. Не имея возможности задержаться здесь, он всё же заставил говорить о себе. Рассказывали, что в одну ночь он сумел обратить в католичество закоренелого еретика, у которого им пришлось остановиться.

Возвращаясь обратно, Доминик и дон Диего встретились в Монпелье с папскими легатами, среди которых был и Пётр де Кастельно (тот самый, убийство которого в 1208 году послужило поводом к развязыванию альбигойской войны). Легаты посетовали на бесполезность их святой миссии. Тогда епископ дон Диего посоветовал им вспомнить, как проповедовали апостолы — ходили пешие, питались милостыней и не блистали царским блеском. Более того, он заявил, что вместе со своим спутником, приором Домиником, покажет пример легатам.

Следуя своему обещанию, епископ распустил свиту и слуг и остался без всяких средств к существованию. С таким же энтузиазмом принял лишения и Доминик. Босые, истекая кровью от острых камней, питаясь милостыней, они ходили из города в город, неустанно проповедуя. Порой дон Диего терял силу духа, тоскуя о своём аббатстве, о сытной еде, хорошей одежде, тепле. Но Доминик подбадривал спутника, искренне веря в важность этой миссии. Рвение Доминика росло, он самозабвенно проповедовал, участвовал в диспутах с еретиками. О нём стали слагать легенды. Говорили, будто на одном диспуте с катарами он изложил свои доводы на бумаге. Еретики попытались сжечь документ, три раза бросали в огонь, но бумага не воспламенялась.

Дон Диего, видя, каким успехом пользуется его спутник, решил оставить Лангедок и вернуться в своё аббатство, полностью возложив миссию на Доминика. Епископ был не так молод, и все лишения и невзгоды пагубно отразились на его здоровье. Он умер в дороге, так и не добравшись до своей родины.

Доминик же успешно проповедовал. Где бы он ни появлялся, католичество торжествовало. Многие еретики, внимая слову Доминика, переходили в лоно католической Церкви.

Видя плоды своих трудов, проповедник со всё большим энтузиазмом мечтал создать новое братство, где проповедь стояла бы во главе угла. Однако, прежде чем просить папу Иннокентия III утвердить общину, Доминик решил основать небольшой монастырь, где все его идеи можно будет воплотить в миниатюре. И вот, в 1206 году, недалеко от Монреаля,[43] на земле тулузского епископата открылся Пруллианский монастырь. Туда поместили одиннадцать девиц известных фамилий, девять из которых воспитывались в альбигойской вере. Учащимся запрещено было покидать монастырь. Им преподавали богословие, делая основной упор на обучение проповеди, владению даром слова. В свободное время им предписано было работать.

Вслед за Пруллианским монастырём открылись и другие мужские и женские школы в разных местностях Лангедока. В них учились полемике, искусству обращения еретиков в истинную веру. Братья и ученики ходили в белых и серых рясах, и жили исключительно милостыней.

Иннокентий III был в восторге от монастырей и принял их под своё высокое покровительство. И если бы не война, разразившаяся в Лангедоке в 1209 году, общество доминиканцев наверняка получило бы официальный статус ордена. Но теперь папе было не до создания новых общин.

Доминик энергично агитировал провансальцев записываться в Христово воинство, хотя для себя выбрал оружием против еретиков не меч, а слово. Война затянулась надолго, и мечту о создании нового ордена Доминику пришлось на время забыть. Только в 1216 году уже новый папа, Гонорий III, официально разрешил создание ордена проповедников, который позже стали называть орденом доминиканцев, по имени его основателя. И первой их обителью стал дом Петра Челлани в Тулузе. Однако Пруллианский монастырь по праву считали прародителем всех доминиканских монастырей.

Идея Мигеля отклониться от прямого пути успеха не имела.

— Чем дольше мы будем петлять, тем больше вероятность, что наткнёмся на крестоносцев, посланных за нами в погоню, — сказал Пьер. — Надо двигаться вперёд. Недалеко от аббатства Вальс есть несколько тихих деревень. Попробуем там добыть еды. А к Пруллианскому монастырю нам лучше не приближаться.

Ехали с большой осторожностью, избегая больших дорог. Гористая местность давала возможность укрыться в случае опасности. Недалеко от аббатства, например, им попался конный отряд крестоносцев, и если бы не ближайшее ущелье, их обязательно обнаружили бы.

К полудню добрались до реки Хере. Двигаясь вдоль неё, вскоре дошли до небольшой деревни, соседствующей с аббатством Вальс. Заезжать в деревню не стали, послали Мигеля, дав ему денег. Тот быстро вернулся. Хлеб, солёное мясо и кувшин лёгкого вина — всё, что удалось ему добыть.

Путники расположились на отдых.

— Крестоносцы заезжали в деревню, — сообщил он. — На рынке все об этом говорят. А потом направились дальше, в Мирепуа. Но вряд ли остановятся там надолго. Они стараются обходить стороной владения барона Пьера Роже Мирепуа.

— Мой отец был дружен с бароном, — сказал не без гордости Анри. — Говорят, их род происходит от богини луны Белиссене. Всех Мирепуа так и называют — «сыновья луны». Я бывал в замке барона. Мне тогда было лет шесть или семь. Помню, однажды поднялся на самую верхнюю башню, чтобы осмотреть окрестности. Внизу там простирается огромная плодородная равнина, на сочных лугах пасутся стада, а вдалеке виднеется величественный горный пик Святого Варфоломея. По его склонам стекают кристально чистые воды Херса. Эту красивейшую вершину пиренейских гор ещё называют «Горой Преображения». И я видел это преображение своими глазами. Когда зашло солнце, пик окрасился в золотистый цвет, а потом, когда над всей долиной опустилась ночь, Святой Варфоломей ещё долго оставался золотым в закатных лучах. Красота необыкновенная. Был бы я трубадуром, сложил бы песню об этом чуде.

— Красиво вы говорите, сеньор Анри, — восхищённо произнёс Мигель.

— Красиво? Вот послушай, малыш, что значит красиво.

Видать, обласкан ты Фортуной

И самой чистою из жён

Для славных подвигов рождён.

О, как же ты красив и статен!

Ты будешь славен, будешь знатен…[44]

Неожиданно Пьер перебил его, продолжив:

Ты создан волею Творца,

Чтоб ранив женские сердца,

Их дивным исцелять бальзамом

В служении прекрасным дамам.

И оба рассмеялись.

— Я тоже выучу красивые песни трубадуров, — сказал Мигель.

— Будешь петь их прекрасным дамам, — поддержал его Анри.

— Конечно. Когда я вырасту, у меня будет дама сердца. Как у настоящего рыцаря. А у вас, сеньор Анри, есть дама сердца?

— Ну — у… — озадаченно протянул тот и задумался.

Была у него одна красотка в Тулузе, дочь местного трактирщика, с которой он предавался любовным утехам втихаря от её отца. Ему даже иногда казалось, что он любит её. Но чтобы назвать дамой сердца… Нет! Это было бы просто смешно, если бы он, отпрыск благородного рода, посвящал ей песни, хранил верность, совершал ради неё подвиги и оставался преданным до конца своих дней. Вот прекрасная Изольда, дочь знатного вельможи из Каркассона — другое дело. Он встретил её на приёме у барона де Вердюн, куда был приглашён вместе с отцом. Ему даже удалось обменяться с ней любезностями. Неземная красота Изольды покорила его сразу. Он готов был сочинять для неё поэмы, сразиться с целой армией рыцарей, лишь бы она проявила к нему благосклонность. Но эта встреча, увы, оказалась единственной. Изольды он больше не видел. Говорили, что отец увёз её в Арагон, подальше от этой безумной войны в Лангедоке. Быть может, там красавицу уже сосватал какой-нибудь достойный граф или барон. Но её прекрасный облик, конечно, никогда не сотрётся из его памяти.

— Есть ли у меня дама сердца? — переспросил Анри, вздохнув. — Скорее нет, чем да, друг Мигель.

— Как такое может быть? — удивился парень. — Дама сердца или есть, или её нет.

Анри задумчиво пожал плечами.

— Многих война разлучила.

— А у вас, сеньор Пьер?

— Пока не обзавёлся. Но всё ещё впереди.

Мигель понимающе закивал.

— Сеньор Анри, вот вы рассказывали о замке Мирепуа, а я слышал, что раньше, очень давно, на этом месте был Лунный город. Странное название.

— Да. Много лет назад его построили финикийцы. Они добывали золото и серебро где-то у Пиренейских гор. Может быть, поэтому его так назвали. А теперь это место носит название Мирепуа.[45]В реке Хере много рыбы. И на гербе барона тоже изображена рыба, а ещё башни и луна, напоминающая о богине Беллисене, откуда ведёт род барон. Рыбы на гербе — это могучие воды Херса, а башни — рыцарская власть.

Анри рассуждал бы и дальше, но Пьер прервал его, объявив со всей решительностью:

— В Мирепуа мы не пойдём. Туда направились крестоносцы. Лучше двинемся прямо на юг. Вы доберётесь до замка Рокафиссада, а оттуда и до Монсегюра рукой подать. А я вас оставлю. Сверну в Фуа.

Пьер как можно скорее хотел покинуть новых знакомых, хотя, сказать по правде, они начинали ему нравиться всё больше и больше. Но путешествовать с ними было опасно. И боялся он не за себя. Он вёз важное письмо в Монсегюр. Конечно, ни в какое Фуа он заезжать не станет, просто сделает небольшой крюк в сторону города. Дойдёт до реки Арьеж, дальше проследует вдоль неё до Тарасконы, спустится чуть ниже, а оттуда уже в Монсегюр. Эта дорога более или менее безопасна — горная местность, где много пещер и гротов. В случае чего пойдёт ещё ниже по реке до замка Лордат, где начинается долина Сабарте.[46] Одни пещеры Орнольяк чего стоят! Есть где спрятаться, да и запутать следы легко.

— Жаль, что нам придётся расстаться, — прервал его размышления Анри.

— У каждого своя дорога, — ответил Пьер. — Может, ещё увидимся.

Путники приближались к Долине вязов, к тому месту, где их пути должны были разойтись. Уже начинало смеркаться. Там, впереди, открывался удивительный, завораживающий пейзаж. Пиренейские горы ярко выделялись на фоне зеркального неба. Заходящие лучи солнца окрашивали их снежные вершины в розовый цвет, низкие облака придавали зыбкость, делая похожими на мираж.

— Горы велики. И загадочно молчаливы, как всё великое, — не удержался Пьер. — Я люблю горы. Когда смотришь на них, в душе разливается покой.

Анри пристально всматривался вдаль.

— Посмотрите, — сказал он, — хребты кажутся бесконечными, будто сливаются с горизонтом. За первой линией видны новые, уже не такие чёткие, за ними — ещё туманнее. И так — пока видит глаз, пока не появится сомнение, а горы ли это?

— Мне матушка рассказывала, что в горах живёт птица счастья. — Мигель загадочно улыбнулся. — Теперь я понимаю, что она просто не может жить в другом месте.

Пьер нехотя придержал своего коня.

— Здесь мне придётся покинуть вас.

Внезапно подул холодный ветер, закатные лучи солнца исчезли за тёмно-серой тучей, возникшей словно ниоткуда, и вся очаровательная таинственность фантастического пейзажа растворилась в сумерках.

— Наверно, опять будет дождь, — поёжившись, сказал Анри. И вдруг с отчаянием добавил: — Проклятая зима! Проклятые люди! Проклятая страна!

Он остановил коня и спрыгнул на землю. Мигель, оставшийся в седле, испуганно глядел на своего покровителя.

Пьер натянул поводья и тоже спешился. Подойдя к Анри, он тихо произнёс, так, чтобы не услышал мальчик:

— Отчаяние — это страх без надежды. Ты должен быть сильным, чтобы выжить. Мне всегда так говорил мой отец.

— Ты не понимаешь! — вскричал Анри. — Я готов убивать инквизиторов! Ненавижу их! Они отняли у меня всё: семью, дом, имя. В своей стране я вынужден скрываться, убегать. Вот и ты не доверяешь мне, я вижу!

Он вытащил меч из ножен и в отчаянии произнёс:

— Клянусь! Я объявляю им войну, этим дьяволам в рясах! Буду биться с ними любым оружием: на копьях, на мечах, на ножах. Пешим или на коне…

— Ты слишком горяч, — перебил его Пьер. — Напрасно ты думаешь, что я не понимаю тебя. Возможно, меня ждёт похожая участь.

— Тогда пойдём со мной! Мы соберём людей, мы победим это зло!

Пьер опустил голову. Сейчас ему было трудно смотреть в глаза Анри.

— Не могу. Но я уверен, что пути наши пересекутся, и очень скоро.

Ему хотелось добавить, что они встретятся в Монсегюре, но он вовремя осёкся.

— Ну что ж, воля твоя. Значит, мы остаёмся вдвоём, — сухо произнёс Анри. Он улыбнулся Мигелю, но улыбка вышла грустной. — Не могу скрыть сожаления, что расстаюсь с вновь обретённым другом. Но, значит, так угодно Богу. Может быть, свидимся ещё. Прощай!

Он сел на коня и, пришпорив его, поскакал вперёд.

По дороге в Фуа Пьер нагнал какого-то крестьянина с сыном, ехавших не спеша на телеге. Перекинувшись с ними парой слов, он узнал, что крестьяне везут в город свой товар — молоко, яйца, хлеб, — чтобы завтра с утра продать это всё на рынке. Встреча была кстати. Пьер купил у них кувшин молока, большую краюху хлеба и, пожелав им удачной торговли, свернул на боковую дорогу.

Благополучно миновав город Фуа, он выехал к реке Арьеж. Солнце совсем село за горизонт. Двигаться дальше в темноте по каменистой дороге было опасно. И Пьер решил заночевать в одном из гротов. Усталость накатила сразу. Стоило ему закрыть глаза, как он мгновенно провалился в небытие.

Сквозь сон ему чудилось тихое ржание коня. Затем что-то острое упёрлось в грудь.

— Пикнешь, и я проткну тебя насквозь, — прохрипел чей-то голос.

Пьер открыл глаза. Над ним нависала грузная фигура крестоносца.

— За твою голову инквизиторы дадут нам много золота.

Неужели это конец? Пьер попытался схватиться за меч, но незнакомец придавил ногой его руку.

— Не пытайся, — пробасил он.

Пьер почувствовал, что острый клинок ещё сильнее вонзился в грудь, и тёплая струйка крови растеклась под рубахой.

— Что, не ждал? — ухмыльнулся крестоносец. — Мы узнали тебя по лошади. Чубарых не так много в наших краях. А особенно таких. Где твой приятель? — он выжидательно помолчал. — Молчишь? Ничего, и его поймаем.

Из темноты показался ещё один крестоносец.

— Возьми у него оружие, — приказал было первый, но в этот момент у входа в грот неожиданно раздались крики и звон мечей.

Вырвав меч из руки Пьера, крестоносец бросился на шум. В этот момент в проёме показалась чья-то фигура. Короткий удар — и крестоносец повалился на землю.

Началась отчаянная схватка, но кто с кем сражается, Пьер сообразить не мог. Повинуясь внутреннему инстинкту, он быстро вскочил, ринулся к лежащему крестоносцу и схватил свой меч. Ещё два воина ворвались в грот. Звон оружия, отражаясь от стен, сотрясал тишину, повторялся многократным эхом. Блеск стали, как короткие вспышки молнии, прорезал сумрак пещеры.

Битва была короткой. Двое крестоносцев были повержены, остальные — кажется, тоже двое — бежали.

Пьер опустился на землю и вытер пот рукавом сюрко. Подняв взгляд на своего спасителя, он тихо произнёс:

— Как ты здесь оказался, Анри?

— Ты не хочешь поблагодарить меня? — усмехнулся тот, присаживаясь рядом.

Пьер положил свою руку на руку Анри и сказал:

— Ты спас мне жизнь. Знай, что теперь у тебя есть верный друг. Можешь рассчитывать на меня и на мой меч.

— Ты тоже рисковал ради меня жизнью, — ответил Анри.

— Значит, мы больше чем друзья, мы — братья.

— И клятва верности скрепит наш союз.

Они встали, скрестили мечи и, глядя друг другу в глаза, торжественно произнесли слова клятвы:

«Клянусь охранять нашу дружбу от предательства. Твой враг — мой враг. Твой друг — мой друг. Клянусь, когда бы ни понадобился своему брату, приду на зов незамедлительно».

Теперь, когда слова были сказаны, каждый из них обрёл душевное спокойствие, будто именно этих слов не хватало им, чтобы до конца поверить друг другу. Испытывая в душе одиночество, они нуждались в такой дружбе, только признаться в этом себе считали слабостью. Однако судьба, как бы они ей не противились, медленно, но верно сближала их сердца.

Убрав мечи в ножны, они вышли из грота. Надо было быстрее уходить отсюда. Сбежавшие крестоносцы могли привести подмогу.

— А где Мигель? — взволнованно спросил Пьер, озираясь по сторонам.

— Я оставил его недалеко отсюда. В одном тихом месте. Иди за мной, я покажу. Крестоносцы туда не доберутся.

Пьер взял коня под уздцы, и они двинулись в путь.

— Скажи мне, Анри, как ты оказался здесь? — спросил Пьер.

— Когда наши пути разошлись, я подумал, что был недостаточно учтив с тобой. Не пожелал тебе доброго пути… Мигель тоже расстроился. Он ведь так с тобой и не простился.

— Ты лихо пришпорил коня…

— Знаю, моя горячность иногда оказывает мне плохую услугу. Но, подумай, если бы так не вышло, — расплылся в улыбке Анри, — я бы не удостоился чести спасти тебя, мой друг.

— И всё же, почему ты сразу не обнаружил себя? Следил за мной?

Пьер искоса взглянул на приятеля.

— Не обижайся, друг. Мы нагнали тебя только возле Фуа. Так обрадовались, когда увидели твою фигуру на горизонте. Поверь, никакой тайной мысли у нас тогда в голове не было. Хотели догнать тебя, но одно обстоятельство смутило нас. Ты почему-то свернул с дороги, что ведёт в город, и поехал обходным путём. Меня это удивило. Признаюсь, любопытство взяло верх, и мы с Мигелем решили немного проследить за тобой.

Пьер недовольно сдвинул брови.

— Это не делает честь рыцарю.

— Тогда я не думал о рыцарской чести, мне было больно, что ты обманул меня. Я сам был честен с тобой.

Пьер вздохнул.

— Я не был уверен, что могу довериться тебе. Но об этом после. Что было дальше?

— Мы ехали за тобой, а потом остановились на холме, решая, повернуть обратно или дальше продолжить слежку. Вся местность была перед нами как на ладони. Правда, солнце уже почти село, однако у Мигеля хорошие глаза, как у ястреба. Он заметил всадников. Крестоносцев. Они выехали из городских ворот и двинулись тем же путём, что и ты. Нам это показалось странным. Кто это на ночь глядя, да в такую погоду, выбирается из тёплого дома? Мы поехали следом, держась на приличном расстоянии, чтобы не обнаружить себя. Крестоносцы явно выслеживали кого-то: разъезжались, осматривали окрестности. Когда увидели тебя, все дружно двинулись следом. И, хочу заметить, с большой осторожностью, ловко прячась за скалами. Похоже, они не собирались нападать сразу, выжидали удобный момент. А может, думали, что ты приведёшь их в какое-нибудь тайное место, где прячутся сообщники.

— Я не понимаю, откуда они узнали, — удивлённо проговорил Пьер. — В город я не заезжал…

— И для меня это загадка, — развёл руками Анри.

— Хотя постой… — Пьер нахмурился. — По дороге я встретил крестьян, даже купил у них еды.

— Понятно. Крестоносцы, видно, проверяют всех, кто въезжает в город, расспрашивают, не встречали ли кого на дороге. Крестьяне и рассказали о тебе.

— О моём коне, — вспомнил Пьер. — Крестоносец сказал, что узнал меня по лошади.

— Да. Твой конь заметный. Может, оставишь его?

— Ты что! Чтобы я бросил Ворчуна! Ни за какие сокровища. Это мой друг.

— Ну, как знаешь.

— Значит, крестоносцы следили за мной, а вы с Мигелем за ними?

— Я приказал Мигелю спрятаться. Он хотел идти со мной, но я не позволил. Мало ли что. Отчаянный мальчишка. Оставил с ним коня, а сам последовал за крестоносцами. Дальше ты знаешь, что случилось.

Они ненадолго замолчали. Затем Анри осторожно спросил:

— А теперь расскажи мне, Пьер, почему ты не пошёл в Фуа? Куда на самом деле ты держишь путь?

— В Монсегюр.

Анри обиженно отвернулся, не проронив ни слова.

— Я не мог идти с тобой, — объяснил Пьер. — Это было опасно. У меня важное письмо для Бертрана Мартена. Я должен непременно доставить его.

Анри резко остановился.

— Письмо самому Бертрану Мартену? Ты не шутишь?

Пьер показал послание.

Во взгляде Анри отразилась вся палитра чувств: от удивления до искреннего уважения. Он понимающе кивнул. Это многое объясняло. Анри на минуту представил, как бы он сам вёл себя, если бы вёз такое важное послание. Вряд ли бы рискнул стать попутчиком беглого еретика. А случай в деревне, когда он убил инквизитора? Пьер пришёл ему на помощь, хотя мог благополучно удрать, и рыцарская честь не пострадала бы. Доставить важное письмо или ввязаться в драку, разве можно это сравнивать? Такие мысли промелькнули в голове Анри в одно мгновенье. И ещё одно он понял: надо благодарить судьбу, что она свела его с Пьером и дала возможность обрести в его лице верного, надёжного друга.

— Я рад, что мы теперь доверяем друг другу, — сказал Анри.

Добравшись до пещеры, где прятался Мигель, друзья устроили совет. Решили держать направление к замку Рокафиссада, а оттуда — прямо в Монсегюр.

Луна светила ярко, и путники не стали ждать утра, незамедлительно отправившись в путь. Дорога шла по ущелью, усеянному валунами и глыбами. Двигались с большой осторожностью, ведя коней под уздцы.

Замок они увидели издалека. Он стоял на высоком утёсе и казался неприступным даже для птиц. Молчаливый и таинственный, он притягивал и одновременно внушал трепет — холодные блики луны загадочным узором расплёскивались по зубцам крепостных стен, тонкий туман поднимался из глубины ущелья, окутывая, словно прозрачной вуалью, неприступную цитадель.

Рокафиссада (что в переводе означает менгир, вертикально стоящий камень) принадлежал Раймонду де Перелье, водившему давнюю дружбу с Пьером Роже Мирепуа. Помимо Рокафиссады Перелье принадлежал и Монсегюр. Эти два замка словно «смотрели» друг на друга и в случае необходимости могли обмениваться световыми сигналами, дабы успешнее отражать врага. Жена Перельи, Корба де Лангар, была отъявленной еретичкой, исповедовала катаризм и приняла высшую степень посвящения. Их дочь, Эсклармонда, воспитывалась катарами, поселившимся во главе с Бертраном Мартеном в Монсегюре.

— Я бы не отказался погостить в Рокафиссаде, — мечтательно произнёс Анри. — Говорят, у сеньора Перельи красавица дочь Эсклармонда. Ей уже лет четырнадцать или пятнадцать. Невеста на выданье.

— А ты знаешь, что она калека? Ходит с трудом, — сказал Пьер.

— Нет, не знал. А я уж посвататься хотел.

— Жаль девушку. Кстати, она живёт не в Рокафиссаде, а в Монсегюре. Предана вере катаров. Так что познакомиться с ней ты сможешь.

— Не знаю, так ли уж я этого теперь хочу.

— Тебя смутило, что она калека? — укоризненно спросил Пьер.

— А тебя бы не смутило?

— Честно говоря, не знаю. Может быть, и нет.

— Дивлюсь я на тебя, Пьер. Сколько времени мы уже вместе, а я до сих пор до конца так и не понял тебя. Что ты за человек?

— Я сам себя иногда не понимаю, — ответил тот и погрузился в задумчивость.

Каменистая дорога вилась между скал и ущелий. Замок Рокафиссада уже остался позади. А впереди, на фоне светлеющего предрассветного неба возвышалась гора, настолько высокая, что облака окутывали её вершину. Это был Монсегюр.

На месте этого замка прежде была крепость вестготов, которую частично разрушили арабы и франки в завоевательных войнах. Развалины стали местом собраний катаров-проповедников. В 1204 году трое из них попросили Раймонда де Перелью, хозяина этой земли, возвести новый замок на вершине горы. Перелья поручил строительство знаменитому архитектору Арно де Бакаллариа. Задумывался замок как храм Совершенных.

Крепостная стена, окружающая Монсегюр, была выстроена в форме пятиугольника, что имело особое значение для катаров. Пентаграмма олицетворяла символ бесконечности и совершенства, символизировала человека не простого, а совершенного, который в неё идеально выписывался. Замок был сориентирован по сторонам света, основные его постройки располагались по двум осям. Одна ось была направлена на точку зимнего солнцестояния, а другая — на летнее солнцестояние.

Строительство завершилось в 1209 году. Замок Монсегюр не предназначался для военных действий, катарская община тогда крепко стояла на ногах и никто из совершенных не мог даже предположить, что на них начнётся настоящая охота. Однако именно в этот год папа римский объявил крестовый поход против еретиков. Полчища крестоносцев ринулись освобождать Лангедок от скверны, а заодно и грабить богатый юг.

Цитадель пришлось укреплять. Сделать из него настоящую твердыню не представлялось возможным. Для этого понадобилась бы его полная перестройка, а на это не было ни средств, ни времени.

Со стороны Монсегюр казался мощной крепостью, но на деле неприступным его можно было назвать с большой натяжкой. Ворота замка не имели специальных укреплений — ни подъёмного моста, ни подъёмной решётки. К тому же они были невероятно огромны. Их ширина составляла примерно два метра, а высота — около трёх. Для укреплённых крепостей это являлось большим недостатком. Такие ворота несложно было пробить тараном или камнемётной машиной. Над ними не было башен для лучников, защищающих вход в замок. Крепостная стена невысокая, всего три с половиной метра, тогда как в оборонительных крепостях высота стен достигала пяти и более метров. Донжон слишком низкий, к тому же далеко выступающий над стеной, что делало его уязвимым для камнемётных машин. Единственным преимуществом (решающим, перекрывающим все недостатки) было месторасположение замка. Он стоял на вершине обрывистой скалы, такой высокой, что, казалось, она подпирала небо. Подобраться к Монсегюру незаметно было практически невозможно. К нему вела единственная дорога, которую при необходимости можно было защитить.

Чтобы овладеть цитаделью, нужны были большие силы или долгая осада. Это понимали все, включая и завоевателей-французов.

Годы с 1239-го по 1241-й оказались трудными для новых хозяев южных земель. То там, то здесь вспыхивали восстания — прежние владельцы всё ещё пытались возвратить себе родовые владения. Граф Раймонд Тулузский затеял борьбу с баронам Прованса, даже захватил несколько замков. Он восстанавливал своих подданных против французов, чем вызывал недовольство Церкви и французского короля. Тренкавель, последний виконт Безьерский, лишившийся в результате войны всех своих земель, после одиннадцати лет изгнания вдруг появился и поднял восстание. С быстротой молнии он вернул почти все владения, прежде принадлежавшие его отцу. Торжеством его стало завоевание Каркассона. Однако триумф был недолгим. Из Франции прибыла армия под начальством Жана Бомона и оттеснила виконта к Монреалю. Тренкавель бежал в Каталонию, бросив своих подданных на произвол судьбы.

Все силы французов были направлены на установление порядка в главных городах Лангедока: Тулузы, Каркассона, Нарбонны. Организовать поход на неприступные высокогорные цитадели сейчас было затруднительно. Искоса они поглядывали в сторону Пиренейских гор, где на скалистых утёсах высились крепости их врагов — Керибюс, Рокафиссада, Монсегюр. Последний особенно раздражал завоевателей. В Монсегюр стекались беглые еретики и гонимые, всем здесь оказывали покровительство и давали приют. Раздражала французов и зловредная агитация из Монсегюра. Однако они надеялись, даже были уверены, что скоро это гнездо ереси, это государство в государстве будет ими раздавлено и разрушено до основания. Что час расплаты уже близок.

Глава 11

Выбор пути

Декабрь 1241 года. Лангедок. Замок Монсегюр

Коридор замка казался бесконечным. Трое путников, сопровождаемые стражниками, шли по гулким каменным плитам. Звук шагов затоплял всё пространство, создавая иллюзию, будто находишься на дне плещущегося озера, а неровный свет от горящих факелов усиливал это странное ощущение. Дрожащие распластанные тени метались по стенам.

Мигель всё сильнее прижимался к Анри, его бил озноб, то ли от холода, то ли от страха. Мрачность коридора вызывала тревогу и непреодолимое чувство тоски. Стражники казались каменными изваяниями, такими суровыми были их лица. Ему хотелось развернуться и убежать отсюда, вернуться в свою деревню, в маленький домик папаши Жиро.

Они так долго шли сюда… Мигель в своих мыслях представлял замок совсем другим: чудесным, светлым, нарядным, где повсюду играла музыка, бегали шуты с забавными бубенчиками на шапках, трубадуры читали прекрасным дамам стихи… Но на деле всё оказалось совсем не так. Ни веселья, ни шума, ни радостных лиц. Неужели весь замок, как этот бесконечный коридор, пропитан тоской и мрачностью?

Неожиданно коридор закончился, и все трое оказались в просторном светлом помещении. Тихо потрескивал камин. Повсюду горели свечи в красивых канделябрах. Пол устилали медвежьи шкуры. Длинные лавки возле стен тоже были покрыты шкурами, но только овечьими. Так и хотелось сесть и утонуть в белой пушистой шерсти. На стенах висели гобелены, щиты с гербами и всевозможное оружие. Здесь было тепло и уютно. Мигель, как заворожённый, оглядывал каминный зал. Мысль о побеге сразу покинула его.

Красивый статный мужчина в красном сюрко, отороченном беличьим мехом, вышел из глубины комнаты. Подойдя к небольшому столику, на котором стояли два позолоченных кувшина с узким горлышком, он налил вино в красивые бокалы и подал их Анри и Пьеру. Бросив подозрительный взгляд на мальчика, одетого, в отличие от его спутников, достаточно бедно, он произнёс:

— Это ваш слуга, сеньоры? Его нужно проводить на кухню. Там мальчика накормят.

Мигель вцепился холодными пальцами в руку Анри.

— Это мой родственник, — спокойно соврал тот. — В будущем — мой оруженосец.

— Он весь дрожит. Я прикажу позаботиться о нём добрым людям.[47]

И мужчина подал знак стражнику. Тот в мгновение ока оказался за спиной у Мигеля.

Анри ласково погладил мальчика по голове.

— Не бойся, иди. Я приду за тобой.

Мигель нехотя поплёлся за воином.

— Итак, сеньоры, вы принесли письмо для Бертрана Мартена. Прошу представится.

Анри и Пьер назвали себя.

— Вам придётся немного подождать. Бертран Мартен занят. Присаживайтесь поближе к огню. Я прикажу подать вам горячий завтрак.

С этими словами он удалился.

Прошло достаточно много времени. Пьер и Анри уже плотно подкрепились и теперь, разомлевшие, сидели возле камина, болтая о пустяках.

Когда в зал вошёл Бертран Мартен, друзья сперва даже не поняли, что это и есть знаменитый епископ катаров. Анри даже вздрогнул от неожиданности, на мгновение приняв этого скромно одетого человека за инквизитора. Тёмная ряса, подпоясанная простой верёвкой, напомнила ему одежду ненавистного Арнальди. Однако некоторая схожесть имелась только на первый взгляд. Ряса катаров была не коричневого, а чёрного цвета, что говорило о скорби их души, вынужденной пребывать в земном аду и носить бренное, порочное тело человека. Катары хранили на груди кожаный свиток с Евангелием от Иоанна. Подчёркивая своё отличие от длиннобородых монахов с тонзурой, катары брили бороду и отпускали волосы до плеч. На голове носили широкий берет.

Пьер подошёл к Бертрану Мартену, представился и, приклонив колено, попросил благословить его.

Совершенный протянул руки над его головой и произнёс:

— Да благословит вас Бог! Да сделает вас добрым христианином и приведёт к благой кончине.

Анри тоже попросил благословения.

После этого все прочитали молитву «Отче наш». Единственную молитву, признаваемую катарами. И вместо строки «Хлеб наш насущный дашь нам днесь», все произнесли «Хлеб наш духовный…», потому что просьбу о хлебе земном в молитве катары считали недопустимой.

Пьер передал письмо Бертрану Мартену. Прочтя его, епископ опустился в кресло и молчал довольно долго, задумчиво глядя в окно. Пьер и Анри стояли, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что делать.

Наконец он тихо произнёс куда-то в пустоту:

— Дьявол пытается завладеть душами людей…

Друзья переглянулись.

Бертран Мартен перевёл на них взгляд и, обращаясь к Пьеру, сказал:

— Ваш отец, сеньор Рауль де Брюи, просил взять вас под своё покровительство.

Пьер низко поклонился.

Совершенный обратился к Анри:

— А о вас в письме ничего не сказано. Расскажите, что вас привело сюда? И как случилось, что вы пришли вдвоём? Да, мне сказали, ещё мальчик был с вами.

Анри выступил вперёд.

— Это, святой отец, длинная история. Если вы соблаговолите выслушать её, я буду признателен.

— Рассказывайте, — Бертран Мартен жестом пригласил юношей присесть.

Анри и Пьер остались в замке. Они теперь постоянно были рядом друг с другом, только Пьер выбрал дорогу катаров, а Анри и Мигель — их защитников.

Пьер Роже Мирепуа с удовольствием принял под своё знамя отчаянного молодого рыцаря Анри де Билля. Он помнил его отца и ни секунды не сомневался, что сын будет так же предан делу освобождения Лангедока от алчных французов и ненавистных инквизиторов. Мигель был горд тем, что его мечта наконец-то осуществилась — он стал оруженосцем настоящего рыцаря, а в будущем, возможно, сам Анри посвятит его в рыцари. Да, он не имеет титул дворянина, но может заслужить его. В Монсегюре все живут по старым правилам, по старым законам.

Лангедок всегда оставался свободной землёй. В отличие от других стран, где рыцарство без благородного происхождения было невозможно, здесь рыцарем мог стать любой благодаря своей храбрости и добродетели. Если крестьянин преуспевал в науках и сочинительстве, ему вполне могли пожаловать титул дворянина. Если ремесленник или пастух показывал себя мужественным и честным, да ещё сочинял стихи, он посвящался в рыцари. Лангедок и Прованс — символы образованности и поэтичности — стали образцом для подражания всей западной Европы. Рыцари заговорили на языке Юга. Храбрость, великодушие, идеалы чести и любви стали излюбленной темой песен трубадуров. Сюда, в лангедокские города — Тулузу, Каркассон, Фуа — приезжали трубадуры со всей Европы с целью узнать новые способы стихосложения и помериться силами с непревзойдёнными южными поэтами. Английский король Ричард Львиное Сердце, виртуоз поэтического жанра, будучи в Тулузе, принимал участие в поэтических турнирах с графом Тулузским и Альфонсом Арагонским…

Но так было раньше.

Маленький кусочек прежнего Лангедока сохранился лишь здесь, в неприступных пиренейских горах. Живя в Монсегюре, каждый ощущал себя свободным. И каждый обретал уверенность, что время можно повернуть вспять. Да, в их страну вошли французы, но пока не сделали её своей. Есть те, кто готов бороться, а это значит, что прежний Лангедок не умер, что он остался в сердцах людей. А значит, осталась и надежда вернуть утраченное.

Правда, Бертран Мартен не был столь оптимистичен. Он вообще имел довольно мрачный взгляд на вещи, искренне считая, что дьявол подкрался к людям слишком близко и уже почти завладел их душами.

Даже Крестовый поход против альбигойцев, объявленный папой как поход в защиту католической Церкви и для искоренения ереси, превратился в обычную захватническую кампанию, люди убивали и предавали друг друга за клочок земли. Жажда власти, стяжательство, ложь, нетерпимость, ханжество — эти черты всё заметнее проявлялись в тех, кто обагрил Лангедок кровью.

«Христос посеял любовь, а пожинает ненависть», — в сердцах говорил Бертран Мартен.

С каким-то болезненным предчувствием смотрел он в будущее. Нет, он не пал духом, наоборот, его дух окреп в борьбе с бренным телом, со всем материальным миром, порождённым дьяволом и несущим зло. Он непрестанно молился о спасении души, ободрял тех, кто приходил просить его о помощи. Однако чувствовал — дьявол становится всё сильнее, он наступает.

Как ему хотелось крикнуть: «Люди, вы дети ангелов, некогда обманом завлечённые на землю и заключённые в человеческие тела. Очнитесь, дьявол ведёт вас за собой и, прельстившись честолюбивой мечтой разделить его могущество, вы забываете о душе. Спасайте душу! Ибо только с чистой душой вы можете вернуться к отцу своему Богу и воссоединиться с ним. Молитесь о духовной свободе над всем материальным, очищайте душу от греха плоти. И тогда зло будет побеждено, виновник его навсегда будет низвергнут в пропасть, и лишь один вездесущий Бог останется на Земле. Это — конец борьбы, торжество добра над злом, общее примирение».

Бертран Мартен, не жалея времени и сил, вёл беседы с теми, кто, устав от суровой правды жизни, хотел обрести душевный покой.

В Монсегюре катаров было более пятисот человек, как просто верующих, так и тех, кто принял высшую степень посвящения, совершив обряд «consolamentum», то есть утешение души на время земного пребывания. Их называли «совершенные». Отрешившись от мира и общества, передав всё имущество общине, дав обеты целомудрия и нищеты, они вели аскетический образ жизни, считали себя преемниками апостолов и видели своё призвание в распространении истинной веры. Многие «совершенные», рискуя собственной жизнью, шли в другие города и сёла, проповедуя и наставляя. Былые времена, когда в Лангедока царствовала свобода вероисповедания, закончились. На катаров охотились, как на зверей. Их сжигали у всех на глазах. Но разве это могло остановить искренне верующих людей?

Пьер слушал проповеди Бертрана Мартена, но многие вопросы оставались для него открытыми. Католическое воспитание, данное матерью, слишком въелось в сознание юноши. И ещё страх. Он был приучен суровой жизнью к тому, что истинный христианин может быть только католиком, что наказание и смерть ждут тех, кто отступится от этой веры. Пьер боялся принять для себя что-то новое. Возможно, он был просто не готов к таким переменам. Его отец — верующий катар, мать — католичка. Ему нужно было разобраться, понять, что для него действительно является истиной. За кем идти?

Собравшись с духом, Пьер попросил Бертрана Мартена о частном разговоре. Мучившие вопросы не давали покоя.

— Святой отец, вы считаете, что ношение тела, пребывание на земле и есть тот ад, которым пугает Писание? Если ваша цель — освободить душу из оков дьявольского тела, почему в таком случае катары добровольно не идут на смерть? — начал с главного Пьер.

— Идти добровольно на смерть — значит остановить процесс покаяния. Жизнь — это узаконенный срок покаяния. Мы переносим много трудностей, много бед в нашей судьбе. Нас преследуют, сжигают на кострах, пытают. Вся наша жизнь — это суровое покаяние, и прерывать его нельзя. К самоубийству можно прибегать разве что в крайних случаях, когда смерть может явиться избавлением от мучительных пыток. Путь в рай нелёгок, он достигается ценой отречения от плоти и крови.

— А что станет с теми, кто умер, не покаявшись? Что ждёт их души? Они попадут в ад и будут гореть в огне?

Бертран Мартен вздохнул.

— Да, их души попадут в ад, но это не тот ад, которые представляют католики. Этот ад — новая жизнь на земле, в новом теле. Посмотри на мир, в котором ты живёшь. Он воистину создан дьяволом. Душа, не успевающая покаяться до исчезновения тела, в которое она была заключена, переходит в другие тела до тех пор, пока не принесёт покаяние. Ни одна душа со дня творения не погибла, она или мучается и пребывает на земле, или уже вернулась в небесное царство, в небесные тела ангелов, навсегда избавившись от дьявольской материи.

— Вы, святой отец, говорили, что душа грешника может переселиться даже в животное. Но животные — это низшие существа, они не знают, что такое покаяние.

— Душа, заключённая в тело животного, не теряет знания о своём происхождении и о своей связи с божеством, она терзается мучениями своего падения и доводит себя до покаяния. Тех, кто упорно отказывается от покаяния, Господь помещает в тела любых животных или птиц, кроме гадов. Поэтому мы и не едим мясо, осознавая это.

— Ну а как же святые, молящиеся за спасение душ грешников? Они ведь могут помочь тем, кто сам не желает спасения?

— Заслуги святых бессильны в отношении чужих душ, как и их добрые дела. Каждый должен сам прийти к покаянию. Несправедливо заслугами одних выкупать грехи других, ибо в Новом Завете прямо сказано, что каждый должен быть судим по делам своим. А уж тем более бессмысленно, когда сами люди берут на себя право прощать и отпускать чужие грехи.

Последнюю фразу Бертран Мартен произнёс с явным отвращением. Пьер понял, почему. Он не раз слышал подобные слова от отца: «Грешники судят грешников. Разве так должно быть? Только Бог имеет право прощать людские грехи».

Бертран Мартен помедлил немного, а затем развил свою мысль:

— Католические епископы и священники вовсе не имеют тех качеств, которые завещал им апостол Павел. Это жадные волки, тщеславные люди, ищущие только богатства и почестей. И они ещё смеют отпускать чужие грехи.

Пьер попытался возразить:

— Но ведь среди них есть действительно праведные люди, соблюдающие заветы Христа…

— Есть, — согласился Бертран Мартен. — Но даже им Бог не дал такого права. Они люди. Только Бог имеет право судить. Когда Иннокентий[48] объявил крестовый поход в Лангедок, он пообещал полное отпущение грехов всем, кто вступит в Христово воинство. Крестоносцы убивали, проливали кровь, захватывали чужие земли и за это получали прощение. По-твоему, это правильно?

Пьер отрицательно покачал головой. Бертран Мартен продолжил:

— Кровь, пролитая крестоносцами, пепел костров инквизиции — вот дело рук католических праведников. Именно им в первую очередь отпускают грехи высшие церковные чины, возомнившие себя наместниками Бога на земле. Католические священники пытаются найти поддержку своим нечистым идеям в книгах Нового Завета. В Евангелии, этой скрижали милосердия, они на каждой странице прочли бы беспощадный приговор своим кровавым делам…

Бертран Мартен был хорошим проповедником. Казалось, он знал ответы на все вопросы. И, что немаловажно, умел доступно объяснять сложные вещи. Без сомнения, он был идеалистом, презирающим всё, что имеет отношение к материальному. Его утверждения были порой резки, но он свято верил во всё, что говорил. Пьер не сомневался, что учитель никогда не предаст свою веру, не дрогнув, пойдёт на костёр, потому что искренне верит, что там, за пределами земного бытия, лежит иная жизнь, перед обаянием которой ничтожны материальные блага. Там, в небесном раю, обитают те, кто наконец избавился от дьявольских оков бренного тела и больше никогда не вернётся на землю. Там их тела невесомы и чисты, сплетены из тончайших нитей духа. Там они имеют счастье лицезреть Бога во всей его славе.

Глава 12

Между «жизнью» и «смертью»

Декабрь 1243 года. Лангедок. В окрестностях Монсегюра

Отряд всадников двигался на восток. Лес остался позади. Пробираться приходилось через ущелья, порой такие узкие, что лошадь едва могла протиснуться между каменными глыбами. Дорога то вела в гору, то спускалась вниз, извиваясь между огромными валунами. Аня еле передвигала ноги. Несколько раз падала, скользя на мокрых камнях. Она не могла помочь себе руками, они были крепко связаны за спиной. Ветки деревьев и кустов царапали лицо. Это было невыносимо. Саша и Ваня тоже еле держались на ногах. Силы у всех были на исходе. Они очень устали. Единственное, чего хотелось, это упасть на землю и не шевелиться.

Вместе с ребятами вели ещё двух пленных. На вид не крестоносцев и не разбойников. По всей видимости, это были местные жители. За что их-то схватили?

Тысячи вопросов крутились в голове. Куда их ведут? Что с ними будет? И вообще, кто эти воины?

— Пошевеливайтесь! — кричал всадник.

Они вошли в длинную узкую расщелину, заросшую поверху кустарником. Теперь вокруг была кромешная темнота. Пробирались практически на ощупь. А когда вышли, в глаза резко ударил солнечный свет, ослепив путников.

Аня услышала чей-то крик, за которым наступила гнетущая тишина.

— Стой! — раздался сзади взволнованный голос Вани.

Девушка замерла. А когда глаза привыкли к свету, увидела, что буквально один шаг отделяет её от пропасти.

Выход из расщелины заканчивался обрывом. Узкая тропка резко уходила вправо, за гигантский валун. Видимо, всадники знали это коварное место. Только сейчас, привыкнув к свету, они осторожно двинулись дальше. Но для одного из пленников оно явилось полной неожиданностью. Его бездыханное тело лежало теперь на дне обрыва.

Аня тихо заплакала. Ваня попытался успокоить её, прошептав на ухо:

— Анюта, крепись. Не раскисай. Мы должны быть сильными.

Саша смотрел на Аню глазами, полными печали. Если бы не связанные руки, он взял бы её на руки и нёс всю дорогу. Сейчас он испытывал особенную нежность к ней, такой беззащитной и слабой.

Один из воинов подошёл к обрыву и, посмотрев вниз, зло бросил:

— Туда ему и дорога.

Они шли ещё примерно час. Солнце высоко поднялось над горизонтом — видимо, было уже за полдень.

Наконец вышли на большое плоскогорье, защищённое с трёх сторон гигантскими утёсами, а с четвёртой — быстрой горной рекой. Всадники спешились и стали разводить огонь.

— Вроде, привал, — облегчённо вздохнул Ваня.

Пленника из местных сразу повели на допрос к командиру отряда, а ребят заставили войти в глубокую пещеру и поставили у входа караул.

— Господи, да что же это такое, — простонала Аня, в изнеможении опускаясь на холодную землю. — Что теперь будет?

Саша тяжко вздохнул.

— И «Фаэтон» отобрали.

— Надо как-то выбираться отсюда, — сказал Оболенский.

— Как выбираться? — обречённо спросила Аня. — Здесь полно воинов. Нас всех сразу убьют.

Ребята присели рядом с девушкой.

— Придумаем план побега, — Иван постарался придать голосу твёрдость.

— Это всё из-за тебя, Ванька! — выкрикнула вдруг Аня отчаянно. — Устроил экскурсию в Средневековье! Наша жизнь оборвётся, даже толком не начавшись. Я не хочу умирать!

Саша как можно мягче произнёс:

— Спокойно, никто не умрёт. Надо думать не об этом, а о побеге. Только сначала избавимся от верёвок. Вань, попробуй зубами развязать узел.

Иван подполз к Саше и наклонился к его рукам, но тут в пещеру вошли два воина. Остановившись, они некоторое время рассматривали пленников. Одного из них ребята узнали — это был тот, молодой, что допрашивал их в лесу. Особенно пристально он смотрел на девушку.

Всё в ней казалось ему странным. Она совершенно не походила на местных женщин: ни лицом, ни походкой, ни манерами. Тем более одеждой. Он наблюдал за ней весь долгий путь, но так и не смог понять, какого она сословия. На крестьянку не похожа, слишком холёное лицо и руки. К тому же внимание его привлекло украшение на шее и ажурный браслет необычной работы. Нет, определённо она знатная дама. Но отчего так странно одета? Размышляя об этом, он встретился с ней взглядом. Она не отвела его, а, наоборот, долго смотрела. В необыкновенно красивых больших зелёных глазах одновременно читались испуг и дерзость. Удивительное сочетание. Такой взгляд притягивал. На минуту он вдруг подумал: а не колдунья ли она? Но сразу отмёл эту мысль. Нет, в ней чувствовалось благородство крови и какая-то неземная притягательность. И всё же, если она из стана врагов, её следует казнить. У него не дрогнет рука. Он это знал.

Наконец рыцарь прервал молчание.

— По справедливости мне надлежало бы убить вас ещё там, в лесу. Но я стараюсь быть снисходительным, даю вам возможность раскаяться, рассказать всё начистоту. — Он выдержал паузу. — Вы готовы отвечать на мои вопросы? Прежде всего я хочу услышать о том необычном ящике, что мы нашли в вашем мешке.

Саша и Аня перевели взгляд на Ивана. Они не понимали, что говорит воин, но очень хотели знать. Возможно, он выносит им смертный приговор. Им оставалось только следить за выражением лица их друга и за интонацией голоса. Но тот молчал как истукан, на лице застыло удивление, а взгляд был прикован к груди молодого рыцаря.

Аня и Саша пребывали в недоумении. Что так удивило Ивана? Лично они ничего необычного не заметили.

Шлем всё так же скрывал лицо рыцаря, только вместо плаща на нём теперь была лёгкая накидка, удерживающаяся на плечах шёлковым шнурком, который цеплялся за золотой аграф в виде круглого ажурного венка из цветов и листьев.

— Вы не желаете отвечать? — с нажимом спросил воин. — Я стараюсь держаться с вами учтиво и любезно, но своим молчанием вы вынуждаете меня применить к вам жёсткие меры.

Иван только открыл рот, но оттуда не вылетело ни звука.

— Принеси им воды, — бросил рыцарь своему оруженосцу, а затем обратился к пленникам: — У вас мало времени на раздумья. Я скоро вернусь. Уповаю на ваше благоразумие. И если не начнёте говорить, я прикажу вырвать вам языки.

Он развернулся и вышел из пещеры.

Через несколько минут туда вернулся оруженосец с кувшином в руках. Он освободил пленников от верёвок, указал на кувшин с водой и вышел.

— Оболенский, что происходит? — спросил Саша.

Ваня каким-то не своим голосом произнёс:

— Мы в плену у моего друга.

— Не понял.

— Ты видел у него на груди аграф? Ажурную застёжку в виде переплетённых в венок золотых цветов и листьев. Такой аграф носил Анри де Вилль. Мой друг по прошлой жизни.

— Ты уверен? — недоверчиво спросил Саша.

— Абсолютно. Теперь и голос его мне кажется знакомым.

— Почему бы этому рыцарю не снять шлем? — спросила Аня. — Ты бы его по лицу узнал.

— Они всегда готовы к бою. Сейчас воины Анри проверяют безопасность стоянки, выставляют караулы. Когда все защитные меры будут приняты, мы увидим их лица.

— Если нам раньше не отрубят голову или не сбросят в пропасть, — вздохнула Аня.

А Иван ещё подумал: «Или не вырвут языки». Но ничего не сказал.

Саша поднялся и стал нервными шагами прохаживаться по пещере.

— Так. Раз их главарь — твой бывший приятель, Вань, значит, у нас есть шанс спастись.

— Интересно, как? — развёл руками Оболенский. — Я должен сказать, что он мой друг по прошлой жизни? Бред полный.

Саша пропустил его слова мимо ушей и продолжил свою мысль:

— Расскажи нам об этом Анри. Возможно, удастся найти какую-нибудь зацепку. К примеру, слабость в его характере. А может быть, у него есть секреты? Этим можно воспользоваться. Шантаж, конечно, гнусное занятие, но в данном случае все средства хороши. Как говорится, жизнь — это большое поле, на котором каждый пасёт свои интересы.

Ваня почесал в затылке.

— Пока я лишь вспомнил отдельные моменты. Мы с ним познакомились при странных обстоятельствах. Это случилось, когда отец отправил меня в Монсегюр с письмом. Познакомились на кладбище. Если это можно назвать знакомством. Он украл мою лошадь и удрал. Потом я всё-таки его выследил. Мы дрались на мечах…

— Он тебя убил? — подняла брови Аня.

Ваня странно посмотрел на неё и в очередной раз подивился женской логике. Почему убил? Ему стало даже немного обидно. И потом, он же сказал, что они с Анри друзья. Значит, на этом история не закончилась.

— Нет, не убил. Мы одинаково хорошо владели искусством боя на мечах. Потом сдружились и до Монсегюра ехали уже вместе. За нами гнались крестоносцы. Это было не очень-то приятно. Опасности на каждом шагу. Дело в том, что Анри сбежал от тулузского инквизитора, а потом по пути убил ещё одного. Кстати, в дороге к нам присоединился Мигель. Чудный парнишка. Он фактически спас жизнь Анри…

— Ты по делу давай говори, — перебил его Саша. — Нам улики нужны для шантажа.

Иван наморщил лоб, пытаясь припомнить хоть что-то похожее на улику, но память не выдавала нужной информации.

— Ничего такого на ум не идёт, — виновато пожал он плечами. — Да и не знаю, годится ли тут шантаж. Мы, вроде, с Анри остались друзьями.

— Вроде? — с досадой воскликнул Саша. — Ты же нас уверял, что он твой друг.

— Да, был уверен, а теперь сомневаюсь. Что вы давите на меня? У меня голова скоро расколется пополам. Там такая каша… Я не всё помню. Как я могу давать какие-то гарантии? Мне нужно время для восстановления целостной картины моей жизни. Детство помню хорошо, в деталях. Как встретились с Анри — тоже. А потом отрывки какие-то. — Иван задумался и затем выдал: — Нет, всё-таки мы с Анри не враги. Вроде, друзья.

— Опять «вроде»! Как на кофейной гуще гадаешь, — набросилась на Оболенского и Аня. — Помню, не помню. Никакой определённости. Напрягай мозги. Это важно.

— Если бы я мог вспоминать события по своему усмотрению. Но это как яркая вспышка — всплывают какие-то моменты в памяти, а контролировать их не могу.

Саша озабоченно почесал подбородок.

— Обидно будет, если в твоей голове так и останутся бессвязные отрывки из прошлой жизни.

— Если он постарается, то всё вспомнит, — без тени сомнения произнесла Аня. — У Ваньки всплывают отдельные картинки, и мозгу нужно время, чтобы научится обрабатывать увиденное и выстраивать в определённый визуальный ряд. Память — очень сложный механизм и не думайте, что информация о событиях хранится как книжки в библиотеке ровненькими рядами на полочках. Воспоминания рассеяны по всему мозгу и соединены между собой так называемыми нейронными трассами. Собрать картинку воедино не так сложно, если, конечно, не нарушен контакт нервных клеток друг с другом — такое случается при серьёзных травмах головы или передозировке химических препаратов. Слава богу, в Ванькином случае ничего подобного нет. Поэтому можно надеяться, что он всё вспомнит. Мозг всегда стремится завершить начатый процесс. Это как незаконченная мелодия. Услышав её без последних аккордов, человек интуитивно достраивает звуковой ряд и довершает композицию.

— Это обнадёживает, — повеселел Саша.

— Только, Вань, тебе тоже надо приложить усилие, — настоятельно порекомендовала Аня. — Не рассчитывай, что оно само всё всплывёт в один миг. Старайся как можно дольше удерживать картинки прошлого и тогда события будут достраиваться.

— Ладно. Буду напрягать мозги до тех пор пока не закипят, — хмыкнул Иван.

Саша перешёл к волнующей теме.

— Вань, и всё же, учитывая, что ты кое-что вспомнил, скажи нам: хоть по характеру этот твой приятель какой? Жестокий? Или мягкий? С ним можно договориться?

Ваня махнул рукой.

— Настоящий головорез. Жёсткий. Отчаянный и бескомпромиссный.

Аня переменилась в лице, в её глазах читался испуг. Оболенский понял свою ошибку. Зачем он это сказал? Только напугал девушку.

— Ну-у… Не всегда, конечно, — поспешил он выправить ситуацию. — Иногда добрый бывает. Да. Он почти всегда добрый и мягкий. Ты посмотри на его лицо. Сама душевность.

— Он в шлеме, — выдавила Аня.

В пещеру снова вошёл оруженосец, приносивший им воду, в сопровождении ещё двух воинов. Они связали ребятам руки за спиной. И тут у Оболенского, как назло, зачесался нос. Он попытался почесать его о плечо, но ничего не получилось. Тогда стал интенсивно шевелить им, чтоб хоть как-то заглушить зуд. От этого получались дикие гримасы. Воины с подозрением уставились на пленника. Один даже угрожающе взмахнул мечом.

— Чего, испугались? — язвительно произнёс Иван по-русски. — А всего-то нос чешется.

Саша подставил плечо другу и тот с вожделением потёрся о него носом.

— В этого убогого явно вселился дьявол, — тихо сказал один воин другому.

— Кого ты назвал убогим? — возмущённо проговорил Иван уже по-провансальски и гордо поднял голову.

Оруженосец подтолкнул его мечом в спину, тем самым давая понять, что дебаты закончились.

— Следуйте за мной, — сказал он. — И не советую увиливать от ответов. Наш господин не любит лжецов и упрямцев. Не забывайте, что камень всегда падает на голову грешника.

Ребята переглянулись. Они даже не успели ничего придумать.

Воины вывели их на улицу и повели в сторону большого костра. В лагере кипела жизнь: кто-то чистил лошадей, кто-то проверял оружие, а кто-то просто отдыхал. Рядом с костром суетились люди, подкладывая поленья. На большом вертеле подрумянивалась целая туша кабана. Манящий запах жареного мяса бил в ноздри. Иван сглотнул слюну. Он вообще любил поесть и отличался здоровым аппетитом в любых ситуациях. А тут ещё свежий воздух и весьма продолжительный марафон по пересечённой местности. Он почувствовал, что проголодался. Саша и Аня, наоборот, совершенно не испытывали голода. Говоря откровенно, им бы сейчас и кусок в рот не полез.

Когда ребята увидели предводителя, тот стоял к ним спиной. Последняя коротко брошенная им фраза насторожила Ивана, мысли о еде сразу отошли на второй план.

— Повесить негодяя, — голос воина звучал глухо и сурово.

Нетрудно было догадаться, что повесить собирались не их, а того пленного, что походил на местного и чей товарищ трагически погиб, сорвавшись в пропасть. Но это не утешало. Предательский холодок пробежался по спине Оболенского и закрался куда-то глубоко в сердце. Он попытался сбросить с себя пока ещё необоснованное волнение — не хотелось верить, что бывший друг (если, конечно, это был действительно Анри) может стать твоим врагом или, что ещё хуже, палачом.

Иван сосредоточенно разглядывал чёрные, слегка вьющиеся волосы предводителя — на этот раз тот был без шлема — и с нетерпением ждал, когда увидит его лицо. Почувствовав сверлящий взгляд в спину, рыцарь резко обернулся. В расширенных зрачках всколыхнулись огоньки смятения и беспокойства — всего на какое-то мгновение — будто он сразу уловил потаённые мысли пленника. А затем обычной маской застыла прежняя суровость с едва уловимой ироничной усмешкой.

Конечно, это был Анри.

Иван многозначительно взглянул на друзей и слегка кивнул головой, давая понять, что не ошибся в своих предположениях.

Аня отметила про себя, что главарь этой шайки (по другому она не могла назвать своих похитителей) удивительно хорош собой. Мужественное лицо, тёмные густые волосы до плеч, правильные черты лица: прямой нос, средней полноты губы, яркие, выразительные глаза цвета штормового моря — тёмно-синие с холодноватым серо-зелёным оттенком. Даже небольшой шрам на щеке не портил его. На вид ему было около двадцати пяти лет. Пожалуй, в современном мире, если его как следует приодеть и соответственно постричь, он с лёгкостью покорял бы женские сердца. Она на минуту представила Анри в джинсах, кожаной куртке, с серьгой в ухе и с модной причёской в стиле «хайтек» — так она называла короткую мужскую шевелюру, взлохмаченную с лёгкой небрежностью, девизом которой служили два определения: минимум усилий в укладке и естественность. Её губы расплылись в слегка заметной улыбке, а в глазах заиграли весёлые искорки.

Саша сразу понял оценивающий взгляд своей подруги и в очередной раз подивился женской непосредственности. В минуту опасности ей в голову лезут такие мысли. «Блаженна жизнь, пока живёшь без дум», написал Софокл как будто о ней. Но сейчас спасти может лишь трезвость ума.

И Ветров незаметно наступил ей на ногу. Это подействовало. Аня сразу вернулась в реальность. На лице девушки появилось тревожное выражение, а из груди вырвался вздох.

Анри тем временем уселся на походный стул, покрытый медвежьей шкурой, вытянул ноги поближе к костру и начал допрос.

— Итак, кто вы такие?

Иван сделал глубокий вдох, будто собираясь прыгнуть в воду, и произнёс:

— Мы выполняем секретную миссию одного важного лица.

Оболенскому буквально несколько секунд назад в голову пришла идея. По его мнению — неплохая. Он уже знал, с кем имеет дело и, соответственно, на чьей стороне нужно «играть».

— Назовите имя этого важного лица.

— Я не могу его назвать, — сказал Иван.

Это была его козырная карта. Лицо важное, поэтому молчание вполне объяснимо. Надо только намекнуть, что лицо это принадлежит к «своим», к катарам.

— В данных обстоятельствах вам надлежит быть более благоразумным. Ваш отказ говорить может повлечь за собой неприятные последствия.

Иван сделал наивное лицо.

— Какие последствия?

— Вы упрямец или человек, лишённый разума. Скорее первое, чем второе. Полагаю, вы понимаете, что ждёт каждого из вас в случае отказа отвечать на вопросы.

Анри бросил выразительный взгляд на вертел, где жарился кабан.

— Я не отказываюсь отвечать на вопросы, — поспешно сказал Иван. — Просто я подумал, что…

— Что отпущу вас с миром?

Анри расхохотался. Затем, резко оборвав смех, жёстко произнёс:

— Вы ведёте себя глупо. Этот маскарад со странными нарядами, бессмысленная ложь…

Он взглянул на девушку, ни минуты не сомневаясь, что она никакая не глухонемая. Да и второй молодой пленник также не походил на человека, лишённого слуха.

— Никогда не поверю, — продолжил Анри, — что таким, как вы, кто-либо из знатных господ мог доверить секретную миссию.

Иван в душе обиделся и буркнул:

— Ваше право не верить. Только это ещё не означает, что такого не может быть.

Анри нахмурился и помолчал немного, гася в себе порыв гнева. Затем вновь спросил:

— Кто вы такие? На этот раз я хочу услышать правдивый ответ. Учтите, моё терпение не бесконечно.

— Вы подозреваете, что мы лазутчики?

— Я задал вам вопрос. Отвечайте! — В голосе Анри зазвенел металл.

Ваня понял, что дальше опасно ходить вокруг да около и придётся отвечать по существу. Его друзья смотрели на него с беспокойством. Они не понимали ни слова, но, разумеется, догадывались, о чём предводитель спрашивает их друга. Вопросов в таких случаях бывает немного. А точнее, всего два: «кто такие» и «что делали». Ну, на вопрос «что делали» можно ещё было что-то наплести. Гуляли, шли мимо, смотрели места для охоты, да мало ли что. Шишки, в конце концов, собирали. Почему бы и нет? Лес ведь. А вот на первый вопрос ответить было весьма затруднительно, учитывая их внешний вид и странные предметы, обнаруженные в сумке. Скорее всего, Ванька как раз и мучился с ответом на этот вопрос.

Чувствуя, что времени у него не так много, Оболенский пошёл ва-банк. А что ему оставалось?

— Мы выполняем секретную миссию Бертрана Мартена, — выдал он на одном дыхании.

У Анри поползли вверх брови.

— Вы сказали Бертрана Мартена? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Да. Именно так.

Анри не знал, смеяться ему или гневаться. Приплести сюда уважаемого епископа катаров Бертрана Мартена — верх глупости. Даже не глупости. Это верх оскорбления.

Иван поспешил объясниться:

— Та вещица, которую вы обнаружили в нашем мешке — одно из сокровищ, которое хранил у себя Бертран Мартен.

— И зачем же он передал её вам? — еле сдерживая гнев, спросил рыцарь.

— Потому что эта вещь принадлежит нашему клану. И сейчас мы нуждаемся в ней.

Анри на минуту задумался. Что-то тут было не так. То, что вещал пленник, было, конечно, явной нелепицей. Но, с другой стороны, вещица действительно выглядела необычной.

— И что это за вещь?

— Мы не знаем, как она действует, как её можно открыть и что там внутри. Мы только посланники. Должны были доставить её предводителю нашего клана, который живёт далеко на севере. Одно мы знаем точно: нельзя пытаться силой открыть эту вещь, иначе можно навлечь гнев духов, охраняющих шкатулку.

Анри сверлил глазами Оболенского. Всё это ему не нравилось. Он не любил тайны. А более всего не любил, когда его водили за нос. Как вывести этих странных пленников на чистую воду? Всё, что говорил этот мошенник, скорее всего, ложь. Достаточно взглянуть на него. Когда он отвечал на вопросы, его глаза бегали как у крысы, застигнутой в амбаре. Но, с другой стороны, странная вещица в их мешке и одежда…

— Не думай, что я поверил тебе, — наконец сказал Анри, перейдя на «ты».

Его бесил этот нахальный малый, явно не принадлежащий к знатному роду. Одно то, что он даже не вынул меч из ножен, когда его пленяли, говорило о его трусости или о неумении обращаться с оружием рыцарей. Ни то, ни другое не свойственно людям благородных кровей. Мало того, этот простолюдин имеет наглость разговаривать с рыцарем без надлежащей почтительности. Ни разу из его уст не вылетело должного обращения: «сеньор» или «господин».

Анри встал и подошёл вплотную к Оболенскому. Глядя ему прямо в глаза, он повторил:

— Я не люблю лжецов. Но раз ты не хочешь говорить правду, придётся допросить твоего приятеля, а затем даму.

И он бросил выразительный взгляд на Аню.

— Я не лгу! — выкрикнул Оболенский.

— Сейчас посмотрим.

Он подозвал одного из воинов и велел принести ему меч. Тот мгновенно выполнил приказание.

— Что вы собираетесь делать? — еле слышно пролепетал Иван.

Анри сунул остриё меча в огонь. Оболенский прикрыл глаза. В сознание ворвалась страшная мысль: сейчас его будут пытать.

«Господи, что же делать? — в отчаянии думал он. — Бежать? Куда? А друзья? Потом ведь будут пытать их».

Он первый раз в жизни по-настоящему растерялся. Что бы он ни сказал, ему не поверят. Да и что он может сказать? Правду? Что они из будущего? Это ещё хуже, чем сказка о тайной миссии. Анри вообще придёт в бешенство. Может быть, припугнуть его? Да, Сашка что-то говорил про шантаж. Иван стал лихорадочно вспоминать, чем можно запугать своего мучителя. Но, как назло, в голову ничего не приходило. А может, и не было у Анри тайн? Хотя это вряд ли. У каждого человека есть свой «скелет в шкафу». Иван поднял глаза к небу и про себя взмолился: «Господи, помоги мне! Укажи путь! Хоть намекни…»

Саша и Аня тоже поняли намерения Анри. Саша подумал о том, что руки у него связаны, но ноги-то свободны. Он вполне может «раскидать» ими человек трёх, не меньше. Не зря же занимался пару лет каратэ. Однако если хорошенько подумать… Как говорит русская пословица, против лома нет приёма окромя другого лома. Десять мечей против двух ног — перевес явно не в его пользу. Даже знаменитый Брюс Ли вряд ли бы справился. Остаётся рассчитывать на чудо и молиться Богу, чтобы всё было не так страшно.

Аня, не отрываясь, следила, как раскаляется докрасна меч и так же, как и её друзья, молила Господа о помощи. И почему только в самую страшную минуту люди вспоминают о Боге? Причём даже закоренелые атеисты. Да потому что мы верим в чудо. И ещё верим в то, что чудо может сотворить только Бог. Парадокс! Но какой типичный для всех людей.

Анри вынул меч из огня и подошёл к Ивану. Оболенский приготовился к самому худшему. Однако Анри повернулся и резко приложил раскалённый клинок к шее Ветрова. Тот взвыл от боли и заорал:

— Ты чего, козёл, озверел?!

Хорошо, что Анри не понял его слов. Саша уже хотел нанести ему сокрушительный удар ногой, можно даже с фирменным разворотом Чака Норриса — больнее будет. Но сзади как из-под земли возник воин и приставил к спине острый меч.

Анри повернулся к Оболенскому.

— А говорил, что твой приятель глухонемой.

Он сделал шаг в сторону девушки. Ребята инстинктивно двинулись вперёд, загородив Аню.

Анри усмехнулся и снова обратился к Ивану:

— Кстати, на каком языке кричал твой приятель?

— Я же говорил, что мы пришли с севера. Русские мы, — ляпнул Оболенский первое, что пришло ему в голову.

— Кто-кто?

С оттенком усталой обречённости Иван повторил:

— Русские… Ну-у… Славяне, варвары, скифы, варяги, русичи, русы, москали, татары, в конце концов, — не знаю, как вы нас называете. Выбирайте любое.

— Русы? — Анри недоверчиво посмотрел на пленника.

— Русы.

— Схизматики?[49] Друзья Византии?

Иван согласно кивнул. Правда, ему очень хотелось добавить, что вопрос ещё не решён, кто есть настоящий схизматик, но благоразумно промолчал.

Анри слышал о дальних северо-восточных варварах. В своё время папа Григорий IX объявил против них крестовый поход.[50] И, вроде, ливонские рыцари захватили какие-то земли русов.[51] Но затем с Востока пришла более серьёзная опасность. Беспощадный монгольский хан Бату[52] с несметным воинством двинулся на запад и дошёл до Польши и Венгрии — ленов Германской империи. Было пролито столько крови, что весь католический мир содрогнулся. Это случилось всего два года назад. Анри прекрасно помнил, какой ужас и паника охватили католиков. Разговоры о жестоком Бату не смолкали и, разумеется, докатились до Лангедока. Армия Генриха Благочестивого была разбита, венгро-хорватское войско Белы V тоже не выдержало натиска монголов. Франция, Бургундия, Испания трепетали от страха уже за свои земли. На помощь полякам папа послал немецких рыцарей и французских тамплиеров, но они были разбиты наголову восточным ханом. Единственный, кто не боялся грозного Бату, это король Сицилии Фридрих II, отлучённый папой от Церкви ещё раньше. Говорили, что он вёл тайную и явную переписку с монгольским ханом. Благодаря разгрому венгров и договору с Бату ему удалось одержать победу в Ломбардии. Неизвестно, чем бы закончилось это вторжение, если бы сам Бату не повернул свои войска обратно на Восток.

— Ты видел кровавого хана Бату? — спросил Анри, наблюдая за реакцией пленника. — Он теперь, кажется, император русов.

— Бату не видел, но если вы, сеньор, пожелаете, могу о нём много рассказать.

Иван впервые назвал Анри сеньором, что удивило предводителя. Почему вдруг?

Иван продолжил:

— И рассказать могу не только о нём, но и о великих русских князьях. Да, русы платят дань своему сюзерену Бату, хану Золотой Орды, и признают свою зависимость. Но Бату не император русов. У Русов вообще нет императоров. Есть Великий князь — старший над всеми другими князьями, он получает ярлык на Великое княжение из рук хана Золотой Орды. Иными словами, хан Бату решает, кто будет старший над всеми русскими князьями.

— Допустим, я поверю, что вы русы. Но всё остальное заведомая ложь.

— Почему вы так уверены в этом?

Анри вернулся на своё место. Уселся и блаженно вытянул ноги к костру.

— Когда вы прибыли в Монсегюр? — задал он первый вопрос.

Иван на минуту задумался. Какую лучше назвать дату? А, в сущности, какая разница?

— Два дня назад.

— В какое время?

— На рассвете.

— Как вы прошли через посты крестоносцев?

— Мы знали секретные тропы.

— Кто вам их показал?

— У нас был проводник.

— Как его зовут? Откуда он?

— Его зовут… Стефан. Он из Лавланэ.[53]

— Кто он такой?

— Не имею чести знать. По виду — крестьянин. Предводитель нашего клана вёл переписку с Бертраном Мартеном. Мы получили указания следовать сначала в Лавланэ и найти там Стефана. Он должен был провести нас к Монсегюру, — вдохновенно и, как ему казалось, правдоподобно врал Оболенский.

— Итак, некий Стефан привёл вас в Монсегюр два дня назад. К главным воротам?

Иван согласно кивнул.

Анри подозвал одного из своих подчинённых и что-то шепнул ему на ухо. Тот удалился и скоро вернулся с ещё одним воином.

— Луи, твои люди несли стражу два дня назад у главных ворот Монсегюра?

— Да, сеньор.

— Кто-нибудь приходил в замок два дня назад на рассвете?

— Уже несколько дней никто не приходил, кроме одного человека, вы знаете о ком речь.

Анри обратился к пленнику:

— Вот видишь, как легко мы раскрыли твой обман. Итак, я даю тебе последнюю возможность сказать правду. Если не услышу ответа — моли Господа о спасении души, ибо это твой последний миг на земле. И последний миг твоих приятелей.

Иван запаниковал. Что говорить? Господи, ведь этот убийца может запросто повесить их ни за что ни про что. Как же так? А ведь они в прошлой жизни были друзьями. Вот насмешка судьбы.

— За что вы хотите убить нас? Мы ничего не сделали! — голос его почти сорвался на крик.

Однако Анри уже не на шутку разозлился.

— Вы не хотите говорить правду, значит, вы что-то скрываете. Кто вы такие, чёрт вас возьми?! — тоже выкрикнул он.

Оболенский, не выдерживая напряжения, закричал ещё громче:

— Кто мы такие?! Хотите знать правду?! Так вот вам правда! Мы вообще чужие в вашем мире! И не нужны нам ваши тайны! Никакие мы не лазутчики и не шпионы! Мы путешественники во времени! Мы люди из будущего! И сюда нас занесло случайно! И если вы нас убьёте, то нарушите исторический ход времени! Вашего мира тоже не будет! Всё разлетится в прах и превратится в ничто! Всё, что мы видим — средневековая дикость! Ваш мир ужасен!

Иван кричал, даже толком не осознавая, что конкретно он говорит. Слова лились сами собой. Он уже не мог сдерживаться. Безвыходность ситуации не просто угнетала его, а приводила в ужас.

Друзья во все глаза смотрели на Ивана. Они никогда не видели его таким. У Оболенского явно сдали нервы. Ане стало страшно. Она прижалась к Саше и уткнулась лицом в его плечо.

Анри тоже наблюдал за пленником, только с удивлением и любопытством. Когда тот закончил свой монолог, он помолчал минуту, а потом расхохотался.

— Ты сумасшедший. Или хорошо играешь роль сумасшедшего. Такой откровенной глупости мне ещё не приходилось слышать. «Люди из будущего» — ты слышал это, Луи?

Они оба расхохотались. Затем Анри резко оборвал смех и презрительным взглядом обвёл всех троих пленников.

— Полагаю, что правды от вас я не услышу. Можно, конечно, прибегнуть к пыткам. Но я этого, прямо сказать, не люблю. Этот способ достоин разве что инквизиторов, — сказал он, и его лицо передёрнулось гримасой отвращения. — Итак, приговор обжалованию не подлежит. Смерть. Вы даже можете выбрать, какая. Я могу вас повесить, как последних разбойников, на дереве, и ваши тела будут клевать птицы. Или замурую в одной из пещер умирать с голоду. Выбирайте. Можете предложить что-нибудь ещё.

— Я бы выбрал жизнь, — устало проговорил Иван.

Анри рассмеялся. Странный, однако, этот пленник. Любой на его месте упал бы на колени и ползал возле ног, моля о пощаде. Хотя, наверно, не любой. Благородный рыцарь вряд ли стал бы унижаться.

— Почему ты не молишь меня о пощаде? — спросил Анри.

— А в этом есть смысл?

Ответом служило молчание. Иван продолжил:

— У меня есть последняя просьба. Надеюсь, уважаемый сеньор не откажет в ней?

Анри с интересом взглянул на пленника.

— Говори.

— Убейте только меня. Можно даже изощрённым способом, если это поможет сохранить две другие жизни. — И он выразительно посмотрел на своих друзей. — Они ни в чём не виноваты. Клянусь.

— Воистину изумляюсь я…

Анри надолго задумался. Затем произнёс:

— Ну что ж, я, пожалуй, дам вам шанс спасти свои жизни. — При этих словах еле заметная улыбка скользнула по его лицу, но какая-то недобрая. Он что-то шепнул Луи, и тот исчез. Но вскоре вернулся с бумагой, чернилами и глиняным кувшином. Анри окунул перо в чернильницу и провёл им жирную черту посередине листа.

— Эта черта — граница между жизнью и смертью. — Анри многозначительно посмотрел на пленника и задал неожиданный вопрос: — Ты веришь в судьбу?.. Она изменчива. Иногда она благосклонна к нам, иногда — беспощадна. Посмотрим, как на этот раз судьба распорядится вашими жизнями.

Он опять обмакнул перо в чернильницу. На правой половине крупно написал слово «ЖИЗНЬ». А на левой — «СМЕРТЬ».

— Видишь, как всё просто, — сказал он, повернув лист к пленнику. — Два слова. И всего один шанс.

Он разорвал лист ровно по черте. В одной руке у него осталась половина со словом «жизнь», в другой — со словом «смерть». Свернул каждую в трубочку, бросил в кувшин и запечатал глиняной пробкой.

— Завтра утром ты испытаешь свою судьбу. Какой свиток вытянешь, так и будет. У всех вас есть время молиться и просить Господа о великой милости к вам.

Он подал знак воинам, стоявшим за спинами пленников. Те отвели их обратно в пещеру, развязали руки и удалились, оставив у входа стражу.

Иван был в таком отчаянии, что сначала не мог произнести ни слова. Саша и Аня не стали набрасываться на него с вопросами, понимая, что нужно подождать, пока тот придёт в себя. Аня участливо поднесла Ване кувшин с водой и накинула на его плечи свою куртку. Оболенского бил озноб: то ли от холода, то ли от перенесённого напряжения. Наконец он немного успокоился и, собравшись с силами, рассказал о диалоге между ним и Анри.

Выслушав друга, ребята надолго замолчали. Аня тихо заплакала. Всё было настолько ужасно, что не укладывалось в голове.

— Всё-таки у нас есть шанс выжить, — мрачно произнёс Ветров. — Если Ваня вытянет бумагу, где написано «жизнь»…

— Это какая-то дикость! — Аня рыдала уже в голос. — Что за глупая лотерея… За что нам такое? Мы не заслужили этого.

— Почему ты вдруг придумал историю с Бертраном Мартеном? — спросил Саша.

— Не знаю. Это всё, что я смог придумать. У него действительно есть какая-то тайна, которую он оберегает. Никак не могу вспомнить. Мой предшественник Пьер де Брюи был одним из тех, кому доверял Бертран Мартен. Возможно, он всё знал. Мне кажется, что если я выстрою картину своей прошлой жизни, то смогу как-то изменить ситуацию в лучшую сторону. Я уверен, что ещё есть шанс спасти наши жизни. Мне надо подумать. Хорошо подумать.

— Чем мы можем тебе помочь? — спросил Саша.

— Ничем. Я должен побыть один. То есть наедине со своими мыслями.

Он встал и ушёл в дальний угол пещеры, уселся там прямо на землю, закрыл глаза и, казалось, задремал.

Воспоминания нахлынули сразу.

Глава 13

Что скрывает Библия

Декабрь 1241 года. Лангедок. Замок Монсегюр

Медленно спускаясь по скользким ступеням в западное подземелье замка, где хранились бесценные сокровища катаров, Бертран Мартен размышлял о Пьере де Брюи, юноше, прибывшем недавно в замок с важным письмом. Вдумчивый, спокойный, немногословный — он ему нравился всё больше и больше. Бертран Мартен пришёл к мысли, что именно такие люди могут хранить великие тайны. Но Пьер ещё слишком молод. А молодость порой не всегда постоянна в выборе ценностей, изменчива во взглядах и суждениях.

«Надо приглядеться к Пьеру получше, взять под свою опеку», — решил Бертран Мартен.

Затем его мысли переключились на письмо, переданное Пьером. Кто из его братьев мог сообщить инквизиторам о тайной миссии Совершенного, отправленного в Святую Землю? Круг посвящённых был слишком узок. Только избранные знали о тайне, и Бертран Мартен мог за каждого из них поручиться. Точнее, мог бы — до сегодняшнего дня.

Спустившись по лестнице, Бертран Мартен оказался перед массивной дверью. Открыл замок, вошёл внутрь. Свет от факела осветил просторную комнату, где по стенам от пола до потолка высились деревянные полки со старинными фолиантами и аккуратно уложенными в ряд свитками. Это были труды богословского направления, назидательного, исторического, обрядового и поэтического характера. В центре комнаты стоял большой дубовый стол, на котором лежали письменные принадлежности: перья, бумага, чернильница, коробочка с мелкотолчёным песком для просушки чернил и другие необходимые вещи. Ничего лишнего. Никаких изящных безделушек или диковинных заморских вещичек, так любимых благородными сеньорами. Всё просто и аскетично.

Бертран Мартен поставил факел в держак и зажёг свечи на столе. Усевшись в кресло, он открыл книгу, обмакнул перо в чернила и начал писать.

Он приходил сюда почти каждый день на протяжении многих лет, чтобы писать свой труд «Философия Совершенных». Обращаясь к древним рукописям Эмпедокла, Пифагора, внимательно изучая груды каббалиста Скифиана, жившего при апостолах и склонявшегося к гностицизму, размышляя над учением Мани, итальянца Джиованни де Луджио, создавшего собственную модель вероучения, Бертран Мартен хотел выстроить стройную теорию учения катаров. Особенно тщательно он разбирал труды вальденсов: «Книгу добродетелей», заключающую в себе объяснение заповедей; «Сокровище веры», где толковались молитвы Господни; «Духовный альманах», «Книгу о дисциплине» — нравственный практический кодекс вальденсов. Но главным источником был и оставался романский перевод Нового Завета.

Работа продвигалась медленно. Мысли Бертрана Мартена всё время возвращались к тому письму, которое принёс Пьер де Брюи. Тайная миссия находилась под угрозой срыва. Что если сильным мира сего удастся заполучить «часть из трёх»?

Мартен отложил перо, откинулся в кресле и прикрыл глаза. Словно наяву возник образ старика-монаха, этого загадочного странника, хранителя величайшей тайны…

…Пять лет назад в ворота Монсегюра постучался человек. Его вид говорил о том, что он проделал долгий путь. Сгорбленный, опирающийся на посох, с потемневшим от ветра и солнца лицом, в монашеской одежде, загрязнённой придорожной пылью, он стоял перед стражей и говорил странные слова:

— Здесь живут смирение и терпение? Я принёс слёзы. Кто осушит их?

Стражники с удивлением и сочувствием смотрели на старика. Всё в нём вызывало жалость: его лицо, изборождённое глубокими морщинами, печальные глаза, костлявые руки с кожей тонкой и сухой, как папирус. И говорил он усталым и скрипучим голосом такие непонятные вещи, будто был не в себе. То ли путь утомил несчастного, то ли сказывалась старость.

— Мы отведём вас к добрым людям, — сказал начальник стражи. — Они позаботятся о вас.

Но монах неожиданно выкрикнул громко и сердито:

— Нет! Проводите меня к Бертрану Мартену. Мне незамедлительно нужно его видеть.

Страж настаивал:

— Прежде вам следует отдохнуть с дороги…

Монах поднял руку, заставив его замолчать:

— Я шёл сюда двенадцать месяцев кряду, проделал долгий путь и не могу терять ни мгновения.

Стражники, посовещавшись, проводили старика в замковую башню и доложили о нём епископу катаров.

Бертран Мартен принял монаха. Тот не попросил благословения, не склонился в почтительном поклоне, а просто устало сел в кресло напротив и некоторое время молча разглядывал человека, к которому шёл так долго. В воздухе повисло напряжение.

Наконец старик выдохнул:

— Надеюсь, я сделал правильный выбор. Небеса да помогут мне.

И он опять замолчал, будто впал в состояние оцепенения.

— О каком выборе идёт речь? — осторожно спросил Бертран Мартен.

Тайна, которую хранил монах всю жизнь, которую берег от бурь времён, тяготила его. Он должен был освободиться от неё прежде, чем покинет этот мир, передать её Совершенному человеку, чистому душой и спокойному сердцем. Их осталось только двое из пяти, кому судьба предначертала хранить величайшие знания. Они должны были оберегать человечество, оберегать от самих же людей, ибо эти знания могли быть использованы не во благо, а во вред.

Монах тяжело вздохнул и полез в свою котомку. Достал две старые, неприглядные шкатулки и свиток. Затем трясущейся сухой рукой открыл одну из шкатулок, вынул из неё какой-то небольшой предмет, завёрнутый в тряпицу, и протянул его Бертрану Мартену.

— Что это? — спросил катар.

— Это часть из трёх, — ответил старик.

Бертран Мартен размотал ткань и перед его глазами предстал слегка проржавевший наконечник копья. Удивлённо подняв брови, катар уставился на старика.

Монах пояснил:

— Это копьё имеет много имён — Копьё Власти, Копьё Победителя, Святое Копьё, Копьё Судьбы, Копьё Лонгина, Копьё святого Маврикия.

Катар недоверчиво повертел наконечник копья в руках, внимательно рассматривая его.

— Да-да, я слышал об этой вещи, — задумчиво проговорил он. — Его обладатель становится непобедимым в боях…

Бертран Мартен хотел спросить, откуда оно у монаха и почему тот уверен, что это именно Копьё Судьбы, но совсем другой вопрос сорвался у него с губ:

— Вы назвали его одной частью из трёх. Как это понимать?

— Копьё — лишь ключ, открывающий великую тайну силы и могущества.

Во взгляде Бертрана Мартена проскользнуло недоверие. Стоит ли верить словам монаха? Возможно, у старика разыгралось воображение. Или, может, он вообще не в себе?

— Воистину, изумляюсь я вашим словам. Что за тайна? Какую дверь открывает этот ключ?

Монах поспешно произнёс:

— Мне следует рассказать всё по порядку, дабы разъяснить мои слова.

Бертран Мартен кивнул. Монах начал рассказ.

— На третье новолуние после исхода евреев из Египта Моисей привёл свой народ в Синайскую пустыню и стал лагерем около подножья горы. Здесь ему явился Господь и повелел подняться на гору. Люди, находившиеся внизу, видели, как на вершине взметнулось пламя, однако Моисей, не страшась, вошёл в облако и пробыл на горе сорок дней и сорок ночей. Там Господь дал ему каменные скрижали, на которых были выбиты десять заповедей…

Епископ прервал старика:

— Эта история описана в Ветхом завете, и я хорошо осведомлён о ней. Моисей разбил скрижали, увидев, что народ снова стал поклоняться золотому тельцу. Он сказал своим немногим последователям: «возложите каждый свой меч на бедро своё, пройдите по стану, туда и сюда, от ворот до ворот, и убивайте кто брата своего, кто друга своего, кто ближнего своего».[54]

Сказав это, Бертран поморщился. Катары отвергали Ветхий завет, считая Моисея обманщиком, кудесником, и яростно осуждали его за то, что он заставлял повиноваться свой народ злому божеству, чуждому любви к ближнему. Но сейчас, посмотрев на старика, он продолжил по памяти:

— «И сделали сыны Левины по слову Моисея: и пало в тот же день из народа около трёх тысяч человек.»[55] И Бог израильский возрадовался мести.

Монах спокойно ответил:

— Я понимаю ваше негодование и принимаю всё, что вы скажете далее. Катары не жалуют еврейского Бога. Но речь идёт не о коварстве и мстительности Иеговы, а о более важных вещах. И не начать с этого я не мог. Прошу вас о терпении.

Бертран Мартен тяжело вздохнул. Не любил он обсуждать Ветхий завет.

Монах продолжил:

— Наказав тех, кто предал его, Моисей вытесал новые каменные скрижали и отнёс их на гору. Там Бог снова начертал на них те же слова и повелел изготовить для них Ковчег. Господь дал Моисею подробное наставление, каким он должен быть. «Сделайте ковчег из дерева Ситтим длина ему два локтя с половиною, и ширина ему полтора локтя, и высота ему полтора локтя; и обложи его чистым золотом, изнутри и снаружи покрой его; и сделай наверху вокруг него золотой венец; и вылей для него четыре кольца золотых и утверди на четырёх нижних углах его: два кольца на одной стороне его два кольца на другой стороне его. Сделай из дерева ситтим: [56]шесты и обложи их золотом; и вложи шесты в кольца, по сторонам ковчега, чтобы посредством их носить ковчег… Сделай также крышку из чистого золота: длина её два локтя[57] с половиною, и ширина её полтора локтя; и сделай из золота двух херувимов; чеканной работы сделай их на обоих концах крышки; сделай одного херувима с одного края, а другого херувима с другого края; и будут херувимы с распростёртыми вверх крыльями, покрывая крыльями своими крышку, а лицами своими будут друг к другу… И положи крышку на ковчег сверху; а в ковчег положишь откровение, которое Я дам тебе… И буду Я открываться тебе там и говорить с тобою поверх крышки, из среды двух херувимов, которые над ковчегом откровения, обо всем, что буду заповедовать через тебя сынам израилевым».[58]

Старик процитировал эти строки, не упустив ни одной детали. Бертран Мартен, не перебивая, слушал. Смутные догадки заставили его терпеливо вслушиваться в слова старика.

Изготовить Ковчег Моисей поручил мастеру по имени Веселеил, которого Господь наделил «Духом Божьим, мудростью, разумением, ведением и всяким искусством…».[59]Мастер сделал всё точно по плану.

Для хранения Ковчега Моисей, по наставлению Господа, приказал сделать скинию[60] из дорогих тканей и украсить этот шатёр драгоценными камнями, золотом и серебром. Скиния имела три отделения: двор, святилище и храм Ковчега. Во дворе находился жертвенник и медная умывальня. В святилище стоял стол с двенадцатью хлебами, золотой семисвечник и алтарь, где воскуривали фимиам. Сюда разрешалось входить только священникам, коими стали четыре сына Аарона, брата Моисея. Господь повелел, что служить Ковчегу будут только священники-левиты из колена Левия, именно из этого рода были Моисей и Аарон. «…Никто не должен носить ковчега Божия, кроме левитов, потому что их избрал Господь на то, чтобы носить ковчег Божий и служить Ему во веки».[61]

В конце святилища имелась завеса, а за ней — третье отделение, святая святых — храм для Ковчега. Вход туда был доступен лишь самому Моисею и первосвященнику Аарону. И запрет этот имел под собой веские основания: ковчег имел настолько большую разрушительную силу, что находиться рядом с ним порой было опасно для жизни.

Реликвия была торжественно установлена в скинию в первый день первого месяца второго года после бегства израильтян из Египта. А спустя всего семь дней произошла трагедия. Два сына Аарона, Надав и Авиуд, вошли в святая святых с кадильницами и курениями, чтобы поклониться чуду из чудес. И вдруг «вышел огонь от Господа (ковчега) и сжёг их, и умерли они перед ликом Господним».[62]

«И говорил Господь Моисею по смерти двух сынов Аароновых… скажи Аарону, брату твоему, чтоб он не во всякое время входил во святилище за завесу пред крышку (чистилище), что на ковчеге (откровения), дабы ему не умереть, ибо над крышкою Я буду являться в облаке».[63]

Порой Ковчег внушал страх и самому Моисею. Бывало, что искры, возникшие из херувимов, сжигали или разрушали находившиеся вблизи вещи. В такие минуты даже Моисей не осмеливался приблизиться к нему. Однако, несмотря на страх, пророку необходимо было советоваться с Господом. Он подходил к Ковчегу, и Бог являлся ему как голос, звучавший между двух херувимов.

Этот новый Бог, явившийся Моисею на горе Синай и «поселившийся» позже в Ковчеге, странным образом изменил самого пророка. Предание повествует, что он стал непохож на других, и лицо его всё время скрывала завеса. То ли Господь наказал Моисея за какие-то грехи, обезобразив лицо, то ли что-то другое изуродовало его внешность… Ветхий завет об этом умалчивает.

У горы Синай евреи провели целый год. Настало время покинуть стоянку, и они двинулись к земле обетованной (в Ханаан). Ковчег сам указывал израильтянам путь.

«И отправились они от горы Господней на три дня пути, и ковчег завета Господа шёл перед ними три дня пути, чтобы усмотреть им место, где остановиться. И облако Господне осеняло их днём, когда они отправлялись из стана. Когда поднимался ковчег в путь, Моисей говорил: восстань, Господи, и рассыплются враги Твои, и побегут от лица Твоего ненавидящие Тебя! А когда останавливался ковчег, он говорил: возвратись, Господи, к тысячам и тьмам Израилевым!»[64]

Святая святых несли носильщики из колена Левия на специальных шестах, и укрыт он был специальным покрывалом, всё в точности как велел Господь. Ковчег ни при каких обстоятельствах нельзя было выносить открытым, если только он не принимал участия в битвах с врагами.

Иногда Ковчег сам нёс себя, паря в воздухе. Случалось, что те, кто держал святыню на своих плечах, погибали от испускаемых им искр. Однако это было ничто по сравнению с силой, которой обладала эта реликвия.

Пересказав всё это, старик громко, даже слишком громко произнёс:

— Ковчег приносил победу израильтянам в боях с врагами, разрушая неприступные города и умерщвляя недругов. В нём определённо жила Небесная сила, неподвластная пониманию, но работающая безотказно…

Неожиданно он замолчал и прислушался, обратившись лицом к двери.

— Там кто-то есть, — одними губами произнёс он.

Бертран Мартен напряг слух и с трудом различил тихий шорох, напоминающий шуршание платья. Быстрыми шагами подойдя к двери, он распахнул её и увидел в темноте коридора поспешно удаляющуюся фигуру.

Возвратившись на место, катар задумчиво произнёс:

— Странно.

— Нам стоит вести беседу в месте, защищённом от врагов, — сказал старик.

— Враги? Здесь, в Монсегюре? — удивлённо поднял брови Бертран Мартен, а потом, подумав, добавил: — Впрочем, всё возможно.

— Эта тайна, о которой я хочу поведать, стоит тысячу других тайн. От неё зависит судьба всего человечества. Надо быть осмотрительными. Никто, понимаете, никто не должен знать об этом.

Бертран Мартен предложил пройти на нижний этаж, где хранились книги и где был его рабочий кабинет.

Они спустились вниз. Старик, увидев массивную дверь книгохранилища, одобрительно покачал головой. Мартен открыл дверь ключом и пригласил гостя войти. Усадив монаха в глубокое кресло, он сел напротив и произнёс:

— Сюда никто не может проникнуть. Вход на нижний этаж охраняется, вы сами видели. Но даже если кому-то удастся спуститься вниз, стены и дверь имеют такую толщину, что защитят нас от посторонних ушей. Итак, продолжим наш разговор.

Монах на всякий случай бросил взгляд на дверь, немного помолчал, прислушиваясь, а затем заговорил:

— Ковчег не только уничтожал врагов, но и жестоко карал непокорных евреев, лишь только те проявляли бунтарство. Так случилось, когда они подошли к самой границе Ханаана. Моисей послал в землю обетованную лазутчиков, чтобы разузнать о её жителях, и те, вернувшись, посеяли панику среди израильтян.

«И распускали худую молву о земле, которую они осматривали, между сынами Израилевыми, говоря: земля, которую проходили мы для осмотра, есть земля, поедающая живущих на ней, и весь народ, который видели мы среди её, люди великорослые; там видели мы и исполинов, сынов Енаковых, от исполинского рода; и мы были в глазах наших пред ними, как саранча, такими же были мы и в глазах их».[65]

Взбунтовались тогда израильтяне и начали роптать.

«И роптали на Моисея и Аарона все сыны Израилевы, и всё общество сказало им: о, если бы мы умерли в земле Египетской, или умерли бы в пустыне сей! И для чего Господь ведёт нас в землю сию, чтобы мы пали от меча? Жёны наши и дети наши достанутся в добычу врагам; не лучше ли нам возвратиться в Египет? И сказали друг другу: поставим себе начальника и возвратимся в Египет».[66]

Дошло до того, что евреи хотели изгнать Моисея и Аарона. Но двое из тех, кто ходил осматривать землю ханаанскую (Иисус Навин и Халев), заступились за них и сказали, что земля обетованная очень хороша, что народ там живёт обычный, и «если Господь милостив к нам, то введет нас в землю сию и даст нам её — эту землю, в которой течет молоко и мёд».[67]

Но народ не внял словам Иисуса Навина и Халева. Рассвирепев, что те заступаются за Моисея и Аарона, люди решили побить их камнями. И вот тогда, в самую критическую минуту, над Ковчегом появилось облако — это Господь предстал перед народом. Голос из облака вознегодовал, обращаясь к Моисею: «Доколе будет раздражать Меня народ сей? И доколе будет он не верить Мне при всех знамениях, которые делал Я среди его? Поражу его язвою и истреблю его и произведу от тебя (и от дома отца твоего) народ многочисленнее и сильнее его».[68]

Моисей вступился в защиту народа, умоляя Господа пощадить неразумных израильтян, не убивать их. И Бог смилостивился, однако возложил тяжёлое наказание на непокорных бунтовщиков, сказав, что евреи не войдут в землю обетованную ровно сорок лет и будут странствовать в пустынях Аравии до тех пор, пока все рождённые в Египте не сменятся новым поколением. Впрочем, сделал исключение для Иисуса Навина и Халева.

Старик поднялся из кресла и подошёл к полкам с книгами.

— Стар я стал, — посетовал он. — Раньше помнил всё написанное в книгах «Ветхого завета» наизусть. А теперь память изменяет мне… Однако здесь нужна точность.

Он пробежал глазами книжные ряды, выбирая, что может понадобиться для дальнейшего рассказа. «Книга Исход», «Книга Левит», «Книга Второзаконие», «Книга Иисуса Навина», «Книга Судей», с первой по четвёртую «Книги Царств», первая и вторая книги «Паралипоменон» и «Книгу Чисел»… Отобрав всё, что было нужно, он положил фолианты на столик перед собой.

Затем вернулся к полкам и указал ещё на две книги.

— Откуда у вас эти рукописи? Я слышал, они погибли при пожаре в Александрийской библиотеке.

— Как видите, нет, — гордо отозвался Бертран Мартен.

— Если позволите, я позже возьму почитать их.

— Конечно. Моя библиотека к вашим услугам.

— Однако вернёмся к рассказу, — вздохнул старик, садясь в кресло и открывая «Книгу Чисел». — Итак, Господь наказал бунтовщиков, сказав, что только через сорок лет они войдут в землю обетованную.

«…В пустыне сей падут тела ваши, и все вы исчисленные, сколько вас числом, от двадцати лет и выше, которые роптали на Меня, не войдёте в землю, на которой Я, подъемля руку Мою, клялся поселить вас, кроме Халева, сына Иефонниина, и Иисуса, сына Навина; детей ваших, о которых вы говорили, что они достанутся в добычу врагам, Я введу туда, и они узнают землю, которую вы презрели, а ваши трупы падут в пустыне сей; а сыны ваши будут кочевать в пустыне сорок лет, и будут нести наказание за блудодейство ваше, доколе не погибнут все тела ваши в пусты-не; по числу сорока дней, в которые вы осматривали землю, вы понесёте наказание за грехи ваши сорок лет, год за день, дабы вы познали, что значит быть оставленным Мною».[69]

Многолетние блуждания по пустыне не вразумили народ еврейский. Они всё также пытались бунтовать против Моисея и Аарона. И каждый раз возникало облако над Ковчегом и грозный голос Господень проклинал бунтующий народ и следом поражал своим огнём непокорных. Моисей же, невзирая на то, что сограждане бунтовали против него, заступался за них перед Богом, ограждая их от неминуемой гибели.

«И сказал Господь Моисею (и Аарону), говоря: отсторонитесь от общества сего, и Я погублю их во мгновение. Но они пали на лица свои. И сказал Моисей Аарону: возьми кадильницу и положи в неё огня с жертвенника и всыпь курения, и неси скорее к обществу и заступи их, ибо вышел гнев от Господа, (и) началось поражение. И взял Аарон, как сказал Моисей, и побежал в среду общества, и вот, уже началось поражение в народе. И он положил курения и заступил народ; стал он между мертвыми и живыми, и поражение прекратилось. И умерло от поражения четырнадцать тысяч семьсот человек, кроме умерших по делу Корееву».[70]

В другой раз Господь, разозлившись на взбунтовавшихся евреев, наслал на них ядовитых змей.

«И послал Господь на народ ядовитых змеев, которые жалили народ, и умерло множество народа из (сынов) Израилевых».[71]

Но Ковчег Завета не только наказывал и карал израильский народ. Он творил и другие чудеса. Чтобы укрепить власть Моисея и Аарона, Господь приказал Моисею собрать по жезлу от каждого колена, написать на них имена предводителей и положить перед Ковчегом.

«И кого Я изберу, того жезл расцветет; и так Я успокою ропот сынов Израилевых, которым они ропщут на вас».[72]

Двенадцать жезлов, по числу колен, собрал Моисей и возложил у величайшего престола.

«На другой день вошёл Моисей (и Аарон) в скинию откровения, и вот, жезл Ааронов, от дома Левиина, расцвёл, пустил почки, дал цвет и принёс миндали».[73]

Сорок лет евреи странствовали по пустыне и в конце концов осознали, что в их же интересах не нарушать заповеди Господа и следовать советам Моисея. С помощью Ковчега они покорили Аравийские племена, стёрли с лица земли многие народы. Ковчег являлся ужасающим оружием и приносил победу даже при самых неблагоприятных обстоятельствах. Во время странствий умер Аарон, и место первосвященника занял его сын Елеазар…

Старик-монах водил пальцем по строчкам книг «Ветхого завета» и вычитывал места, где говорилось о чудодейственной силе Ковчега Завета. Бертран Мартен терпеливо слушал, хотя сам мог процитировать весь «Ветхий завет» почти наизусть. Остановившись на том месте, когда израильтяне подошли к равнине Моава, что напротив Иерихона, старик сказал:

— Теперь я подхожу к самому главному.

Его руки, подрагивая, нервно перебирали нефритовые чётки. Он попросил дать ему воды. Весь его вид говорил о сильном волнении. Бертран Мартен поспешил исполнить просьбу. Утолив жажду, монах продолжил:

— По завершении сорока лет скитаний израильтяне встали лагерем на равнине Моава напротив Иерихона. Там, за рекой Иордан, открывалась земля обетованная.

На равнине Моава жили моавитяне и мадианитяне, уже много слышавшие о победах сынов израилевых на полях сражений и об их жестокости. Никого не оставляли они в живых. Сжигали города, убивали всех, от мала до велика.

«И взяли в то время все города его, и предали заклятию все города, мужчин и женщин и детей, не оставили никого в живых; только взяли мы себе в добычу скот их и захваченное во взятых нами городах. От Ароера, который на берегу потока Арнона, и от города, который на долине, до (горы) Галаада не было города, который был бы неприступен для нас: всё предал Господь, Бог наш, (в руки наши)».[74]

Испугались моавитяне. Не надеясь на свою силу, они решили прибегнуть к чародейству и пригласили волхва Валаама, чтобы тот навёл проклятие на евреев. Но Господь явился Валааму в образе Ангела и запретил идти против израильтян. Тогда моавитяне, блудодействуя, вовлекли израильтян в идолопоклонство. Господь разгневался и приказал Моисею убить всех отступников, а остальных поразить моровой язвой. Но некоторые даже тогда не убоялись гнева Господня. Некий Земри, сын Салу, начальник колена Симионова, «привёл к братьям своим Мадианитянку, в глазах Моисея и в глазах всего общества сынов Израилевых, когда они плакали у входа скинии собрания. Финеес, сын Елеазара, сына Аарона священника, увидев это, встал из среды общества и взял в руку свою копьё, и вошёл вслед за Израильтянином в спальню и пронзил обоих их, Израильтянина и женщину в чрево её: и прекратилось поражение сынов Израилевых. Умерших же от поражения было двадцать четыре тысячи».[75]

И сказал Господь Моисею:

«Финеес, сын Елеазара, сына Аарона священника, отвра-тил ярость Мою от сынов Израилевых, возревновав по Мне среди их… посему скажи: вот, Я даю ему Мой завет мира, и будет он ему и потомству его по нем заветом священства вечного, за то, что он показал ревность по Боге своем и за-ступил сынов Израилевых».[76]

Монах взял из рук Бертрана Мартена святое Копьё и сказал:

— Бог израильтян возлюбил сына Елеазара, Фенееса. Он сделал его избранным. Вот этим Копьём владел Финеес, и сделал его сей доблестный муж по слову Господа.

— Но в «Ветхом Завете» ничего не говорится о Копье, — возразил Мартен.

— Много книг было сокрыто от глаз человеческих. И читаем мы лишь малую толику того, чем обладали древние.

Старик аккуратно завернул Копьё в ткань и убрал в шкатулку. Его руки потянулись к старинному свитку.

— Вот здесь, в этом древнем манускрипте, хранятся те знания, коих не может касаться рука человеческая. До поры до времени. Но в «Ветхом завете» есть указания на эти знания.

Бертран Мартен удивлённо поднял брови. Чем дальше, тем запутаннее казалась ему эта история. Старик, понимая его сомнения, кивнул и продолжил:

— Я всё объясню. Прошу у вас ещё немного терпения. Я подробно излагаю суть дела, чтобы рассеять ваши сомнения и предупредить вопросы. Хотя, полагаю, вопросов у вас всё равно возникнет достаточно. Итак, Господь приказал поставить Фенееса во главе войска, чтобы пошёл он на моавитян и наказал их за нечестие и коварство. Но победить моавитян было непросто. К тому времени множество людей из рода Израилева погибло от моровой язвы. И тогда Господь призвал к себе Фенееса. Что происходило в скинии за завесой, у престола Ковчега, знали только Моисей, первосвященник Елеазар и сам Фенеес. И не узнал бы никто и никогда, если бы мои братья не обнаружили этот древний манускрипт.

— И что же случилось возле Ковчега? — спросил Бертран Мартен, начиная чувствовать волнение.

— Господь, явившийся в облаке над Ковчегом, повелел Финеесу выковать копьё. И вложить в это копьё ключ — пластину из божественного металла, что хранится в Ковчеге завета и даёт силу самому Ковчегу. Фенеес должен сокрыть этот ключ в «чреве» копья таким образом, чтобы никто из смертных не мог воспользоваться им, кроме лишь тех, на кого укажет сам Господь. Это копьё будет носить имя «Копьё Победителя», и обладатель его не проиграет ни одного сражения. И Финеес исполнил всё, что повелел ему Господь.

Монах открыл «Ветхий завет» и зачитал:

«И выделено из тысяч Израилевых, по тысяче из колена, двенадцать тысяч вооруженных на войну. И послал их Моисей на войну, по тысяче из колена их, и Финееса, сына Елеазара, (сына Аарона,) священника, на войну, и в руке его священные сосуды и трубы для тревоги. И пошли войною на Мадиама, как повелел Господь Моисею, и убили всех мужеского пола; и вместе с убитыми их убили царей Мадиамских: Евия, Рекема, Цура, Хура и Реву, пять царей Мадиамских, и Валаама, сына Веорова, убили мечом (вместе с убитыми их); а жен Мадиамских и детей их сыны Израилевы взяли в плен, и весь скот их, и все стада их и все имение их взяли в добычу, и все города их во владениях их и все селения их сожгли огнём; и взяли всё захваченное и всю добычу, от человека до скота».[77]

— Ковчег без ключа не мог иметь ту мощь и силу, так же как и Копьё Победителя. Ключ надлежало возвращать на своё место в святая святых, — добавил старик.

— Но зачем нужно было делать Копьё, если сам Ковчег мог идти впереди войска и сокрушать врагов? — спросил Бертран Мартен.

— Моисей был уже стар, ему было трудно сопровождать войско в бою. Но и отдалять от себя Ковчег, посредством которого с ним разговаривал сам Господь, он тоже не мог.

— Я понимаю. Ковчег и Моисей были неразделимы. Без символа власти государь превращался в простого смертного, — задумчиво произнёс Бертран Мартен.

Старик продолжил свой рассказ.

…В своё время Господь предупредил Моисея, что ему не дано войти в землю обетованную.

«И взошёл Моисей с равнин Моавитских на гору Нево, на вершину Фасги, что против Иерихона, и показал ему Господь всю землю Галаад до самого Дана, и всю (землю) Неффалимову, и (всю) землю Ефремову и Манассиину, и всю землю Иудину, даже до самого западного моря, и полуденную страну и равнину долины Иерихона, город Пальм, до Сигора. И сказал ему Господь: вот земля, о которой Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: „семени твоему дам её“; Я дал тебе увидеть её глазами твоими, но в неё ты не войдешь. И умер там Моисей, раб Господень, в земле Моавитской, по слову Гжподню; и погребён на долине в земле Моавитской против Беф-Фегора, и никто не знает места погребения его даже до сего дня. Моисею было сто двадцать лет, когда он умер; но зрение его не притупилось, и крепость в нём не истощилась».[78]

Перед смертью Моисей назначил своим преемником Иисуса Навина и посвятил его в таинства Ковчега Завета. Иисус был уже не так молод, но ещё достаточно силён, чтобы самому вести войска в бой с врагами. Ковчег же всегда шёл впереди своего предводителя. Копьё осталось у молодого священника Финееса, но до поры до времени ключа, дающего могущество и силу, там не было. Он опять занял место в Ковчеге Завета.

Иисус Навин двинулся покорять Ханаан, землю обетованную, и на пути израильтян встал неприступный город Иерихон. Казалось, его невозможно захватить. Стены Иерихона были высоки и крепки, а чтобы подойти к городу, нужно было форсировать реку Иордан.

«И сказал Иисус народу: освятитесъ (к утру), ибо завтра сотворит Господь среди вас чудеса. Священникам же сказал Иисус: возьмите ковчег завета (Господня) и идите пред народом. (Священники) взяли ковчег завета (Господня) и пошли пред народом».[79]

И когда ступили сыны Израилевы в реку, то вода расступилась.

«Вода, текущая сверху, остановилась и стала стеною на весьма большое расстояние, до города Адама, который подле Цартана; а текущая в море равнины, в море Солёное, ушла и иссякла. И народ переходил против Иерихона; священники же, несшие ковчег завета Господня, стояли на суше среди Иордана твёрдою ногою. Все (сыны) Израилевы переходили по суше, доколе весь народ не перешёл чрез Иордан».[80]

После этого израильтяне разбили лагерь у стен Иерихона, и Иисус Навин держал беседу с Господом в скинии, где хранился Ковчег. Сказал Господь, что предаст в руки израильтян город Иерихон, и приказал отобрать самых сильных воинов, чтобы они в течении шести дней обходили стены города с Ковчегом, а семь священников несли перед святыней трубы и трубили в них. «А в седьмой день обойдите вокруг города семь раз, и священники пусть трубят трубами; когда затрубит юбилейный рог, когда услышите звук трубы, тогда весь народ пусть воскликнет громким голосом, и стена города обрушится до своего основания, и (весь) народ пойдет (в город, устремившись) каждый с своей стороны».[81]

Иисус Навин повелел исполнить всё, что приказал Господь. И случилось так, как было предсказано.

«…И обрушилась (вся) стена (города) до своего основания, и (весь) народ пошел в город, каждый с своей стороны, и взяли город. И предали заклятию всё, что в городе, и мужей и жён, и молодых и старых, и волов, и овец, и ослов, (всё) истребили мечом».[82]

Ещё долго после падения Иерихона Ковчег Завета играл важную военную роль…

В этом месте Бертран Мартен, внимательно слушавший монаха, перебил его:

— Ну а Копьё Победителя так и осталось в забвении? Что стало с ним?

— Копьё никогда не предавалось забвению. Оно играло роль не меньшую, чем Ковчег. Оно побывало в руках Иисуса Навина, затем тот же Финеес вновь воспользовался им. И было это так.

…Как раз после взятия Иерихона евреи решили захватить город Гай. Иисус Навин послал туда небольшое войско — около трёх тысяч человек, — сам же остался в стане при Ковчеге. Израильтяне уже почувствовали свою силу и решили, что без труда разобьют врага.

«И так пошло туда из народа около трех тысяч человек, но они обратились в бегство от жителей Гайских; жители Гайские убили из них до тридцати шести человек, и преследовали их от ворот до Севарим и разбили их на спуске с горы; отчего сердце народа растаяло и стало, как вода».[83]

Иисус Навин, услышав о поражении, разорвал на себе одежды и упал перед Ковчегом, прося Господа о помощи…

— Вот тогда-то вновь появляется Копьё Победителя, — сказал монах.

Явившись голосом в облаке, Господь приказал Финеесу вручить Копьё Победителя Иисусу Навину, вложив туда ключ, дающий силу и мощь копью. Из Ковчега был изъят ключ, и тогда простое копьё вновь превратилось в Копьё Победителя. И в «Ветхом завете» на это есть прямые указания.

«Тогда Господь сказал Иисусу: простри копьё, которое в руке твоей, к Гаю, ибо Я предам его в руки твои (и засада тотчас встанет с места своего). Иисус простёр (руку свою и) копьё, которое было в его руке, к городу. Сидевшие в засаде тотчас встали с места своего и побежали, как скоро он простёр руку свою, вошли в город и взяли его и тотчас зажгли город огнём. Жители Гая, оглянувшись назад, увидели, что дым от города восходил к небу. И не было для них места, куда бы бежать — ни туда, ни сюда; ибо народ, бежавший к пустыне, обратился на преследователей… Падших в тот день мужей и жён, всех жителей Гая, было двенадцать тысяч. Иисус не опускал руки своей, которую простёр с копьём, доколе не предал заклятию всех жителей Гая…».[84]

— В другой раз, когда Иисус Навин бился с Аморрейскими царями, — помолчав, продолжил монах, — уже сам Ковчег поразил противника, «бросал на них с небес большие камни (града) до самого Азека, и они умирали; больше было тех, которые умерли от камней града, нежели тех, которых умертвили сыны Израилевы мечом (на сражении)».[85]

…Много великих побед одержал Иисус Навин. Умер он в возрасте ста десяти лет. Почти следом Господь призвал к себе и Елеазара. Место первосвященника занял его сын Финеес. Теперь тайной Ковчега Завета и Копья Победителя владел только он, так как Иисус Навин не оставил преемника, а разделил все захваченные земли между двенадцатью коленами Израилевыми. Каждый стал править в своём уделе. Ковчег же нашёл пристанище в городе Силом.

При разделе земли потомкам Левия, священникам-левитам, служащим Ковчегу, не досталось удела, так как сказал Бог, что они «должны питаться жертвами Господа и Его частью». Однако добавил, чтобы каждый из двенадцати колен выделил города для колена Левия. Из «всех городов, которые вы должны дать левитам, будет сорок восемь городов, с полями при них… каждое колено, смотря по уделу, какой получит, должно дать из городов своих левитам».[86]

Итак, потомки Левия расселились по всему Ханаану.

Прошло не так много времени, и случилась вражда между сынами Израилевыми. Все восстали против колена Вениамина, потому что люди из этого рода оскорбили человека из племени Левия. А дело было так. Шёл он со своей наложницей из Вифлеема к горе Ефремовой и остановился на ночлег в городе Гива, где жило племя Вениаминово. Приютил путников старик. «Тогда как они развеселили сердца свои, вот, жители города, люди развратные, окружили дом, стучались в двери и говорили старику, хозяину дома: выведи человека, вошедшего в дом твой, мы познаем его».[87] Старик уговаривал соплеменников утихомириться, не трогать его гостя, но «они не хотели слушать его. Тогда муж взял свою наложницу и вывел к ним на улицу. Они познали её, и ругались над нею всю ночь до утра. И отпустили её при появлении зари. И пришла женщина пред появлением зари, и упала у дверей дома того человека, у которого был господин её, и лежала до света. Господин её встал поутру, отворил двери дома и вышел, чтоб идти в путь свой: и вот, наложница его лежит у дверей дома, и руки её на пороге. Он сказал ей: вставай, пойдем. Но ответа не было, (потому что она умерла). Он положил её на осла, встал и пошёл в свое место. Придя в дом свой, взял нож и, взяв наложницу свою, разрезал её по членам её на двенадцать частей и послал во все пределы Израилевы».[88]

Узнав о бесчинствах, все евреи собрались в Массифе и решили наказать колено Вениаминова. Каждый из одиннадцати племён выделил людей, и они пошли войной на город Гиву. Предводительствовал Иуда. Однако он был разбит наголову. Несколько раз ходили израильтяне на сынов Вениамина, и каждый раз терпели поражение. И вот «тогда все сыны Израилевы и весь народ пошли и пришли в дом Божий и, сидя там, плакали пред Господом, и постились в тот день до вечера, и вознесли всесожжения и мирные жертвы пред Господом. И вопрошали сыны Израилевы Господа (в то время ковчег завета Божия находился там, и Финеес, сын Елеазара, сына Ааронова, предстоял пред ним): выходить ли мне ещё на сражение с сынами Вениамина, брата моего, или нет? Господь сказал: идите; Я завтра предам его в руки ваши».[89]

— Финеес был уже стар и не мог встать во главе воинства, — вздохнул монах. — Однако и Ковчег выносить из святая святых побоялся. Тогда он вручил Копьё Победителя одному из своих сынов и тот стал во главе воинства. «И пришли пред Гиву десять тысяч человек отборных из всего Израиля, и началось жестокое сражение; но сыны Вениамина не знали, что предстоит им беда. И поразил Господь Вениамина пред Израильтянами, и положили в тот день Израильтяне из сынов Вениамина двадцать пять тысяч сто человек, обнажавших меч».[90] После этой победы прошло много лет. Финеес давно умер. И власть первосвященника переходила от одного его потомка к другому. Кому из своих сыновей передал Фенеес тайну Ковчега Завета и Копья Победителя — неизвестно. Ковчег оставался в скинии в доме Божьем в Силоме. Его уже не выносили. Евреи слишком уверовали в свою силу, ибо к этому времени[91] они сумели захватить многие земли и не считали нужным использовать это секретное оружие. Однако самоуверенность однажды подвела израильтян, и они были разбиты филистимлянами.

После этого поражения они вспомнили о Ковчеге. «И послал народ в Силом, и принесли оттуда ковчег завета Господа Саваофа, сидящего на херувимах».[92]Тогда первосвященником был Илия. Он же сопроводил святая святых в стан, где собрались войска израильтян. Филистимляне, узнав о Ковчеге, испугались. «И сказали: горе нам! ибо не бывало подобного ни вчера, ни третьего дня; горе нам! кто избавит нас от руки этого сильного Бога? Это — тот Бог, Который поразил Египтян всякими казнями в пустыне».[93]

Однако то, что случилось дальше, повергло израильтян в полнейший ужас. «И сразились Филистимляне, и поражены были Израильтяне, и каждый побежал в шатёр свой, и было поражение весьма великое, и пало из Израильтян тридцать тысяч пеших. И ковчег Божий был взят…».[94]

Монах развёл руками:

— Никогда прежде не были разбиты израильтяне, когда несли в бой Ковчег, и не бывало такого, чтобы Ковчег был захвачен. Такое даже вообразить было невозможно. Узнав об этом, первосвященник Илия умер от горя. Но почему же Ковчег не помог евреям?

Он исподлобья посмотрел на епископа, словно приглашая того к диалогу.

— Я догадываюсь, какой должен быть ответ. Ковчег потерял силу, так как ключ к его могуществу находился в Копье Победителя, — сказал Бертран Мартен и в свою очередь тоже задал вопрос: — Но почему об этом не знал первосвященник?

— Думаю, что тайной Копья он уже не владел, — ответил старик. — Столько воды утекло, столько лет прошло со смерти Иисуса Навина и Финееса… Израильтяне не однажды попадали под власть своих врагов. Потом периоды поражений сменялись лучшими временами. Целых семь лет они находились в рабстве у мадианитян…

— Да-да, евреи неоднократно предавали своего Бога, попадая под власть идолопоклонства.

— Сменялись времена, сменялись предводители, и тайна Ковчега и Копья Победителя стала чьей-то личной тайной. Сила и мощь Ковчега уже давно перешла в частные руки, к тому, кто владел Копьём Победителя. А первосвященники, сменявшиеся у Божьего Ковчега, даже не подозревали об изъятии ключа.

Бертран Мартен с сомнением взглянул на монаха.

— Однако не всё так просто с Ковчегом, — задумчиво произнёс он. — Через некоторое время святая святых вновь обрела своё могущество. Как это объяснить?

— Да, дальнейшие события были странны. Но всему есть объяснение. Филистимляне, захватив Ковчег, принесли его в город Азот и поставили в храм Дагона, своего божества. На другой день рано утром встали они и увидели, что статуя Дагона лежит лицом вниз на земле перед Ковчегом. Филистимляне поставили статую на место. На следующий день статуя была разбита да так, что «голова Дагонова и (обе ноги его и) обе руки его (лежали) отсечённые, каждая особо, на пороге, осталось только туловище Дагона».[95] Далее сила Ковчега проявилась ещё больше. Сначала Господь поразил неизвестной болезнью тех, кто входил в храм Дагона, а затем и всех окрестных жителей.

«…И Он поражал их и наказал их мучительными наростами, в Азоте и в окрестностях его, (а внутри страны размножились мыши, и было в городе великое отчаяние)».[96]

Бертран Мартен развёл руками:

— Что можно сказать на это? Почему вдруг Ковчег обрёл силу и поразил страшными наростами филистимлян? Ведь ключа-то в нём не было.

— Вот здесь, в этом древнем манускрипте, написано всё, — монах развернул первый свиток. — Тот, кто в те времена владел Копьём Победителя, жил в местности Кириаф-Иарима. Был он одним из потомков Левия и звали его Аминадав. Копьё попало к нему от отца. Когда Аминадав узнал о случившемся, то пришёл в ужас, осознав, какую беду принёс своим собратьям, сам того не ведая. То, во что все израильтяне верили веками, вдруг превратилось в ничто. Да и Господь, смотря с небес, мог наслать на весь род потомков Левия погибель. Нужно было во чтобы то ни стало вернуть былую мощь Ковчегу. Тайно вынести реликвию из храма Дагона не представлялось возможным. Можно было собрать большое войско и отбить у филистимлян Ковчег. Но захотят ли израильтяне возвращать реликвию, потерявшую силу и могущество? Вряд ли. Однако раскрывать тайну похищенного из Ковчега ключа Аминадав не пожелал. Ему оставалось одно: тайно проникнуть в храм и вложить ключ на место. Ковчег обретёт силу, и израильтяне вновь поверят в силу Господа. Позже он сможет вернуть ключ обратно в Копьё. Или, быть может, оставит его в Ковчеге. Он ещё не решил. Достойны ли его собратья обладать Господним даром? Ведь многие из них презрели заповеди Божьи и теперь поклоняются чужим идолам. Он же ни шаг не отошёл от заповедей, некогда данных Господом Моисею.

— Раз Ковчег стал поражать филистимлян, значит, Аминадаву удалось вложить ключ на место, — понимающе кивнул Бертран Мартен.

…С момента захвата Ковчега завета прошло уже семь месяцев. Поражённые ужасными недугами филистимляне всё-таки решили вернуть Ковчег. Они принесли жертвы еврейскому Богу, а также сделали дары Господу, как Он повелел, «по числу владетелей Филистимских пять наростов золотых и пять мышей золотых; ибо казнь одна на всех вас и на владетелях ваших… Золотые эти наросты, которые принесли Филистимляне в жертву повинности Господу, были: один за Азот, один за Газу, один за Аскалон, один за Геф, один за Аккарон; а золотые мыши были по числу всех городов Филистимских».[97]

Погрузили реликвию на новую колесницу, рядом в сундук уложили золотые дары, и отправили всё это в город Вефсамис, что на границе с землёй Израильской. Когда колесница прибыла на место, жители города из любопытства заглянули в Ковчег, и тогда «поразил Он жителей Вефсамиса за то, что они заглядывали в ковчег Господа, и убил из народа пятьдесят тысяч семьдесят человек; и заплакал народ, ибо поразил Господь народ поражением великим».[98]

Испугались жители Вефсамиса. А вдруг Господь уничтожит их всех? «И послали послов к жителям Кириаф-Иарима сказать: Филистимляне возвратили ковчег Господа; придите, возьмите его к себе».[99]

…Бертран Мартен, слушавший монаха очень внимательно, снова кивнул:

— Читал первую книгу Царств, я никак не мог понять, почему жители Вефсамиса вдруг послали послов в город Кириаф-Иарим, а не в Силом, где прежде много лет хранился Ковчег и где для него была сделана специальная скиния в Божьем доме. Теперь ясно. Тот человек из рода Левия, Аминадав, хранитель тайны, был родом из Кириаф-Иарима.

— Он неотступно следил за Ковчегом и посоветовал жителям отдать его священникам-левитам, к коим относился и он сам. «И пришли жители Кириаф-Иарима, и взяли ковчег Господа, и принесли его в дом Аминадава, на холм, а Елеазара, сына его, посвятили, чтобы он хранил ковчег Господа».[100] В доме Аминадава Ковчег находился около двадцати лет. «И обратился весь дом Израилев к Господу… И удалили сыны Израилевы Ваалов и Астарт и стали служить одному Господу».[101]

Монах ненадолго прервал свой рассказ и некоторое время сидел молча, словно хотел передохнуть. Потом продолжил:

— На этом месте запись в древнем свитке прерывается. Второй свиток повествует о событиях уже более поздних. Но по «Ветхому завету» мы можем проследить историю Ковчега. Когда царём стал Давид, он решил перенести Ковчег к себе в столицу. Тогда Давид уже овладел Иерусалимом и намеревался укрепить свою власть. Был ли он посвящён в тайну Копья Победителя и божественного ключа, дающего мощь и силу, этого мы никогда не узнаем.

На пути к городу Давида, Сиону, Ковчег поразил сына Аминадава, одного из тех, кто сопровождал реликвию, лишь за то, что тот посмел прикоснуться к святая святых. Испугался Давид. «И не захотел Давид везти ковчег Господень к себе, в город Давидов, а обратил его в дом Аведдара Гефянина. И оставался ковчег Господень в доме Аведдара Гефянина три месяца, и благословил Господь Аведдара и весь дом его».[102] Только после этого Давид осмелился перенести Ковчег в свой город. «И принесли ковчег Господень и поставили его на своем месте посреди скинии, которую устроил для него Давид; и принес Давид всесожжения пред Гэсподом и жертвы мирные».[103]

Давид намеревался построить в Иерусалиме храм для Ковчега. Однако мечту эту осуществить ему не удалось. «Было у меня на сердце построить дом покоя для ковчега завета Господня и в подножие ногам Бога нашего, и потребное для строения я приготовил. Но Бог сказал мне: не строй дома имени Моему, потому что ты человек воинственный и проливал кровь… и сказал мне: Соломон, сын твой, построит дом Мой и дворы Мои, потому что Я избрал его Себе в сына, и Я буду ему Отцом».[104]

Соломон начал возводить храм около 966 года до н. э. Продолжалось строительство около одиннадцати лет. После его завершения созвал Соломон старейшин всех двенадцати колен в Иерусалим, «чтобы перенести ковчег завета Господня из города Давидова, то есть Сиона… И пришли все старейшины Израилевы; и подняли священники ковчег; и понесли ковчег Господень и скинию собрания и все священные вещи, которые были в скинии; и несли их священники и левиты… И внесли священники ковчег завета Гжподня на место его, в давир храма, во Святое Святых, под крылья херувимов».[105]

Там и хранился Ковчег в полной мгле и одиночестве. Соломон объяснил это повелением Бога. «Господь сказал, что Он благоволит обитать во мгле».[106]

Мудро и счастливо правил царь Соломон сорок лет. Слава о нём распространилась далеко за пределы Израиля. Соломон не только навёл порядок внутри страны, уменьшив возможность заговоров, продумав иерархию двора и всех сословий, но и наладил политические и торговые отношения с другими странами, даже очень удалёнными от его земель. Израиль богател день ото дня. Большими караванами в страну везли золото, драгоценные камни, слоновую кость, благовония… Соломон построил и торговый флот. Его суда ходили в дальние морские страны, даже в такие, как загадочная страна Офир. Соломон был мудрым правителем и налаживать отношения с соседними державами предпочитал способом истинно царским: женился на иноземных дочерях. В его гареме насчитывалось семьсот жён и триста наложниц. Была у Соломона и дочь египетского фараона, для которой он построил отдельный дом. Не войны, а женитьбы дали возможность Соломону царствовать бескровно, увеличивая богатства Израиля. Однако именно эти мирные решения конфликтов явились не по нраву Господу.

«И полюбил царь Соломон многих чужестранных женщин, кроме дочери фараоновой, Моавитянок, Аммонитянок, Идумеянок, Сидонянок, Хеттеянок, из тех народов, о которых Господь сказал сынам Израилевым: „не входите к ним, и они пусть не входят к вам, чтобы они не склонили сердца вашего к своим богам“; к ним прилепился Соломон любовью. И было у него семьсот жен и триста наложниц; и развратили жены его сердце его. Во время старости Соломона жены его склонили сердце его к иным богам, и сердце его не было вполне предано Господу Богу своему, как сердце Давида, отца его. И стал Соломон служить Астарте, божеству Сидонскому, и Милхому, мерзости Аммонитской. И делал Соломон неугодное пред очами Господа и не вполне последовал Господу, как Давид, отец его. Тогда построил Соломон капище Хамосу, мерзости Моавитской, на горе, которая пред Иерусалимом, и Молоху, мерзости Аммонитской. Так сделал он для всех своих чужестранных жен, которые кадили и приносили жертвы своим богам. И разгневался Господь на Соломона… И сказал Господь Соломону: за то, что так у тебя делается, и ты не сохранил завета Моего и уставов Моих, которые Я заповедал тебе, Я отторгну от тебя царство и отдам его рабу твоему; но во дни твои Я не сделаю сего ради Давида, отца твоего; из руки сына твоего исторгну его; и не все царство исторгну; одно колено дам сыну твоему ради Давида, раба Моего, и ради Иерусалима, который Я избрал».[107]

…Дословно процитировав строки из третьей Книги Царств, монах с облегчением вздохнул.

— Вот здесь, на этом месте, позволю себе закончить Ветзхозаветное повествование о Ковчеге Завета. Далее об этой реликвии не упоминается. Странно, не правда ли? О Ковчеге будто забыли. А может быть, нарочно изъяли все дальнейшие упоминания о нём?

— Возможно, Ковчег захватили вавилоняне[108] во время пленения евреев, — предположил Бертран Мартен. — Они ведь сожгли Иерусалим и почти до основания разрушили храм Соломона.

— В списках трофеев вавилонян не значился Ковчег Завета. Его определённо не было и во втором храме, построенном на развалинах первого после того, как евреи вернулись из вавилонского пленения спустя полвека. Но странно даже не это, а то, что ни в одном источнике не была произнесено фразы вроде «ковчег исчез, и никто не знает, где он», или «ковчег был украден», или «где находится ковчег, по сей день неизвестно». Самый главный предмет, которому долгие столетия поклонялись израильтяне, просто перестал существовать.

— Я догадываюсь, к чему вы клоните. Кто-то очень не хотел, чтобы знали о судьбе реликвии, о месте её нынешнего пребывания. Похоже, была бы их воля, они вымарали бы все упоминания о Ковчеге в «Ветхом завете». Но это совершенно невозможно. Слишком многие библейские события были напрямую связаны с Ковчегом.

— Вы правы, — согласился монах и развернул второй свиток. — Теперь мне остаётся пролить свет на судьбу Ковчега. Итак, царь Соломон прогневил Бога, а также прогневил тех, кто служил Господу: священников-левитов из колена Левия. Когда-то при разделе земли они расселились по всему Ханаану и теперь старейшие, тайно собравшись в Иерусалиме, решили, что недостоин царь-отступник владеть бесценным Ковчегом. Однако тайно вынести реликвию из храма было невозможно.

— Позвольте, я продолжу. Священники-левиты, вхожие в храм, вынесли ключ Ковчега.

— Да. Он обрёл своё место в Копье Победителя. А Копьё вскоре было похищено по неосмотрительности одного из священников-левитов. Тайну узнали непосвящённые, и много лет Копьё гуляло по миру. Оно побывало во многих руках, и только спустя столетия вновь вернулось к левитам. Но не только ключ был изъят из храма Соломона. Ведь ключ — это только «часть из трёх».

— Я не понимаю, — озадачился Бертран Мартен. — Что за третья часть? Вы говорили о Ковчеге. Затем — о ключе…

Монах взял вторую из двух принесённых им шкатулок, до сих пор остававшуюся закрытой, и протянул её Бертрану Мартену:

— Вот здесь «третья часть из трёх».

Тот осторожно поднял крышку. На тёмно-зелёном бархате лежал прозрачный камень с изумрудным отливом. Он был такой чистоты, что у епископа катаров заболели глаза при первом же взгляде на него. Несмотря на это, оторвать взор было невозможно. Камень притягивал. Сразу отключившийся разум уже не препятствовал проникновению в глубину подсознания какого-то голоса, вначале едва различимого, а затем всё более и более отчётливого. В висках застучало. Не в силах вынести этот звук, Бертран Мартен закрыл шкатулку и отдал её старику. Сразу всё прекратилось.

— Что это? — спросил катар, придя в себя.

— Это голос Господа, искра Божья, проникающая в восприимчивую душу. Взяв камень в руки, непорочные испытывают в сердце сладость и блаженство. Чистым душой открываются тайны мироздания, сердца же нечестивых остаются пусты.

Монах замолчал. Бертран Мартен, словно заворожённый, смотрел на старика. Причастность к удивительной тайне пугала, но непреодолимое желание узнать больше пересиливало это страх.

Старик продолжил:

— Вы слышали об этой вещи.

Катар удивлённо поднял брови.

Старик, усмехнувшись одними губами, произнёс стихотворные строки:

«И перед залом потрясённым

Возник на бархате зелёном

Светлейших радостей исток,

Он же и корень, он и росток,

Райский дар, преизбыток земного блаженства,

Воплощенье совершенства,

Вожделеннейший камень Грааль…»[109]

— Грааль?!.

Бертран Мартен потерял дар речи. Да, он слышал песни трубадуров. «Повесть о Граале», сочинённая признанным мастером эпоса провансальцем Картьеном де Труа,[110] облетела весь Лангедок. В ней рассказывалось о некоем рыцаре Персевале, искателе чудесного Грааля. Затем эту тему подхватили другие сочинители — Роббер де Борон, Вольфрам фон Эшенбах со своим «Парцифалем».[111] Прекрасные творения. Многие трубадуры поют эти песни. Однако Бертран Мартен не слишком серьёзно воспринимал их, считая больше выдумкой, чем правдой.

— Этого не может быть, — еле слышно произнёс он.

Его рука сама вновь потянулась к шкатулке, однако старик мягко, но настойчиво отклонил её, сказав:

— Неподготовленному человеку, даже чистому душой, трудно будет справиться с переживаниями, с вмешательством в его собственное «я». Чтобы быть способным задавать вопросы и получать ответы, приблизиться хоть чуть-чуть к тайнам мироздания, надо быть внутренне свободным от мирской суеты. Лишь шаг за шагом… Gradatim…[112] перед тобой откроются врата познания. Не оттого ли поэты и трубадуры назвали этот камень Грааль?

Бертран Мартен покачал головой.

— Быть может… Но каково его истинное название? Хотя, постойте… Вольфрам фон Эшенбах в своих строках как-то упомянул другое название Грааля.

Он напряг память и вслух произнёс:

«…Грааль — это камень особой породы:

Lapsit exillis — перевода

На наш язык пока что нет…

Он излучает волшебный свет.

Пламя, в котором, раскинув крыла,

Птица Феникс сгорает дотла,

Чтобы из пепла воспрянуть снова,

Ущерба не претерпев никакого…»

— «Lapsit exillis», — тихо произнёс старик. — Вольфрам так и не смог раскрыть истинное название камня. Вероятно, тот источник, которым он пользовался, написан на плохой латыни, или сам мастер слишком небрежен. «Lapis herilis» — вот истинное его название, которое переводится как «камень Господа». Поэт из-за непонимания названия далее зовёт его «Граалем», как и его предшественник, провансалец Картьен де Труа. Признаюсь, я с большой охотой перечитываю эпос Вольфрам фон Эшенбаха, — улыбнулся монах. — Талантливый поэт и трубадур. Он, вероятно, слышал что-то… И допускаю, что некто, кто приоткрыл ему завесу тайны, был приобщён к великому познанию.

— Да-да, я помню, — поспешно произнёс Бертран Мартен. — Вольфрам в своей поэме ссылается на некоего Киота, который в тайнике нашёл удивительное сочинение на арабском языке.

«…И если кто меня бранил,

Зачем столь долго я хранил

Историю Грааля под секретом,

Пусть знает, что своим запретом

Связал меня великий мастер Киот,

Сказав, что он один найдёт

Место, где он обо всём расскажет,

Когда ему Авентюра прикажет…

Киот, продолжая со мной беседу,

Сказал, что нашёл в знаменитом Толедо

Сие удивительное сочинение

В первоначальном его изложении.

На арабском писано языке,

Оно хранилось в тайнике…

Хоть письменность у них другая,

К чернокнижию не прибегая,

Киот их азбуку постиг

Без помощи волшебных книг».

— Этот Киот, скорее всего, перевёл найденный текст на латынь, — предположил старик, — откуда и возникла путаница с названием камня, а уж после рассказал Вольфраму. Разумеется, не всё, а только суть. И дальше знаменитый трубадур вложил в поэму весь свой творческий талант, присочинив невероятные приключения рыцаря Парцифаля.

Бертран Мартен перевёл разговор на интересующую его тему:

— Но как связан Грааль, или, как вы его назвали, «Lapis herilis», («камень Господа») с Ковчегом? Вы сказали, что этот камень — «третья часть из трёх».

— Я понимаю ваше нетерпение. Поэтому не будем больше толковать о названиях, вспоминая трубадуров, а перейдём к сути, — монах стал предельно серьёзен. — Этот камень имеет божественное происхождение, это небесный камень, и он некогда являлся неотъемлемой частью Ковчега. В «Ветхом завете» рассказывается, что Господь разговаривал с Моисеем посредством облака, возникавшего над крышкой Ковчега. А иногда между двумя херувимами вспыхивали искры или возникала «огненная» труба. Так вот, всему причиной был этот камень. Именно благодаря ему голос Божий возникал в голове пророка. Вы сами только что убедились в этом, подержав его в руках. Грааль, я буду его называть так, был вставлен в крышку Ковчега между двумя херувимами. Когда священники-левиты изъяли камень из этого «дома», Грааль потерял большую часть своей силы. Однако искра Божья в нём осталась. Грааль даёт возможность постигать скрытый смысл вещей, вслушиваться в Вечность, видеть сквозь бездны эпох события давно минувших дней и грядущего. Но не всякий способен понять и воспользоваться знаниями.

Бертран Мартен задумался. Всё это было очень странно и удивительно. Наконец он сказал:

— Вы показали мне два предмета, две «части из трёх»: копьё, в котором хранится ключ, и Грааль. Но вы ничего не сообщили о судьбе Ковчега Завета.

— Он в надёжном месте. В Иерусалиме есть один человек, который знает, где спрятан Ковчег. Он последний из хранителей этой тайны. Нас было пять, а осталось двое. Наш срок пребывания на земле подходит к концу и посему мы решили, что только катары, чистые душой и спокойные сердцем, способны сохранить эту тайну. Сохранить и не воспользоваться могуществом этих предметов. Спрятать их от людей.

— Воистину, это большая ответственность, — покачал головой Бертран Мартен.

— И поэтому я не вправе настаивать, могу лишь просить. Каждая из этих частей обладает большой силой, но вы даже предположить не можете, что будет, если все части из трёх соединятся в одну.

— Предположить нетрудно, — сказал катар. — Достаточно открыть «Ветхий завет».

— Силу, заключённую в Ковчеге, можно использовать и во благо, однако ни один из смертных даже не задумается об этом, ибо люди — собратья по тщеславию и мирской гордыни. Только отринув и то, и другое, они смогут оценить эти знания.

— Ещё кто-то знает о вашей тайне?

— Одна из этих древних рукописей однажды попала к некоему человеку. Ненадолго. Этого хватило, чтобы началась охота за священными предметами, но мы смогли уберечь Копьё, Грааль и Ковчег. Сокрыть их. Мы приложили много усилий, чтобы навести этих людей, жаждущих могущества и власти, на ложный след. Они уверились, что сокровища спрятаны в Иерусалиме, в потайных подземельях храма Соломона.

— Кто эти люди, узнавшие тайну? — спросил Бертран Мартен.

— Первым из них был Хуго де Пэйн.

— Основатель и великий магистр ордена тамплиеров?

— Тогда он ещё не был магистром. Да и ордена тамплиеров не существовало.

Бертран Мартен замолчал, припоминая. Хуго де Пэйн родился в небольшой деревушке Пэйн, что недалеко от города Труа, в старинном французском графстве Шампань. Он был кузеном графа де Шампань. В 1104 году совершил паломничество в Святую землю вместе с графом (за пять лет до этого Иерусалим был наконец-то завоёван крестоносцами). Оба вернулись во Францию. Но через несколько лет, в 1116 году, Хуго де Пэй снова отправился в Святую землю.

— Именно во время второго паломничества к нему в руки и попал древний манускрипт, первый свиток, — произнёс старик, словно прочитав мысли епископа. — Хуго пробыл в Иерусалиме недолго и вернулся во Францию, чтобы собрать вокруг себя ещё восемь рыцарей. О тайне он рассказал своему кузену графу де Шампань. Хуго был уверен, что Ковчег, Копьё и Грааль спрятаны внутри Храмовой горы.

— Почему они были в этом уверены?

— Когда пропал манускрипт, наши люди приложили все усилия, чтобы вернуть его и направить Хуго по ложному следу. Мы подсунули ему фальшивку, указывающую место на Храмовой горе.

Старик рассказал Бертрану Мартену, что прибыв в 1119 году в Иерусалим с восемью рыцарями, Хуго явился к королю Балдуину II,[113] и тот оказал всем девятерым достойный приём. «Бедные рыцари», как они себя называли, в качестве резиденции получили часть дворца короля Иерусалимского. Дворец располагался на Храмовой горе, где прежде стоял храм Соломона. Хуго заявил, что их миссия в Святой земле заключается в охране от бандитов дороги, по которой двигаются паломники, прибывающие в Иерусалим.

— Весьма странно, не правда ли? — спросил монах. — Способны ли были всего девять человек защитить кого-то на дороге протяжённостью почти в пятьдесят миль? Семь лет «бедные рыцари» искали следы бесценных сокровищ. Они вели раскопки в так называемых конюшнях Соломона, расположенных под храмом.

— И, разумеется, ничего не нашли? — спросил Бертран Мартен.

Старик развёл руками.

— Но они оставили себе надежду. Думаю, что на сегодняшний день тамплиеры[114] знают многое. Во всяком случае, им уже известно, что сила Ковчега заключается в трёх вещах, и что эти вещи существуют отдельно друг от друга. Песни трубадуров тому подтверждение. Вы, кстати, знаете, что первый, кто написал о Граале — Картьен де Труа, — служил при дворе графа де Шампань? Он был личным поэтом графини. Но вернёмся к началу нашего разговора. Теперь, после столь долгого рассказа, вы понимаете, зачем я здесь. И я жду от вас ответа.

Бертран Мартен долго молчал. Затем произнёс:

— Мы сохраним эти сокровища во благо человека.

Старик облегчённо вздохнул:

— Тогда я могу умереть спокойно.

Эти события пятилетней давности Бертран Мартен помнил так ясно и чётко, что мог почти дословно пересказать тот разговор. Теперь монаха уже нет в живых. А тайна, которую он берёг и охранял от людей все эти годы, стала тайной общины «совершенных».

Глава 14

Победитель не получает ничего

Весна 1242 года. Лангедок. Область Ларагуэ. Авиньонский замок

Прошло почти полгода с тех пор, как Пьер, Анри и Мигель обосновались в Монсегюре. Каждый из них выбрал свой путь, несмотря на то, что жили они фактически под одной крышей. Пьер проводил долгие часы среди катаров и проникся их учением. Пока он был лишь простым верующим, но всё сильнее склонялся к тому, чтобы принять обряд «concolamentum» и полностью отречься от мира.

В большей степени на решение Пьера стать катаром повлияло известие о смерти отца. Не выдержав пыток, Рауль де Брюи умер, однако успел передать весточку для сына, где просил его не покидать Монсегюр и подумать над решением стать «совершенным». Он писал: «Когда я искал подвигов во имя мирских нужд, то почти всегда достигал цели. Я разил врага, будь то правый бой или неправый, и не страшился смерти. Мне казалось, я жил правильно, но теперь понимаю, что только милосердие, праведность и покаяние есть истинные ценности…». Пьер долго переживал его смерть, и лишь прибытие матери в Монсегюр немного успокоило его сердце.

Анри, наоборот, не покидала мысль о мести. Он ненавидел инквизиторов и всех тех, кто отнял у него дом и достойное будущее. Уход от мирской суеты, смирение для него были равносильны признанию себя бессильным.

— Послушай, друг, — говорил ему Пьер, — над твоим сердцем властвуют злые демоны. Успокой его, и ты по-другому почувствуешь мир. Нельзя жить только ненавистью.

— Разве можно примирить ветер с огнём, море со скалами? Нет. В моём сердце царствуют не демоны, а справедливость. И успокоится оно только тогда, когда свершится правосудие. Если ты думаешь, что время сотрёт следы обид, то ошибаешься. Месть — это блюдо, которое едят охлаждённым. Чем дольше ждёшь, тем сильнее желание обратить назад зло, которое тебе причинили.

Воинственная настроенность Анри нашла отклик в душе начальника гарнизона Монсегюра Пьера Роже Мирепуа. Отчаянный юноша был принят в ряды защитников крепости. Оруженосцем его стал Мигель. Мальчишка гордился новым статусом и ни на шаг не отходил от своего кумира.

Если Монсегюр жил в относительном спокойствии, то жители Тулузского графства ежедневно принимали на себя удар инквизиционного трибунала. Каждое воскресенье там зачитывались длинные постановления и списки осуждённых на покаяние, количество которых еженедельно переваливало за сотню. Создавалось впечатление, что в Тулузе почти нет добропорядочных католиков и весь город пропитан ересью.

В Монсегюр поступали тревожные вести.

«В первое воскресенье Рождественского поста осудили на покаяние сто двадцать человек, половина из них были женщины. Некоторые осуждены были лишь за то, что встречали еретиков у своих знакомых; другие за то, что принесли из Константинополя какие-то священные пальмовые кресты и носили их на платье. В следующее воскресенье обратили сто четверых, из них одну женщину, за то, что она два раза имела несчастье видеть еретика. Вслед за этим девяносто и ещё пятьдесят человек… Для дня Спасителя было осуждено двести четыре человека. А сверх того отправленные с нарочной целью доминиканцы осудили в Монпелье и в Альтамонте по двадцати одному, в Кастельнове — одиннадцать, а в Муссаке — восемьдесят восемь человек…».

За несколько недель жертвами инквизиции стало более семисот человек.

Своими судилищами инквизиторы вызвали в народе такую ненависть, что того и гляди могло грянуть восстание. Граф Тулузский Раймонд VII не преминул воспользоваться ситуацией, чтобы вернуть себе былые владения и укрепить пошатнувшийся авторитет перед согражданами. Графу нужны были союзники. В апреле он выехал в Аженуа, чтобы встретиться с графом де Ла-Маршем, владельцем графства Пуатье. Подданные де Ла-Марша так же ненавидели французов, как и провансальцы. Переговоры прошли успешно. Из Аженуа граф Тулузский направился обратно к себе в столицу. По дороге ему сообщили, что Ла-Марш поднял восстание. С радостью в сердце Раймонд VII въехал в Тулузу, где тут же созвал всех знатных феодалов Лангедока. Граф Фуа подписал с Раймондом Тулузским акт клятвенного союза. Другие вельможи — графы Комминг, Арманьяк, виконты Нарбонны, Лотрека, депутаты Альби и другие — обещали графу Тулузскому своё содействие.

Все приготовления к восстанию граф проделывал тайно. Инквизиторы не опасались опального государя Тулузы. Более того, они получили от него бумагу с отречением от друзей, причастных к ереси, и с обещаниями всяческого содействия инквизиции. Ненавидя французов, отнявших у него родовые земли, граф, тем не менее, не хотел ссориться с Церковью. Вначале надо было восстановить свои прежние права, а потом уже пересматривать отношения с инквизиторами. Сейчас главное — воспользоваться назревшим недовольством подданных и выгнать французов со своей земли.

Весна стояла в самом разгаре. Всё утопало в бело-розовом кипении цветущих садов. Упоительные запахи кружили голову. Высоко в горах пахло гвоздикой, чабрецом и лавандой. В низинах воздух наполнился ароматами кориандра, черешневых, грушевых, яблоневых цветов. Бесконечные виноградники зелёным ковром устилали равнины. Тёплый весенний ветер шевелил молодые бархатистые нежно-зелёные листья на лозах, и издали казалось, будто по изумрудному морю разбегаются волны. Природа возрождалась, играла… В виноградниках стоял пчелиный гул. Просторные луга пестрели разнотравьем, под каждой былинкой кипела жизнь. Стоило шевельнуть траву, как десятки кузнечиков с треском устремлялись ввысь, испуганно вспархивали крошечные мотыльки. Солнечный свет играл на их полупрозрачных крыльях, окрашенных в самые невероятные цвета, создавая иллюзию живого фейерверка. Весна! Она очаровывала прозрачностью воздуха, шелестом ручьёв, завораживала началом нового дня. Ранним утром над долиной поднимался тёплый туман, превращая всё в зыбкий мираж, а затем первые лучи солнца алмазными искрами вспыхивали на подёрнутой росой листве. Прекрасная весна! Долгожданная весна! Жители Лангедока дышали полной грудью, наслаждались теплом и солнцем. Буйство красок, запахов и звуков, наступившее после слякотной холодной зимы, пробуждало в душе трепет и восторг…

Наступал праздник Вознесения. Во всех уголках Лангедока священники проводили предпраздничные богослужения и рассказывали прихожанам о евангельских событиях, связанных с последними днями пребывания Христа на земле. О том, как накануне праздника еврейской Пятидесятницы ученики Христа возвратились из Галилеи в Иерусалим, а в сороковой день Христос явился апостолам и, выведя их из города на гору Елеонскую, повелел не отлучаться из Иерусалима. Он произнёс обетование о ниспослании Святого Духа, а затем, благословив апостолов, вознёсся на небо. Апостолы поняли, что Христос после этого уже не будет видим на земле в телесном виде, как это было до и после Его Воскресения…

Провансальцы, готовясь к торжественному дню, пребывали в приподнятом настроении. А может быть, это действовала весна, проникая в потаённые уголки души ожиданием каких-то радостных событий. Мир, казалось, возрождался заново, становился по-новому прекрасным и удивительным.

На второй план ушли разговоры о судилищах, чинимых инквизиторами, о жестоких расправах над еретиками. Стали поговаривать, что ожидается второе пришествие Христа. Якобы придёт Спаситель и восстановит справедливость, примирит людей и наконец наступит всеобщее благоденствие. Уверовавшие в пришествие убеждали сомневающихся, говорили, что сии речи они слышали от уважаемых людей, а те, в свою очередь, от праведных монахов или отшельников. Ну а как не верить праведникам?

Особенно сильно эти слухи распространились среди тулузцев. И на то были веские причины. Их бывший государь, Раймонд VII, заметно переменился. Его было не узнать. Раньше, хмурый и печальный, он проезжал по улицам Тулузы никого не замечая. Теперь же гордо сидел в седле, улыбался прохожим, выглядел весёлым и добродушным. А мучители тулузцев, инквизиторы Арнальди и Стефан, накануне праздника Вознесения покинули город, отбыв в область Ларагуэ.

Горожане перешёптывались:

— Уехали, видно, поняли, что их дела не благословлялись Богом.

— Да-да, — вторили другие, — это праведные люди раскрыли им глаза о великом плаче нашей земли. Арнальди и Стефан боятся второго пришествия. На самом деле они направились в Пруллианский монастырь. Там они запрутся в кельях и будут просить Господа о прощении. А в Ларагуэ они будут проездом, только отпразднуют праздник Вознесения.

— Неужели хищный волк примет вид смиренного агнца? — вопрошали сомневающиеся.

— Раскаялись, вне всяких сомнений, — убеждали те, кто верил в пришествие. — Тучи миновали. Скоро над всем Лангедоком вновь засияет солнце. Даже наш государь граф Раймонд стал другим.

Уж больно сильно провансальцы желали мира и спокойствия, потому и надежда их на второе пришествие крепла с каждым днём.

Однако Арнальди и Стефану не было никакого дела до чаяний тулузцев. И ехали инквизиторы вовсе не в Пруллианский монастырь, а целенаправленно в Ларагуэ. И не для того, чтобы пышно отпраздновать праздник Вознесения. Они ехали карать жителей за ересь. Помимо инквизиторской миссии у Арнальди была и миссия тайная. Долго он ждал известий от своих лазутчиков, отправившихся по следам катара в Святую землю. И именно здесь, в Ларагуэ, он должен был получить наконец важные сведения, касающиеся местонахождения Ковчега Завета.

Сеньор Альфаро, поставленный графом Раймондом VII управлять областью Ларагуэ, только что вернулся из Тулузы, где присутствовал на тайном собрании вельмож, устроенном их государем графом Тулузским. Альфаро был в приподнятом настроении: дела у Раймонда VII складывались как нельзя лучше. Все друзья графа, в том числе и он сам, объявили о своей преданности и готовности к восстанию. У каждого из них французы отобрали если не все земли, то значительную их часть, и теперь в очередной раз можно было попытаться свергнуть ненавистных завоевателей.

В таком вот чудесном настроении он и въехал в свой замок Авиньонет. Однако радость сеньора Альфаро оказалась недолгой. В тот же день ему сообщили, что инквизиторы Арнальди и Стефан со своей свитой выехали из Тулузы и направляются в Ларагуэ, чтобы вершить инквизиторский суд. Новость была ошеломляющая. Альфаро не был готов к такому. Он прекрасно знал, что творилось в Тулузе, сколько людей подвергли церковному судилищу, сколько костров пылало. Неужели и на его земле может твориться подобное? Нет, он этого не допустит. К тому же Альфаро и сам был не без греха — свободно общался с еретиками и имел в друзьях самого отчаянного борца за свободу, Пьера Роже Мирепуа. Было яснее ясного, что первым, кого вызовут инквизиторы в трибунал, будет он сам.

Решение пришло быстро. Взяв бумагу, перо и чернила, он составил письмо Роже Мирепуа и не мешкая отправил его в Монсегюр.

Крепость жила обособлено, но о событиях в столице там узнавали одними из первых. О передвижениях Арнальди сразу доложили начальнику гарнизона Роже Мирепуа и Бертрану Мартену. Само по себе это известие не было таким уж из ряда вон выходящим.

— Арнальди уже некого жечь в Тулузе, — зло высказался барон Мирепуа. — Его руки, жаждущие крови, наверно, трясутся от предвкушения новых жертв. Остаётся только удивляться, как земля не разверзнется под ним и не поглотит его в адское пламя.

Однако для Бертрана Мартена это событие приняло новый оборот, когда в Монсегюр прибыл человек из Святой земли с важным донесением.

Уединившись в кабинете, посланник передал епископу письмо. На бумаге было всего несколько слов, но обычный человек не смог бы разобрать написанное. Письмо было зашифровано. Бертран Мартен прочитал написанное и удовлетворённо кивнул. Теперь ему стало ясно, где хранится последняя реликвия, Ковчег Завета. Поднеся послание к огню, он сжёг его.

Но не всё так гладко шло на Святой земле. Прибывший человек сообщил, что в Ларагуэ у Арнальди не только инквизиторская миссия, но и встреча со своим тайным агентом из Иерусалима.

— Еврей, живший в Иерусалиме, последний из пяти, хранивших тайну, убит. Понятно, кто сделал это — люди Арнальди. Теперь они идут по следу нашего человека. Возможно, они надеются, что катар приведёт их к Ковчегу.

Бертран Мартен насторожился.

— Это в том случае, если хранитель ничего не сказал о том, где спрятана реликвия. А если сказал?

— Он мог умышленно дать неверные сведения, и наши враги понимают это, поэтому следят за каждым шагом катара. Разумеется, им было бы проще захватить его и пытать, пока не скажет, но это может оказаться совершенно бессмысленным. Катар не выдаст тайны, даже под пытками.

— Ему следует вести их по ложному следу, запутать следы. А затем мы переправим его сюда. Я подумаю, как это сделать. И всё же не исключено, что еврей-хранитель рассказал им правду о месте пребывания Ковчега, — задумчиво произнёс Бертран Мартен. — Меня смущает этот человек, идущий в Ларагуэ на встречу с Арнальди. Какие сведения он несёт?

Вернее всего было бы срочно перехватить посланника. С этим ответственным поручением Бертран Мартен обратился к Пьеру Роже Мирепуа.

Барон не мог отказать епископу катаров.

— Я преклоняю перед вами колена, господин Мартен. Любая ваша просьба — честь для меня. Я не спрашиваю, зачем вам нужен этот человек, но полагаю, что сведения, которые он торопится передать Арнальди, очень важны для вас. Мои люди как раз собираются в Ларагуэ. Я только что получил письмо от сеньора Альфаро, управляющего этой областью. Он просил меня об услуге. Заодно я охотно выполню и вашу просьбу. — Барон помолчал немного, а потом осторожно добавил: — Однако описание таинственного посланника, которое вы дали, очень скудно.

— К сожалению, это всё, что мне известно.

Роже Мирепуа вздохнул.

— Ну что ж, попытаемся справиться своими силами. Небеса помогут нам. Мои люди будут следить за каждым шагом Арнальди и непременно выйдут на след незнакомца.

— Это очень важно, — добавил Бертран Мартен. — Здесь нужна большая осторожность. Если вам удастся перехватить его до встречи с Арнальди — это будет поистине великая удача.

Барон Мирепуа покачал головой, что-то обдумывая про себя. Потом сказал:

— Сеньор Альфаро поможет в этом деле. Я упрошу его пригласить инквизиторов остановиться в его замке. А там мимо Альфаро ни одна мышь не проскочит. Тем более подозрительный странник в чёрной одежде монаха, с загорелым и обветренным лицом.

— Я полагаюсь на вас, мой друг, — согласился Бертран Мартен.

Рано утром накануне праздника Вознесения из ворот Монсегюра выехал небольшой отряд. К вечеру они должны были достигнуть области Ларагуэ. По предварительной договорённости, в роще неподалёку от Авиньонского замка их ждали люди сеньора Альфаро.

Среди всадников был и Анри де Билль со своим оруженосцем Мигелем. Анри уже успел доказать свою преданность и смелость, поэтому входил в число рыцарей, отобранных бароном Мирепуа для выполнения этого важного задания.

Путь был длинный и располагал к разговору.

— Мигель, в этот раз я мог бы обойтись и без оруженосца, — сказал Анри. — Там, куда мы направляемся, нас не ждут с распростёртыми объятиями.

— Сеньор, вы не должны говорить таких слов, — обиделся Мигель. — Я служу вам и должен всегда быть рядом.

Мальчишка сам напросился ехать со своим покровителем. Его душа ликовала при мысли, что он отправится в такой дальний и опасный путь вместе с Анри.

— Малыш, а ведь мы едем туда, где полгода назад сошлись наши пути. Кажется, это было очень давно… Признаюсь честно, мне не хочется туда возвращаться. Чувствую какое-то смятение в душе…

— Это от плохих воспоминаний, — рассудил Мигель. — Мы спасались бегством от крестоносцев и инквизиторов. Какая уж тут радость?

— Может быть, — задумчиво произнёс Анри.

Что-то тревожило его. Нет, это был не страх, а какое-то душевное волнение, предчувствие. Он сам не мог объяснить, откуда возникло это навязчивое ощущение. Живя мыслями о мести, он, казалось, должен был радоваться, что встретится лицом к лицу со своим обидчиком, инквизитором Арнальди. И Анри радовался, однако у этой радости был какой-то нехороший привкус.

Мигель наблюдал за своим покровителем, и ему не нравился его настрой. Он решил сменить тему.

— А знаете, сеньор Анри, мне ночью снился удивительный сон. Я встречался со своим Ангелом.

— Ангелом?

— Да. Он прекрасен. Он держал меня за руку. От него шла такая любовь…

— Иногда ангелы-хранители покидают нас. — Анри вздохнул.

— Нет. Ангелы никогда не покидают нас. Просто мы не умеем их слушать. Моя матушка говорила, что ангелы всегда рядом, всегда готовы помочь, но они не навязывают свою помощь, а оставляют человеку право выбора. Вот послушайте такую историю. Умер человек, его душа поднялась на небо, полетела над житейским морем и увидела песчаный берег и две цепочки следов на песке. Одна была непрерывной и очень длинной, а другая то исчезала, то появлялась. Господь указал человеку на прерывистые следы и сказал: «Это твой путь, которым ты шёл по Земле». «А чьи следы рядом с моими?» — спросил человек. «Твоего ангела-хранителя», — ответил Бог. «А почему мои следы то исчезают, то появляются? Наверное, ангел покидал меня?» И Господь сказал: «Нет. Он нёс тебя на руках».

— Это рассказывала тебе матушка?

— Да. Она очень мудрая была.

— Если ангелы никогда не оставляют нас, тогда почему в мире столько горя?

— Потому что есть ещё злые демоны, которые шепчут на ухо человеку, принуждая совершать его неправильные или плохие поступки. Они дают недобрые советы и очень настойчивы. Ангелы же никогда не принуждают человека, оставляя его свободным в выборе.

Анри покачал головой.

— Это вечная борьба добра и зла. И как же сложно отличить одно от другого. Думаешь, что совершил хороший поступок, а он оборачивается несчастьем для другого.

— Надо просто научиться слушать Ангела.

Анри улыбнулся.

— Ты уже преуспел в этом. Ты видел Ангела во сне. И что же он сказал тебе?

— Он спросил, о чём я мечтаю.

— Дерзну предположить — стать рыцарем? Одержать славные подвиги на поле брани?

— Рыцарем, само собой. Но уж больно сердце моё преисполнено желания поглядеть мир, побывать в дальних странах, узреть толику чудес в неведомых землях.

— Хочешь путешествовать? — удивился Анри. — И что Ангел ответил на это?

— Он долго ничего не говорил, просто смотрел ласково, и такая доброта разливалась по всему телу. А перед тем, как исчезнуть, сказал: «Я помогу тебе увидеть мир, когда придёт время».

Анри был несколько удивлён желанием Мигеля. Он почему-то думал, что того прельщают только рыцарские подвиги и слава героя. А тут — путешествия. Оказывается, он плохо знал своего маленького друга.

— Так ты хочешь стать путешественником? — спросил Анри ещё раз, ожидая всё же услышать другой ответ.

— Да. Я хочу увидеть мир. Весь мир, — Мигель оживился, его медового цвета глаза засияли особенно ярко. — Говорят, далеко на востоке есть земли, где живут люди с собачьими головами. А ещё говорят, что есть огненное море и море железное. И сказывают, что где-то за семью морями есть земля, полная золота и серебра, и охраняют эти сокровища невиданные звери…

— И кто ж тебе такое рассказывал?

— Матушка и отец. Они многие земли повидали. А я хочу достичь места, где небо сходится с землёй, где садится солнце. Что там, на краю света? Неведомые чудовища, пожирающие свет?

— Эх, Мигель, — вздохнул Анри. — Нет края света. Земля бесконечна.

— Как так? — не понял мальчик.

— Земля — круглая как шар. В какую бы сторону ты не пошёл, всё равно когда-нибудь вернёшься в то же место, откуда начал свой путь.

Мигель задумался, а потом, усмехнувшись, произнёс:

— Вы шутите, сеньор. Земля не может быть круглой. Получается, что на другой стороне люди ходя вниз головами. Разве такое может быть?

Анри пожал плечами.

— Откуда мы знаем, что на другой стороне? Никто туда не добирался пока. Были, наверно, храбрецы, но сгинули. Может, там людей и вовсе нет. Одна бесплодная сушь. Но то, что земля круглая, говорят многие мудрецы. Очень давно жил астроном по имени Клавдий Птолемей. И написал он великий труд из тринадцати книг, «Альмагест», что значит «Великое построение». Там рассказывается о звёздах, луне, солнце и земле. Птолемей — признанный мудрец, великого ума человек. Он говорил, что земля — это шар, заключённый в ещё больший шар небесного свода.

Мигель удивился.

— Сеньор Анри, вы прочитали эти тринадцать книг?

— Нет, малыш. Только учёные мужи могут осилить труды Птолемея. Мне о Птолемее поведал придворный книжник барона Мирепуа. Однажды он застал меня, когда я смотрел на ночное небо. Помнишь, я рассказывал, что мы с отцом гостили в замке барона? Я тогда был мальчиком, таким, как ты сейчас. Любил подниматься на самую высокую башню, смотреть на звёзды…

— И любоваться на закате пиком Святого Варфоломея. Я помню ваш рассказ. У меня тогда даже сердце замерло. А потом вы читали стихи.

Анри улыбнулся.

— Чужие стихи. А хочешь, свои прочту? Я тогда тоже баловался сочинительством. Вот послушай.

Словно россыпи алмазов,

Звёзд мерцанье в небесах

Отражает мирозданье

В бесконечных письменах.

Мигель вдохновенно повторил четверостишие и спросил:

— Вы научите меня сочинять стихи?

— Конечно, малыш.

Он улыбнулся и некоторое время что-то обдумывал про себя, а потом сказал:

— Да откуда ему знать, этому Птолемею, что земля похожа на шар? Он что, обошёл её по кругу?

— Астрономы — великие учёные, Мигель. Они смотрят на небо, видят звёзды, солнце, луну и вычитывают тайны в небесных письменах, они точно знают, когда день будет равен ночи, когда лучше выбрать время для посева или сбора урожая. Они даже могут предсказать будущее каждого из нас.

— И там, в небесных знаках, они вычитали, что земля круглая?

— Я как-нибудь отведу тебя к морю. Ты увидишь, как отчаливает от берега корабль. Он плывёт по воде, уменьшаясь в размерах, а потом, когда исчезает за горизонтом, его мачты ещё некоторое время видны. Кажется, что корабль перевалил через какую-то таинственную гору. Но такого не может быть. Какие горы? Кругом вода. И что выходит? Что эта гора — вовсе и не гора, а кривизна земли.

Мигель пожал плечами.

— Сеньор Анри, вы говорите такие мудрёные вещи…

— Ничего, малыш, когда-нибудь ты станешь взрослым и прочтёшь много книг. А в книгах собрана вся мудрость человеческая.

— Я хочу путешествовать.

— Одними помыслами ничего не достигнешь, друг мой. Как же ты будешь путешествовать, не имея знаний? И чужие языки надо понимать, и уметь ориентироваться по звёздам.

Мигель, казалось, сник. Анри бросил на него пристальный взгляд.

— Я так мыслю. Перво-наперво грамоте тебя надо обучить. Вот вернёмся, и я займусь этим. Надо отдать тебя на обучение мудрым людям. Есть один такой в Монсегюре, с ним и буду держать разговор насчёт тебя. Согласен?

— Согласен, сеньор. Почту за счастье. Вы так добры…

— Не стоит благодарить меня, малыш. Я это делаю от чистого сердца. Глядишь, годков так через десять станешь учёным мужем, стяжаешь себе почёт и мирскую славу. Гордиться тобой буду.

Отряд всадников приближался к Ларагуэ. Небо померкло, и только пурпурная полоска ещё горела на закатной стороне. Впереди показался лес, за ним возвышался молчаливый замок с прямоугольными башнями.

У опушки леса отряд встретили всадники сеньора Альфаро во главе с рыцарем Видалем.

— Мне нужно двенадцать храбрецов, — сказал он.

Приехавшие воины все как один выступили вперёд. Видаль сам отобрал рыцарей. Среди них был и Анри.

— Отдохните немного с дороги. А в полночь двинемся к замку.

У Мигеля в глазах стояли слёзы. Анри не брал его с собой.

— Это опасно, — сказал он. — Подождёшь меня здесь, в лагере. Не расстраивайся, ты ведь будешь не один. Многие остаются.

Ровно в полночь отряд всадников покинул своё убежище и направился к Авиньонскому замку.

Авиньонет был настоящей неприступной крепостью, как, впрочем, почти все замки Лангедока. Тяжёлые ворота с подвесным мостом надёжно защищали его от вторжения. Башенный сторож был всегда начеку. Чуть что — и громкий звук рога оповещал жителей замка об опасности.

Однако в эту ночь, на Вознесение, всё было иначе. Подвесной мост опущен, ворота открыты, башенный сторож будто исчез. Беспрепятственно въехав во двор замка, рыцари увидели вооружённых горожан, у которых, видимо, были те же намерения, что и у них. Спешившись, воины поспешили к замковой башне, главному зданию крепости.

Именно в замковую башню гостеприимный хозяин, сеньор Альфаро, поселил высоких гостей: инквизиторов Арнальди и Стефана, архидьякона Лезата из Тулузы, молодого инквизитора доминиканца Раймонда Писателя. При каждом из них был послушник. Также удостоились чести проживать в замковой башне нотариус и два прислужника тулузского трибунала. Всего одиннадцать гостей и несколько крестоносцев для охраны.

Накануне вечером в замок пришёл странный человек в одежде монаха — похоже, паломник. Он искал встречи с Арнальди, был очень настойчив и наотрез отказался от приглашения Альфаро отдохнуть с дороги и поужинать в одной из комнат. Альфаро сразу понял, что этот человек, так упорно не желавший быть его гостем, и есть тот самый таинственный незнакомец, о котором говорил Пьер Роже Мирепуа. Не сумев уговорить монаха следовать за ним, он хотел силой затолкать его в одну из тёмных келий (что не составило бы труда: посланец выглядел достаточно хлипким), но, как на грех, в это время появился Арнальди со своей свитой и увлёк странного незнакомца за собой.

В этот вечер инквизиторы и сопровождавшие их лица собрались в большом зале, чтобы обсудить порядок введения в городе трибунала. Открытие суда инквизиции они хотели приурочить к празднику Вознесения. К обсуждению присоединился и местный приор. Таинственный незнакомец тоже был здесь, но участия в разговоре не принимал, сидел в дальнем углу. Через полуприкрытые веки он с интересом наблюдал за происходящим. Со стороны же казалось, что он дремлет.

Дебаты затянулись до позднего вечера, поэтому заночевать решили в одной большой комнате, чтобы назавтра с утра завершить наконец это нелёгкое дело. Двенадцать членов инквизиторского совета и монах-незнакомец расположились на лавках вдоль стен. Всего тринадцать. Несчастливое число, дьявольское. Но никто из них не думал тогда об этом.

Где-то около полуночи доминиканец Раймонд Писатель проснулся от того, что услышал доносившееся с улицы ржание лошадей и людские голоса. Выглянув в окно, он пришёл в волнение: суета во дворе выглядела подозрительно. Позвать охранников-крестоносцев, ночующих в соседней комнате, уже не было времени. Разбудив остальных, он предложил забаррикадироваться.

Но было поздно. По коридору бежали люди с мечами и топорами, жаждущие мести. Впереди был сам сеньор Альфаро. Взломав дверь, разъярённая толпа ввалилась в комнату. Арнальди, не успев вымолвить ни слова, получил удар по голове от самого Альфаро. Находившийся в первых рядах нападавших Анри с разочарованием посмотрел на мёртвого инквизитора: он надеялся сам прикончить его. Других заседателей ждала не менее суровая участь. Они падали под ударами топоров и мечей, не имея возможности защищаться.

Зрелище напоминало бесовской танец в освещённой факелами комнате. Тени метались по каменным стенам, свет сверкал на острых лезвиях мечей, повсюду мелькали искажённые ужасом лица. Стоны и вопли разносились по всему замку. Никто не испытывал ни сочувствия, ни жалости к безоружным, их убивали жестоко и хладнокровно. Последние жертвы, забившись в угол, запели молитву «Те Deum laudamus».[115] В какой-то момент им вдруг показалось, что где-то рядом помощь. Они запели громче. За дверью ясно слышался звон мечей. Это охранники-крестоносцы пытались пробиться к инквизиторам. Но вскоре всё затихло. Надежды не осталось.

Альфаро лично пересчитал убитых. Их было двенадцать, не считая пятерых крестоносцев, лежащих за дверью.

— А где тринадцатый?! — выкрикнул он. — Где этот чёртов монах?

Рыцарь Видаль пожал плечами и ещё раз пересчитал мертвецов. Ровно двенадцать. Со злости Альфаро стал распихивать трупы ногами, затем подошёл к мёртвому Арнальди и отрезал ему язык. Наблюдавший за ним Анри в последний момент отвернулся. Его враг, Арнальди, был мёртв, но радость победы отчего-то не приходила.

Альфаро отдал приказ обыскать замок и найти сбежавшего монаха. Затем повернулся к своим товарищам.

— Мы уничтожили дьявольское племя! — громко выкрикнул он. — Теперь вы все будете счастливы!

Воины Роже Мирепуа возвращались на место стоянки в приподнятом настроении. Они свершили праведную месть, и теперь, когда не стало Арнальди и Стефана, их уверенность в счастливом будущем возродилась с новой силой. Видя радостные лица собратьев, Анри, казалось, успокоился. Что за хандра вдруг на него нашла? Он желал смерти Арнальди, быть может, сильнее других. Он не раз представлял, как его острый меч вонзается в тело ненавистного инквизитора, этого демона в сутане, осквернившего тело его отца, погубившего его жизнь, отобравшего всё и сделавшего из него скитальца без имени, без семьи. Арнальди мёртв.

Теперь он не сможет мучить людей, пытать их, жечь на кострах. Так радуйся! Радуйся справедливой мести! К чему напрасные терзания?

С этими мыслями он въехал в лагерь. Спешился, стал искать Мигеля. Однако мальчишки нигде не было. Анри обошёл лагерь несколько раз. Никакого результата. Нехорошие предчувствия холодком пробежались по спине. Ничего не оставалось, как подходить к каждому воину и спрашивать о Мигеле. Наконец нашёлся один, который что-то видел.

— Он выехал из лагеря следом за вами. Правда, времени прошло уже достаточно много. Я окликнул его. Сказал, что не велено до прибытия отряда никому выезжать. Он ответил, что сеньор Анри, то есть вы, забыли одну вещь, а без неё никак нельзя.

Недолго думая, Анри вскочил на коня и поскакал обратно в Авиньонский замок.

Во дворе замка стояла суматоха. Альфаро грозным голосом отдавал распоряжения слугам. Анри увидел, как из окна той самой комнаты, где произошло убийство инквизиторов, выбрасывали трупы. Прямо посреди двора стояла огромная бочка с вином. Люди подходили к ней, и виночерпий наливал каждому в большую глиняную кружку. Все веселились, радовались смерти ненавистных инквизиторов. Один только приор, может быть, вызывал сочувствие.

Анри бегал по двору в поисках Мигеля, отчаянно распихивая локтями захмелевших воинов и крестьян, заглядывал в кузницу, в амбар, в конюшню. Наконец, устав от бесплодных поисков, он сел на землю, облокотился о холодную стену замку, и уставился в одну точку. Одна женщина, наблюдавшая за ним, подошла и спросила:

— Сеньор, вы потеряли что-то?

Не обращая внимания на вопрос, Анри поднял руки к Небу:

— Господи Всемогущий, помоги мне! Сделай так, чтобы с ним ничего не случилось!

— Вы ищете кого-то, — догадалась женщина.

— Мальчика, лет двенадцати. Его зовут Мигель, — устало проговорил Анри.

— Подождите меня здесь. Я попробую разузнать.

Через некоторое время женщина вернулась и повела Анри на дальний двор. Там, в домике для слуг, он и нашёл Мигеля. Пожилая прачка сидела возле кровати и гладила по руке мальчика.

Анри бросился к нему, выкрикнув срывающимся голосом:

— Что с тобой, парень?

Прачка протянула нож и сказала:

— Вот это ему всадили в грудь. Он не выживет. Я уже послала за священником.

— Кто это сделал? — одними губами спросил Анри.

Прачка пожала плечами.

— Я нашла мальчика во дворе.

Анри опустился на колени и схватил руку Мигеля.

— Ты меня слышишь, малыш?

Больше он не мог произнести ни слова. В горле стоял ком, сердце сжалось так, что трудно стало дышать, а на глаза навернулись слёзы.

— Как же так? — еле выдохнул он.

И тут Мигель открыл глаза. Вымученная улыбка скользнула по его лицу. Слабым голосом он прошептал:

— Простите меня, сеньор Анри. Я просто хотел быть рядом.

— Кто это сделал?

— Я не знаю, кто он… Стоял и ждал вас. Вдруг увидел, как из боковой двери башни выбежал человек, монах в чёрной сутане… — Мигель прервался, ему было трудно дышать. Однако собрал последние силы и продолжил: — Монах торопился, всё время оглядывался. Я последовал за ним… Хотел проследить. Мне он показался подозрительным.

Анри сразу вспомнил о тринадцатом, которого так искал Альфаро, и договорил за мальчика:

— Он заметил слежку и нанёс удар ножом.

— Да. Всё случилось так быстро…

Анри схватился за меч.

— Клянусь небом, я найду и убью его! — выкрикнул он.

Поднявшись с колен, он подошёл к прачке и, сорвав с пояса кошелёк с деньгами, сунул ей в руки.

— Беги! Найди лучшего лекаря и приведи сюда. Мигель должен жить! Ты слышишь!

Прачка жалостливо взглянула на мальчика.

— Ему не помочь.

— Я сказал, беги! — яростно выкрикнул Анри.

Женщина бросилась за дверь.

Мигель был очень плох. На лице испарина, взгляд блуждал. Анри слышал его тяжёлое дыхание.

— Держись, малыш. — Он наклонился к самому лицу мальчика. — Господь не оставит тебя. Он поможет, даст силы.

— Я не хочу умирать, — еле слышно проговорил Мигель.

— Ты и не умрёшь. Мы ещё вместе будем путешествовать по дальним странам. Будем ходить с караванами, увидим далёкую и сказочную Индию. Ты знаешь, там, говорят, обитают неведомые животные, и люди не такие, как мы. Мы с тобой дойдём до края света…

Мигель во все глаза смотрел на Анри, в расширенных зрачках всколыхнулись огоньки надежды.

— Вместе дойдём до края света, — прошептал он и слабо улыбнулся. — Но, сеньор Анри, вы же сказали, что края света нет, что земля круглая.

— Вот мы и посмотрим, прав ли Птолемей, — ободряюще произнёс Анри.

— Мы увидим дальние земли. И я обязательно сочиню прекрасные стихи, такие, как когда-то сочинили вы. — Мигель сделал над собой усилие и произнёс:

Словно россыпи алмазов,

Звёзд мерцанье в небесах…

Он замолчал.

— Ну что, забыл? — улыбнулся Анри и продолжил:

Отражает мирозданье

В бесконечных письменах.

Но Мигель уже не слышал его.

Что было дальше, Анри мог вспомнить потом с трудом. Он тряс Мигеля за плечи, пытаясь вернуть его к жизни, всё ещё не веря, что душа оставила мальчика. Затем прибежал лекарь, за ним — священник… Анри, грозя лекарю мечом, кричал, чтобы тот во что бы то ни стало спас Мигеля. Но лекарь только разводил руками. Какие-то люди пытались успокоить рыцаря, но всё было бесполезно. В конце концов Анри выбежал на улицу, вскочил на коня и помчался за пределы замка разыскивать ненавистного убийцу.

Только когда дрогнули рассветные тени, и заря заиграла своими лучами на голых скалах, он наконец остановил лошадь и понял, что сил двигаться больше нет. Он сполз с седла и рухнул прямо на землю. Сколько пролежал так, он не помнил. Время для него будто остановилось…

Анри привёз тело Мигеля в Монсегюр, где и состоялись похороны. Над могилой он поклялся, что найдёт убийцу и отомстит.

Прошло несколько дней, но Анри становился всё мрачнее и мрачнее. Боль не утихала ни на минуту. Молодой рыцарь был сам не свой: не мог есть, не мог спать, не хотел ни с кем разговаривать. Избегал всех, даже Пьера, который всеми силами старался поддержать друга. Как обречённый на вселенское одиночество, Анри уединялся в саду и подолгу сидел на скамье, погружённый в свои мысли. Предательская память мучила его, оживляя прошлое невообразимо ярко, выуживая из потаённых уголков сознания всё, что было связано с Мигелем. Эти медового цвета глаза, светящиеся безграничной любовью к жизни — от них не было спасения. Испытание прошлым приносило нестерпимую боль и уныние. Иногда Анри срывался со своего места и ходил по дорожкам сада, что-то бормоча себе под нос. Чувство вины разъедало душу…

В саду тоскливо пела иволга. Она прилетала сюда ежедневно, кружась над разорённым гнездом. Анри как-то сразу проникся к ней симпатией. Ему казалось, что только эта потерянная птица понимает его. Кроме её печальных песен, он больше ничего не хотел слушать. Две одинокие души нашли друг друга. Они оба были из разных миров, но оба чувствовали одно и тоже.

Кто уйдёт — тот больше не вернётся,

Мрак ночной без срока, без конца.

Иволга кричит, кричит от боли.

И в тоске сжимаются сердца.[116]

Время шло, но душевные раны не затягивались. Анри всё больше и больше уходил в себя. Пьер, который не мог больше смотреть на терзания друга, решил во что бы то ни стало вывести его на разговор, вернуть из мира прошлого в мир настоящий. Но как найти нужные слова, простые и убедительные? Как подобрать ключ к двери, которая не хочет открываться? В памяти Пьера всплыли слова его отца: «Трагедия для сильного духом — почувствовать физическую немощь, но не меньше переживает и сильный телом, чувствуя, как падает духом».

Пьер нашёл друга в саду. Тот, как всегда, сидел на излюбленной скамье и слушал пение иволги.

— Послушай, Анри, — начал Пьер, — ты думаешь, что своими терзаниями сможешь изменить прошлое? Время и место смерти каждого человека предопределены. Никто не может избежать предначертанной судьбы.

Анри молчал. Он даже не взглянул на друга.

— Грех так предаваться скорби. Ты не даёшь душе Мигеля уйти на Небо, держишь её около себя.

Анри бросил на друга тоскливый взгляд, но ничего не ответил. Отвернувшись, он снова погрузился в свои мысли.

Пьера просто убивало это молчание. Выдержав паузу, он сделал новую попытку:

— Я знаю, ты во всём винишь себя. Но это не так…

При этих словах Анри вдруг сорвался:

— Да! Я виню себя! Стоит мне вспомнить, как его тело лежало бездыханным… Сердце вырывается из груди… Только сейчас я понимаю, кем был для меня Мигель. Настоящим другом. Больше, чем другом. Он искренне любил меня… Господи, за какие грехи Ты наказал меня так жестоко? — Он вдруг перешёл на шёпот. — Или, может быть, нами уже правит не Бог, а дьявол? Уже пришёл Антихрист? Он и погубил невинное дитя руками его приспешников? — В его глазах блеснул странный огонёк. — Что сказано у Иоанна? «.. Даже наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу…»[117]

— Послушай, Анри, оставим божьи дела Господу. И потом, ты никогда не задумывался над тем, что предсказываемое царствие Сына Тьмы есть часть Божественного плана, который как раз и заключается в том, чтобы отделить «агнцев от козлищ»? Живи по слову Господа и не думай о Сатане. Иначе он проникнет к тебе в душу.

— Моя душа теперь закрыта для всех. Никто не проникнет в неё. Даже Сатана. Потому что там царствует скорбь и ему просто не хватит места. Я не прощу себе никогда смерти Мигеля.

— Это напрасные терзания, — жёстко произнёс Пьер. — Мигеля уже не вернёшь. Ты не должен впадать в отчаяние. Ты должен быть сильным…

— Мигель, этот мальчик, совсем ещё ребёнок, спас меня от смерти, когда мы убегали от инквизиторов, помнишь?

— Конечно, помню, — кивнул Пьер.

— Мигель заботился обо мне. Помнишь, как он искал травы, чтобы излечить мою раненую руку? А как он преданно служил мне! Мы знали друг друга всего полгода, но мне теперь кажется, что всю жизнь. И в Авиньонский замок он поскакал, чтобы быть рядом… Зачем я взял его с собой, зачем согласился на его уговоры? Да, я виноват! Виноват в том, что рисковал его жизнью… Нет, ты не понимаешь!

Он махнул рукой и замолчал.

— Ты не можешь винить себя за чужое преступление! — уже громко выкрикнул Пьер. — Ты, наверно, забыл свою клятву на могиле Мигеля?!

Анри с минуту молчал, а затем взглянул на Пьера, и в его потухших глазах вдруг промелькнул огонёк жизни.

— Да, ты перестал жить надеждами! — Пьер уже не мог остановиться, он кричал почти во весь голос. — Живёшь лишь воспоминаниями, боишься настоящего, сегодняшнего дня! Выходит, ты трус! Запомни, твой страх — это источник храбрости для твоих врагов. Ты поклялся отомстить за смерть друга. А что на деле?! Где прежний Анри?! Его нет!

Пьер развернулся, чтобы уйти, но Анри остановил его:

— Подожди, — тихо сказал он. — Сядь рядом.

Он долго молчал, затем произнёс:

— Ты прав. Я не знаю, что со мной. Хочу быть сильным, но не могу. Говорю, что в душе нет места дьяволу. Но, видно, лукавлю. Чувствую, будто демон держит меня в своей власти и заставляет всё сильнее и сильнее терзаться. Он почти сломил меня… Да, ты прав! Ты во всём прав! Я должен быть сильным! И знаю, что должен делать.

— Что? — не понял Пьер.

Анри облегчённо вздохнул, будто сбросил с себя непосильную душевную тяжесть, и сказал:

— Я буду учиться слушать Ангела.

— Слушать Ангела? — Пьер растерялся.

— Да. Я знаю, он всегда рядом со мной…

Пьер тревожно взглянул на друга.

— Я не понимаю тебя.

— Поймёшь потом.

Анри решительно встал и прошёлся по дорожке сада, обдумывая что-то, а потом уселся снова на скамью и сказал уже не таким бесцветным и печальным голосом:

— Я кое-что покажу тебе.

Он вытащил из-за пазухи кинжал и протянул Пьеру.

— Этим ножом был убит Мигель.

Пьер взял оружие в руки и стал рассматривать. Красивый кинжал. Изогнут по-восточному, с витиеватой ручкой, украшенной золотым дискообразным набалдашником. На одной стороне диска был выбит знак: крест с раздвоенными концами. А на другой — буква «М».

— Это крест тамплиеров, — пояснил Анри. — А буква «М», вероятно, означает имя владельца. Жаль, что нет ножен. По ним я мог бы больше узнать о хозяине кинжала.

— Обрати внимание: нож изогнут по-восточному. Что из этого следует? Его владелец был на Востоке. Скорее всего, в Святой земле.

— Он мог получить этот кинжал в подарок, мог украсть его. Меня смущает один факт. Мигель говорил, что преследовал монаха в чёрной сутане. А на кинжале знак тамплиера.

— Тамплиеры носят белые плащи с красным крестом на груди, — задумчиво произнёс Пьер. — Конечно, он мог переодеться, чтобы не быть узнанным. Всё это очень странно. Что делал тамплиер в Авиньонском замке?

Анри рассказал, как Альфаро искал тринадцатого. Видимо, это и был тот сбежавший монах.

Ещё долго друзья гадали, кто мог скрываться под личиной монаха, но так ни к чему и не пришли. Эта история казалась странной и запутанной. И всё же они чувствовали, что тамплиеры имели к этому делу прямое отношение.

— Я слышал, что тамплиеры обосновались в графстве Разе. В двух днях пути от Монсегюра, — сказал Пьер. — И я также слышал от Бертрана Мартена, что некоторые из них имеют дружбу с катарами. Если показать кому-то из них кинжал, может, они укажут на его владельца? Только как это сделать?

— Я поговорю с Роже Мирепуа, — ответил Анри. — Возможно, у него есть друзья среди тамплиеров.

Пьер похлопал его по плечу.

— Теперь я узнаю своего друга. А я в свою очередь попытаюсь что-нибудь выведать у Бертрана Мартена.

Убийство приора и одиннадцати инквизиторов в Авиньонском замке привело в ужас католическое духовенство. В доминиканском монастыре был объявлен траур. Многие доминиканцы и минориты требовали отмщения, но в сложившейся ситуации это было невозможно. Повсюду начиналось восстание. Раймонд VII уже вёл войну с французами. Активно действовал и союзник тулузского графа, английский король Генрих III. Объявив войну Франции, он со своими войсками стал лагерем под Тейльбургом.

Доминиканцы опасались предпринимать жёсткие действия против убийц, поэтому потребовали лишь выдачи трупов. Они получили их и похоронили в своих монастырях. Каркассонская инквизиция произнесла проклятие убийцам и предписала графу Тулузскому преследовать виновных под страхом анафемы. Епископ тулузский наложил на город интердикт. Все богослужения и обряды были запрещены.[118] Но народ, несмотря на это, радовался. Их главные мучители умерщвлены и уже больше не потревожат их. Быть может, теперь уже скоро, очень скоро ненавистные французы оставят их землю, и Лангедок обретёт долгожданную свободу.

В Монсегюре тоже присутствовали подобные настроения. Довольны были все, кроме епископа катаров Бертрана Мартена. История с тайным агентом так и осталась нераскрытой. Барон Мирепуа пообещал приложить все усилия, чтобы выйти на след неизвестного монаха, однако это оказалось не такой простой задачей. Почти не за что было зацепиться. Что же касается убийства инквизиторов, то в целом барон Мирепуа был удовлетворён исходом дела, сожалел лишь о том, что его люди не привезли голову Арнальди, из черепа которого он собирался сделать чашу.

Тем временем волнение в Лангедоке набирало обороты. Прованс, Альби были уже освобождены от французов. Виконт Амальри ввёл в Нарбонну тулузского графа и признал его своим законным государем. Раймонд даже поселился во дворце своих предков, но, как потом оказалось, ненадолго.

Архиепископ нарбоннский был вынужден удалиться в Безьер, где произнёс отлучение тулузскому графу и его немногочисленным союзникам, назвав их клятвопреступниками против Церкви и сообщниками еретиков.

Раймонд VII ждал помощи от других своих друзей, влиятельных лангедокских феодалов, с кем заключил клятвенный союз. Победа казалась близка. Однако многие вельможи вдруг отвернулись от тулузского графа. Как ни странно, именно убийство в Авиньонском замке послужило причиной столь резкой перемены. Бароны и графы, уже не раз испытавшие на себе, что значит быть отвергнутыми церковью, опасались попасть под анафему, боялись прослыть защитниками еретиков. Да, они не прочь освободиться от французов, но ссорится в очередной раз с Церковью, которая теперь была сильна инквизиционным трибуналом, никто из них не хотел.

Выходило, что благие намерения друга и родственника Раймонда VII, сеньора Альфаро, привели его господина прямиком «в ад».

Болезненнее всего Раймонд переживал разрыв с графом Фуа. Два сильнейших дома Лангедока испокон века были дружны между собой. Что бы ни происходило в Лангедоке, они всегда помогали друг другу. И вдруг граф Фуа воспользовался первым же предложением французского правительства и не только разорвал договор с графом Тулузским, но и согласился сражаться против него.

Раймонд узнал об этой измене во время осады Пенни в Аженуа. Он поспешил обязать присягой вассалов графа де Фуа, которые находились у него на военной службе, но всё было напрасно. Тогда Раймонд воззвал к самому графу Фуа, напомнив о клятвенном союзе, заключённом ещё его предками. Но для бывшего друга этот аргументом был смешным. Гордый дух лангедокской аристократии угасал на глазах, каждый заботился лишь о своих собственных интересах.

Раймонд теперь мог рассчитывать лишь на английского короля Генриха III. Но тот оказался плохо подготовленным к войне и проиграл первое же сражение.

Графу Тулузскому пришлось покориться. Со дня на день французская армия ожидала сильное подкрепление. Силы Раймонда были ничтожны по сравнению с армией противника.

20 октября 1242 года граф Тулузский сдался на милость победителя. При этом было оговорено, что все альбигойцы и причастные к делам ереси не имеют права пользоваться амнистией.

В начале 1243 года по всему Лангедоку прокатились судебные процессы. Французский король Людовик, а ещё больше — его мать Бланка Кастильская негодовали о событиях в Авиньонском замке. Французское правительство и духовенство пришло к единому мнению, что вся вредная агитация идёт из Монсегюра. Было принято решение навсегда избавиться от этой пиренейской крепости, которая представляла большую опасность для нового государственного порядка и для истинной веры.

В один из майских дней 1243 года жители Монсегюра услышали пронзительный звук рога. Это трубил башенный сторож, стоявший в карауле.

Внизу, со стороны Лавланэ, по пыльной дороге, ведущей к горе, на которой располагался замок, тянулась длинная вереница крестоносцев. Шло порядка тридцати тысяч человек. Впереди ехали всадники, за ними шли пехотинцы. Все были облачены в кольчуги и железные шлемы.

Крестоносцы разбили лагерь у подножия горы. Взять штурмом крепость не представлялось возможным. Началась долгая осада.

Глава 15

Двойная ловушка

Декабрь 1243 года. Лангедок. Окрестности Монсегюра

Иван не ощущал течения времени. Воспоминания полностью поглотили его, он сидел закрыв глаза, обхватив голову руками. Картины прошлого сначала казались хаотичными, но усилием воли ему удавалось выстраивать их в более или менее понятный ряд.

Саша и Аня с волнением наблюдали за своим другом. Они боялись даже говорить, чтобы не помешать ему. Устав от напряжения, Аня положила голову на Сашино плечо и попыталась заснуть. Но сон не шёл. Она принялась было сосредоточенно рисовать в своём воображении слонов и считать их, как обычно делают, когда мучает бессонница, однако и тут не везло: вместо слонов всё время возникал образ беспощадного Анри. Тогда, оставив эту затею, она вынула из кармана носовой платок и принялась завязывать и развязывать на нём узелки. Это хоть как-то успокаивало нервы.

Прошло достаточно много времени, прежде чем Иван нарушил молчание.

— Я вспомнил много интересного из жизни Анри и Пьера. Но не знаю, поможет ли нам эта информация…

Он замолчал.

— Ты говоришь это с какой-то грустью. Что-то не так? — настороженно спросил Саша.

— Всё не так. Этот Анри, хоть и друг мне по прежней жизни, но в этой будет однозначно моим убийцей.

— Почему? Неужели ничего нельзя придумать? — Саша с надеждой смотрел на Ивана. — Его можно чем-то напугать? Или разжалобить, в конце концов? Что-то в нём есть же человеческое?!

— Понимаете, пару лет назад его ещё можно было склонить к великодушию, но сейчас это почти невозможно. Горе ослепило его и сделало сердце твёрдым как камень…

— Какое горе?

— Был у него верный маленький друг, который некогда спас его от смерти. Но случилось так, что этот друг погиб от клинка подлого убийцы. Анри не смог защитить его…

И Иван рассказал историю гибели Мигеля.

— Всё это очень печально, — сказала Аня. — Но неужели он до сих пор живёт только местью?

— Представь себе, да. Пока он не найдёт убийцу и не отомстит — не будет ему покоя.

Аня взглянула на него с отчаянием.

— Когда сердце горит местью, там уже нет места для любви и великодушия. Но что же делать нам? Смиренно ждать своей участи? Шансы выжить у нас пятьдесят на пятьдесят, как в русской рулетке.

— В русской рулетке гораздо больше шансов выжить, — мрачно уточнил Саша. — В револьвере всего одна пуля на шесть ячеек барабана. Больше восьмидесяти процентов за то, что услышишь не выстрел, а сухой щелчок у виска.

— О Боже! О чём мы говорим?! — воскликнула Аня. — Это какое-то безумие!

— Это действительно безумие, — сухо и как-то совсем обречённо согласился Оболенский. — Могу сообщить вам дополнительную информацию. Шанс выжить у нас не пятьдесят процентов, а ноль.

— Что?! — в один голос выкрикнули Саша и Аня. — Почему ноль?!

Оболенский встал и подошёл к выходу. Два стража тут же угрожающе подняли мечи. Он вернулся к ребятам.

— Темно уже. Сколько часов мы на ногах?

Друзья молча сверлили его взглядом.

— Думаю, больше суток. А спать совсем не хочется, — сам себе ответил Иван. — А чего спать-то? У нас впереди вечность, и совсем скоро. Успеем выспаться, надоест ещё.

Он как-то зловеще ухмыльнулся.

У Ани подступил комок к горлу. Руки вспотели и затряслись мелкой дрожью.

— Ты что такое говоришь?

Голос её сорвался, последнее слово она произнесла почти шёпотом. Саша встал, подошёл к другу и, глядя ему прямо в глаза, отчётливо сказал:

— Оболенский, выкладывай всё начистоту. Почему у нас шансы равны нулю?

Иван тяжело вздохнул.

— В общем, так. Анри — правая рука Роже Мирепуа, который беспощаден к своим врагам и того же требует от своих воинов. Я вам рассказывал о нём. Так вот, у них с Анри есть излюбленная шутка. Только шуткой её можно назвать с большой натяжкой. Обречённому на смерть они будто бы дают шанс на спасение.

— Будто бы? — зацепилась за слово Аня.

— Именно так. Две половинки бумаги, на одной из которой написано «жизнь», а на другой — «смерть» — это всё липа.

— Что значит «липа»? — не понял Саша. — Мы сами видели, как он положил их в кувшин и запечатал.

— Подумаешь — запечатал. Он вскроет кувшин и заменит бумагу, где написано «жизнь», на такую же, только со словом «смерть». И снова запечатает. Вот и весь фокус.

— Этого не может быть! — в сердцах выкрикнула Аня.

— Ты уверен? — сухо спросил Саша.

— Абсолютно. Они с Роже Мирепуа часто такое проделывали с пленными. Вроде, давали надежду, а потом наблюдали, как несчастный дрожащей рукой тянет из кувшина бумагу, моля Господа о спасении. Когда он вынимал «смертный приговор», то Анри и Мирепуа удовлетворённо кивали и ещё в назидание не забывали сказать свою любимую фразу, что камень всегда падает на голову грешника.

Аня во все глаза смотрела на Ивана. Она не верила своим ушам. Как это низко, так обманывать людей!

— Значит, в кувшине теперь лежат две бумажки с надписью «смерть», и у нас нет никаких шансов, — заключил Саша.

— Шансов нет.

— Но, может быть, с нами он не будет это проделывать? — с надеждой в голосе спросила Аня.

— А почему для нас он должен сделать исключение? Он постоянен в своих решениях.

Аня закрыла лицо руками и горько расплакалась. Рыдания становились всё сильнее, она не могла остановиться. Ребята не знали, как утешить её. Да и что они могли сказать? Дать надежду? Это было бы просто глупо.

Горечь и злость сменились разом навалившейся усталостью, бессилием перед происходящим. Аня безучастно уселась в угол и, обхватив колени руками, застыла, как каменное изваяние. Глаза её не выражали ничего. В них была пустота.

Саша, как заведённый, ходил из угла в угол, беспрестанно повторяя одну и ту же фразу:

— Должен же быть выход.

Иван стоял вблизи от выхода из пещеры и смотрел вдаль. Там, в сумраке ночи, проглядывали силуэты гор. Они уже не казались воздушными и прекрасными. Тёмные и угрюмые, они выглядели как каменные стражи, охраняющие чужой враждебный мир. Мир, где человеческая жизнь стоила так мало, что любой мог походя отнять её.

У Оболенского с языка слетели пушкинские строки. Почему именно эти, он не понимал, просто пришли на ум, навеянные тоской.

О нет, мне жизнь не надоела,

Я жить люблю, я жить хочу,

Душа не вовсе охладела,

Утратя молодость свою.

Ещё хранятся наслажденья

Для любопытства моего,

Для милых снов воображенья,

Для чувств…

Вдруг Сашин возглас оборвал его на полуслове:

— Я нашёл!

Иван резко повернулся к Ветрову.

— Что нашёл?

Саша подошёл к Ане и стал трясти её за плечи.

— Аня! Аня! Очнись! Я нашёл способ спасти нас!

Она устало посмотрела на Ветрова. В её глазах не было надежды, одна лишь безмерная тоска. Саша подхватил ей за талию и поднял на ноги.

— Ты слышишь меня, Анюта! Мы спасёмся. Я знаю, что надо делать.

— Разве есть выход? — бесцветным голосом спросила она.

— Есть!

— И это может получиться?

— Сто процентов, — твёрдо заявил Саша.

— Будем драться? — В голосе Оболенского слышалась отчаянная решимость.

— Нет. Как он и желает, мы будем играть в его «лотерею», но победа останется за нами.

— Как это возможно?

У Ани в глазах постепенно начал появляться интерес.

— Сейчас расскажу. Только ты, Вань, перед тем как тащить бумажку, возьмёшь с него честное слово рыцаря, что он действительно оставит нам жизнь, если мы выиграем.

Ночная мгла постепенно таяла, словно тонкий лёд под лучами солнца. Теряло свою волшебную силу ночное светило, унося с собой сны и грёзы, небо с каждой минутой светлело, превращалось в голубую бесконечную гладь. Зацепившиеся за края утёсов облака из грязно-серых становились бархатисто-белыми. Порывы ветра срывали их и плавно уносили куда-то на восток.

Начинался новый день. Он наполнялся звуками — ржанием лошадей, голосами, треском костра, звоном металла… Но это были звуки чужого, далёкого мира. И в нём трём юным путешественникам во времени надо было суметь выжить. Выжить и постараться вернуться домой.

Воин возник перед ребятами внезапно, будто из ниоткуда. Нет, он не появился из пустоты, просто никто из них не слышал, как он вошёл. Друзья задремали, усталость взяла своё.

— Вставайте! — громко произнёс он. — Идите за мной!

Аня от неожиданности вскрикнула. Как хорош был её сон! Ей снилось, будто она дома, с родителями, пьёт чай на кухне, а рядом на столе сидит её любимый попугай, венесуэльский амазон по кличке Василиса, и весело покрикивает: «Вася красавица!.. Кушать хочет!.. Вася красавица!.. Кушать хочет!..» Такие простые житейские радости! Мы не придаём им значения в обыденной жизни, но с умилением вспоминаем о них в тяжёлые минуты и тоскуем, потому что именно из таких мелочей и состоит наша жизнь.

Ребята нехотя поплелись за воином.

— Ты не забыл, о чём мы договорились? — шепнул Саша Ивану.

— Будь спокоен.

Воин обернулся вполоборота и неприязненно спросил:

— О чём вы там шепчетесь?

— Желаем друг другу доброго утра, — ответил Ваня.

— Ну-ну, — протянул воин.

Пленников подвели к тому самому месту, где вчера их допрашивали. Анри уже сидел на своём излюбленном походном стуле, вытянув ноги к костру. Рядом стоял Луи и держал в руках глиняный кувшин, где лежали два свитка. Теперь ребята знали, что в обоих написан смертный приговор. Анри и Луи весело переглянулись. Они тоже знали, что смерть пленников неминуема.

Анри сосредоточенно смотрел на девушку. Каждое её движение, взгляд, поворот головы откликался в его душе странным чувством необъяснимого волнения. Чувство было настолько хрупким, что его могло разрушить малейшее неверное слово. Исчезнув, оно, скорее всего, принесло бы облегчение, но он почему-то не хотел этого. Он желал сохранить непонятное чувство.

Нет, он не собирался её убивать. Смертная казнь ждала только двух молодых людей. А с ней он ещё не решил, как поступить. Что-то в этой девушке тревожило его, казалось, будто он уже видел её где-то. И в то же время сознание твердило с абсолютной уверенностью, что он её никогда не встречал. Иначе запомнил бы. Может быть, этот образ являлся в его грёзах?

Голос Луи вернул его к действительности.

— Что-то пленники слишком спокойны, вы не находите, сеньор Анри?

— А ты думал, что они будут валяться у меня в ногах и просить помилования, как тот вчерашний пленник? Люди разные бывают, мой друг. Видно, наши герои рассчитывают на удачу, — усмехнулся Анри.

Перенеся внимание на Ивана и Сашу, он подумал, что не мешало бы всё же выяснить, что за странный предмет нашли у них в мешке. Только, по всей видимости, эти упрямцы ничего не скажут. А у него слишком мало времени, чтобы возиться с ними. Скоро прибудет сам Роже Мирепуа, и Анри вместе со своим отрядом должен сопровождать барона в замок Юссон. Там соберутся на совет преданные их делу вельможи. Не тащить же с собой всех пленных. Останется дама, которая наверняка знает, что это за предмет и для чего он служит.

Пронзительный звук рога объявил о начале испытания. Анри всё обставил торжественно, так интереснее было наслаждаться представлением.

— Итак, вы готовы испытать судьбу? — спросил он пленников.

Иван молча кивнул.

— Ну что ж, начнём.

Он подал знак Луи, и тот, открыв кувшин, подошёл к Ивану. Протянув было руку к сосуду, Оболенский вдруг остановился.

— У меня есть последняя просьба, — сказал он.

— Говори.

— Сеньор, дайте честное слово рыцаря, что если я вытащу свиток со словом «жизнь», вы не измените своего решения и даруете нам жизнь.

Анри рассмеялся.

— Даю слово рыцаря.

Иван опустил руку в кувшин, вынул один из двух свитков и застыл так с вытянутой рукой.

— Ну что же ты медлишь? Разворачивай и читай.

Того, что случилось дальше, никто из присутствующих воинов не ожидал. Второй пленник резко выхватил свиток из рук белокурого юноши и бросил его в костёр. Бумага вспыхнула и мгновенно поглотилась пламенем.

Анри поднялся с места. На его лице появилось раздражение.

— Зачем твой приятель сделал это? — грозно произнёс он, сверля взглядом Ивана.

— Не выдержал напряжения.

Оболенский посмотрел на Ветрова и еле заметно улыбнулся. Затем, как они и договорились, натянул на лицо маску глубокого сочувствия.

— Пусть вас это не беспокоит, сеньор, — обратился он к Анри. — Раз уж вы решили позволить нам испытать судьбу, мы не смеем пренебречь вашим желанием. В сосуде ведь остался ещё один свиток. Во избежание каких-либо неожиданностей раскройте его сами и прочтите. Если там написано «смерть», значит, на той бумаге, которая сгорела в огне, было написано «жизнь». Или наоборот. Мы готовы к любому исходу дела.

Анри покраснел от злости. Его обвели вокруг пальца! Эти нахальные пленники наверняка знали, что в сосуде лежат два одинаковых свитка. Но откуда эти мерзавцы пронюхали о замене? И как ловко всё придумали!

— Мы с волнением и трепетом ждём приговора, — Ваня изобразил на лице беспокойство, что получилось у него несколько искусственно.

Воины, собравшиеся на месте испытания, вопросительно смотрели на своего предводителя. Почему тот медлит? Никто из них, кроме Луи, не знал о замене.

Анри нехотя опустил руку в кувшин и вынул свиток.

— Читайте, прошу вас, сеньор, — Иван умоляюще смотрел на Анри.

Но тот, не разворачивая свиток, бросил его в огонь.

Оболенский переменился в лице. Что задумал Анри? И тут простая мысль поразила его со всей очевидностью. Ну разумеется, какие же они наивные глупцы! Что бы они ни придумали, им всё равно была уготована смертная казнь. Анри не собирался оставлять их в живых!

Иван, Саша и Аня с отчаянием смотрели, как их последняя надежда сгорала вместе со свитком в ярком пламени костра.

Анри с минуту молчал. В его немигающем взгляде, обращённом на пленников, отчётливо читалась угроза. Наконец он произнёс сквозь зубы:

— Вы нарушили правила испытания, поэтому я вправе отобрать у вас последний шанс на спасение.

Он вытащил меч из ножен…

Иван онемел от страха. Кричать, что изначально всё было обманом, абсолютно бессмысленно. Доказательств нет. Один пепел. Мозг иглой пронзила мысль: они обречены.

Лезвие стали угрожающе блеснуло над его головой.

И тут он из последних сил еле слышно, но очень отчётливо произнёс, глядя в глаза своему палачу:

— Клянусь охранять нашу дружбу от предательства. Твой враг — мой враг. Твой друг — мой друг. Клянусь, когда бы ни понадобился своему брату, приду на зов незамедлительно.

Это были слова торжественной клятвы, некогда данные друг другу Пьером и Анри. Никто не мог слышать этих слов, кроме них двоих. Никто.

Рука Анри, в которой он держал меч, дрогнула. На лице появилось смятение. Он попятился от пленника и медленно опустил меч вниз. На минуту ему показалось, что перед ним Пьер. То же выражение глаз, та же интонация сказанных слов…

Никто не слышал, что прошептал пленник, но все поняли, что произошло что-то очень важное. Встревоженные взгляды воинов были устремлены на своего предводителя. Тот заворожённо смотрел на чужеземца.

— Кто ты? — голос Анри тоже прозвучал почти неслышно, как будто сквозь плотную ткань.

Иван молчал.

— Прошу тебя, следуй за мной, — после недолгой паузы произнёс Анри и направился в свою палатку.

Глава 16

Повторить будущее

Декабрь 1243 года. Лангедок. Окрестности Монсегюра

В пещере было холодно и сыро. Аня, пытаясь согреться, ходила быстрыми шагами из угла в угол. Странно, но вчера она так сильно не чувствовала холода. Может быть, возбуждение и страх притупляли все другие ощущения? Но нет, сейчас страх не стал слабее, однако холод пробирал до костей.

Она снова и снова вспоминала тот ужасный момент, когда Анри занёс меч над головой её друга. Это было страшное ощущение — земля буквально ушла у неё из-под ног. Ещё мгновение, и она бы потеряла сознание. Казалось, что всё происходит не здесь, на земле, а в каком-то другом, страшном мире, похожем на ад, потому что степень душевного страдания была невыносимой. Но самым ужасным было то, что никто из них не мог контролировать ситуацию, они жили по чужим правилам, и любая попытка воздействовать на ход событий в конечном итоге оказывалась безрезультатной. Жизнь стала похожей на чудовищную игру, где фигурами совершенно произвольно двигает тот, кто сильнее.

Аня обхватила голову руками.

— Господи, когда же это кончится?

— Ты о чём? — устало спросил Ветров.

— Это невозможно переживать снова и снова. Я сойду с ума!

Саша подошёл к Ане и обнял её.

— Успокойся. Всё будет хорошо.

Эта банальная фраза почему-то подействовала.

— Ты так думаешь? — с надеждой в голосе спросила она.

— Я думаю, что мы не должны терять чувства уверенности, мы должны быть сильными, потому что страх обессиливает человека, делает его рабом.

— Мне кажется, что все вокруг хотят нашей смерти. Что бы мы ни делали, это лишь ненадолго отодвигает печальную развязку. Мы лишние в этом мире, и Время, должно быть, пытается таким образом восстановить равновесие.

Саша нежно, как ребёнка, погладил её по голове.

— Чтобы восстановить гармонию, Её Величество Время должно вернуть нас в свой мир.

Этими словами он пытался утешить её, однако сам не очень-то в это верил. Кто может знать, как ответит природа на такое бесцеремонное вмешательство в её законы!

Аня подошла к выходу и выглянула наружу. Стражник бросил на неё угрожающий взгляд, его рука легла на рукоять меча. По спине девушки прошёл озноб. Она быстро вернулась вглубь пещеры.

— Почему Ванька так долго не приходит? Сколько его уже нет? Полчаса? — спросила она, посмотрев на часы.

Но те стояли.

Саша, проследив за её взглядом, пожал плечами.

— Слушай, — Аня перешла почему-то на шёпот, — а вдруг его этот головорез Анри пытает? Что там, в Средневековье, применяли? Испанский сапог, дыбу, колесование… Хотя нет, «испанский сапог» позже придумали.

— Во-первых, как ты помнишь из Ванькиного рассказа, та инквизиция, о которой мы наслышаны, только-только ещё начинается. Инквизиторские суды пока похожи на светские. Всякие там изощрённые пытки — это уже поздняя испанская инквизиция. Во-вторых, среди воинов инквизиторов нет, даже наоборот, это их враги. И в-третьих, не думаю, что в палатке Анри, куда увели Ивана, есть орудия пыток.

— Ну почему тогда его так долго нет?

— Разговаривают, — лаконично пояснил Саша, разведя руками.

— Интересно, о чём? Я вообще не понимаю, что происходит. Что сказал Оболенский этому Анри? Почему вдруг тот так изменился в лице и опустил меч?

— Даже не представляю.

— Но есть ведь какие-то предположения?

— Абсолютно никаких.

— И что же нам делать? — задала Аня совершенно бессмысленный вопрос.

— Ждать.

Она стала опять ходить из угла в угол. Пытка ожиданием — самая мучительная.

И тут стражник ввёл Ивана. Живого и невредимого. Девушка облегчённо вздохнула. Следом принесли еду: сыр, хлебные лепёшки, несколько кусков жареного мяса и кувшин с водой.

— Ну, как ты? — взволнованно спросила Аня.

— Давайте сначала перекусим. Я дико хочу есть. А потом я всё вам расскажу.

Ребята набросились на еду, как-то сразу почувствовав голод. Окончив трапезу, Иван прервал молчание:

— Вам, наверно, интересно, что я сказал Анри, когда он собрался меня рубануть?

— Конечно, — дружно кивнули Саша и Аня.

— Знаете, на меня как озарение нашло. Когда жизнь висит на волоске, сразу вспоминаешь важные вещи. Некогда Пьер и Анри дали клятву верности друг другу. Никто не мог знать об этом, кроме них двоих. Так вот, я произнёс клятву слово в слово.

Саша только развёл руками.

— И что потом? — спросила Аня.

— Потом я ему рассказал всю историю их дружбы с Пьером. Всё, до мельчайших подробностей. Рассказал о том, как они познакомились, как он убил инквизитора, как они добирались до Монсегюра. И о Мигеле, конечно. И о том, что у него есть клинок того неизвестного монаха в чёрной рясе, что убил мальчика. Даже описал этот клинок.

— И что Анри?

— Он был просто ошарашен. Спросил, откуда я это всё знаю. Я указал на «Фаэтон». Сказал, что это Книга Судеб. Но открывать её может лишь посвящённый.

— Ну, разумеется, посвящённый — это ты, — понимающе кивнул Саша.

— Все мы. Но это мелочи по сравнению со следующими вопросами, которые мне задал Анри.

— Об одном из них нетрудно догадаться, — поморщился Ветров. — Что чужеземцы из далёкой страны делают здесь, в Лангедоке, со своей Книгой Судеб?

— Вот именно, — подтвердил Ваня. — И откуда у нас эта Книга.

— И что ты нафантазировал?

— Фантазировать особенно не пришлось. Наш разговор закончился. Вошёл воин и что-то шепнул Анри на ухо. Когда мы опять остались одни, он сказал, что ожидает приезда важного человека, поэтому откладывает нашу беседу. Я сразу догадался, о ком речь. И перед тем, как выйти из его палатки, обернулся и произнёс лишь одну фразу: «Мне известна судьба Монсегюра, и мы прибыли сюда, чтобы помочь».

Он замолчал. Саша с Аней тоже молчали, обдумывая услышанное. Глубоко вздохнув, Иван со всей серьёзности добавил:

— Жизнь такая штука непредсказуемая. Знаете, как говаривал Платон? Только гений может пройти почти незамеченным в наш мир и почти незаметно покинуть его. Так что, хотим мы или не хотим, всё равно оставим след там, куда попали.

Ветров раздражённо произнёс:

— Говори яснее. Сейчас не время для философских рассуждений. Зачем ты приплёл Монсегюр? Чем мы можем помочь осаждённым?

— Ладно. Я вам сейчас расскажу то, что повергнет вас в шок. Это воспоминание пришло мне под утро, когда вы все спали. — Иван обвёл всех пристальным взглядом. — Вы готовы услышать нечто удивительное?

— Да не тяни ты, говори, — сказал Ветров, начиная всё больше нервничать.

— Это всего лишь эпизод из моей прошлой жизни. Но я не могу его объяснить. Итак, это случилось в канун Рождества, то есть в это самое время, вот сейчас, когда мы с вами находимся здесь. В Монсегюр пришли два человека. Они принесли письмо. Мы тогда все очень удивились…

— Подожди, кто это «мы»? — спросил Саша.

Иван вздохнул.

— Разумеется, не ты, не я, не Аня. Когда я рассказываю о своей прошлой жизни, то я — это уже не я…

— А кто? — удивилась Аня.

— Пьер де Брюи. Мой предшественник по прошлой жизни. Неужели так трудно понять? — недовольно произнёс Иван.

— Ну да, конечно, — закивал Саша. — Извини, мы чего-то туго соображаем. Значит, этот Пьер сейчас в Монсегюре?

— Да. Итак, я продолжаю. В канун Рождества в Монсегюр пришли двое. Это был неожиданный визит, мы никого не ждали. Сами понимаете, крестоносцы повсюду, крепость почти окружена. Одного из прибывших я знал хорошо — это был Эскот де Белькэр, а вот другой…

Оболенский замолчал, в упор глядя на Ветрова, и тот вдруг понял, почему с момента возвращения Ивана из палатки нервничает всё больше и больше. Дело было в этих внимательных и непонятных взглядах, которые то и дело бросал на него Иван. Будто он знает что-то очень важное, имеющее отношение к нему, Ветрову, но ему-то как раз и неизвестное.

— Что ты уставился? — не выдержал Саша. — Давай, говори.

— Потому что этот второй был ты, — на одном дыхании выпалил Иван.

— Я?! — чуть не потерял дар речи Ветров.

— Да, ты!

— Не понял.

Саша не сводил с друга глаз. Аня, подойдя к Ивану, демонстративно потрогала его лоб:

— С тобой всё в порядке?

Иван отвёл её руку и с натянутой улыбкой произнёс:

— Да. Я в полном порядке.

В пещере на несколько минут повисла полная тишина. Наконец Саша прервал молчание:

— С чего ты взял, что это был я?

— Потому что я, то есть Пьер де Брюи, видел тебя и очень хорошо рассмотрел. Такого странного типа, как ты, трудно забыть.

Саша прошёлся по пещере. Было видно, что он сильно нервничал.

— Значит, ты хочешь сказать, что я каким-то образом попал в Монсегюр вместе с этим… Как его там?

— Эскот де Белькэр.

— Ну да, с Эскотом де Белькэром. Мы принесли письмо. Так? Что в этом письме?

— Я не знаю. Письмо вручили епископу катаров Бертрану Мартену и владельцу Монсегюра Раймонду Перелье. После этого они долго о чём-то совещались. На их совете присутствовали и вы с Эскотом.

— Что было потом?

— Вы пробыли в замке до следующего дня и ушли. А дальше в Монсегюре стали происходить странные события. Через день после вашего ухода епископ катаров Бертран Мартен вызвал к себе двух человек, самых верных и преданных — Пьера Бонне и Матеуса. Они долго о чём-то разговаривали. Как выяснилось позже, Бертран Мартен поручил им вынести из крепости часть сокровищ катаров и спрятать их. Также им было поручено передать деньги графу Тулузскому и его друзьям, чтобы те наняли людей, купили оружие и лошадей для военной помощи Монсегюру. И ещё Бертран Мартен собрал всех «совершенных» — а их в замке было около двухсот — и объявил, что через две недели, в Крещение, крестоносцы прорвут оборону замка и надо быть готовыми к защите. Мы не верили своим ушам! Через две недели нападение! Но как крестоносцы смогут подобраться к замку? Откуда стало известно о нападении? И самый главный вопрос: почему Бертран Мартен уверен, что крестоносцы прорвут оборону?

Иван остановился и перевёл дух. Друзья слушали его напряжённо, не перебивая.

— Вот такая головоломка, господа путешественники во времени, — сказал он. — Что думаете об этом?

— Получается, что ты вспомнил события, которые в скором времени произойдут? Да ещё с нашим участием? — воскликнула Аня вне себя о волнения. — Меня это радует.

Оболенский удивлённо поднял брови.

— Радует?

— Конечно. Значит, нас в ближайшее время не убьют.

— Я, вообще-то, видел одного Сашку, — заметил Оболенский и тут же пожалел о сказанном, заметив, как изменилось Анино лицо.

Саша находился под сильным впечатлением от Ваниных слов, если не сказать больше — он был в полной растерянности и смятении. Но даже в таком состоянии он нашёл в себе силы подойти к решению данной головоломки обстоятельно, со всей ответственностью. Отбросив эмоции и собравшись с мыслями, он резюмировал:

— Если всё это тебе не приснилось, то логично предположить, что о нападении на Монсегюр говорилось в нашем письме. Только вот я никак в толк не возьму: зачем именно мне нужно было тащиться в замок и предупреждать осаждённых? Языками я не владею, это раз. Во-вторых, мы пока что здесь в плену сидим, а не гуляем на свободе. И потом, кто такой этот Эскот де Белькэр? Каким образом я оказался с ним в одной связке? — Он немного помолчал, а потом задумчиво протянул:

— Да-а… Тут что-то не так. Предполагаю, что в письме было ещё что-то. И очень важное! Иначе зачем мы вмешались в историю?

— Вот именно, — поддакнула Аня. — Зачем Сашке понадобилось рисковать и тащиться в Монсегюр, где на каждом шагу крестоносцы?

— Мне кажется, я понимаю зачем. Но чтобы поняли вы, нужно знать, что произошло дальше.

— Рассказывай.

— Хорошо. Слушайте, — кивнул Иван и продолжил свой рассказ.

Когда крестоносцы осадили Монсегюр, катары, укрывшиеся в крепости — а их было около пятисот человек, — рассчитывали выдержать осаду. Голод и жажда им не грозили. В Монсегюре, как и в любой другой крепости, имелось своё подсобное хозяйство. К тому же при необходимости можно было раздобыть продовольствие в ближайших деревнях. В скалах пролегали тропинки, известные только местным жителям, что давало возможность обойти посты крестоносцев. Для нападавших же сама местность представляла огромное препятствие. Метательные машины были бесполезны при такой высоте скал, а подобраться к Монсегюру ближе, чтобы установить боевую технику у самых стен, не представлялось возможным. Единственная дорога, ведущая к крепости, надёжно защищалась осаждёнными. Для крестоносцев был один выход — отыскать другой путь к замку. Однако никто из местных не хотел помогать французам. Несколько месяцев осаждавшие бессмысленно топтались у подножья горы и уже почти потеряли надежду на победу, но…

Как известно, без «паршивой овцы» не обходится ни одно «стадо». Особенно если этой «овце» предложить приличные деньги. Много денег. И соблазнить заманчивыми обещаниями. Крестоносцам пришлось немало потрудиться, склоняя на свою сторону местных горцев. В конце концов их попытки увенчались успехом.

Двое предателей за внушительное вознаграждение вызвались провести их к южной стороне замка. Французы появились неожиданно. Этот склон охраняли только двое катаров. Расправившись с ними, крестоносцы установили там камнемётную машину. Но камни причиняли крепости не слишком большой ущерб, так как расстояние от боевого орудия до стены было около двухсот метров.

Иван прервался, пояснив:

— Это произошло 7 января, через две недели после прихода в Монсегюр Эскота де Белькэра и тебя, Ветров.

В конце января крестоносцы предприняли попытки завоевать последнее передовое укрепление. Те же горцы должны были незаметно провести французов к другой стороне замка.

В целях особой секретности операцию решили проводить ночью, несмотря на то, что тропа была очень опасной. Немногие местные жители решались ходить по ней даже днём. Несколько рыцарей с отборными пехотинцами, ведомые горцами, под покровом ночи выдвинулись к замку. Наутро, увидев, по каким отвесным скалам и через какие ущелья им пришлось пробираться, крестоносцы не на шутку испугались. Днём они никогда не решились бы на это.

Защитники крепости не ожидали вторжения. Завязался жестокий бой. В результате крестоносцам всё-таки удалось поставить вторую боевую машину. На этот раз от стен крепости их отделяло всего несколько десятков метров. Огромные камни попадали точно в цель и не давали осаждённым покоя ни днём, ни ночью. Крестоносцы, окрылённые неожиданным успехом, попытались захватить замок с помощью штурмовых лестниц, но катары, собрав все силы, отбивали атаки.

— Да, в тяжёлом положении оказались твои друзья, — покачала головой Аня.

— Я хочу добавить ещё вот что, — задумчиво произнёс Иван. — Когда крестоносцы прорвали оборону с южной стороны и поставили первую боевую машину, меня и ещё троих катаров — Амиэля, Хуго и Пуатвейна — вызвал к себе Бертран Мартен. Он сообщил, что скоро Монсегюр падёт. Это было неожиданным заявлением. Камнемётная машина не могла нанести сильных разрушений, и все это знали. К тому же мы надеялись на подмогу, да и сами рассчитывали стоять до конца. Однако Бертран Мартен был почему-то абсолютно уверен, что крестоносцы захватят Монсегюр, хотя на тот момент для этого не было убедительных причин.

— Так-так. — Ветров что-то обдумывал про себя. — Кое-что я начинаю уже понимать. Вань, признайся, это ты всё подстроил, чтобы спасти своего предшественника по прошлой жизни? Он ведь был в Монсегюре и крестоносцы наверняка его убили бы после захвата крепости. Всех катаров, как отъявленных еретиков, ждала смертная казнь на костре. Уверен, что этот Пьер де Брюи не погиб, а сбежал из замка. И всё благодаря нашему предупреждению.

Оболенский изменился в лице и резко ответил:

— Ты, Ветров, рассуждаешь как человек двадцать первого века. Для тебя нет ничего святого, кроме собственной жизни.

Саша на минуту опешил.

— Ну ты, Оболенский, совсем уже… — Не находя подходящего слова, он покрутил пальцем у виска. — Бросаешь в лицо такие обвинения! Что значит «нет ничего святого»?

— А что для тебя святое, за что ты можешь жизнь отдать? — голос Ивана дрогнул, было видно, что он сильно нервничает.

Ветров уставился на Оболенского. Ну и вопрос!

— Всё зависит от обстоятельств, — уклончиво ответил он наконец. — На войне наши деды и прадеды жизнь за Родину отдавали.

— Это наши деды. А ты?

— И я, если понадобится! — взорвался вдруг Ветров. — Не думай, что для меня Родину любить — это значит берёзки целовать. Ты чего на меня волну гонишь?

— А ты чего?! Думаешь, я собираюсь спасать свою шкуру, то есть шкуру Пьера, за счёт риска моих друзей?! Чтоб ты знал — да никто из катаров не предаст свою веру в обмен на жизнь! И Пьер в том числе.

Аня встала между Оболенским и Ветровым.

— Замолчите! Не хватает нам ещё всем перессориться. Саш, оставь выводы на потом. Пусть Ваня расскажет всё до конца.

Замечание было по существу. Саша замолчал, Оболенский немного успокоился и продолжил:

— Бертран Мартен собрал нас не для того, чтобы искать личного спасения. Перед нами стояла намного более важная задача — вынести бесценные реликвии, которые находились в крепости. Нужно было спрятать их в надёжном месте…

— Что это за реликвии? — поинтересовалась Аня.

— Копьё Судьбы и Святой Грааль.

Повисло долгое молчание.

— Ты шутишь? — Саша недоверчиво взглянул на Оболенского.

— Нет, — лаконично ответил Иван.

Ветров снисходительно улыбнулся и назидательно, как неразумному школьнику, стал объяснять:

— Но Грааль — это всего лишь миф, сказка… Да и Копьё Судьбы тоже.

— Возможно, тебе это трудно осознать, но эти вещи существуют.

— И ты видел их?

На Сашином лице отразилась еле заметная саркастическая улыбка.

— Я видел Копьё Судьбы. А Грааль дозволено было видеть только избранным. Это милость — получить право познать его.

Чтобы опять не разгорелся спор, на этот раз из-за Сашиного неверия в силу чудесных артефактов, Аня решила вмешаться:

— А знаете, я читала о Копье Судьбы. Говорят, его очень хотел получить Адольф Гитлер. Он был совершенно уверен, что эта магическая реликвия поможет ему завоевать весь мир. Гитлер был мистик и оккультист, верил во всякие артефакты. Он специально приезжал в Венский музей, где хранился наконечник Копья Судьбы, чтобы посмотреть на него. Затем, когда завоевал Австрию, первым делом забрал Копьё и увёз его в Нюрнберг. И о Граале я слышала много. Только никто точно не знает, как этот предмет выглядит. То ли чаша, то ли камень. Кстати, есть совершенно замечательная опера Рихарда Вагнера «Парсифаль»…

Она замолчала, потому что Саша, находившийся всё это время в глубокой задумчивости и, кажется, не слышавший ничего из её слов, спросил у Оболенского:

— Значит, ты утверждаешь, что катары владели Копьём Судьбы и Граалем? А доказательства? Ты не подумай, что я не доверяю тебе, просто не укладывается в голове вся эта мистификация…

— Я не собираюсь обсуждать эту тему наспех. Просто поверь мне на слово.

Саша пожал плечами.

— На слово? Не знаю даже…

Аня решила поддержать Оболенского.

— Саш, какие доказательства тебе может предоставить Ваня? Сам подумай. Но, между прочим, о таинственных реликвиях катаров ходит немало слухов и в наше время. Гитлер, кстати, искал Грааль именно в Пиренеях.

— Да? — удивился Саша. — Не знал, что Гитлер охотился и за мистическим Граалем тоже.

— Да-да, охотился, и ещё как! Он намеревался добыть не только Копьё, но и Грааль. За несколько лет до начала войны он особенно увлёкся этой идеей. Отвечал за поиски сам Гиммлер, до этого занимавшийся поисками дороги в таинственную Шамбалу. Но, правда, безуспешно. Поиски Грааля велись тайно, на всех документах стоял гриф «высшая степень секретности». Гитлер привлёк к этому делу одного из своих историков, члена СС Отто Клюзе. Тот должен был изучить все материалы и определить место поисков. Через полгода Клюзе указал это место — Пиренеи. Понимаешь, Саша, о чём я говорю? Именно в эти места, где мы сейчас находимся, и отправились немецкие агенты. Позже к ним присоединился знаменитый Отто Скорцени. В 1940 году он сам возглавил очередную экспедицию в Пиренеи. Поиски продолжались до самой капитуляции фашистов.

— Ну хорошо, раз сам Клюзе указал на Пиренеи, то не будем спорить, — отмахнулся Саша. — Только вот скажи мне, Иван, раз катары владели Копьём Судьбы, дающим победу над врагом, почему Монсегюр пал?

— Они не являлись владельцами Копья Судьбы и Грааля. Катары были лишь хранителями. А это большая разница.

Саша ещё больше удивился.

— Иметь в руках такое удивительное Копьё и не воспользоваться его силой… Странно.

— Ничего странного. Катары — люди совсем из другого теста. Я вам рассказывал о «совершенных». Для них вещи ничего не значат. Им не нужны ни могущество, ни власть. Они хотят одного — освободить свою душу от дьявольской материи и вернуться к Богу. Эти реликвии попали им в руки не случайно. Бывшие хранители знали, что только катары смогут укрыть их от людей и не воспользоваться ими. Пока люди не научатся жить в мире с себе подобными и любить друг друга, владеть этими предметами не достоин ни один из смертных.

— А не проще ли тогда уничтожить их?

— Ни у кого не поднимется рука. И потом, есть ещё одна вещь…

Ваня замялся. Он не знал, стоит ли говорить это друзьям, особенно скептически настроенному Ветрову. Однако тот проявил неподдельный интерес к его словам:

— Ещё одна вещь? Говори. Я теперь уже ничему не удивлюсь.

— Даже не знаю…

— Вань, не томи, раз уж начал, говори до конца, — настойчиво произнесла Аня.

В это время снаружи послышались голоса и лошадиное ржание. Ребята бросились к выходу, но стражники преградили им путь. Тогда Оболенский, высунув голову, стал наблюдать за происходящим.

В лагере царило оживление. Воины громко разговаривали, выкрикивали что-то, показывая друг другу в сторону леса. Иван увидел приближающуюся фигуру всадника. Чуть поодаль ехала свита. Он всмотрелся. Ну да, конечно, это был сам барон Роже Мирепуа.

Оболенский обернулся к Ветрову:

— Посмотри, вон, видишь, рыцарь в доспехах? Уже не молодой. Это барон Мирепуа. Только что прибыл в лагерь. Его и ждал Анри. Будет сопровождать барона в замок Юссон. Там у них какой-то важный совет. Замком владеет Бернард д'Альон, вассал графа Фуа. Он покровительствует катарам и в своё время приютил двух совершенных. Сейчас Бернард д'Альон снабжает осаждённых оружием.

Ребята с интересом наблюдали за Роже Мирепуа, гордо восседавшим на гнедой лошади.

— Настоящий барон, — восхитился Саша. — Какая осанка! Как держит голову!

Он покосился на друзей и тоже выпрямил спину.

Фигура предводителя скрылась за палатками. Вернувшись вглубь пещеры, Ветров напомнил:

— Вань, ты говорил ещё про какую-то вещь. Давай, рассказывай.

— Ладно, — вздохнул Оболенский. — В общем, так. Сами по себе Грааль и Копьё, конечно, имеют определённую силу, но они всего лишь части одной могущественной реликвии — Ковчега Завета. И если все три части собрать в одну, то это будет сила, сравнимая с силой Божьей.

Аня и Саша переглянулись.

— Ковчег Завета? Библейский? — Ветров удивлённо вскинул брови. — Это который евреи таскали с собой по пустыне и который разрушил стены древнего Иерихона?

— Он самый.

— Ну и ну, — Саша даже присвистнул. — Копьё и Грааль — это части Ковчега? Невероятно. И какую функцию они несут?

— Я знаю не так много, — ответил Оболенский. — Копьё вроде ключа, а при помощи Грааля можно общаться с Богом. Всё написано в древней рукописи, которую мы должны были спасти вместе с двумя реликвиями. Нам нельзя было даже прикасаться к святая святых. Все предметы были уложены в ларцы, закрывающиеся хитрым механизмом, а те — в большой ящик, тоже опечатанный.

— Подожди, а Ковчег Завета? — спросил Саша. — Что с ним? Он тоже хранился у катаров?

— Нет. У катаров его не было.

Саша задумчиво потёр подбородок.

— Насколько мне известно, современная наука так и не дала объяснение этому феномену с Ковчегом Завета. Каким образом он действовал? Ведь он совершал поистине великие чудеса. И местонахождение его неизвестно до сих пор. Учёные пытаются разгадать эту тайну, ищут след. Эфиопы, например, заявляют, что Ковчег находится у них в Аксуме, потому что сын царицы Савской тайно похитил его из храма Соломона. Правда, аксумцы ни разу не показали свой ковчег живьём, прячут его в подземельях какого-то храма. Это всё наводит на определённые мысли.

— У катаров не было Ковчега, но они знали, где он спрятан, — неохотно сказал Иван. — Это долгая история. Я вам расскажу её после. Человек, посланный катарами на поиски Ковчега, нашёл реликвию, но не смог доставить её в Монсегюр. За ним неотступно следовали папские легаты, каким-то образом узнавшие про эти три артефакта.

— Может, и Монсегюр крестоносцы осадили только из-за реликвий? — предположила Аня.

— Вполне возможно. Это могла быть одна из причин. Пьер де Брюи знал далеко не всё. Тайной владели избранные, как среди катаров, так и среди католиков.

Саша задумчиво почёсывал лоб. В его рациональном уме не укладывалась вся эта история с таинственными артефактами. С одной стороны, как будущий физик, отметающий всё сверхъестественное, он не мог поверить в существование подобных вещей. Он всегда был уверен, что Копьё и Грааль — выдумки средневековых трубадуров. Но с другой… Отсутствие научного объяснения — ещё не повод отрицать их существование. Если вспомнить, Трою тоже считали вымыслом Гомера. Однако же археолог Генрих Шлиман нашёл её. И потом, никто не доказал, что эта библейская история с загадочным Ковчегом Завета — выдумка евреев. Подвергать Библию сомнению пока никто не осмелился. Но что такое Ковчег? Секретное оружие, имеющее огромную разрушительную силу? Вот загадка из загадок.

Однажды, год или два назад, у Саши с его отцом состоялся интересный разговор. Обсуждали библейские и евангельские чудеса, пытаясь объяснить их рационально, так сказать, с научной точки зрения. Каким образом Иисус мог ходить по воде? Как могли воды Красного моря расступиться и пропустить евреев, бежавших от египетского войска? Что такое манна небесная? Коснулись и святая святых — Ковчега Завета. Эта реликвия была не только вместилищем скрижалей, где Господь начертал десять заповедей, но и весьма опасным оружием против врагов. Скорее всего, утверждал отец, святой предмет был радиоактивен. Это видно хотя бы из того, что шатёр с Ковчегом никогда не помещали в центр лагеря, как следовало бы поступить, если исходить из его ценности. Но его всегда ставили в отдалении. Кстати, и золото, которым был обит предмет поклонения, — лучший металл для защиты от различных излучений. Обслуживали Ковчег священники в специальной одежде. Неправильное обращение с ним приводило к гибели. Да и сам Моисей ходил с закрытым лицом, видимо, получив при «общении» со святыней достаточно сильный ожог. В Библии описывается, как болели и умирали филистимляне, заглянувшие в Ковчег. Сначала они чувствовали тошноту, затем у них выпадали волосы, а под конец они покрывались язвами и умирали. Что это, если не лучевая болезнь? Видимо, в священном предмете находился радиоактивный источник, обслуживающий мощную систему… Все эти доводы были весьма интересны и очень заинтриговали Сашу. Он даже не поленился и после того разговора открыл Библию. Нашёл в ней места, где говорилось о Ковчеге. Выяснил, что при раскопках древнего Иерихона действительно обнаружились удивительные факты. Изучая древний слой этого периода, археологи пришли к мнению, что стены города были не просто разрушены от времени, а рухнули в одночасье. Как это можно объяснить?

Голос Ивана вывел его из задумчивости.

— Итак, мы с тремя совершенными должны были вынести священные предметы и спрятать их. Но вынести лишь тогда, когда станет ясно, что Монсегюр обречён. Скорее всего, Бертран Мартен надеялся на чудо и до последней минуты не хотел отправлять реликвии «бродить по миру». Возможно, он до конца никому не доверял, или просто боялся за их судьбу. Сами понимаете, выносить святыни из хранилища — всегда определённый риск. Всего не предусмотришь. Представляете, что произойдёт с миром, если реликвии достанутся воинственным крестоносцам?

— И что было дальше? — помолчав, спросил Саша, хотя и сам уже догадывался, чем всё закончилось.

Иван вздохнул и продолжил рассказывать.

Крестоносцы упорно продвигались к намеченной цели, камнемётные машины постепенно разрушали стены замка. Хотя катары самоотверженно сопротивлялись, бои становились настолько затяжными и изнурительными, что сил уже не хватало. К тому же заканчивались запасы продовольствия, а крепость была окружена плотным кольцом крестоносцев, и лазутчикам было невозможно пробраться в замок. Подкрепление, которого ждали катары, так и не прибыло. Графу Тулузскому и его друзьям не хватило всего несколько дней, чтобы собрать войско.

1 марта 1244 года, после десяти месяцев осады, Монсегюр пал.

Архиепископ нарбоннский Пётр Амелий потребовал, чтобы катары отреклись от своей веры, тогда им сохранят жизнь. Он дал две недели на размышление. Но еретики были твёрды в своей вере. «Сгорим, но не отречёмся!» — заявили они. Вечером 16 марта катары вышли из крепости. Всего 215 человек — «совершенных», простых верующих и «принявших утешение в последний час». Среди них были многие знатные вельможи, в том числе и супруга Раймонда де Перельи с дочерью Эсклармондой. Впереди шёл Бертран Мартен, гордо подняв голову. Они все предпочли умереть, но не изменить своим убеждениям. У юго-западного склона горы, на поле, обнесённом изгородью, горел огромный костёр. Взявшись за руки, катары исполнили гимн и поднялись на костёр.

— Всё это очень печально, — сказала Аня, когда Оболенский замолчал.

— А реликвии? Что стало с ними? — спросил Ветров.

— Мы вынесли их из замка. Прошли через подземный ход и спустились с западного склона. Там была потайная тропа, на ней нас ждали верные люди. Дальше мы направились в долину Сабарте. Это горная местность, где много ущелий и хитрых гротов. Там можно спрятать что угодно. Реликвии поместили в одной из пещер. Но это было их временное пристанище. Совет оставшихся «совершенных» должен был решить судьбу этих сокровищ. Мы лишь исполняли свой долг.

Закончив рассказ, Иван направился к выходу. Ему необходим был глоток свежего воздуха.

Саша думал о том, что мир, в котором живут люди — чрезвычайно сложная система, зависящая от множества факторов и тысячи случайностей. Вторгаясь в чужую реальность, мы создаём внутри неё свой мир, и этот мир, вне зависимости от нашего желания, начинает влиять на чужую реальность и становится неразделимо связан с ним. И всё же прав был Оболенский, напомнивший о словах Платона: только гений может пройти почти незамеченным в наш мир и почти незаметно покинуть его.

— Что же нам делать? — спросила Аня.

Ветров развёл руками и спокойно произнёс:

— Мы уже часть этой реальности. И если Ванька рассказал нам о будущем, где мы сыграли не последнюю роль, то нам лучше повторить все события. Иначе можем не узнать свой собственный мир по возвращении. Помните рассказ Рея Брэдбери «И грянул гром»? Его герой лишь наступил на бабочку в далёком прошлом. А в итоге вся реальность изменилась.

Вдохнув несколько раз полной грудью, Иван вернулся к друзьям. Аня сидела на плаще и размышляла вслух:

— Если мы решили действовать согласно Ваниным воспоминаниям, то сначала надо понять, почему именно Саша должен идти в Монсегюр с письмом. Ведь вполне можно было бы обойтись и без него. Может быть, нам стоит внести маленькие коррективы в наши действия, чтобы не усложнять себе жизнь?

— Коррективы, конечно, внести можно, — сказал Ваня, — но думаю, что если именно Саша не появится в Монсегюре, история изменится до неузнаваемости.

Ветров впился взглядом в Оболенского.

— Что ещё ты нам не рассказал?

— Самую малость. То, что ты спас жизнь епископу катаров Бертрану Мартену.

Последовала долгая пауза.

— Подробности могу узнать? — спросил Ветров.

— Ты просто оказался в нужном месте и в нужное время. К сожалению, я пока не могу вспомнить детали этой истории. Лишь то, что все говорили о тебе как о спасителе патриарха.

— Как же всё связано между собой, — вздохнула Аня. — Шаг в сторону — и история идёт по другому пути. Вот интересно, что было бы, если бы Ваня вдруг не вспомнил о том, что видел Сашу в Монсегюре?

— Риторический вопрос, — развёл руками Ветров. — Мы уже знаем. Думаю, всё это было заложено в ходе истории.

— Ты хочешь сказать, что всё запрограммировано изначально? — возмущённо произнесла Аня. — Наш мир, и все мы — это чья-то программа? Типа сидит такой дедушка на облаке и тычет пальцами в компьютер, будто играет в «The Sims». Мы-то, глупые, уверены, что живём самостоятельной жизнью, а оказывается, мы просто фигурки в чьей-то увлекательной компьютерной игре.

— Что по этому поводу говорит народная мудрость? — хмыкнул Оболенский. — Хорошо быть кроликом — размножаешься себе в своё удовольствие и совсем не думаешь, что тебя просто разводят. А если серьёзно, то мне кажется, что человечество существует в тысячах вариантах миров. И если мы не хотим вернуться в альтернативную современность, то нам надо действовать по чётко выверенной программе. Нам просто повезло, что мы знаем о событиях будущего. Поэтому и шансы вернуться в свой собственный мир у нас есть.

Ветров махнул рукой.

— Всё это просто теории, ничем не подкреплённые. Я думаю, история — «вещь» прочная. Если даже в неё вмешиваться, она всё равно аккуратно скорректируется и снова выведет человечество на заданный курс. Поэтому, что бы мы не делали, результат будет неизменный. Мне лично нравится последний вариант. Но, думаю, рисковать не будем. Раз мы уже знаем о событиях, значит, должны повторить их.

Все согласно кивнули. Саша продолжил:

— Значит, осуществляем этот план. Вань, какие у тебя мысли по этому поводу?

— Пока всё идёт как надо. Удивлены? Объясняю. В лагерь прибыл Роже Мирепуа. Я вам говорил, что Анри будет сопровождать его в замок Юссон. Это не близкий путь — на юго-восток от Монсегюра, к реке Од. Если они поедут сейчас, то только к вечеру прибудут на место. В замке Юссон соберутся многие знатные вельможи. Там будет присутствовать и некто граф Раймонд д'Аниор. Ярый катар, воевал вместе с графом Тулузским против Симона де Монфора. Многие из семейства Аниоров были приговорены к смертной казни, некоторые — к пожизненному заключению. Владения у них отобрали, однако позже могущественные покровители вернули им свободу и часть земель. Так вот, правая рука Раймонда д'Аниора — Эскот де Белькэр. Который, между прочим, тоже будет присутствовать в замке Юссон.

— Как интересно всё складывается, — сказал Саша. — Теперь главное — попасть в замок Юссон и…

— И убедить присутствующих вельмож, что мы действительно знаем судьбу Монсегюра и реально хотим помочь, — закончил Оболенский.

— И чтобы они действовали именно по нашему плану. То есть написали письмо и отправили с ним меня и этого Эскота де Белькэра в Монсегюр, — добавил Ветров. — Только вот вопрос: как нам удастся всё это провернуть.

— Да, сложновато, — согласился Ваня. — Одно дело убедить Анри, рассказав ему всё о его прошлом, и совсем другое — вещать о ещё не наступившем будущем. Нужны веские доказательства и правдоподобные объяснения, зачем мы ввязываемся в это дело. Лангедокские вельможи очень подозрительны. Сами понимаете, в каких условиях им приходится жить.

Ветров понимающе кивнул:

— Надо думать. Но у меня есть кое-какие идеи на этот счёт. Главное, чтобы нас взяли с собой в замок Юссон, а не решили вдруг повесить или отсечь головы.

Глава 17

Дорога

Декабрь 1243 года. Лангедок. Окрестности Монсегюра

Воины сворачивали лагерь: тушили костры, навьючивали лошадей. Надо было торопиться. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, а путь предстоял неблизкий. Добраться до замка Юссон планировали до наступления ночи.

Роже Мирепуа, выслушав рассказ Анри о странных иноземцах, только лишь взглянул на них, но времени на разговор уже не оставалось.

— Возьмём их с собой, — принял решение барон. — Там посмотрим, что с ними делать. Говоришь, они знают о судьбе Монсегюра? Любопытно. Но, возможно, они замыслили недоброе. Что им здесь надо? Чего они хотят? Доверять нельзя никому. Ты, Анри, знаешь наш закон. Ни страх, ни милость, ни любовь, ни родство — ничто не влияет на правосудие, ибо таков порядок. Времена-то какие! Кругом враги. Наш долг — хранить и защищать спокойствие. Любой подозрительный — уже враг. Лучше уничтожить его, чем потом жалеть, что не разглядел в нём злодея.

Раздался звук рога.

— Пора, — коротко бросил барон.

Стременной подвёл своему господину коня и помог сесть в седло. Отряд рыцарей тронулся в путь.

Им предстояло пройти горными тропами в обход постов крестоносцев, минуя скалы Рок де ля Шер и Рок ля Фугас и дойти до Ущелья Страха. Это был самый трудный переход. Дальше путь лежал через Басков лес — неприятное место. Там обосновались разбойники, настоящие головорезы. Однако рыцарей это не очень-то пугало. Все в Лангедоке знали, что с воинами барона лучше не связываться. Роже Мирепуа жесток и мстителен — за одного своего положит десятерых. За Басковым лесом — деревня Прад. Там можно отдохнуть и перекусить. А дальше — уже без остановок до замка Юссон.

Путь начался с крутого подъёма. Сперва идти было не так сложно. Но чем выше, тем тропа становилась опаснее. Некоторые участки были завалены снегом чуть ли не по колено. К тому же дорога тянулась вдоль русла ручья с подмытыми обледеневшими берегами.

Все двигались с большой осторожностью, взяв лошадей под уздцы. Копыта коней скользили, и воинам приходилось прилагать немало усилий, чтобы заставить животных идти спокойно. Малейшее неверное движение приводило к падению. Чтобы легче было передвигаться, лёд разбивали остриём копья. Особенно тяжело было троим пленникам, непривычным к таким переходам.

Наконец подъём завершился. Путники вышли на более или менее пологую горную тропу, вьющуюся вдоль скал, но и здесь следовало быть предельно внимательными. Дорога была настолько узкая, что лишний шаг в сторону мог закончиться падением в бездну. Внизу, в глубоких ущельях, бешено шумели горные потоки, и от этого грохота становилось ещё страшнее.

Встречавшиеся водопады обходили, осторожно ступая по нагромождениям камней, как будто нарочно устроенным для человека заботливой природой. Однако смотреть вниз было опасно. От такой высоты могла закружиться голова.

Для рыцарей дорога была хоть и трудная, но привычная. Отвесные скалы, журчащие каскады водопадов, потрёпанные ветром одинокие деревья — всё это была их родная земля. Каждая гора, каждый утёс, ущелье или озеро имели свои имена, и истории этих имён уходили в глубокую древность. В лабиринтах пещер жили воспоминания о предках: странные знаки и символы, свидетельствующие о древней культуре.

Загадочные друиды, чья религия очень походила на религию катаров и была в полном смысле её предтечей, оставили на стенах пещер свои тайные письмена. Эти древние язычники поклонялись светлому богу Абеллиону, считали, что земля и всё на ней рождённое созданы богом смерти Диспатером. Душа же божественна по своей природе, а значит, бессмертна и будет странствовать из тела в тело, пока не очистится от материи. Как и катары, друиды презирали всё материальное, в том числе и богатство.

Рассказывали, что в стародавние времена, когда Спаситель ещё не пришёл в наш мир, в Пиренеях случилась страшная беда: стали умирать люди от неизвестной болезни. Стремительно, почти в одночасье. Кто утром был ещё здоров, вечером мог умереть. Тогда друиды посоветовали отчаявшимся людям принести жертву подземному богу, властелину над смертью и болезнями — бросить в ближайшее озеро всё золото, серебро и драгоценные камни. Люди послушались, привезли к озеру своё богатство и утопили его в самом глубоком месте. Когда все сокровища оказались на дне, друиды исполнили магический обряд — очертили круг вокруг водоёма и прочли заклинание. Всё, что находилось живое в этом круге, должно было умереть. И не стало в озере рыб и другой плавающей твари, а его зелёные воды превратились в чёрные. А люди в тот же миг избавились от страшной болезни и зажили спокойно и счастливо.

Озеро же так и осталось мёртвым. «Не бросайте в него камни, — предупреждали всех местные жители. — Это колыбель грома. В нём обитает дьявол, и он поразит каждого, кто кинет в него камень». По сей день оно носит название «Озеро друидов». Считается, что тому, кто сможет пройти через заколдованный круг, поставленный друидами, откроются несметные богатства водоёма. Но если он прикоснётся к сокровищам, то умрёт от страшной болезни, которая губила людей в далёкие времена. Многие боялись даже подходить к этому дьявольскому месту. Однако, несмотря на все пророчества, находились храбрецы, нырявшие за сокровищами на дно озера. И исчезали. Никто больше не встречал тех людей.

Рыцари барона Мирепуа хорошо знали местные легенды и старались по возможности обходить опасные места.

Путешествие подходило к концу, дорога вела с перевала вниз. Самый сложный участок пути был пройден. Впереди открывалась холмистая равнина, окаймлённая скалами. До неё оставалось не так уж много.

— Скоро выйдем к Ущелью Страха, — сказал Анри, протянув Ане руку. Они спускались с крутого склона, и девушка скользила и оступалась. — Обогнём его и окажемся в долине. Дальше идти будет легче.

Аня бросила на рыцаря испуганный взгляд. Она не поняла ни слова, но, в сущности, это было и не нужно. Даже голос человека, ещё совсем недавно собиравшегося её убить, вызывал у неё страх, а уж идти рядом с ним было настоящей пыткой. Какая разница, что он говорит? Ане казалось, что его навязчивая забота — лишь хитроумно придуманная ловушка. На самом деле он просто хочет скинуть её в пропасть и только ищет удобный момент или, может, предлог. Поэтому она сделала вид, что руки его не заметила — так, на всякий случай.

Иван и Саша шли на приличном расстоянии от своей подруги, почти замыкающими. На протяжении всего долгого пути Оболенский возмущался, что их с Аней разделили, но на его реплики никто не обращал внимания. Саша же держал свои мысли при себе, прекрасно понимая, что никакими словами не сможет изменить положение вещей.

Оба неустанно следили за мелькающей впереди фигуркой и каждый раз вздрагивали, когда Аня вдруг наступала ногой на скользкий камень и теряла равновесие. Присутствие рядом с ней Анри никого из них не успокаивало, даже, наоборот, раздражало. Особенно нервничал Оболенский. То и дело до него доносились отдельные фразы, сказанные рыцарем. «Разрешите предложить вам руку», «будьте осторожны». Что это ещё за навязчивая забота? С простолюдинками рыцари так не разговаривали. Если понравилась — делали с ней что хотели, без всяких церемоний. Но Анри, похоже, теперь воспринимал Аню как знатную особу. С чего бы вдруг? Почему такая перемена?

Оболенский всё больше и больше задумывался об этом, и вдруг его осенило. Ну конечно! Ведь стоит только взглянуть на её ухоженные руки, и сразу всё ясно. А лицо! А украшения! А запах, в конце концов! От неё до сих пор пахнет изысканным ароматом «Шанель». Какая уж тут крестьянка!

«Не хватает ещё, чтобы этот средневековый парень всерьёз взялся ухаживать за Анькой. Но нет, нет, — попытался успокоить себя Иван, — вряд ли она в его вкусе. Просто оказывает даме почтение. Хотя чёрт его знает!»

Уже готовый придушить Анри, он сверлил взглядом его спину и однажды сделал даже попытку нагнать Аню, но шедший за ним воин грозно крикнул:

— Ещё одно такое движение, и полетишь в пропасть!

Нервы Ивана были на пределе. Он повернулся, собираясь наброситься на воина, и неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы не вмешательство Ветрова.

— Не нарывайся! — быстро сказал Саша. — Не забывай, что у него меч. Подумай обо всех нас.

Оболенский раздражённо выругался и какое-то время продолжал идти молча, исподлобья бросая ненавидящие взгляды на своего друга по прошлой жизни. В душе его кипел вулкан. Ветров, прекрасно понимая его состояние, сделал попытку перевести мысли Ивана в другое русло.

— Послушай, Вань, ты сказал, что, когда мы минуем горные перевалы, нас посадят на лошадей. Ты как вообще насчёт верховой езды? Дорога-то неблизкая. Как думаешь, выдержим?

— Ну, если галопом гнать не будем, то выдержим.

— Я вот ещё что думаю. Тебе не кажется, что наше неумение ездить на лошадях повергнет в шок рыцарей?

— Главное не ударить лицом в грязь. Держаться уверенно в седле, — со знанием дела произнёс Оболенский. — Завидую Ане. Ей-то в удовольствие будет эта конная прогулка… Тем более с таким кавалером, — добавил он и нахмурился.

— Ну, насчёт кавалера…

Саша не успел договорить. Неожиданно сверху упал увесистый камень, совсем рядом с ними. Оболенский отскочил в сторону и чуть было не сорвался в пропасть. Ветров вовремя схватил друга за руку.

Рыцарь, следовавший сзади, издал звук, напоминающий птичий свист, и кавалькада остановилась. Все как по команде обнажили мечи. Анри быстрыми шагами подошёл к воину, поднявшему тревогу. Тот указал глазами наверх.

— Возьми двух человек и проверь, что там. Первыми не нападайте, — отдал приказ Анри.

Пока воины карабкались наверх, остальные ждали, настороженно следя за ними. Всё было тихо, но, как только они скрылись за скалой, послышался звон мечей и пронзительный крик, многократно усиленный эхом. Посыпались мелкие камни, и вслед за ними чья-то фигура бесшумно пролетела вниз, в пропасть.

Все стояли замерев, держа мечи наготове. Анри напряжённо смотрел на вершину скалы. Не прошло и нескольких минут, как там появился рыцарь. Он махнул рукой и что-то крикнул. Напряжение, висевшее в воздухе, сразу пропало. Анри удовлетворённо кивнул головой и отдал команду опустить оружие.

Вернувшиеся воины доложили обстановку. Наверху на них напали какие-то люди, их было пятеро — трое, судя по всему, из местных, наверно, проводники, а ещё двое — благородные. По одежде — сеньоры. Но они, увидев, что рыцарей одолеть не удастся, сбежали.

— Надо было захватить их, — раздражённо произнёс Анри.

— Пока мы дрались, они исчезли.

На лице Анри отразилась досада. Появление странных незнакомцев насторожило его. Что могло понадобиться в этих диких местах благородным сеньорам? Да и такие ли уж они благородные на самом деле? Почему вдруг напали? Отряд рыцарей они наверняка заметили давно, однако шли на расстоянии и не обнаруживали себя. Выходит, следили?

— Увеличьте количество дозорных, — приказал Анри и отправился докладывать о случившемся барону Мирепуа.

Отряд двинулся дальше.

Оболенский, шедший со всеми, не следил за происходящим на скале, и внезапно возникшие подозрительные сеньоры нисколько его не волновали. Мысли другого рода занимали его гораздо больше.

— Слушай. Саш, ты только представь! Какой-то камушек — и жизнь обрывается… Ещё бы немного, и мне конец. А умереть здесь, на чужбине…

Ветров философски заметил:

— Случайности подстерегают каждого из нас. Но ты не переживай. По закону «парных случаев» снаряд не падает в одну воронку дважды.

— Падает, и ещё как, — возразил Иван. — Кто-то из древних сказал, что случайность — это непознанная закономерность.

— Если ты будешь сам конструировать повторную ситуацию у себя в мозгу, постоянно думать об этом, фактически программировать себя на неизбежное, то, конечно, твоя случайность перейдёт в разряд закономерностей, — очень серьёзно принялся рассуждать Саша. — Всё повторится. Даже медики об этом знают. Таких случаев навалом. Кстати…

— Он почесал нос и широко улыбнулся. — Я, конечно, не набиваюсь на благодарность, но тебе просто повезло, что я оказался рядом.

— Да-да, я благодарен тебе, — рассеянно произнёс Иван и так же задумчиво добавил: — Интересно, расстроилась бы Аня, если бы я погиб?

Сразу обидевшись, Ветров холодно посмотрел на него и ничего не ответил. Его задело такое отношение к себе, тем более, что он действительно спас Оболенского. Ну ведь было же? Было.

— Не надо уничтожать меня взглядом, — сказал Иван. — Я и так уже уничтожен.

— Интересно, кем?

— Сильными соперниками, — кивнул он в сторону Анри. — Всю дорогу держится рядом с ней. И я ничего не могу с этим поделать.

— Брось, — махнул рукой Ветров. — Сейчас не об этом надо думать, а о том, как нам выкрутится из этой ситуации и доказать, что мы не лазутчики. Как не изменить историю. Как, в конце концов, получить наш «Фаэтон».

— Я думаю об этом всё время! — заявил Оболенский, но вдруг, споткнувшись, растянулся на мокрой земле. — Чёрт, шнурок развязался. Да что же за напасть такая! То камень на голову, то с обувью проблемы…

Он встал, отряхнулся и принялся завязывать на кроссовке шнурок. Воин, следовавший сзади, остановился, с интересом наблюдая за его действиями. Обувь пленника была какой-то странной. Да и штаны сшиты из незнакомого материала. Но, с другой стороны, что с этих иноземцев возьмёшь? Говорят, где-то на востоке вообще есть люди с волчьими головами.

Иван заметил его любопытный взгляд и про себя подумал: «Ты ещё не видел, какая у меня одежда под плащом». Затянув узел покрепче и одёрнув джинсы, он встал и двинулся дальше.

— Ты пойми, в конце концов, — продолжил он тему. — Что бы мы ни придумали сейчас, события могут повернуть совсем в другую сторону. Вспомни про «жизнь» и «смерть». Всю ночь думали. А толку? Сначала нужно познакомиться с этими сеньорами из замка, а дальше смотреть по обстановке. Ты, кстати, говорил, что кое-что придумал. Слушаю тебя внимательно.

Саша от его слов немного растерялся. Собственная идея показалась ему теперь совершенно бестолковой.

— Я не знаю, подойдёт это или нет. Ты, наверно, прав, надо сперва провести рекогносцировку. А там разберёмся на месте.

— Честно говоря, я сейчас не могу заставить себя думать в полную силу о наших делах. Слишком уж переход этот неприятный, всё время надо быть начеку. Да и Анри все нервы испортил. Чего он к Ане прицепился?

— Твоя ревность сейчас некстати. Когда-нибудь она тебя подведёт под монастырь, Отелло.

Впереди в скале темнел проём. Воины входили в него один за одним и исчезали, будто темнота проглатывала их.

— Дорога в ад, — буркнул Ваня и тоже пошёл в пещеру.

К счастью, она оказалась короткой. Откуда-то сверху всё время капала вода — ощущение неприятное, тем более в темноте, — поэтому все почувствовали облегчение, когда вышли на свет Божий. Но дальше начинался крутой спуск, и было опять не до разговоров. Только выйдя на более или менее ровную дорогу, Иван вернулся к первоначальной теме:

— Вот если бы я погиб, то какую бы эпитафию ты написал на моей могиле?

Саша удивлённо поднял брови. Иван, не смутившись, продолжил:

— Нет. Лучше никому не доверять это дело, а придумать самому.

— Может, хватит ерунду молоть, — возмутился Саша. — Думай о жизни, а не о смерти.

— Я и думаю о жизни. Но мало ли что…

— Ты совсем уже сдвинулся.

— Почему? Хочется, чтобы о тебе помнили. Иначе зачем мы пришли в этот мир. А то получится как у Омара Хайяма.

Океан, состоящий из капель, велик.

Из пылинок слагается материк.

Твой приход и уход — не имеют значенья.

Просто муха в окно залетела на миг…

— Не обнадёживает, — помолчав, заключил Оболенский.

— Вань, ты кончай впадать в меланхолию. Эпитафии там всякие, смерть на чужбине… Всё не так плохо.

— Не переживай за меня. Я в норме. Просто хочу о себе память оставить, если вдруг не вернусь в свой мир. Между прочим, многие знаменитые люди заранее готовили эпитафии. К примеру, Суворов очень серьёзно обдумывал эту тему. Даже советовался с поэтом Державиным. В итоге получилось лаконично и одновременно значительно: «Здесь лежит Суворов». Солидно. Или вот у Николая Коперника: «Остановивший солнце — двинувший землю». Тоже внушительно. А у Яноша Больяи, одного из создателей неэвклидовой геометрии, было вообще необычное завещание: «Над моей могилой не нужно ставить никакого памятника. Только посадить яблоню в память о трёх яблоках: двух Евы и Париса, которые превратили землю в ад, и яблоке Ньютона, который вновь вознёс Землю до круга небесных тел». Правда, завещание не было исполнено. Он умер в нищете и похоронен в общей могиле.

— Ты что, специально занимался этим вопросом? Не рановато?

— Сейчас, думаю, в самый раз. Ты не забыл, что мне совсем недавно чуть голову не отсекли? Да и камушек упал совсем рядом. И всё это, заметь, за последние сутки. На волосок от смерти висю… или вишу… Впрочем, какая разница. Чувствую, что о душе пора подумать и память о себе оставить, а то и не вспомнит никто, что жил такой Иван Оболенский. Обидно… А про эпитафии просто когда-то читал. Теперь вдруг вспомнилось… Кстати, вот ещё одна эпитафия, с юмором. Запоминается. На могиле знаменитого английского разбойника Дика Терпена написано: «Да простит ему Господь часть его прегрешений за те многие тысячи туристов, которые он привлекает в наш город». Недурно. Наверно, что-то в этом духе и я хотел бы. Вот, к примеру, послушай. — Иван подумал, сосредоточился и торжественно выдал: — «Люди будущего! Здесь лежит ваш собрат, пронзивший Время и погибший ради науки от рук средневековых палачей». Ну как? По-моему, здорово.

— Очень пафосно, — хмыкнул Ветров. — Лучше так: «Люди будущего! Здесь лежит ваш собрат, авантюрист, ради праздного любопытства совершивший путешествие во времени и погибший по собственной глупости».

Оболенский рассмеялся.

— Неплохо, Ветров. Тогда на твоей могиле я напишу так: «Люди будущего! Здесь лежит ваш собрат, лишённый воображения сноб, волей случая оказавшийся в далёком прошлом и бесславно погибший, не принеся науке никакой пользы».

— В этом есть доля правды. Я имею в виду вторую половину фразы, про «никакой пользы науке». А если серьёзно, то нам всем подойдёт эпитафия всего лишь из двух слов: «Потерявшиеся во Времени».

Они замолчали. Какое-то время шли, не разговаривая друг с другом. Каждый думал о своём. Вернее, все думали об одном и том же: как избежать смерти и вернуться домой. И о том, что ждёт их дальше.

Впереди вырисовывалась гряда скал.

— Там находится Ущелье Страха, — прервал молчание Иван.

— Название не внушает доверия, — усмехнулся Ветров.

— Тут каждая гора, озеро или пещера имеет своё имя и легенду. Пиренеи — место с богатой историей. Ущелье Страха стараются обходить стороной. На самом его дне есть вход в пещеру, где можно повстречаться со страшными существами, пожирающими людей. Живут они в подземном озере. Стоит только наклониться к водоёму, как кто-то из-под воды набрасывается на тебя и утаскивает в омут.

— Прямо фильм ужасов, — сделал страшные глаза Саша.

— Рассказывают, что это озеро появилось после того, как гном опрокинул священную чашу с водой Возрождения, которую по велению богини должен был охранять от посторонних глаз.

— Нарочно опрокинул?

— Случайно. Однажды три капли этой волшебной воды упади ему на руку, он поднёс их ко рту, и ему открылись все тайны и будущее мира. Богиня, хранительница Чаши, попыталась убить гнома, но он ловко убегал по лабиринтам пещеры. Благодаря волшебной силе воды он превращался сначала в зайца, потом в рыбу, потом в птицу. А богине приходилось принимать облик собаки, выдры и ястреба. Тогда гном обратился в зёрнышко пшеницы и спрятался в расщелине, но провести мудрую богиню было невозможно. Всевидящим оком она отыскала зёрнышко и, превратившись в чёрную курицу, проглотила его. Но затем сделала ужасное открытие: во время схватки гном случайно опрокинул чашу. Но том месте образовалось небольшое подземное озеро. В нём и поселилась богиня. Она и по сей день охраняет разлившуюся воду Возрождения, чтобы никто не смог прикоснуться к ней даже губами, — закончил рассказ Иван.

— Тебе, Вань, эта волшебная водичка даром не нужна. Ты и так видишь будущее. Во всяком случае, знаешь, что произойдёт в ближайшее время с замком Монсегюр.

Обогнув Ущелье Страха, рыцари вышли на открытое место. Вдалеке виднелся Басков лес, а за ним — маленькие домики деревни Прад.

Все сели верхом. Пленникам предоставили запасных лошадей, так что им не пришлось бежать следом. Саша и Ваня постарались держаться в седле уверенно. К счастью, всадники ехали неторопливо.

Недалеко от леса отряд нагнал одиноко бредущего монаха.

— Мир вам, добрые рыцари, — поклонился монах. — Какое счастье, что я встретил вас на пути. Господь да услышал меня!

— Приветствуем тебя, монах. Куда держишь путь? — спросил Анри, остановив коня.

— В деревню Прад, достойнейший сеньор.

Монах бросил взгляд на даму, восседавшую на белом коне рядом с рыцарем. Облик её немного смутил старца, но он, не подав виду, вежливо поклонился и пожелал ей божьего благословения. Аня кивнула старику и испуганно перевела взгляд на Анри. Тот улыбнулся. Странно, но улыбка ей показалась искренней.

Монах продолжил:

— Хочу, прежде чем идти к святым местам, повидаться с родственниками. Старый уже. А путь к божьему прощению не близкий. Может, и не увижу больше родных.

— Понимаю тебя, старец. Дело благое. — Анри обернулся и громко крикнул: — Эй, Луи, есть у нас конь для монаха? Попутчиком нашим будет до деревни.

Луи помог старику, непрестанно благодарившего добрых рыцарей, взобраться в седло.

— Праведный Боже! Что за времена, — вздохнул монах, поравнявшись с Анри. — Никогда раньше не было столько разбойников в наших краях. Попадались, конечно, отдельные грабители, но их быстро отлавливали местные власти. Люди жили спокойно, не боялись ходить в лес или ездить в другую деревню. Теперь же без сопровождения десятка вооружённых воинов проехать через Басков лес и остаться в живых не так-то просто. Как я молился, чтобы миновать это дьявольское место без ущерба. Видать, Господь услышал меня и послал добрых рыцарей.

Сказав это, старик усердно перекрестился, подняв глаза к небу. Надо сказать, что Басков лес был одним из тех мест, где разбойники чувствовали себя практически свободно. Они сбивались в большие группы и грабили всех, кто попадался им на пути. Это были бездомные и голодные люди, в основном выходцы из соседних городов и деревень.

Власть французов ещё в полной мере не добралась до глухих пиренейских областей, ну а местных баронов и графов занимали более важные проблемы — одни были полностью поглощены войной, другие, запершись в своих высокогорных замках, пытались сохранить то малое, что у них осталось.

— Вот где-то с месяц назад к нам в Лавланэ привезли разбойника, — стал рассказывать монах. — Совсем страх потеряли безбожные бродяги — напали на крестоносцев. Ну, те всех иродов поубивали, а одного пленили и привезли в город. Для острастки, значит. Заковали в колодки и протащили по всему городу. На допросе выяснили, что промышлял он в Басковом лесу. Уж скольких людей убил и замучил — не знаю, но при нём, сказывали, была котомка, вся полная золота и драгоценных камней. Разбойник тот родом из наших мест, но, как сам же говорил, крестоносцы сожгли его дом, отобрали хозяйство, увели скот, убили родных. Вот и вынужден был промышлять разбоем.

— Таких много в Басковом лесу. Уподобились алчным крестоносцам, грабят на дорогах своих же односельчан.

— Когда же добрые рыцари за них возьмутся? — вздохнул старец. — Житья от разбойников не стало.

— Что же ваши крестоносцы не наведут порядок? — усмехнулся Анри.

— Да мне хоть крестоносец, хоть кто… Главное, чтобы толк был. Устал народ от волнений. Покоя хочет.

— Да тебе-то, старик, откуда знать, что народ хочет? — раздражённо произнёс Анри. — Ты и меч-то в руках не держал, всю жизнь, небось, лбом об пол бился, милости у Господа просил. Твоя семья, вон, спокойно и чинно в деревне живёт, а у кого-то крестоносцы и инквизиторы отцов убили, детей без крова оставили…

— Я когда-то тоже «служил миру» с оружием в руках, — сказал монах. — Ходил в крестовые походы. А потом покинул ряды «мирского воинства», оставив меч у порога монастыря. Когда я убивал врагов, меня терзали тревожные мысли. Иисус велел подставить левую щёку, когда тебя ударили по правой, а тому, кто пожелает забрать у тебя тунику и плащ, отдать и то и другое без возражений. Но по правилам войны рыцарь не должен щадить врага своего, ему следует убить его или пленить, а также взять у побеждённого и плащ, и тунику и всё остальное. Как совместить эти два предписания?

— Для рыцаря главное — кодекс чести. Он не может быть трусом. Он защитник. А защищать можно только с оружием в руках. Если все будут святыми, кто спасёт родную землю от врагов?

— Если все будут святые, врагов не будет.

— Вы, монахи, любите разводить речи о долге и нравственности. Вечно вспоминаете о вавилонских блудницах, о Содоме с Гоморрой. Но толку от ваших проповедей никакого. Зло, как видно, не искоренить святостью. Да и чего говорить о терзаниях, когда сам папа поставил борьбу с иноверцами и еретиками в богоугодное дело. Крестоносцы в Святой земле убивали сарацин и на то получили отпущение грехов. Обрели не только радость битвы, но и спасение души. Чего ещё нужно для спокойствия? А вот как быть с теми, кто воюет со своими же христианами?

— Был я на одной проповеди, где разъяснялось, как уберечься от зла храброму рыцарю.

— Любопытно послушать.

— Нужно не только самому воздержаться от грабежа, похищения людей и вымогательства выкупов,[119] но и удерживать от этих порочных деяний своих сотоварищей. Воистину доблестный рыцарь должен, помолившись, броситься на врага и повергнуть его. Он вправе захватить его имущество, но потом должен полностью вернуть награбленное. Пленив противника, он должен отпустить его с миром без всякого выкупа. Таким образом, рыцарь будет сущим монахом, который воздаст кесарю кесарево, а Богу богово.

Анри усмехнулся.

— Ну и многие ли рыцари последовали совету того проповедника?

— Увы, столь простой план личного спасения не нашёл отклика в душе воинов. Но я слышал о многих рыцарях, милосердных к побеждённым и воистину святых в своих деяниях. Ричард Львиное Сердце — вот образец для подражания. Он даровал жизнь своему убийце, за что достоин божьей милости и всяческого восхваления.

Эту историю знал каждый рыцарь, хоть и случилась она больше сорока лет назад. В ходе осады замка Шалю-Шаброль в Лимузене Ричард Львиное Сердце был ранен стрелой из арбалета. Когда крепость была взята, король приказал убить всех защитников замка, поскольку те оказывали яростное сопротивление и отвергли возможность «почётной сдачи».[120] Единственным, кому Ричард сохранил жизнь, был стрелявший в него арбалетчик. Призванный к смертному ложу короля, он должен был дать Ричарду ответ на вопрос: случайно он его убил или специально выслеживал на поле боя? Стрелок ответил, что выслеживал, потому что король в своё время убил его отца и брата, и эта была месть за них. Говорили, что Ричард будто бы простил его, велел отпустить на свободу и выдать 100 су — королевский подарок в знак христианского примирения. Однако сразу же после смерти короля капитан наёмников Маршадье приказал содрать кожу с прощённого арбалетчика.

— Согласен с тобой, монах, — кивнул Анри. — Ричард — великий рыцарь. Ну а что ты думаешь о нашей многострадальной земле? Доколе войны будут будоражить Лангедок? Когда наступит примирение?

— Война, как бы долго она ни длилась, всегда заканчивается миром. Плохо то, что люди добиваются признания своих ценностей с оружием в руках, силой заставляют следовать за собой. Они забыли, что Господь никого не осуждал и никому не угрожал, а только обратился к своим Апостолам и сказал им: «Не хотите ли вы идти». Так Он соблюдал закон, дающий человеку право выбора жизненного пути.

За разговором они не заметили, как добрались до деревни. Монах ещё раз поблагодарил Анри за помощь и пошёл своей дорогой.

Пообедав и немного отдохнув, рыцари двинулись дальше.

Начинало темнеть. Несколько всадников зажгли факелы, чтобы освещать путь. Путь был длинный, но относительно спокойный, и Саша, воспользовавшись этим, предложил Ивану всё-таки обсудить возможные варианты развития событий и пути их разрешения. Идея, крутившаяся в его голове и так поспешно отвергнутая после Ванькиного монолога, теперь снова начинала казаться ему вполне достойной обсуждения.

— Я думаю, что в любом случае вельможи на слово нам не поверят. Какие-то непонятные люди пришли с идеей фикс спасать сокровища Монсегюра. Причём заранее знают, что Монсегюр обречён, что всех сожгут на костре. Бред, да и только.

— Анри, может, и поверит.

— То, что ты рассказал о прошлом Анри, о подробностях его встречи с Пьером, уверяю тебя, не убедит достопочтенных сеньоров. Они могут решить, что ты каким-то образом успел пообщаться с Пьером и тот тебе всё в подробностях рассказал.

— Такие личные детали, о которых я упомянул, не рассказывают первым встречным, — возразил Ваня.

— Рассказывают, и ещё как! Я об этом долго думал. Вот один из вариантов: ты опоил Пьера каким-то зельем, и тот в беспамятстве выдал тебе всю свою историю. А что? Скажешь, неправдоподобно?

Иван почесал в затылке.

— Ну, до этого ещё додуматься надо. Когда это я успел повстречаться с Пьером? Почему именно его я опоил зельем? Откуда мне было знать, что меня в плен возьмёт именно Анри? Это же получается целый заговор.

— То-то и оно! Заговор. Красиво звучит. И, главное, очень в тему. Всё было продумано до мелочей. Ты лазутчик крестоносцев, и твоя задача убедить катаров вынести бесценные сокровища из крепости, чтобы захватить их. В плен к Анри ты попал специально, предварительно выудив информацию у Пьера. А все твои пророчества насчёт падения Монсегюра — липа. Всё это ты говорил для того, чтобы катары запаниковали и приняли решение вынести реликвии. Ну как? Логика есть? Вполне похоже на правду. И не думай, что Анри будет отстаивать твои интересы. Если ему всё разложат по полочкам, он быстро переменит своё мнение относительно тебя. Я, конечно, не могу с полной уверенностью утверждать, что именно так будут думать достопочтенные сеньоры, но некоторая степень вероятности всё-таки есть.

Оболенский обречённо посмотрел на Ветрова и вздохнул.

— Ну что за невезение. Стоит найти ключ к успеху, как кто-то меняет все замки.

— Просто ключ оказался пластилиновый. Чуть надавил — и нет его.

Ваня задумался. Вдруг лицо его просветлело, и он радостно сказал:

— Э, нет, я нашёл слабое место в твоей версии о заговоре. По правилам расследования, они должны будут допросить свидетелей. То есть Пьера. А тот скажет, что со мной не знаком.

— Твоё волшебное зелье вполне могло лишить его памяти о вашей встрече, — парировал Саша. — Не забывай, где мы находимся. В Средневековье. Они больше поверят в чудодейственный напиток, лишающий памяти и развязывающий язык, чем в твоё искреннее желание помочь в спасении бесценных реликвий. Тем более что ты чужеземец.

Оболенский опять сник.

— Что же нам делать?

— Давай рассуждать логически. Мы не в двадцать первом веке, а в глубокой древности. Сила убеждения здесь мало играют роль. Вспомни, на заре христианства многие ли апостолы смогли простым словом убедить людей? Апостол Пётр, проповедуя в Риме, был распят вниз головой при императоре Нероне. Павел был обезглавлен тем же римским императором. Андрея Первозванного распяли в Греции язычники. Иаков Заведеев по велению царя Ирода был обезглавлен в Иерусалиме. Филипп — распят вниз головой во Фригии. Варфоломей — запорот до смерти. Евангелист Матвей был убит мечом в Эфиопии. Лука, Симон Зилот, Иаков Праведный — все они погибли. Повезло лишь Иоанну Богослову, уединившемуся на острове после всех мытарств. Вернее, его туда сослали. Видишь, каков результат? А ведь святое дело люди делали. Но словом — не убедили. Однако христианство всё-таки стало главной религией в Европе. А почему?

— Что-то там с императором Константином произошло.

— Не что-то, а чудо. Константин с войском двинулся освободить Италию от Максентия. Продвигаясь с воинством по равнине, он увидел на солнце знамение креста с надписью — «сим побеждай». Это зрелище поразило Константина и всё его войско. Император недоумевал. Что означает это явление? Когда наступила ночь, во сне ему явился Христос. В этой битве Константин победил, хотя его войско было малочисленнее противника. После знаменательной победы он указом объявил полную веротерпимость. Христианам разрешалось строить храмы и открыто проповедовать. Затем последовал указ о принятии христианства в качестве государственной религии.

— Ну и к чему ты это говорил? К нам-то это какое отношение имеет? — пожал плечами Оболенский.

— Прямое. Словами здесь никого не убедишь. Чтобы нам поверили, мы должны явить чудо.

Иван даже рот открыл от удивления.

— Явить чудо? Ну ты даёшь! Я кроме фокуса с отрезанной головой ничего предложить не могу.

— Настоящее чудо, балбес.

— Саш, у тебя с головой всё в порядке? Мы что, должны по воде пройти как посуху? Или мёртвого оживить? Какие там ещё в Библии чудеса творили?

— Да при чём здесь Библия. Ты ничего не понял. Для средневекового человека чудо — это то, что превосходит его понимание.

Саша заметил, как лукавая улыбка скользнула по лицу Оболенского.

— Так-так… начинаю соображать, к чему ты клонишь. Для них любая малозначительная ерунда из нашего века будет чудом. Мобильник, часы…

— Нет, — оборвал его Ветров. — Это не то. Нам нужно не просто чудо, а чудо, подтверждающее правдивость наших слов о будущем Монсегюра. И для этого потребуется «Фаэтон». Сечёшь?

Иван удивлённо поднял брови.

— Нет.

— Если помнишь, «Фаэтон» имеет несколько функций, он может работать и как обычный компьютер. Ты ведь будущий программист! Придумай что-то типа компьютерной игры, где будет наглядно показана судьба Монсегюра.

Иван дикими глазами уставился на Ветрова, а потом расхохотался.

— Ты чего, ополоумел? Ты знаешь, сколько нужно времени, чтобы создать компьютерную игру? Год, как минимум.

— Оболенский, ты мозги-то напряги! — разозлился Саша. — Нам не нужна уникальная трёхмерная игра. Нам нужно что-то очень простое, но бьющее точно в цель. Подумай! Ты же программист, в конце концов. Я тебе поставил задачу, а ты её должен решить. Ну, если у тебя есть идеи получше, давай, предлагай.

Оболенский надолго задумался.

Мерный стук копыт, мерцание факелов странным образом успокаивали нервную систему, отодвигая на задний план излишние эмоции и выводя сознание на уровень ясного мышления. Спокойствие разливалось по всему телу. В такие минуты, когда слух и взор не обременён излишней информацией, хорошо думается.

Надвигающаяся ночь медленно поглощала всё вокруг. Нижний мир уступал первенство верхнему, ненадолго открывая неземную красоту бесконечной вселенной. На чёрном, как бархат, небе поблёскивала серебристая луна, окружённая мириадами сияющих звёзд. Словно гигантский драгоценный камень, вправленный в алмазную корону Великого Творца. Тот, кто забывает о душе, не смотрит на звёзды. Он даже не подозревает, что несчастная душа испытывает страстную тоску по ним. Запертая в тесном теле, она хочет хоть иногда лицезреть свой божественный дом, где обитает любящий её Великий Отец.

Глава 18

Хакер из Средневековья

Декабрь 1243 года. Лангедок. Замок Юссон

Замок Юссон был виден издалека. В сумраке ночи он напоминал огромную мрачную гору, а мерцающие поверху огоньки наводили на мысль о колеснице бога солнца Гелиоса, пронёсшейся над угрюмой скалой и осыпавшей её искрами.

Казалось, в этом диком месте не может обитать не только человек, но и зверь, однако чем ближе приближались путники к замку, тем отчётливей вырисовывались силуэты прямоугольных башен и зубцы крепостных стен. В свете луны поблёскивала черепица крыш. Загадочные мерцающие огни оказались всего лишь светом факелов, зажжённых в сторожевых башнях. Реальность во всей своей обыденности снова ворвалась в мир, окончательно сбросив флёр таинственности.

Башенный сторож, заметив приближающихся гостей, затрубил в рог. Ехавший впереди рыцарь ответил ему тем же сигналом. Всадники, пришпорив коней, быстро двинулись по каменистой дороге, предвкушая отдых и горячую пищу.

Подъехав к стенам замка, отряд остановился. От массивных ворот рыцарей отделял глубокий и широкий ров, наполненный водой.

Сторож мешкал недолго. Заскрипели цепи подвесного моста, и вскоре копыта лошадей застучали по деревянному настилу.

— Слушай, — шепнул Саша Ивану, — я не могу отделаться от мысли, что всё происходящее нереально. Этот старинный замок, лучники на башнях… Будто снимают исторический фильм. Может, и нас снимают, только по режиссёрской задумке нам об этом не сказали.

— Ну да, конечно. Сейчас из-за кустов кто-нибудь выскочит и скажет: «Вас снимала скрытая камера». Ветров, очнись, это реальность.

— Ущипни меня. Может, мы все спим.

— И всем снится один и тот же сон. Ещё лучше.

Ветров вздохнул.

— Это нервы. Надо взять себя в руки.

— Да уж, сейчас нам расслабляться нельзя.

Проезжая по внутреннему двору замка, Саша и Иван с любопытством оглядывались. Всё здесь выглядело как в настоящем селении: жилые дома, конюшни, кузница, мельница, колодец, небольшой дворик для домашней птицы, часовня для богослужения, обнесённые невысоким забором аккуратные полоски перекопанной земли (по всей видимости, огород, приносивший летом богатый урожай овощей), сад с фруктовыми деревьями и много всего прочего, необходимого в автономном хозяйстве.

Всадники спешились у главного здания — замковой башни, которая больше походила на отдельную крепость, построенную так, чтобы неприятель, проникший во внутренний двор, не смог пробраться в последний оплот обитателей замка. Вход в неё находился высоко от земли, к нему вели массивные каменные ступени. У дверей стояли два стражника.

Навстречу гостям вышел человек. Он поклонился барону Мирепуа и пригласил его войти. В сопровождении Анри и двух других рыцарей барон поднялся по высоким ступеням.

— А мы чего — на улице будем ночевать? — недовольно спросил Саша.

В это время Луи, оруженосец Анри, подвёл к ним Аню и сказал:

— Вас троих мы разместим в доме для гостей и поставим стражу. Дама будет жить в отдельной комнате. К ней будет приставлена служанка, и она получит всё необходимое. Когда сеньоры сочтут нужным, они вызовут вас. Надеюсь, вы будете вести себя смирно. Это в ваших же интересах.

— Мы можем побыть какое-то время с нашей дамой, прежде чем её уведут в отдельную комнату? — спросил Иван.

— Нет, — отрезал Луи. — Я выполняю распоряжение сеньора Анри.

Иван быстро перевёл слова воина своим друзьям. Аня очень расстроилась.

Луи и ещё двое рыцарей повели их в небольшой каменный дом, находившийся рядом с замковой башней. По дороге Оболенский попытался успокоить Аню:

— Ничего, мы с Сашкой кое-чего придумали. Выкрутимся. А ты попробуй упросить своего ухажёра, чтобы он разрешил нам видеться.

— Какого ещё ухажёра?

Иван усмехнулся:

— Анри, конечно. Похоже, он на тебя виды имеет.

— Глупости какие, — фыркнула Аня, однако посмотрела на Ивана встревожено.

Саша вмешался в их диалог:

— Ты, Ань, будь осторожна. А мы приложим все усилия, чтобы всем нам выбраться отсюда.

— Какой у вас план? — спросила она.

— Сначала нужно сделать так, чтобы нам вернули «Фаэтон», хотя бы на какое-то время. А потом…

Он не договорил. Луи открыл дверь гостевого дома и бросил через плечо:

— Хватит болтать. Уже пришли.

Пленников разместили в соседних комнатах и поставили у входа стражу.

Иван первым делом плюхнулся на кровать.

— Устал как чёрт. И жрать охота.

Саша подошёл к узкому окну, затянутому решёткой, и на всякий случай потрогал прутья.

— Крепкие. Не убежишь.

— Да если бы их даже и не было, всё равно нет смысла бежать. Везде воины. И потом, куда? К тому же без «Фаэтона». Радует, что нас не бросили в сырой подвал и не заковали в цепи. Разместили-то, в общем, вполне сносно. Не пятизвёздочный отель, и даже не трёхзвёздочный, но жить можно.

— Знаешь, ты не обольщайся, — хмуро произнёс Саша, совершенно не разделявший Ваниного оптимизма. — После первого допроса нас вполне могут заковать в цепи. Лучше не будем терять время и обдумаем всё как следует.

Оболенский поднялся с кровати и заходил по комнате.

— Значит, так, — со всей серьёзностью заговорил он. — Я думал над твоей идеей. Мне она определённо нравится. И, что самое главное, она может сработать.

— Ты сможешь её осуществить? Всё зависит от твоего таланта программиста.

— Кое-какие мысли у меня есть. Думаю, что смогу. Но для начала надо получить в наше распоряжение «Фаэтон». Часа на три. Только как это сделать?

— Не знаю, — пожал плечами Ветров.

Дверь приоткрылась. Воин подал знак пленникам выходить.

— Так скоро? — только и успел сказать Иван.

— Не мешкайте. Вас ждут.

Все трое поднялись по каменной лестнице, ведущей в замковую башню. Пройдя по длинной галерее с бойницами вместо окон, они оказались в большом зале, освещённом настенными факелами и свечами. Приятно потрескивал огонь в камине. Стены комнаты были завешаны гобеленами, щитами, копьями и прочими оружейными принадлежностями, каменный пол покрыт коврами, в углу стояли два больших деревянных сундука, украшенные витиеватыми узорами.

Центр зала занимал большой дубовый стол с массивными стульями. За ним сидели пять человек: граф Раймонд Тулузский, барон Роже Мирепуа, граф Раймонд д'Аниор, Эскот де Белькэр и хозяин замка Бернард д'Альон. Все они, кроме Эскота, были мужчины зрелого возраста, лет за сорок. Их строгие лица не казались надменными и холодными, скорее, выражали достоинство, свойственное людям их положения. Длинные волосы, усы и бороды придавали им основательность. Эскот де Белькэр выглядел значительно моложе. На вид ему можно было дать лет тридцать, не больше. Он не носил бороду. Молодые вообще предпочитали обходиться без неё, однако с возрастом всё равно отращивали, так как отсутствие бороды у солидного сеньора нанесло бы урон его статусу.

Внешность Эскота можно было назвать приятной. Даже орлиный нос не портил впечатление, наоборот, придавал лицу значительность и важность. Умные живые глаза внимательно рассматривали пленников, не упуская ни одной детали. Такой проницательный взгляд мог выдержать не каждый.

На всех были бархатные кафтаны, поверх них — длинные безрукавки, отороченные мехом. Головы украшали широкие бархатные береты. Цвет одежды и вышивка у каждого вельможи отличались изысканностью и разнообразием. Довершали костюм толстые золотые трёхрядные цепи с драгоценными камнями.

Молчание затянулось. Под пристальным взглядом почтенных сеньоров Иван уже стал нервничать.

Наконец Бернард д'Альон, хозяин замка, хрипловато кашлянув, нарушил тишину:

— Итак, нас интересует только один вопрос: что это за вещь?

И он положил свою ладонь на серебристый предмет, лежащий на столе. Рука была большая и жилистая, поэтому Ветрову так и хотелось крикнуть: «Осторожно! Не давите на крышку!».

Оболенский, тоже откашлявшись, каким-то неестественно дрожащим голосом произнёс:

— Я уже говорил сеньору Анри…

Бернард д'Альон резко перебил его:

— Вы меня не поняли? Я хочу услышать ответ на мой вопрос: что это за предмет?

Сердце Оболенского тревожно ёкнуло.

— Книга Судеб, — выпалил он на одном дыхании.

Опять наступило долгое молчание.

— Откройте её, — приказал д'Альон.

Иван собрался с духом и с надрывом прошептал:

— Здесь не могу.

Лицо хозяина замка посуровело.

— Вам нужны особые условия? Может быть, в подвале замка, где бегают крысы и со стен капает вода?

Оболенский вдруг разозлился. Да что же это такое? Все им угрожают! Он устал от этого напряжения. Ему стало абсолютно всё равно, что с ним сделают эти напыщенные сеньоры. Страх ушёл, растворился. А может быть, просто притупился. За сутки, проведённые здесь, он уже привык умирать. Оболенскому на минуту показалось, что он — это уже не он, а кто-то другой, совершенно спокойный и ко всему равнодушный. Он будто вырвался из потока событий и за всем наблюдал со стороны. Свобода от страха сделала его зрячим. Мысли стали работать чётко и слаженно. Он даже не узнал свой голос.

— Вы можете нас заточить в башню, заковать в кандалы, отрубить голову, повесить. Всё, что хотите. Я понимаю, сильный всегда прав. Это закон войны. Но мы сюда пришли не воевать. Мы владеем сведениями, которые могут вам помочь. И мы готовы предоставить их вам. И заметьте, совершенно бескорыстно, ничего не требуя взамен. Сведения находятся вот в этом серебряном ящике, и открыть его можем только мы втроём, все вместе, потому что у каждого свой ключ. А ключ — это слово. Если погибнет один из нас — не станет одного ключа, и Книга навсегда запечатает свою тайну. При совершении данного таинства присутствие посторонних недопустимо. Но пусть вас, почтенные сеньоры, это не смущает, потому что затем вы сможете увидеть собственными глазами, что будет написано в этой Книге.

Бернард д'Альон перевёл взгляд на графа Раймонда Тулузского. Остальные тоже смотрели на него. Тот нервно постукивал пальцами по столу. Какое-то время все молчали. Иван заметил, как хозяин замка, выразительно глядя на графа Тулузского, едва заметным движением отрицательно покачал головой. У Оболенского сжалось сердце. Он внимательно стал всматриваться в лица других сеньоров. Каждый знаками давал понять графу своё отношение к этому вопросу. Единственный, кто кивнул, был граф Раймонд д'Аниор. Иван обречённо опустил голову. Всё бесполезно.

Граф Тулузский резко встал и подошёл к пленнику. Оболенский встретился с ним взглядом. Чёрные зрачки таили угрозу. По спине Ивана пробежал неприятный холодок.

— Вы пытаетесь уверить нас в вашей исключительности. Что ж, мы готовы предоставить вам шанс. Но только один.

Ваня сначала даже не понял смысл слов. Он ожидал услышать совершенно другое и уже приготовился к печальному концу. Когда до него наконец дошло, он чуть не выкрикнул вслух: «Господи! Спасибо Тебе!» Странно, но за последние пережитые часы Оболенский из атеиста превращался в верующего христианина. Он даже почувствовал некую уверенность, поддержку свыше. А это так важно — знать, что твоя судьба кому-то небезразлична. Где-то в глубине души он уже был уверен, что этот могущественный Некто отзовётся, когда ты в Нём действительно нуждаешься.

— Вас троих сопроводят в соседнюю комнату, — продолжил граф, — и принесут туда вашу серебряную Книгу. Мы будем ждать здесь.

Затем он подошёл к небольшому столику возле камина и взял песочные часы.

— Когда упадёт последняя песчинка, вы должны стоять перед нами.

Иван прикинул: это приблизительно полчаса. Времени явно не хватит.

— Простите, сеньор, но данного нам времени будет недостаточно.

Граф недовольно сдвинул брови.

— Дайте нам ещё столько же, — умоляюще произнёс Оболенский.

— Хорошо.

Иван облегчённо вздохнул.

Стражники отвели пленников в соседнюю комнату, вручили им «Фаэтон», закрыли дверь на ключ и встали на часах.

Граф вернулся за стол.

— Надо было сжечь эту чёртову Книгу от греха подальше, — недовольно произнёс барон Роже Мирепуа. — И этих чужеземцев заодно. Кто они такие? Зачем пришли? Может быть, они приспешники Сатаны. И в этой Книге сидит дьявольское отродье.

— Не будем торопиться с выводами, — спокойно ответил граф. — К тому же я заметил у этой девицы крестик на шее.

Раймонд д'Аниор налил себе из серебряного кувшина вина, отпил немного и сказал:

— Барон, ваш верный рыцарь Анри де Вилль рассказал интересную историю об этих чужеземцах. Их знания о мельчайших подробностях судьбы рыцаря удивляет. Возможно, этому есть вполне разумное объяснение, но также возможно, что они действительно обладают некими знаниями. Вам не любопытно это проверить?

— Нет, — отрезал барон.

Раймонд д'Аниор вздохнул.

— Вы, барон, во всех подозрительных видите врагов. Но кое-кто может вполне оказаться полезным для нашего дела. Я много путешествовал по миру и повидал немало удивительного. Скажу вам прямо, в этих чужеземцах есть что-то не от мира сего. Я чувствую это.

Бернард д'Альон высказался в поддержку барона:

— Я склоняюсь к мысли, достопочтенный граф, что эти чужеземцы просто-напросто лазутчики или тайные убийцы, нанятые французами, а может быть, и самим папой. А что, если в этой серебряной коробочке, которая теперь находится у них, спрятано оружие — острые кинжалы или что-то ещё более хитроумное? Мне доводилось слышать от тех, кто побывал на Востоке, всякие кровавые истории. Там убийцы весьма изобретательны. Вы не боитесь, граф, что, выйдя вон из той комнаты, чужеземцы убьют вас каким-нибудь необычным способом, например, ловко метнув острый кинжал прямо в сердце? Или выплюнут из тоненькой трубочки отравленную ядом гадюки крошечную стрелу? Вы даже не успеете вздрогнуть.

Граф Тулузский еле заметно усмехнулся.

— Сеньор Бернард, вы слишком увлеклись. Позвольте заметить, что тайные убийцы таким глупым способом в плен не попадают. Они даже не смогли обнажить мечи. А вы говорите — метнуть нож прямо в сердце.

— Возможно, это был их хитроумный план, — настойчиво произнёс Бернард д'Альон. — Попасть сюда и уничтожить нас.

— Попасть сюда? — удивился граф Тулузский. — Слишком много непредвиденных случайностей. Мне это представляется маловероятным. Однако не будем гадать. Думаю, узнать правду мы сможем лишь дав им шанс. Вы со мной согласны?

Бернард д'Альон пожал плечами.

— Если, мой друг, вы опасаетесь за свою жизнь, то можете покинуть нас, — жёстко добавил Раймонд. — Моё первейшее желание — выяснить правду. И я этого добьюсь.

Пока между хозяином замка и графом Тулузским шёл диалог, Раймонд д'Аниор выпил уже второй бокал вина.

— Господа, — сказал он, вытирая рукавом куртки губы, — мне тут на ум пришла одна история, рассказанная моим приятелем генуэзцем. Очень поучительная. Позволю себе рассказать её вам, если вы не имеете возражений.

— Извольте, сеньор Раймонд, — кивнул граф Тулузский. — Тем более что времени у нас предостаточно.

Он выразительно посмотрел на песочные часы.

Граф д'Аниор повернулся к Экскоту де Белькэру, не проронившему ни единого слова во время разговора, но внимательно следившему за всем происходящем. У него была своя точка зрения на это счёт, но он держал её при себя, полагая, что слишком молод, чтобы вступать в спор с почтенными сеньорами.

— Эскот, друг мой, передай мне ещё вина. У вас, граф, отменное вино, — улыбнулся он хозяину замка. — Это из вашего винограда?

Бернард д'Альон кивнул.

— Прекрасно. Это лучшее, что я пил за последние несколько лет. Итак, мой рассказ. Это притча о маленьком глиняном кувшине. В одном доме заболел человек, и так случилось, что родственники на какое-то время оставили его одного, отлучившись по делам. Больной лежал на кровати в дальнем углу, томимый жаждой, и всё время просил пить. На столе в центре комнаты стоял кувшин с водой. Мольба больного была так жалобна, что даже простой глиняный кувшин не выдержал. Переполненный сострадания, он приложил немало усилий, чтобы скатиться со стола и оказаться у постели больного, у самой руки. Больной, открыв глаза, увидел кувшин и возблагодарил Бога за это чудо. Собрав последние силы, он поднял кувшин и прижал его горлышко к иссохшим губам. Но из кувшина не вытекло ни капли. Он был пуст. Когда кувшинчик катился к больному, он пролил всю воду. Несчастный разозлился и из последних сил швырнул кувшин об стену. Тот разлетелся на мелкие куски. Итак, суть притчи такова: не превращай в куски глины тех, кто стремился тебе помочь, даже если их попытки были тщетны.

— А я вам другую историю расскажу, — сухо произнёс хозяин замка, — об отравленных яблоках и мудреце. Тоже весьма поучительную. Жил давно мудрый старик. Было у него много учеников и также много недоброжелателей и завистников. Этот мудрец был настолько доверчив и добр, что любой мог войти к нему в дом беспрепятственно. Воспользовавшись этим, враги решили отравить мудреца. Они незаметно разложили отравленные яблоки по всему дому. И так делали почти каждый день. Однако мудрец оставался в добром здравии. Тогда некоторые злоумышленники, уверившись в святости старца, пришли к нему, пали в ноги и попросили принять в ученики. «Ты совершенен, о мудрец, — сказали они, — раз способен отличить отравленное яблоко от хорошего плода». На то старик признался: «Дело в том, что я никогда не ем фрукты, валяющиеся где попало».

Граф Тулузский рассмеялся.

— Превосходные истории, сеньоры! Я в восторге! Ваше остроумие выше всяких похвал. Теперь, может быть, и мне стоит рассказать притчу?

Все дружно засмеялись. Хозяин замка зазвонил в колокольчик. Тут же явился слуга.

— Принеси нам ещё вина.

А в соседней комнате было не до смеха. Иван, склонившись над «Фаэтоном», что-то творил.

Саша расхаживал по комнате, то и дело заглядывая ему через плечо. Аня сидела в дальнем углу комнаты, молча покусывая губы и теребя платок. Все боялись произнести даже слово. Оболенский сразу предупредил: «Если начнёте давать советы — брошу всё. Чтобы не слышал от вас ни единого звука, пока не закончу. Понятно?».

Конечно, всем было понятно. Времени — в обрез, задача не из простых, самый лучший способ помочь — не мешать.

Минуты шли неумолимо быстро. Ваня с головой погрузился в работу, ничего не видел и не слышал. Периодически у него что-то не получалось, и тогда он внятно ругался. После каждой подобной реплики Аня вздрагивала, а Саша подлетал к другу и тупо смотрел на экран монитора, ничего не понимая, но сочувствуя.

Наконец они услышали заветное слово: «Готово!»

Иван откинулся на спинку стула и, развернув «Фаэтон» для общего обозрения, нажал кнопку «Enter».

— Смотрите! — произнёс он, вытирая носовым платком влажные от волнения ладони.

После завершения сеанса Ветров уважительно произнёс:

— Ну ты, Ванька, гений. Как говорится, просто, но со вкусом.

Аня на радостях обняла его и поцеловала:

— Я в тебе никогда не сомневалась.

Дверь распахнулась. На пороге стоял стражник.

— Выходите, — сказал он пленникам.

Саша, Аня и Иван последовали за воином в каминный зал. Оболенский, аккуратно ступая, нёс на вытянутых руках «Фаэтон». Крышка прибора была открыта, экран — тёмный.

Поставив «Фаэтон» на середину стола перед вельможами, он обвёл всех спокойным взглядом и сказал:

— Прошу всех, достопочтенные сеньоры, внимательно смотреть сюда.

И указал рукой на тёмный экран.

Все сгрудились вокруг серебряного ящика. Хозяин замка Бернард д'Альон предусмотрительно встал за спиной у графа Тулузского. Он почему-то был уверен, что эта вещица несёт на себе печать дьявольских миров. И совсем бы не удивился, если бы оттуда выскочил сам Сатана. Незаметно для всех он перекрестился.

Барон Мирепуа, напротив, встал ближе всех к серебряному ящику, демонстративно вынул меч из ножен и положил его рядом с собой на край стола.

Лёгким движением руки Иван нажал кнопку «Enter».

Монитор засветился голубоватым сиянием, с каждой секундой увеличивая яркость. Барон в нервном напряжении схватился за рукоятку меча. Граф Тулузский сжал спинку стула так, что костяшки пальцев побелели. Хозяин замка отшатнулся и зашевелил губами, вероятно, читая молитву «Отче наш».

В центре экрана появилась маленькая точка. Она начала расти и вскоре превратилась в маленькие песочные часы.

Словно загипнотизированные, вельможи смотрели, как в часах пересыпается виртуальный песок. Когда верхний конус опустел, экран вдруг снова стал абсолютно чёрный. Это длилось доли секунды, а затем на тёмном фоне неожиданно проступили яркие, будто горящие, буквы. Несколько тревожных звуковых аккордов сопроводили это явление.

Высветившаяся надпись на провансальском языке гласила:

«Когда все части целого соберутся воедино — откроется великая тайна будущего».

— Что это значит? Какие части целого? — почти шёпотом спросил граф Тулузский.

— Сейчас увидите.

Надпись исчезла, и тут же появилась странная картинка. На светлом экране сверху стали падать разной формы фигурки и складываться в блоки, образуя стену. Эта была простенькая компьютерная игра для начинающих — «тетрис». Но как прекрасно она вписывалась в общий тон задумки.

Когда Иван ещё только продумывал план, он был абсолютно уверен, что «тетрис» наверняка есть в базе компьютера «Фаэтона». И не ошибся. Теперь сеньоры, не отрываясь, следили за падающими фигурками. Барон даже отпустил рукоять меча. Блоки постепенно заполняли экран. Это было необычное, даже завораживающе зрелище. Наконец последний блок встал на своё место. Экран потемнел, и на нём ярко высветилась надпись:

«Грядущее печально. Падёт твердыня — крепость Монсегюр. За чистую христианскую любовь погибнут в пламени костра те, кого называют Совершенными. Спасти сокровища, что тайною сокрыты, помогут чужаки. Примите их и помощи просите».

Экран погас. Иван подошёл к столу и закрыл крышку «Фаэтона». Вельможи в полном молчании вернулись на свои места. Граф Тулузский вдруг вспомнил историю Моисея, когда тот принёс скрижали, начертанные Богом. Но люди впали в грех. И он разбил скрижали. Быть может, эти письмена начертаны самим Господом? Всевышний не вмешивается в дела людские, но порой сочувствует и направляет… И тут же другая мысль ворвалась в сознание. А если барон прав, и это происки самого дьявола? Стало страшно… Слова в волшебной Книге являлись сами собой — разве это не чудо? Но кто истинный источник этого чуда? Он перевёл взгляд на пленников и стал внимательно рассматривать их, пытаясь найти в облике чужеземцев нечто такое, что могло прояснить их принадлежность к силам Добра или Зла. Дьявольские метки? Почему он не вспомнил о них раньше? Надо было проверить всех троих. Дьявол метит обращённых, проводя по их телу когтем или раскалённым железом. Это всем известно. Таким образом он скрепляет их обещания служить и повиноваться ему.

Граф приглядывался к каждому из пленников. Ни одного родимого пятна или бородавки на лице или руках. Однако метки могут скрываться под одеждой. Его взгляд упал на девушку. Хорошенькая. Совсем не похожа на слугу Сатаны. Глаза ясные и испуганные, как у лани. Может быть, она всего лишь их заложница?

Аня смутилась под пристальным взглядом графа и стала нервно теребить крестик на груди.

Крестик! Граф, не отрываясь, смотрел на маленький нательный крест. Ему в голову вдруг пришла настолько простая мысль, что он удивился, почему она не посетила его раньше.

— Сеньор Бернард, — обратился он к хозяину замка, — священник из вашей часовни, я надеюсь, не выехал никуда по делам?

— Отец Пётр всегда на месте. Он уже слишком стар, чтобы покидать пределы замка.

— Превосходно, — обрадовался граф. — Прикажите разбудить его. Пусть идёт в часовню, приготовит всё для служения и дожидается нас.

Догадаться, что задумал граф, было несложно. Все вельможи одобрительно кивнули. Бернард д'Альон отдал распоряжение слуге, и тот бросился выполнять приказ.

Вскоре все спускались по мокрым ступеням замковой башни, держа путь в местную часовню. Впереди шёл воин, аккуратно неся серебряный ящик. Никто из вельмож не пожелал притронуться к диковинному предмету, пока не будет выяснено, что это не дьявольская вещица.

Сухой старичок в чёрной рясе, немного напуганный, уже ждал господ у алтаря. Нервным движением пальцев он перебирал чётки.

Войдя в часовню, вельможи обмакнули кончики пальцев в чашу со святой водой и осенили себя крестным знамением, прошептав при этом: «In nomine Patris et Filii, et Spiritus Sanciti».[121]

Граф Бернард д'Альон подошёл к святому отцу и стал шептать ему что-то на ухо. Тот кивал и тревожно поглядывал на молодых чужеземцев, стоявших у входа в часовню. Странный серебряный предмет граф приказал положить на алтарь.

Священник подошёл к алтарю и поцеловал его. Все снова осенили себя крёстным знамением. Отец Пётр произнёс: «Во имя Отца и Сына, и Святого Духа». Раздалось дружное: «Аминь». «Господь с вами», — произнёс священник и приступил к мессе.

Пока отец Пётр читал молитву на латыни, стоя, как и положено, спиной к прихожанам, Аня, Саша и Иван успели перекинуться несколькими фразами.

— По-моему, нас приняли за слуг Сатаны, — прошептал Ваня, — а «Фаэтон» посчитали дьявольской вещицей.

— Главное, чтобы они его в купели со святой водой не утопили, — с тревогой в голосе еле слышно произнёс Саша.

— Это же тебе не обряд крещения, — так же тихо возразила Аня.

— И как я раньше об этом не подумал, — Оболенский был явно расстроен. — Мне даже в голову не пришло, что нас могут причислить к сатанистам.

— Всё будет хорошо, — зашептала Аня. — Это не такое уж и страшное испытание для «Фаэтона». Зато после этого нам наконец-то начнут доверять.

Священник тем временем монотонно читал молитвы, вельможи повторяли то «Аминь», то «Слава Тебе, Христе», то целиком произносили молитвы на латыни.

Саша, Аня и Иван не особенно вслушивались. Они смотрели на происходящее как на какое-то магическое действо и мечтали, чтобы побыстрее всё закончилось.

Наконец отец Пётр, что-то бормоча, стал брызгать святой водой на «Фаэтон». Вельможи застыли в напряжении. Они с замиранием сердца следили, как капли падали на полированный корпус диковинной вещицы и… не дымились и не возгорались, а растекались по поверхности, как обычная вода, не оставляя никаких дьявольских отметин на серебристом предмете.

«Избавь нас, Господи, от всякого зла, даруй милостиво мир во дни наши, дабы силою милосердия Твоего мы были всегда избавлены от греха…», — слышались слова отца Петра.

Пленники тоже следили за действиями священника, и у каждого из них была одна единственная мысль: «Лишь бы вода не попала внутрь корпуса». Услышав завершающую фразу: «Идите с миром Христовым. Месса совершилась», они с облегчением вздохнули.

Когда все вернулись в замковую башню, граф Тулузский вдруг высказал мысль:

— Не кажется ли вам, господа, что после того, как данная Книга побывала в святом месте, она может начать предсказывать нам совершенно другое или просто замолчать? — и он мрачно улыбнулся.

«Всё ещё сомневается», — подумал Оболенский. Как и прежде, он попросил об уединении — заветных слов не должен слышать никто.

— На этот раз вам не придётся долго ждать, — сказал Иван, удаляясь с друзьями в соседнюю комнату.

Они вышли буквально через несколько минут. Положив на стол «Фаэтон», Иван нажал «Enter» и всё повторилось, как в первый раз.

Глава 19

Военный совет

Декабрь 1243 года. Лангедок. Замок Юссон

Ваня чувствовал себя невероятно усталым. Он просто валился с ног. Напряжение сегодняшнего дня превысило все мыслимые и немыслимые пределы. В голове не укладывалось, как в один день может произойти столько событий! Сначала ему чуть не отрубили голову, затем был трудный переход по горным тропам, и тоже с угрозой для жизни, потом мозговой штурм перед экраном «Фаэтона». И в завершении — просто дикость какая-то — испытание на предмет дьявольских меток.

Эту процедуру нельзя было назвать обыкновенной проверкой, это была настоящая изощрённая пытка. Для начала им дали испить святой воды, потом развели по разным комнатам, раздели и… Вспоминая всё это, Иван даже зажмурил глаза и скривился от боли.

Неприятной наружности молодой слуга, взяв в руки достаточно большую иглу и даже не продезинфицировав её, начал тыкать в родинки и удовлетворённо кивал, когда из прокола шла кровь. По средневековым воззрениям, метка дьявола не должна кровоточить и вызывать болевых ощущений. Иными словами, чем большие муки испытывает подозреваемый, тем легче доказать его непричастность к сатанинским силам. Со стороны данная процедура смотрелась как пародия на современный фильм ужасов и, наверно, вызвала бы у современной публики нервный смешок (для полноты впечатления не хватало только музыкального фона). Однако Ивану было не до смеха. Он будто на доске с гвоздями поспал. Хорошо ещё, что родинок оказалось не так много, а родимые пятна и вовсе отсутствовали, иначе невозможно было бы выдержать такое мучение.

Что касается его друзей, так те вообще находились в жутком состоянии после этой процедуры. Особенно Аня. Какая-то старуха грязными руками хваталась за её тело, а после каждого укола чуть ли не носом упиралась в проколотое место, подслеповатыми глазами рассматривая результат своего идиотского эксперимента.

Когда старуха привела девушку в каминный зал, на той лица не было.

— Господи, дайте мне немедленно горячую воду и мыло, я хочу отмыться от этих грязных лап. А ещё зелёнку. Это же варварство, — чуть ли не плача, шептала Аня, — у меня может начаться заражение крови.

— Утешает только одно, — тихо ответил ей Ваня. — Иглы у них серебряные. Может, и не будет заражения.

— Да, дезинфекция не помешала бы. Если что, будем лечиться народными средствами. Я потом расскажу, как, — деловито произнёс Саша. — Главное, что все живы.

Граф Тулузский сочувственно оглядел пленников. Он уже не сомневался, что чужеземцы не слуги дьявола, и ему хотелось побыстрей начать разговор о печальном предсказании. Он был уверен, что эти люди знают о судьбе Монсегюра намного больше, чем кто-либо другой. Однако Иван сейчас был не в состоянии вести диалог.

— Мы очень устали и желаем хотя бы немного отдохнуть, — попросил он.

Граф понимающе кивнул.

— Ну что ж, я не имею возражений, — произнёс он с сожалением. — А вы, сеньоры?

Те тоже согласно закивали, глядя на ребят сочувственно. Хозяин замка приказал слуге отвести гостей в комнаты — да, теперь он называл пленников «гостями» — и подать ужин.

— Если вам что-то понадобится, — обратился он к чужеземцам, — позвоните в колокольчик. Слуга исполнит любую вашу просьбу.

На слове «любую» он почему-то сделал акцент. Возможно, хотел казаться гостеприимным хозяином, а может, предоставив гостям видимость свободы, в очередной раз хотел их испытать. Так или иначе, ребятам на данный момент было абсолютно всё равно, что думал Бернард д'Альон. Они просто хотели отдыха.

Утром их разбудил крик петуха. Саша нехотя поднялся с кровати и выглянул в окно. Внизу прогуливались куры.

«Как в деревне», — подумал Ветров, невольно улыбнувшись.

Но потом вдруг осознал, что смотрит через решётку, вздохнул и направился к Ване.

— Оболенский, вставай. Сейчас за нами придут.

— Да пошли все куда подальше, — отмахнулся Ваня. — Я спать хочу.

И, повернувшись на другой бок, опять отключился.

Саша решил проверить состояние своего тела после ночной экзекуции. Вчера он просто плюхнулся на кровать в одежде и тут же провалился в сон, не в силах даже думать о возможных неприятных последствиях. Теперь, на свежую голову, стоило подумать.

Он аккуратно снял рубашку и осмотрел ранки. Некоторые действительно стали нарывать.

— Чёрт, — выругался он. — Изуверы. Надо посетить местного врачевателя. Хорошо бы, конечно, раздобыть алоэ. Отличное народное средство, здорово бы помогло. Или хоть тёртую морковь приложить.

Ему вдруг пришло на ум, как же всё-таки тяжело живётся средневековому человеку. Захочешь помочь людям — тут же обвинят в колдовстве. Захочешь быть святым — того хуже. Даже умереть спокойно не дадут. Разорвут на части, обдерут плоть до костей и растащат на «святые мощи».

Безумие! Несущие цивилизацию европейцы, гордо уверовавшие в своё превосходство над дикими племенами, многим ли отличались от каннибалов, пожирающих плоть своих врагов в надежде обрести их силу? Бедные мученики! Бедные святые! Многие так и не наши упокоения в земле, став просто символами в безрассудной гонке за реликвиями. Даже самая маленькая и захудалая церквушка стремилась обладать костями, зубами, волосами, ногтями мучеников и святых. Безгрешный монах или отшельник ещё не испустил дух, а возле его дверей уже толпились алчные собиратели реликвий. Последний вздох — и они уже тут как тут. Бывали случаи, когда умершего святого буквально за несколько часов растаскивали до костей. А затем в какой-нибудь церквушке, в красиво инкрустированной раке, оказывался зуб этого несчастного, и тысячи паломников шли поклониться его мощам, потому что это был уже не просто зуб, вырванный вандалами, а реликвия, которая творила чудеса, исцеляла, исполняла желания и даже изгоняла дьявола. Те же немногие из безгрешных людей, кому посчастливилось упокоиться с миром, всё равно рано или поздно становились жертвами вандализма. Вскрытие могил святых на протяжении многих веков, начиная с раннего христианства, было обычным делом. Каждому хотелось приобщиться к божественному, заполучить на память хоть кусочек «святого тела». А носить в мешочке на шее тот же зуб или ноготь мученика было уже великим счастьем. Богатство, славу, здоровье, счастливую жизнь — вот что прежде всего желали получить обладатели чудесных мощей. Однако никто из них не задумывался о том, что сам святой при жизни никогда не стремился ни к богатству, ни к славе, что он спасал свою душу, отринув всё земное, и если бы частица его святого тела действительно обладала чудесными свойствами, то первое же чудо избавило бы носителя мощей от алчности.

В погоне за реликвиями и сами церковники прибегали к откровенной фальсификации, ведь доход от паломников приносил ощутимую прибыль. К примеру, прядей волос Девы Марии насчитывалось столько, что можно было изготовить не меньше ста париков. Андрей Первозванный должен был бы иметь не меньше пяти голов, столько же туловищ и около двадцати рук. Мощи Иоанна Крестителя находились аж в десяти церквях. Практически ни один из двенадцати апостолов не был обделён вниманием в этом смысле. Их тела (опять-таки, размноженные), упакованные в богато украшенные раки, пребывали в часовнях, монастырях, церквях, причём, как правило, в расчленённом виде: у кого-то хранились руки, у кого-то — ноги, пальцы, зубы и так далее. Не избежал той же участи и сам Спаситель. Пуповина, молочные зубы, кровь, слёзы Христа встречались повсеместно. А уж сколько имелось предметов, к которым прикасался Иисус — вообще ни счесть. Сандалии, полотенца, куски туники… Одних обломков креста, на котором был распят Спаситель, хранилось столько, что можно было возвести целую загородную усадьбу…

Размышляя над этим, Саша вспомнил, что в маленькой часовне, где они вчера были, имелась рака то ли с волосом, то ли с пальцем какого-то святого. Инкрустированный ларец был подвешен к потолку на цепях (вероятно, чтобы не украли) с правой стороны от алтаря, и после завершения мессы хозяин замка задержался возле него и помолился.

«А что если нас тоже растащат на реликвии? — с тревогой подумал вдруг Ветров. — Мы, вроде, тоже чудеса творим, предсказываем будущее».

Он представил, как через века его родители волей случая окажутся на экскурсии в здешних местах и ради любопытства посетят местную достопримечательность — часовню, где хранятся мощи (допустим, берцовая кость) предсказателя, явившегося в этот край чудесным образом и спасшим великие сокровища «совершенных». Они немало удивятся, прочитав имя этого предсказателя — святой Ветров…

Саша расхохотался. Полный бред! Delirium tremens — белая горячка!

Оболенский недовольно что-то промычал сквозь сон.

Ветров обернулся и задержал взгляд на красном ухе Ивана. Очень колоритно смотрелась бы эта часть тела на чёрном бархате, да в золотой раке.

«Ухо святого Иоанна Оболенского» — продекламировал он и опять рассмеялся.

— Хватит ржать, — промямлил Иван и закрыл одеялом голову.

В комнату постучали. Ветров сразу стал серьёзным.

Дверь приоткрылась. Вошёл слуга, неся в руках чистую одежду. Молча повесил её на стул и удалился.

— Ну что, примерим средневековые шмотки? — хмыкнул Ветров и придирчиво стал рассматривать принесённые вещи.

Когда Иван открыл глаза, то сперва даже не понял, кто стоит пред ним. Зелёный бархатный кафтан, синяя безрукавка чуть ниже колена, отороченная беличьим мехом, шерстяной берет на голове… Но когда опустил взгляд ниже, то чуть не упал с кровати от смеха. Синие потёртые джинсы и кроссовки в сочетании со средневековой пышностью — вот уж поистине haute couture, высокая мода.

Саша только хмыкнул и абсолютно хладнокровно произнёс:

— Давай, перевоплощайся. Нас ждут к завтраку. Уже приходили с докладом.

Через некоторое время Иван понял, почему Ветров оставил нижнюю часть гардероба в современном стиле. Эти штаны на шнурках были очень неудобные, как-то нелепо сидели на теле, жали в разных местах. Одевать их и зашнуровывать было сплошной мукой. А кожаные сапоги с неимоверно большими острыми носами, загнутыми вверх, смотрелись по-клоунски.

В зале было светло и уютно, аппетитно пахло едой. Иван, увидев накрытый стол, в предвкушении сглотнул слюну. Жареный кабан, крольчатина в пряном соусе, пироги, запечёная рыба, варёные овощи и многое другое — всё было красиво разложено в серебряных блюдах. Вино налито в высокие позолоченные кувшины с узким горлышком. Скорее всего, такие кувшины были привезены из дальних крестовых походов и, без сомнения, выставлялись только по большим праздникам.

— На этот раз нас неплохо встречают, — расплылся в улыбке Оболенский.

В зал вошли вчерашние сеньоры и пригласили гостей к столу.

— А где же Аня? — занервничал Ветров.

И тут вошла она. Ветров и Оболенский не сразу признали свою подругу в этой настоящей средневековой знатной даме, будто сошедшей со старинной гравюры — красное бархатное платье-котт, украшенное понизу орнаментом из разноцветных нитей, поверх платья — ярко-синий жакет-сюрко, искусно расшитый диковинными птицами с золотыми крыльями. Длинные распущенные волосы придерживал золотой обруч с драгоценными камнями.

— Ух ты, — восторженно выдохнул Ваня. — Клёвый прикид. Прямо принцесса из сказки.

По правде говоря, Аня не очень ловко чувствовала себя в этом наряде. А уж каких трудов ей стоило всё это надеть! Если бы не служанка, она не справилась бы. Особенно трудно пришлось с рукавами. Они не были пришиты к платью-котт, а соединялись с проймой шнуровкой. Их можно было менять — другого цвета, другого фасона: широкие, колоколообразные или длинные узкие, завязывающиеся внизу узлом.

Все расселись за столом и приступили к трапезе. Иван с таким аппетитом набросился на кушанья, что даже забыл, по какому поводу все собрались. Чего-чего, а поесть Оболенский любил. Хозяин замка из уважения к гостю не начинал разговор, пока тот не насытился. Саша и Аня недовольно поглядывали на своего друга, им было неловко за него. Ветров незаметно пнул его ногой и, не разжимая губ, процедил:

— Хватит жрать. Выглядишь как голодный бомж.

Оболенский с сожалением оторвался от еды и вытер губы салфеткой.

— Всё очень вкусно, оторваться невозможно, — лучезарно улыбнулся он вельможам.

Хозяин замка тоже улыбнулся.

— Я рад, что угощения пришлись вам по вкусу.

— Наверно, вы ждёте от нас объяснений? — с ходу выпалил Иван.

— Разумеется, — кивнул Бернард д'Альон.

Оболенский не стал ходить вокруг да около, а сразу приступил к делу.

— Мы точно знаем, что через четырнадцать ней, в Крещение, крестоносцы нападут на крепость Монсегюр с южной стороны склона и на отвоёванном месте установят камнемёт. А в конце января подберутся к последней укреплённой стене. Начнутся ожесточённые бои, в результате которых 16 марта Монсегюр падёт.

Иван замолчал. Наступила такая тишина, что было слышно дыхание каждого из присутствующих. Сведения были ошеломляющими, а точность, вплоть до дат, просто пугала. Все взгляды были прикованы к Оболенскому. Тот был абсолютно спокоен, на его лице не дрогнул ни один мускул. Ему непременно нужно было выдержать эти несколько минут молчания.

Наконец слово взял граф Тулузский:

— Вы знаете исход войны и даже называете точную дату падения крепости. Это всё из Книги Судеб?

Иван кивнул.

— Допустим, мы вам поверим, — медленно произнёс граф.

— Но позвольте спросить: неужели вы проделали столь долгий путь лишь для того, чтобы рассказать нам об участи Монсегюра? Я полагаю, вас интересует нечто большее, чем жизнь нескольких сотен осаждённых. И именно ради этого вы сюда и прибыли.

Иван помолчал для солидности, а потом неспешно, взвешивая каждое слово, ответил:

— Вы проницательны, граф. Нас волнует судьба великих реликвий мира, хранящихся у Совершенных. Мы желаем лишь одного — спасти их, уберечь от алчных крестоносцев. Мир ещё не готов к обладанию ими.

Вельможи переглянулись. Они знали, о чём идёт речь.

Иван продолжил:

— Мы не в состоянии изменить историю, участь Монсегюра предрешена. Но предупредить Бертрана Мартена об опасности — наш долг. Катары обязаны сохранить тайну. Это спасёт мир от многих испытаний. Совершенные должны спрятать сокровища, чтобы никто не смог воспользоваться ими.

— Вы предлагаете вынести реликвии из замка? — вскинул брови граф. — Бертран Мартен никогда не пойдёт на это.

— Что делать с сокровищами, решать ему. Наш долг лишь предупредить об опасности. Мы не можем вмешиваться в историю.

Граф встал из-за стола и прошёлся по комнате.

— Всё это невероятно. Я не могу поверить, что Монсегюр падёт. Его стены крепки, подходы неприступны. Крестоносцы уже много месяцев безрезультатно осаждают крепость. А вы говорите, что через четырнадцать дней…

— Найдутся люди из местных жителей, которые ночью проведут отряд крестоносцев к южной стороне замка, — сказал Оболенский. — Впрочем, мы не заставляем никого верить в наши предсказания. Это ваше право. Но если всё произойдёт именно так, как мы говорим, и великие реликвии окажутся у крестоносцев, вряд ли вы сможете после этого спать спокойно.

Граф Тулузский сел и мрачно уставился на серебряный кубок с вином.

Граф д'Аниор взял слово.

— Вы говорите, что изменить предначертанное нельзя? А если мы попробуем? Мы договоримся с союзниками, наймём воинов, добудем камнемётные машины и всё это переправим в Монсегюр…

Оболенский развёл руками.

— Вы вправе поступать как считаете нужным. Однако у вас слишком мало времени.

— Надо послать надёжного человека в Монсегюр. — Граф Тулузский бросил взгляд на Эскота де Белькэра. — Предупредить Бертрана Мартена о нападении. А мы займёмся военными делами…

Иван с удивлением следил за развитием событий. Странно, но и без его участия всё получалось так, как надо. Он уже не сомневался, что вельможи напишут письмо и пошлют Эскота в Монсегюр. Неужели история — настолько прочная вещь, что изменить её действительно нельзя? Или? может, они просто выбрали правильный путь и направили ход событий именно в то альтернативное русло, которое нужно? Оставалось самое главное — склонить сеньоров к тому, чтобы вместе с Эскотом пошёл в замок и Саша. Иначе, остановившись на перепутье, история потечёт не в том направлении, и всё пойдёт насмарку. Как это сделать?

Иван не успел обдумать эту мысль, как услышал голос графа Тулузского:

— Эскот де Белькэр доставит письмо в замок. Однако и вы, мой друг, пойдёте вместе с ним. Я хочу, чтобы вы сами всё рассказали Бертрану Мартену. А ваши друзья пока останутся здесь.

«Ну вот, — подумал Иван, — на развилке дорог история выбрала не тот путь».

— Я не могу идти в замок, — жёстко произнёс Оболенский.

Во-первых, это действительно было опасно, так как в замке находился Пьер де Брюи, а в дневнике генетика явно сказано, что встречаться со своим предшественником по прошлой жизни не рекомендуется. Может замкнуться петля времени. Во-вторых же, по его воспоминаниям, лишь Саша должен отправиться в Монсегюр.

Граф нахмурился. В глазах его заиграл недобрый огонёк.

— Я напишу подробное письмо Бертрану Мартену, где изложу все дальнейшие события. В замок пойдёт мой друг Александр.

Иван указал на Ветрова.

— Но он не знает нашего языка, — недовольно сказал граф.

— Зато в его власти спасти Совершенного от неминуемой гибели.

У присутствующих округлились глаза.

— Что вы имеете в виду? — сухо спросил граф.

— Я знаю лишь то, что мой друг спасёт великого катара от смерти, если пойдёт вместе с Эскотом. К сожалению, подробности событий мне неизвестны.

— Вы пугаете нас, — сурово произнёс хозяин замка. — Что ещё вам известно?

— Это всё, что я на сегодняшний день могу сказать.

Граф Тулузский нервно постукивал пальцами по столу.

— Мы должны обдумать всё, что услышали от вас, — наконец сказал он.

— Я понимаю, — согласился Оболенский. — Но прошу вас поторопиться с решением. Слишком мало времени.

В каминном зале разгорелся ожесточённый спор. Барон Мирепуа был категорически против того, чтобы вместе с Эскотом де Белькэром шёл кто-то из чужеземцев.

— А если этот чужеземец воспользуется своим положением и убьёт Бертрана Мартена? — зловеще, почти шёпотом, спросил он.

— Вам повсюду чудятся враги, сеньор Роже, — раздражённо произнёс Раймонд д'Аниор. — В замке полно ваших людей, отчаянных и смелых рыцарей. Что может сделать один чужеземец, к тому же не владеющий оружием?

Бернард д'Альон вкрадчиво произнёс:

— Для того, чтобы отравить, не требуется меч. Немного яда в бокал…

Все взгляды устремились на хозяина замка.

— Да-да, всего капелька аконита, — повторил Бернард.

— Подумайте сами, — сказал д'Аниор, вздохнув. — Здесь останутся двое чужеземцев. Если что-то пойдёт не так — их жизнь в наших руках. И потом, Эскот будет всегда рядом с Александром.

— Знаменитое имя дали чужеземцу. Уж не в честь ли Александра Македонского? — с лёгкой улыбкой спросил барон.

— Может быть, в этом есть какой-то тайный смысл? — подхватил Бернард д'Альон. — Как зовут их главного предводителя? Иоанн, кажется.

Раймонд д'Аниор бросил на хозяина замка суровый взгляд.

— Сейчас не это важно. Мы должны принять решение, — сухо произнёс он. — Судьба Монсегюра в наших руках. Чужеземцы, без сомнения, очень необычны. Мы проверили их на предмет сговора с дьяволом и получили отрицательный результат. И, заметьте, они не сопротивлялись испытанию. Потом, эта удивительная Книга Судеб. Вы видели что-то подобное?

— Дьявольский инструмент, — выдавил Мирепуа.

— Вы опять за своё, сеньор Роже. Книга была на алтаре, её освятил отец Пётр. Вам этого мало? — возмущённо произнёс Раймонд д'Аниор.

Граф Тулузский взял кубок с вином, поднёс его к губам, но, передумав, поставил на место.

— Мы почти ничем не рискуем, отправив вместе с Эскотом чужеземца, — сказал он. — Это даже хорошо. Пусть сам Бертран Мартен посмотрит на этого провидца. Уж отличить зёрна от плевел великий Совершенный сможет. Приставить к нему Эскота — хорошая мысль. Пусть будет его тенью. Сдаётся мне, что эти предсказатели не лгут. Чудеса творят только избранные. Надо довериться им. Хуже будет, если мы не воспользуемся их предсказанием. Не забывайте, господа, что речь идёт о великих сокровищах Совершенных. Эти чужеземцы хотят лишь одного — уберечь реликвии. Это благородная цель. Вы согласны со мной?

Граф Раймонд д'Аниор, Эскот де Белькэр и Бернард д'Альон кивнули. Роже Мирепуа развёл руками.

— Возможно, я слишком подозрителен, — сказал барон. — Эскот, вы не будете возражать, если я передам с вами ещё одно письмо для Перельи? Пусть он выделит двоих людей вам в помощь.

— Какую помощь? — не понял Эскот.

— Они будут приставлены к чужеземцу и к вам. Мало ли что.

— Ну, если вам, сеньор Роже, так будет спокойнее, то извольте.

— Теперь, господа, обсудим наши дальнейшие действия, — подошёл к главному граф Тулузский. — Итак, речь пойдёт о военной помощи Монсегюру. Что скажете? Или покоримся судьбе?

Хозяин замка напомнил:

— Уважаемые сеньоры, если вам не изменяет память, изначально мы и собрались здесь, чтобы обсудить военную помощь осаждённым. Мы, разумеется, рассчитывали на меньшее. Закупить несколько камнемётных машин и кое-что из оружия. Отличные арбалеты нам должны доставить из Арагона. Но в связи с последними событиями придётся подумать о больших вложениях. Нужны наёмники. Своими силами Монсегюр не обойдётся.

Граф Тулузский кивнул в знак согласия.

— Тех денежных средств, которыми мы сейчас располагаем, не хватит на то, чтобы быстро собрать войско. Своих людей у нас мало, поэтому требуется военная поддержка со стороны, а это стоит дорого.

— Часть денег дадут сами катары, — заверил Роже Мирепуа.

— Может быть, стоит обратится за помощью к тамплиерам? — предложил д'Аниор. — У меня есть очень влиятельные друзья среди них, которые сочувствуют катарам. Тем более что их резиденция находится не так далеко, в графстве Разе.

Но это предложение было тут же отвергнуто, так как тамплиеры, хоть и не принимали активного участия в войне, но полностью находились под неусыпным оком папы. Если последний что-то пронюхает об их связях с катарами, то конфликта не избежать. Тамплиеры не станут рисковать. К тому же среди членов ордена есть очень рьяные борцы против ереси. Любая утечка информации может сорвать весь план.

— Нет. Нам нужны надёжные союзники, — заявил граф Тулузский. — Найти наёмников здесь, в Лангедоке, очень непросто. Все боятся французов. Мы вполне можем положиться на короля Арагона. Его люди отличные воины. Стоить вспомнить, как Арагон помогал нам, когда мы воевали с Симоном Монфором. Да и Англия не отказала бы в услуге.

Да уж, Англия могла сделать всё, что угодно, чтобы насолить французам. Отношения между двумя странами уже давно были испорчены. Франция претендовала на некоторые земли английской короны, немалую роль сыграла и личная неприязнь между двумя властителям. Начался раскол после того, как король Филипп стал интриговать против Ричарда Львиное Сердце, воспользовавшись отсутствием последнего. Английский король в это время воевал в Святой Земле.

Третий Крестовый поход[122] был организован Римской церковью с благими намерениями — отвоевать Иерусалим у султана Саладина. Поначалу Филипп и Ричард сражались рука об руку и победоносно отбили Акру у воинственного султана. Но затем Филипп неожиданно объявил, что прекращает войну, и отбыл на родину. Французский король был обижен на Ричарда за то, что тот отказался жениться на его сестре Аделаиде, взяв себе в жёны принцессу Наваррскую. Прибыв во Францию, Филипп приложил все усилия, чтобы уговорить Иоанна, брата Ричарда, захватить английский трон. Ричард же, не подозревая о кознях бывшего союзника, воевал на равнинах Рамлы, отчаянно сражаясь с сарацинами, и прославлял себя новыми подвигами. Иерусалим, правда, взять не удалось, но Ричард небезуспешно провёл переговоры с Саладином, заключив перемирие на три года и восемь месяцев. Доступ в Иерусалим был открыт для паломников, христианам отдавался во владение морской берег от Яффы до Тира, а крепость Аскалон, на которую претендовали и крестоносцы, и мусульмане, просто разрушили до основания, чтобы не досталась никому. Предводители обеих армий, Ричард и Саладин, поклялись на священных книгах (один на Коране, другой на Библии) соблюдать условия договора и ограничились честным словом каждого.

Узнав о кознях Филиппа (что, собственно, и подвигло Ричарда на скорейшее перемирие с Саладином), английский король немедленно отправился на родину. Но корабль, на котором он плыл, разбило бурей у берегов Адриатического моря, а затем, пробираясь через Австрию, Ричард попал в плен к своему злейшему врагу — герцогу Леопольду. Все решили, что теперь уж английский король погиб. Филипп от удовольствия потирал руки, но, как оказалось, напрасно. Герой Крестового похода остался жив. Когда весть о его пленении дошла до папы римского, тот потребовал освободить Ричарда Львиное Сердце. К этому времени пленник уже находился у Германского императора, выкупившего его у Леопольда. В результате, после нажима папы, английский король был отпущен за очень внушительное вознаграждение (деньги собрала его жена). Вернувшись на родину, Ричард восстановил свои права на трон и милостиво простил брата. Но отношения Франции и Англии с тех пор окончательно испортились.

— Итак, мы будем просить помощи у Арагона и у Англии, — заключил граф Тулузский. — Для этого сегодня же, не мешкая, отправим своих людей в замок Монреаль де Со к королю Арагона. Мы должны заручиться его поддержкой. Отправим посла и в Англию.

Граф попросил хозяина замка принести карту. Надо было позаботиться о том, чтобы катары переправили деньги и реликвии в безопасное место.

— С главными реликвиями они вряд ли захотят расстаться, будут их держать при себе до последнего, — сказал барон Мирепуа. — Однако подготовиться надо.

Граф Тулузский склонился над картой.

— Я думаю, что самое надёжное место, куда катары могут переправить деньги и реликвии — это пещеры в долине Саборте. Как считаете, сеньоры?

— Вы правы, граф, — согласился Бернард д'Альон. — До многих пещер в этой местности очень трудно добраться. Входы туда могут найти лишь некоторые из местных жителей. Помимо больших пещер, уходящих вглубь гор на многие мили, там много гротов и углублений между выступами скал. Особенно труднодоступна пещера Ломбрив.

— Это недалеко от деревни Орнольяк? — спросил граф Тулузский.

— Да. Чтобы попасть туда, надо подняться по очень крутой тропе. Вход в неё отыскать непросто. Но мои люди знают потайные тропы. Если пройти вглубь пещеры, там имеются два грота, которые напоминают песочные часы. Огромный грот внизу и поменьше — наверху. Соединяются они колодцем глубиной около ста шестидесяти локтей. Отличное место, чтобы укрыться от врагов и временно поместить сокровища. И охранять придётся только один вход. Второй выводит в глубокую пропасть, где внизу бушуют воды реки Арьеж.

Обсудив детали, сеньоры согласились с тем, что пещера Ломбрив лучше всего подходит для обустройства тайника. Туда катары принесут и часть денег на военные нужды.

— Первейшая задача — договорится с королём Арагона, — сказал граф Тулузский. — Наши люди немедленно отправляются в замок Монреаль де Со. Если они договорятся о военной помощи, то подадут нам знак. Я думаю, этим знаком может служить костёр на горе Бидорта. Ночью его будет хорошо видно осаждённым из Монсегюра.

— Да, пожалуй, костёр на Бидорте — это отличное решение, — согласился Раймонд д'Аниор. — Тем самым мы сэкономим время. Рыцарям не нужно будет ехать ни к нам, ни в Монсегюр с донесением. Костёр будет виден со всех сторон.

— После того, как мы получим сигнал с Бидорты, — продолжил граф, — можно будет действовать. Во-первых, для сопровождения сокровищ из Монсегюра нужны верные люди. Вы согласны?

— Сегодня же пошлём рыцарей и в деревню Коссу, что неподалёку от Саборте, — сказал Бернард д'Альон. — Там они будут ждать сигнала с Бидорты. Увидев костёр, двинутся к Монсегюру и встретят людей из осаждённой крепости, которые вынесут деньги на военную помощь и, возможно, реликвии, если Бертран Мартен согласится расстаться с ними. Сопровождать их будут до пещеры Ломбрив. От неё не так далеко и до замка Монреаль де Со, куда можно будет быстро доставить деньги.

Присутствующие одобрили план. И приступили к написанию письма Бертрану Мартену и Перелье, в котором сообщали подробности своего плана.

Не прошло и двух часов, как чужеземцев опять призвали в замковую башню. Иван держал в руках уже написанное им письмо для Бертрана Мартена. В нём подробно говорилось о штурме крепости крестоносцами и о дальнейшем падении Монсегюра. Он указал дату сдачи крепости — 16 марта, и настоятельно убеждал катаров подготовить план спасения реликвий.

Граф Тулузский пробежал глазами письмо, удовлетворённо кивнул и передал его Ветрову, попросив надёжно спрятать.

— Собирайтесь в путь, Александр, — сказал он. — Ваши попутчики уже готовы к отъезду. Вы и Эскот отправитесь в сопровождении рыцарей. Барон Роже Мирепуа будет во главе отряда. Когда доедете до деревни Прад, ваши пути разойдутся. Рыцари покинут вас, десять человек отправятся в деревню Коссу, а трое — в замок Монреаль де Со.

Граф ожидал, что Иван начнёт расспрашивать, зачем рыцари поедут в деревню Коссу и в арагонский замок. И, конечно, не собирался раскрывать план чужеземцу. Однако тот неожиданно заговорил об этом сам:

— Мы всё знаем. Рыцари, оставшиеся в деревне Коссу, будут ждать сигнала с Бидорты. На Бидорте зажжётся костёр, если ваши люди договорятся с арагонским королём о военной помощи.

Сеньоры только переглянулись. Глаза их выражали одно: это настоящий провидец, и они поступили правильно, что поверили ему. Граф Раймонд д'Аниор не удержался и шепнул хозяину замка:

— Надеюсь, теперь ваши сомнения рассеялись?

А Оболенскому пришла в голову опять та же самая мысль: история двигается в нужном направлении. И это вселяет надежду.

— Я поеду вместе с рыцарями, — настоятельно произнёс Иван. — Буду ждать возвращения Александра из Монсегюра в деревне Коссу. Под присмотром ваших людей, — добавил он улыбнувшись. — От деревни Коссу намного ближе к Монсегюру, чем от вашего замка. Если с моим другом что-то случится в дороге, я смогу быстро прийти на помощь. Мне так будет спокойнее. А для вашего спокойствия в замке останется наша подруга Анна.

Вельможи поколебались немного, но всё же согласились.

— Мы позаботимся о вашей даме, — сказал хозяин замка. — Передайте ей: пусть чувствует себя свободно.

Выйдя на улицу, Оболенский рассказал о своём решении друзьям. Саша воспринял это спокойно. Его мысли были заняты предстоящим путешествием в Монсегюр.

— А как же я? — скривила лицо Аня. — Вы меня хотите оставить здесь одну? Я поеду с тобой, Оболенский. И точка.

— Нет, — категорически отрезал Иван. — Во-первых, тебя не отпустят. Ты останешься в качестве заложницы. А во-вторых, лучше сиди здесь, в безопасности. Мало ли что. Я просто подстрахую Сашку. Волнуюсь за него, сама понимаешь. Но учти. Наше время пребывания здесь истекает приблизительно через семьдесят шесть часов. То есть у нас в запасе ещё три дня. Если мы не вернёмся к назначенному сроку — забирай у них «Фаэтон» и отчаливай обратно без нас. Думаю, взять во временное пользование «Фаэтон» будет не сложно. Скажешь, что хочешь проверить Книгу Судеб. И все дела. Ясно?

— Нет. Не ясно. Я без вас не вернусь! — упрямо сказала Аня. — А если бы даже и захотела, то на каком языке, интересно, я буду объяснять им про Книгу Судеб?

— Да мы вернёмся, — успокоил её Ваня. — Ничего объяснять не придётся. Можешь не сомневаться.

Аня устало махнула рукой. Она не стала спорить, просто про себя решила, что без них она никуда не отправится.

Глава 20

Мнимый убийца

Декабрь 1243 года. Лангедок. Замок Монсегюр

Перед тем как двинуться в путь, Роже Мирепуа вручил Эскоту и Саше маленькие свинцовые печати в виде пятиконечной звезды, внутри которой обозначился пятиугольник. Это был пропуск в Монсегюр.

Прощаясь с Аней, друзья, как могли, старались ободрить её, хотя и сами волновались не меньше.

— Ты не заметишь, как быстро пролетит время, — с наигранной уверенностью улыбался Ваня. — К вечеру Сашка и Эскот доберутся до Монсегюра, а завтра утром уже обратно. Всего два дня. Одна нога здесь, другая там. Я буду в деревне Коссу. На подстраховке. Если что, пойду выручать Сашку.

Ветров же торжественно взял Анину руку и прикоснулся к ней губами. Ане стало даже как-то неловко: для современного молодого человека жест непривычный.

— Только так прощаются рыцари с прекрасными дамами, — просиял Саша, заметив её смущение. — Да-да, ты теперь не просто девушка, а Дама. Тебе очень идёт этот средневековый наряд.

— Эй, Ветров, остуди свой пыл, — сказал Оболенский, ревниво наблюдавший за этой процедурой. — Это, кажется, я за Аней ухаживаю.

Она рассмеялась, а затем, сделав серьёзное лицо, разыграла подобающую такому случаю сцену:

— Доблестные рыцари, в знак своего расположения я вручаю каждому из вас…

На мгновение задумавшись, Аня достала из рукава шёлковый платок и сняла с одной руки перчатку. Саше достался платок, а Ивану — кружевная перчатка.

— Возьмите. Своими подвигами вы должны доказать свою любовь ко мне.

Она не выдержала и рассмеялась.

— Мы будем хранить подаренную вещь у сердца, — даже как-то слишком серьёзно сказал Ветров и убрал платок во внутренний карман.

— Значит, у меня появился соперник, — хмыкнул Оболенский. — Ну что ж, принимаю вызов.

— Ребята, — уже совершенно серьёзно сказала Аня, — берегите себя. Я буду ждать вас.

И она погрустнела. На глаза навернулись слёзы. Потом, не выдержав, чуть ли не крикнула:

— Ну, может, возьмёте меня с собой?!

— Анют, поверь, нам будет гораздо спокойнее, если ты останешься в замке, — как можно мягче произнёс Ветров.

Аня резко повернулась и ушла, не сказав больше ни слова.

— Ну вот, — вздохнул Оболенский. — А так всё романтично начиналось. Я уже почти вошёл в роль, ощутил себя благородным рыцарем…

Отряд всадников из шестнадцати человек выехал из ворот замка Юссон. Утро было солнечное и прозрачное. На небе — ни единого облачка. Удивительно. Так обычно бывает ранней весной. Единственное напоминание о зиме — холодящий, сырой вкус воздуха, да белоснежная изморозь на деревьях и траве. Отличная погода для долгого путешествия. Настоящий подарок природы. Только вот внутреннее состояние души никак не соответствовало столь прекрасному, солнечному и ясному дню.

— Трудная дорога у тебя впереди. Эти горные тропы — настоящее испытание для нервов, — сказал Оболенский другу, ловко гарцуя на лошади.

Ветров только кивнул головой. Он немного нервничал, отправляясь выполнять непонятную ему миссию. Да что там нервничал! На самом деле он ужасно боялся. Один, без знания языка… Что он будет говорить? Как себя вести? Ему предстоит спасти Бертрана Мартена от смерти! Легко сказать. Каким образом? Ванька ничего не мог внятно объяснить. Сказал, что не знает подробностей, так как его предшественник своими глазами этого не видел. «Нет, Оболенскому определённо что-то известно, — думал Ветров. — Но почему он не говорит?»

— Ты знаешь, что означают символы на печати, которую дал тебе барон Мирепуа? — спросил его Иван.

— Нет.

— Пятиконечная звезда имеет глубокий смысл. Внутри себя она порождает пятиугольник, который вновь порождает пятиконечную звезду, и так до бесконечности. В древности у пифагорейцев пятиугольник был символом беспредельности познания. Пятиконечная звезда воспроизводит идеальные пропорции человеческого тела. Вписанный в пятиугольник человек символизирует совершенного человека.

— Понятно.

— А теперь посмотри, что изображено на обороте.

Саша, погружённый в свои мысли, неохотно достал печать и повернул её тыльной стороной. Там был нарисован стилизованный голубь с раскрытыми крыльями в форме буквы X.

— Он символизирует переход из царства Сына (Христа, чьё имя на греческом языке начинается с буквы X) в царство Святого Духа (символом которого является голубь). Пятиконечная звезда и голубь — знаки катаров. Между прочим, крепостная стена, окружающая замок Монсегюр, имеет форму пятиугольника. Вообще этот замок строился как храм Совершенных…

Иван стал рассказывать Саше о Монсегюре. Тот слушал вполуха. Помимо мыслей о предстоящей миссии, его не отпускало странное чувство, что за ними всё время кто-то следит. Он внимательно всматривался в окружающий ландшафт. За каждым кустом или деревом чудилась ему чья-то фигура, совсем как тогда, во время блужданий по лесу возле Монсегюра. В душу закралась неуверенность, от которой пробирала дрожь. Саша тщетно пытался отогнать от себя это неприятное ощущение, списывая всё на расшатавшиеся нервы, но ничего не получалось. Успокаивало лишь одно — с ними вооружённые рыцари.

Солнце стояло уже высоко над горизонтом, когда они подъехали к деревне Прад. Там путники распрощались. Ваня с большей частью воинов поехал в деревню Коссу, а Саша, Эскот и ещё двое рыцарей направились к Ущелью Страха.

Благополучно миновав Басков лес и достигнув ущелья, Эскот и Саша спешились, оставили коней на попечение сопровождающих их всадников и двинулись через горные перевалы к Монсегюру. Уже на первом подъёме в гору Саше послышался шорох и хруст камней неподалёку. Он остановился, вглядываясь в лес. Эскот тоже насторожился. Некоторое время они осматривались, но ничего подозрительного не увидели.

— Наверно, какое-нибудь животное, — сказал Эскот, сопровождая свои слова активной жестикуляцией, чтобы было понятно.

Они прошли ещё немного, теперь уже тщательно вслушиваясь в тишину и непрестанно оглядываясь. Но нет, никаких подозрительных звуков больше не было. Это немного успокоило их. В самом деле, скорее всего шумел зверь, а может, птица.

Путь по горным тропам уже не казался Саше таким утомительным. Он стал даже немного привыкать к здешней местности. Молчаливо-загадочные горы завораживали. Суровая безупречность пейзажа — сдержанные краски, прозрачный воздух, пронзительная тишина и величественные архитектурные шедевры, сотворённые Её Величеством Природой. Настоящее царство камня. Царство покоя и совершенства, безразличное ко всему миру и оттого невообразимо притягательное. Истинная правда — «лучше гор, могут быть только горы».

Когда Эскот и Саша добрались до Монсегюра, солнце уже зашло за горизонт, и наступили сумерки.

Путники постучали в ворота замка. Открылось небольшое окошко, Эскот что-то сказал туда и протянул свинцовую звезду. Саша тоже отдал свою. Окошко захлопнулось.

Пока они ждали, Саша внимательно рассматривал ворота крепости. Он уже привык к особенностям здешних построек и был удивлён, не увидев ни подъёмного моста, ни решётки. Да и сами ворота были крупноваты, а стены — слишком низкие. Этот замок явно строился не как боевая крепость. Единственным преимуществом Монсегюра было то, что он располагался на вершине обрывистой скалы.

Сашины мысли оборвал скрип открывающихся ворот.

Путники вошли во внутренний двор. Ветров почти не удивился, увидев и тут настоящую деревню — точно как во дворе замка Юссон. Владельцы крепостей старались таким образом обеспечить всё необходимое для автономной жизни в случае осады.

Несколько вооружённых людей провели Эскота и Сашу в замковую башню. Продолжая с любопытством посматривать по сторонам, Ветров отметил про себя, что Монсегюр погружён в тот же вечный полумрак, в котором находились практически все средневековые постройки. Свет едва проникал сюда сквозь узкие окна, а высокие потолки, серые каменные стены и полы только усугубляли впечатление. Неуютно и зловеще.

В зале для гостей они остановились у камина, чтобы согреться, и стали ожидать появления хозяина крепости.

Раймонд де Перелья не заставил себя долго ждать. Быстрыми шагами он вошёл в зал и поздоровался с гостями. Это был пожилой мужчина с густыми чёрными бровями, нависающими над глазами, большой бородой и пышными усами. Выглядел он осунувшимся и очень уставшим. Эскот передал ему письмо. Раймонд прочёл его и в недоумении посмотрел на гостей. Информация, содержащаяся в послании, явно озадачила его.

Заметив удивление на лице хозяина замка, Эскот принялся долго что-то объяснять ему, время от времени кивая на Сашу. Выслушав его, Раймонд де Перелья надолго задумался.

Саша чувствовал себя ужасно неловко. О чём говорил Эскот, можно было только догадываться.

Постояв некоторое время в раздумье, Раймонд удалился, и гости снова остались одни.

— Бертран Мартен, — сказал Эскот, повернувшись к Саше.

И показал знаком, что Перелья пошёл за патриархом.

Саша уселся в кресло и вытянул уставшие ноги поближе к камину. Он не знал, принято здесь так или нет, он просто хотел погреться и немного отдохнуть. Оказалось, ничего предосудительного в его поступке не было. Эскот присоединился к нему, тоже сев поближе к огню.

Ветров глядел на пламя и ни о чём не думал. Просто смотрел. Это так успокаивало — потрескивающий звук горящих поленьев и мерцание огня. Через некоторое время его охватила дрёма, веки сами собой закрылись…

И сразу послышался громкий голос Перельи. Саша неохотно поднялся.

В зал вошёл хозяин замка, а за ним Бертран Мартен. Именно таким и представлял себе Ветров патриарха катаров — степенным, с одухотворённым лицом. После короткой церемонии приветствия Саша передал катару письмо. Тот стал читать. Вскоре брови его сдвинулись, и на лице отразилась вся палитра чувств — от удивления до сильного волнения.

— Жаль, что ваш чужеземец не говорит на нашем языке. Мне хотелось о многом его расспросить, — с оттенком недоверия в голосе произнёс Бертран Мартен.

Затем, подумав немного, он сказал что-то на латыни, обратившись к Саше, потом ещё на каких-то языках. Но Ветров развёл руками.

Он себя чувствовал полным идиотом, музейным экспонатом, на которого можно было только смотреть. Что, собственно, все и делали. И зачем только он пришёл сюда?

Подали ужин. За столом Бертран Мартен, Эскот и Перелья о чём-то горячо спорили. Патриарх был очень взволнован. Его руки подрагивали, когда он перебирал чётки, голос периодически срывался. Похоже, речь шла о реликвиях. Да, Ваня был прав — Бертран Мартен постарается не расставаться с ними до последнего.

После ужина Ветрова проводили в комнату для гостей. Там было две кровати. Эскот попросил разместить их вместе, строго следуя инструкции Роже Мирепуа — не спускать глаз с чужеземца.

К Саше приставили воина. Он должен был дежурить у дверей комнаты, пока Эскот, Мартен и Перелья совещались в каминном зале, разложив перед собой карту местности. Эскот в подробностях объяснял план, разработанный вельможами накануне. Ветров был рад, что его избавили от присутствия на военном совете.

Войдя в спальню, Саша упал на кровать. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Ему вдруг подумалось, что вся эта затея с его визитом в Монсегюр — пустышка. Никого он не спас, всё это Ванькина фантазия. Завтра на рассвете они покинут крепость, вернутся в замок Юссон, и сеньоры будут весьма удивлены, что Великий провидец Иоанн ошибся, послав вместо себя друга. Все их усилия казаться прорицателями полетели в тартарары. Их уличат в обмане, затем сожгут на костре или повесят… Мысли постепенно терялись в лабиринтах подсознания, яркость картинок реальности тускнела, уступая место сладостным грёзам…

Саша резко открыл глаза. Он заснул? Ну конечно. Сколько прошло времени? Ветров повернул голову. На соседней кровати спокойно посапывал Эскот. Он спал одетым, в полном боевом вооружении. Только шлема не хватало. Рядом с ним лежал меч. «Истинный воин никогда не расстаётся со своим мечом, даже во сне», — подумалось Саше.

Но почему он проснулся? Какой-то стук или шум? Там, за дверью. Или ему почудилось?

Ветров поднялся и, осторожно ступая, чтобы не разбудить Эскота, направился к двери. Приоткрыв её, высунул голову в коридор.

И сразу увидел лежащее у порога тело. Это был тот самый воин, охраняющий вход в их комнату. Но почему он лежит? Заснул, что ли? Поза какая-то неестественная. Саша присмотрелся. Маленькая струйка крови стекала из груди лежащего на каменный пол, образуя бурое пятно.

Ветров хотел было захлопнуть дверь и громко крикнуть, чтобы разбудить Эскота, но в следующее мгновение застыл неподвижно, вглядываясь в темноту коридора. Там, в глубине, промелькнула чья-то тень. Саша перешагнул через труп и, прижимаясь к стене, последовал за удаляющейся фигурой. Он не мог объяснить, зачем это делает. Поступок неразумный, более того — глупый. Этот кто-то убил воина и наверняка убьёт его, безоружного. Но голос разума не подчинялся возникшему порыву. Какая-то неведомая сила будто подталкивала его вперёд.

Саша ступал предельно осторожно, чтобы ни единым звуком не выдать себя. Коридор закручивался спиралью и казался бесконечным. Тени от факелов зловеще играли на каменном полу и стенах.

«Настоящий лабиринт Минотавра, ему нет конца», — пронеслось в голове у Ветрова, однако после очередного витка он увидел тупик. Тень метнулась в маленькую боковую дверь. Саша подождал немного и осторожно последовал за ней. Узкие каменные ступени вели далеко вниз, скорее всего, в подвальное помещение замка. Саша прислушался. Звук шагов стихал, неизвестный удалялся. На мгновение он заколебался — стоит ли продолжать преследование? И что там, внизу? Однако неведомая сила властно тянула его в эту неизвестность.

И он стал спускаться вниз. Ступенька за ступенькой… Вдруг необъятный ужас охватил его. Что он делает? Зачем? Ветров в одно мгновение осознал всю нелепость своего поступка. Но обратной дороги уже не было, он с той же ясностью осознал и это. Господи! Так, наверно, чувствуют себя люди, решившие прыгать с парашютом. В самый ответственный момент они вдруг понимают, что не хотят рисковать. Однако — прыгают.

И тут внизу послышался чей-то крик. Он прозвучал сдавленно, почти неслышно, будто через плотную ткань. Услышав его, Саша бросился вниз, прыгая через ступеньки и напрочь забыв о терзающих его сомнениях.

Через несколько секунд он был уже перед открытой дверью в какое-то хранилище. По сторонам он не смотрел. Его взгляд был прикован к фигуре в чёрной рясе. Человек склонился над распростёртым телом Бертрана Мартена. Одной рукой он сжимал горло лежащего катара, в другой держал кинжал, занесённый для удара. Спустя мгновение Саша оказался рядом. Ловким движением перехватив руку с ножом, он что есть силы ударил незнакомца кулаком в челюсть. Тот, потеряв равновесие, упал. В полумраке сверкнули глаза убийцы — влажные, почти чёрные, с каким-то неестественным, звериным блеском. Это было страшно.

Быстро поднявшись, неизвестный бросился на Сашу и повалил его на спину. Схватившись, они катались по полу, пока Саша, изловчившись, не ударил незнакомца кулаком в живот. Но ощутил лишь острую боль в руке. Под рясой была кольчуга. Дикая ярость охватила Ветрова.

— Ах ты, гад! — выкрикнул он и с размаху нанёс ещё один удар, на этот раз в лицо.

Соперник увернулся, удар прошёл вскользь. Пальцы монаха железными клещами обхватили горло Ветрова, и через секунду тот лежал уже на спине, чувствуя, что задыхается. Попытался освободится, но лишь нелепо дёрнулся всем телом. Руки убийцы неумолимо сжимали горло. Саша почувствовал, что теряет сознание. Краем глаза он заметил валявшийся на полу кинжал, дрожащими пальцами потянулся к нему, но смог лишь коснуться металла. Ещё усилие, совсем немного… Саша изо всех сил рванулся, так, что в глазах потемнело. И понял, что на этот раз удалось. Пальцы ухватили лезвие ножа. Судорожно сжав холодный металл, он со всего маху нанёс удар рукояткой кинжала прямо в голову сопернику. Руки незнакомца разжались, и он рухнул на каменный пол.

Ветров почувствовал, что теряет сознание. Перед глазами поплыли круги. Ладонь, сжимавшая острое лезвие, онемела. Что-то тёплое потекло по запястью… Слух уловил шум, сдавленный крик, где-то там, у входа. Усилием воли он заставил себя повернуть голову, и всё вокруг потемнело.

Он очнулся от острой боли в груди и первое, что увидел, открыв глаза, — блеск металла. Знакомый голос произнёс:

— Мерзавец! Я убью тебя!

Ветров не понимал значения слов, но смысл сказанного до него дошёл отчётливо. Меч Эскота де Бэлькэра упирался в грудь чужеземца, а взгляд его горел ненавистью. Саша хотел что-то сказать, но смог выдавить из себя только хрип.

— Убийца! — сквозь зубы процедил Эскот и наступил сапогом на руку Ветрова.

Саша прочувствовал нестерпимую боль. Он повернул голову. Ладонь была вся в крови. Рядом валялся кинжал.

И он всё понял. Его охватило чувство безысходного отчаяния. Он приготовился к смерти. В голове пронеслась лишь одна мысль: «Мы чужие в этом мире и должны уйти». Но всё же как несправедлива судьба!

Истинный убийца лежал рядом. Вокруг него суетились два пожилых катара.

— Бедный Милон, — повторяли они. — Он встал на защиту патриарха, рисковал жизнью. Этот негодяй чуть не убил его.

Один из них, обернувшись, смерил Ветрова презрительным взглядом, второй заботливо прижимал к ране на голове Милона платок.

Саша наблюдал всё происходящее словно со стороны. Ему стало невыносимо противно. Он не мог никому ничего объяснить, не мог ничего сказать. А если бы и мог, то кто поверил бы ему? Вот она, улика, в его руке — окровавленный кинжал.

Подошёл воин, бесцеремонно схватил Ветрова за волосы и, толкнув со всей силы ногой, перевернул на живот. Ловким движением они с Эскотом перехватали руки чужеземца и связали их за спиной.

— В темницу его, — бросил Эскот. — И приковать цепями. Приедет барон и разберётся с мерзавцем. Я ему не завидую.

Воин опять ткнул ногой Ветрова.

— Вставай! И иди! — он махнул рукой в сторону выхода.

Саша с трудом поднялся.

Вдруг ясная мысль осенила его. Бертран Мартен! Он может подтвердить его невиновность. Саша поискал глазами патриарха. Катар сидел в углу в кресле, прижимая к груди свиток. Он был очень плох. Лицо бледное, глаза почти пустые и какие-то безжизненные. Пожилой мужчина в тёмной рясе, подпоясанной верёвкой, суетился возле него.

«Безнадёжно, — понял Ветров. — Когда он придёт в себя, если, конечно, придёт, будет уже поздно».

Почти у самой двери к нему подскочил юноша. Он был очень возбуждён. В руках его Саша заметил кинжал.

— Ты что ищешь, Пьер? — спросил Эскот.

Саша услышал знакомое имя. Пьер де Брюи? Ванин предшественник по прошлой жизни?

Юноша отстранил воина и стал обшаривать Ветрова.

— Что ты ищешь? — повторил Эскот.

— Ножны! У него должны быть ножны!

Эскот рванул верхний жакет чужеземца, чуть не разорвав его, и ощупал талию. Ничего.

Саша не понимал, что они ищут. Но сопротивляться не было сил.

Пьер и Эскот застыли, напряжённо глядя друг на друга.

— У этого кинжала должны быть ножны, — тихо повторил Пьер и провёл пальцем по монограмме на рукоятке. — Тринадцатый, — прошептал он.

— Что? — не понял Эскот.

— Объяснения потом. Сейчас нужно найти ножны.

Саша бросил взгляд через плечо Пьера. На позолоченной ручке кинжала был выбит крест с раздвоенными концами, а чуть выше — буква «М».

Они внимательно осмотрели пол. Ничего. Тогда, не сговариваясь, перевели взгляд на Милона. Тот уже пришёл в себя и, сидя на полу, искоса наблюдал за Пьером и Эскотом.

Пьер медленно подошёл к нему.

— Сними рясу, — сказал он каменным голосом.

— Зачем?

— Сними рясу, — повторил Пьер.

Милон отрицательно покачал головой.

Но Эскот уже был рядом. Вместе с Пьером они подняли монаха на ноги. Эскот взял кинжал. Затрещала ткань. Милон пытался закрываться руками, но подоспевший воин скрутил ему их за спиной.

Через дыру в рясе они увидели кольчугу, на поясе — кожаный ремень с длинной петлёй, к которой крепились ножны.

Эскот ещё сильней рванул рясу и снял ремень с Милона.

Его взгляд впился в красивые кожаные ножны, инкрустированные позолотой. Та же самая монограмма!

— Значит, «М» — это Милон, — прошептал Пьер. — Почти таким же ножом убили Мигеля.

— Кто этот Мигель? — спросил Эскот.

Но Пьер не ответил. Он почти вплотную приблизился к Милону и сказал:

— Помнишь Авиньонский замок?

Убийца молчал, с ненавистью глядя на юношу.

— А мальчика, которого ты убил, помнишь?

Пьер взял из рук Эскота кинжал и сжал его рукоятку так, что побелели костяшки пальцев. Ещё мгновение, и он всадил бы нож в шею убийцы, но Эскот остановил его, схватив за плечо.

— Пока он нам нужен живым.

Он отвёл Пьера в сторону, и они о чём-то долго переговаривались. Затем, немного успокоившись, Пьер подошёл к чужеземцу.

— Пьер де Брюи, — представился он.

— Александр, — еле выдавил из себя Ветров.

Говорить было невыносимо больно.

Воин развязал руки пленнику. Саша облегчённо вздохнул, потирая кисти.

— Как вы себя чувствуете? — участливо спросил Пьер, но вдруг осознал, что стоящий перед ним человек не понимает их языка.

Тогда он сочувственно покачал головой, указывая на горло чужеземца. Саша пощупал шею, морщась от боли, и устало махнул рукой. Мол, всё пройдёт.

«Так вот, значит, каков из себя Ванькин предшественник, — думал Ветров. — Симпатичный парень».

Он пристально посмотрел в глаза Пьеру, пытаясь увидеть в них хоть что-то напоминающее Оболенского. Саше на мгновенье даже почудилось, что он уловил характерное Ванькино выражение лица, взгляд…

Пьеру сделалось не по себе. Как-то странно смотрел на него этот человек. Он отвернулся и направился к Бертрану Мартену.

— Ну что, друг, простишь меня? — широко улыбнулся Эскот, подойдя к Ветрову. — Дай-ка сюда свою руку.

Вынув платок из рукава, он хотел перемотать им порезанную Сашину ладонь.

— Не надо, — Ветров отрицательно замотал головой, вынул свой платок — подарок Ани — и ловко перебинтовал им руку.

— Понимаю, — снова улыбнулся Эскот, глядя на платок. — Дама сердца.

Саша кивнул. Сказанное было понятно без перевода.

Эскота позвал воин, а Саша опёрся о стену и стал наблюдать. Вернее, он стал рассматривать помещение. В пылу борьбы ему было не до осмотра. Да и потом тоже. Сейчас он ясно понял, где находится. Это была библиотека. По всем стенам до самого потолка громоздились полки с древними книгами и манускриптами. Почти в самой середине — большой стол с письменными принадлежностями, видно, за ним работал Бертран Мартен. Почему убийца появился именно здесь? Хотел взять что-то или просто лишить жизни патриарха? Сашино чутьё подсказывало, что убийца выбрал это место не случайно…

Народу тем временем прибывало. В дверях появился Перелья, следом ещё несколько рыцарей. Саша, почувствовав, что он здесь уже лишний, медленно направился к выходу. Его нагнал Эскот. Придерживая за локоть, помог подняться по крутым ступенькам.

В комнате Саша рухнул на кровать и мгновенно заснул.

Когда он проснулся, Эскот сидел рядом на стуле и смотрел на него.

— Бертран Мартен хочет тебе сделать подарок, — сказал он.

Саша удивлённо поднял брови. Что-то про Бертрана Мартена? Всё ли с ним в порядке?

Эскот будто прочитал его мысли — догадаться было несложно, он просто увидел тревогу на лице Саши.

— С Бертраном Мартеном всё в порядке, — широко улыбнулся он.

Саша опять всё понял.

Поднявшись, Эскот знаком пригласил следовать за ним.

Пройдя всё тем же длинным коридором, они оказались в небольшой аскетично обставленной комнате. В кресле сидел патриарх катаров. Он улыбнулся, приветствуя гостей. Его лицо уже не было таким бледным, и выглядел он вполне бодро. Взгляд ясный и очень тёплый. Саша в очередной раз отметил, что человек может скрыть многое, искусно меняя выражение лица, как театральные маски, в зависимости от ситуации и важности момента. Но глаза всегда выдают, кем является он на самом деле. У Бертрана Мартена были очень умные, выразительные глаза, излучающие доброту и мягкость.

— Как жаль, что я не могу в полной мере высказать вам свою благодарность, — обратился Бертран Мартен к Саше, при этом его голос звучал очень тихо и доверительно. — Эскот, вы говорили, что в замке Юссон остался друг этого благородного юноши, который хорошо владеет нашим языком. Не будете ли вы так любезны передать ему мои слова благодарности, с тем, чтобы он перевёл их этому храброму молодому человеку.

— Без всякого сомнения, — кивнул Эскот. — Однако я думаю, что наш доблестный рыцарь, — и он посмотрел на Сашу, — всё и так понял, без лишних слов.

— И всё-таки. Я вас прошу, — настоятельно произнёс Бертран Мартен.

Эскот кивнул.

Бертран Мартен протянул руку, и Саша увидел у него на ладони красивый серебряный амулет на цепочке, выполненный в виде чаши, над которой склонился голубь с раскрытыми крыльями.

— Это символ катаров, — сказал патриарх. — Чаша — это Святой Грааль, а голубь символизирует Святой Дух, который прилетает каждую Страстную пятницу, чтобы наполнить Священный Сосуд новой силой. Носите его, мой друг. Он будет помогать вам.

Бертран Мартен вложил амулет в Сашину ладонь. Ветров немного растерялся, но патриарх, заметив это, сделал знак, что амулет теперь принадлежит ему. Ветров поблагодарил катара и надел амулет на шею. Затем, попрощавшись, тихо вышел из комнаты.

Эскот повёл Сашу в зал, где их уже ждал завтрак.

— Надо спешить, — сказал он и указал на окно.

Солнце уже прошло четверть своего пути.

Они быстро поели, попрощались со всеми и тронулись в обратный путь.

Глава 21

Красная роза

Декабрь 1243 года. Лангедок. Замок Юссон

В то утро, когда ребята покинули замок, Аня — то ли от вынужденного безделья, то ли от истомившего её уныния — решила прогуляться по территории замка. В самом деле, быть затворницей в комнате, терпеть одиночество сейчас, когда главные события происходят где-то там, в Монсегюре, было просто невыносимо. И как это в сказках принцессы сутками ждали у окна своих принцев? Просто смешно.

Гуляя по дорожкам замка, она с интересом наблюдала за происходящим вокруг. Жизнь кипела. Каждый занимался своим делом — в кузнице раздавался звон молота, какие-то люди разгружали поклажу с повозок, дородная женщина вышла из курятника с корзиной, полной яиц, и понесла её в небольшой каменный дом, который, вероятно, был кухней, потому что оттуда доносились вкусные запахи стряпни.

«Странно, — подумала Аня, — почему у них кухня находится в другом здании, а не в главной башне. Ведь пока горячую еду донесут до столовой, всё остынет». Она вспомнила, что сегодня за завтраком еда была еле тёплой, хотя всё равно очень вкусной.

Рассуждая так, Аня не заметила, как вышла на тропинку в саду. «Наверно, здесь красиво летом, а особенно весной, когда всё цветёт», — подумалось ей.

Пройдя немного, она увидела скамейку среди кустов акации и жимолости. Прямо напротив находился фонтан. Сейчас он не работал, но летом, наверно, здесь было восхитительно. Она уселась на скамейку и задумалась. Чем всё это закончится? Вернутся ли они домой? Стало невыносимо тоскливо. Сердце сжалось от мысли, что с ребятами ведь может что-то произойти. Что-то нехорошее. Она останется совершенно одна в этом чужом, враждебном мире. Как одуванчик на ветру.

Страх глубоко проник в её сознание. Ей показалось, что она даже ощутила его физически. Всё вокруг словно застыло, как чёрно-белая фотография, в сероватом тумане. Какой ужас! Аня закрыла глаза. Нет, так нельзя. Это начало безумия! Она не выдержит! Надо взять себя в руки. Голос разума пробился сквозь мощную волну негативных эмоций. «Разве мир, в котором ты оказалась, необитаемый остров? Вот там человек был бы действительно одинок». Но тут же послышался другой вкрадчивый шёпот: «Одиночество многолико! Быть одиноким и страдать от одиночества — разные вещи».

Аня вспомнила детство. Ей было лет пять или шесть. Она шла по заброшенному железнодорожному полотну. Рельсы, идущие параллельно, уходили в бесконечность, и где-то там, вдалеке, встречались. Это было отчётливо видно. Она шла всё дальше и дальше, но точка пересечения отодвигалась, по-прежнему оставаясь на недосягаемом расстоянии. Она даже расстроилась и чуть не расплакалась. «Параллельные линии никогда не пересекаются», — сказал отец. И это «никогда» показалось ей совершенно чужим словом. «Но я же вижу, они сходятся!» — упрямо закричала она. «Это всего лишь иллюзия», — улыбнулся отец.

Вкрадчивый голос опять зашептал: «Этот новый мир, эти люди в нём и ты — две параллельные прямые. Они могут идти очень близко, но никогда не пересекутся». Разум продолжал твердить: «Развитие жизни неизбежно предоставляет возможность изменить себя, подстроиться под новый мир. Полюби его, и он ответит тебе взаимностью». Полюбить этот мир?! Как это возможно? Здесь всё чужое.

Аня вдруг явственно услышала свой собственный голос. Неужели она разговаривает сама с собой? Она откинулась на спинку скамейки. «Всё! Хватит об этом думать! — твёрдо решила она. — Иначе я действительно сойду с ума».

Она перевела взгляд на фонтан. Красивые барельефы украшали его боковые стенки — нимфы в лёгких платьях, взявшись за руки, танцевали какой-то феерический танец. Волосы их были распущены и украшены венками из полевых цветов. Лица выражали восторг. А изящные маленькие ножки, обутые в сандалии, изображали быстрое движение танца. Казалось, что сейчас они выпрыгнут из своего каменного плена и закружат весёлый хоровод прямо на дорожках сада. Ане стало легко.

Послышались шаги. Она повернула голову в направлении звука и увидела Анри. Опять нахлынуло чувство безотчётной тревоги. Напряжённым взглядом она следила за приближающейся фигурой. Он шёл именно к ней, она была уверена.

Присев рядом, Анри произнёс:

— Чудесный день.

И замолчал. Аня тоже молчала. Анри вздохнул и поднял голову, любуясь ясным небом. В зрачках заиграли отблески солнечных искр.

Аня пристально вгляделась в его лицо. Что-то изменилось в нём, оно стало другим, одухотворённым. На нём отчётливо читалось ожидание каких-то радостных открытий. Глаза цвета штормового моря приобрели изумрудный оттенок. Они светились изнутри чистым небесным сиянием и завораживали странным ощущением притаившегося счастья. Какое необычное определение — «притаившееся счастье». Но именно это она увидела в его глазах. Аня даже на секунду отвела взгляд, пытаясь избавиться от наваждения. Но ничего не изменилось. Перед ней сидел другой Анри, и этого нового Анри она не боялась, он нравился ей. Очень нравился.

Молодой рыцарь долго смотрел на небо, будто пытался вычитать там что-то или увидеть. На самом деле он не решался начать разговор. Белые барашки облаков медленно плыли по небосклону. Его мысли неслись вслед за ними. Ему казалось, что сам он исчез, осталось одно движение. В голове вдруг всплыли слова, некогда сказанные Бертраном Мартеном: «Сила любви беспредельна, и даже там, где ненависть бросила семена, любовь собирает жатву». Оказавшись в плену своих чувств, Анри понял, как прав был Бертран Мартен! Чувства его рвались наружу и были такими сильными, что сопротивляться им становилось всё труднее и труднее. Но смеет ли он?.. После всего, что случилось? Внутренний голос, а, может быть, Ангел, которого он так мечтал научиться слушать, прошептал: «Смеешь. Потому что, если Она — это первое, о чём ты думаешь, когда просыпаешься; единственное — когда бодрствуешь; и последнее, о чём ты думаешь, перед тем как заснуть — значит, это — Любовь».

Вздохнув, он решился.

— Я принёс вам скромный подарок, — сказал он.

Осторожно достав из-под плаща небольшую шкатулку, он протянул её девушке.

Она вопросительно взглянула на него. Он показал знаком, чтобы она открыла шкатулку.

Аня открыла крышку. Внутри лежала… живая красная роза. Цветок был таким свежим, будто его только что сорвали.

«Откуда он взял живую розу зимой?» — с удивлением подумала она.

Анри специально ездил за ней. В двух часах пути от замка жил обедневший граф. Все звали его звездочёт Флегетан, по имени языческого мудреца Флегетана — героя эпоса Вольфрама фон Эшенбаха, открывшего по звёздам тайну Святого Грааля. Некогда Флегетан был известным рыцарем, принимал участие во всех турнирах. Постоянно влюблялся и был неисправимым романтиком. Почти всё своё состояние он потратил на прихоти женщин. Но ни капли не жалел об этом. Одна очень знатная и известная особа пообещала ему свою благосклонность взамен на исполнения одного лишь своего желания — привести к её двору звездочёта каирского султана Аль-Камиля. Тогда только что закончился Пятый Крестовый поход,[123] и, сказать откровенно, не в пользу крестоносцев, хотя и было заключено перемирие на восемь лет. В результате, началось преследование мусульманами христиан, живших по берегам Нила. Поэтому ехать за каирским звёздочётом было не только опасно, но и совершенно бессмысленно. Однако, как его ни отговаривали друзья, Флегетан отправился в путь.

Его не было несколько лет. Возлюбленная уже давно забыла о нём и предавалась светским развлечениям с другими рыцарями. Но однажды он явился, приведя с собой какого-то странного человека в белой чалме, с длинной бородой и в расшитом восточном халате. Двор ахнул. Неужели это и в самом деле знаменитый звездочёт каирского султана? Оказалось, нет. Но всё же это был самый настоящий звездочёт, родом из Акры, и звали его восточным именем — то ли Саид, то ли Ахмед. Весь двор смеялся над незадачливым Флегетаном, но тому было абсолютно безразлично мнение других. Он с нетерпением ждал решения своей Дамы сердца. Он столько испытал во время этого путешествия, был ранен, еле выжил. И теперь рассчитывал на достойную награду. Увы, его возлюбленная только посмеялась над ним. Тогда-то, с её лёгкой руки, его и прозвали звездочёт Флегетан. Потратив много денег на это опасное путешествие, романтик не получил взамен ничего, кроме насмешек. Не считая, конечно, звездочёта. Тот остался с бедным рыцарем, и до сих пор они вместе наблюдают за звёздами из высокой башни в маленьком замке, приютившемся на отвесной скале в самом сердце Пиренеев.

Сказать, что эта дама разбила сердце Флегетану, значит не сказать ничего. Последнее, что он сделал для неё и на что потратил всё своё оставшееся состояние, это организация необычного турнира. В своё время, побывав при дворе ландграфа Германа Тюрингского, известного любителя рыцарских турниров, Флегетан стал свидетелем феерического действа. Чтобы удивить гостей, Герман Тюрингский рядом с полем, где сражались рыцари, разбил прекрасный сад. В центре его он поставил дерево, листья которого были из золота и серебра. Рыцарь, сумевший отбить копьё нападавшего и удержаться в седле, получал серебряный лист. Тот же, кто сам выбивал соперника из седла, получал золотой лист. Именно такой турнир сделал Флегетан и посвятил его своей прекрасной Даме.

Но и это не смогло растопить её сердце. Тогда Флегетан заперся в своём замке вместе со звездочётом, и больше никто не видел его. Занятием рыцаря стали звёзды. И ещё он выращивал розы в своей оранжерее. Говорили, что самая прекрасная роза, выведенная им, носила имя его вечной возлюбленной — Элеонора. Флегетан жил отшельником вот уже почти двадцать лет. Никого к себе не приглашал и сам ни к кому не ездил. Стать гостем в его замке было так же сложно, как в своё время привезти звездочёта Каирского султана. Однако Анри удалось сделать это! Флегетан подарил ему розу из своей оранжереи, потому что до сих пор остался романтиком и считал, что совершить невозможное для своей Дамы есть истинное проявление рыцарства.

Аня взяла в руки подаренную розу. Все страхи, мучившие её, растворились в чудесном благоухании цветка. Она посмотрела в глаза рыцарю. Понятие «чужого мира» перестало существовать. Две параллельные линии, вопреки математическому закону, соединились, потому что всё, ради чего живёт человек, происходило здесь и сейчас…

Они шли по каменным дорожкам сада и разговаривали. Да, разговаривали! Разговаривали на разных языках, но прекрасно понимали друг друга.

Глава 22

Похищение

Декабрь 1243 года. Лангедок. Замок Юссон

Почти целый день Анри и Аня провели вместе.

Провансальский язык,[124] на котором говорил Анри, был очень певучий. Его по праву называли языком поэтов и трубадуров. Баллады и поэмы старались писать именно на нём, поскольку он был наиболее литературно развитым языком. Называли его по-разному: proensal, lemosí, lenga d'oc — что отражало его полидиалектное происхождение. В частности, в этом языке присутствовали многочисленные фонетические варианты одного слова. Поэзия трубадуров служила образцом для поэтических школ Испании и Италии. На провансальском были созданы и первые романские грамматики.

У Ани была врождённая склонность к языкам, они давались ей легко, поэтому, проведя целый день с Анри, она уже начала потихоньку разговаривать с ним. Конечно, это были только первые шаги, но огромное желание понимать человека, который любит тебя и к которому ты сама небезразлична, открывали поистине фантастические возможности.

…Когда небо померкло, и одна только пурпурная полоска горела на закатной стороне, бросая огненные отблески на горы, они расстались. Но лишь до утра. Завтра они снова встретятся.

Солнце бесцеремонно заглянуло в окно, осветив лицо спящей девушки. Она открыла глаза. В утренних лучах клубилось множество маленьких пылинок. Аня долго наблюдала, как свет играет с ними. Вспомнила вчерашний день, улыбнулась. «Жизнь прекрасна», — подумала она. Но вдруг одёрнула себя. «Я тут веселюсь, а Саша и Ваня подвергают свою жизнь опасности. Что сейчас они делают?» Если бы она знала, что этой ночью пришлось пережить Саше, она бы, наверно, ужаснулась.

Но в средневековье не было мобильных телефонов. Поэтому Аня, отогнав плохие мысли, быстро встала с кровати, оделась и позвонила служанке.

Когда она завтракала, прямо под окнами раздалось ржание лошадей. Она выглянула наружу. Там стоял Анри, держа под уздцы двух осёдланных коней. Увидев её, он заулыбался и помахал рукой.

Вчера они договорились ехать на конную прогулку за пределы замка: Аня пожелала осмотреть окрестности. Анри попытался отговорить её, сославшись на неспокойную обстановку в округе, но девушка и слышать ничего не хотела. Желание Дамы — закон для рыцаря.

Выйдя на улицу, она вдохнула морозный воздух, ощутила холод лёгкого ветерка и тепло солнечных лучей. Жизнь была прекрасна. Эта мысль посетила её уже второй раз за это утро.

Аня и Анри выехали за территорию замка и оказались перед огромным полем. Где-то впереди виднелись скалы и густой пихтовый лес. Сначала ехали шагом, осматривая окрестности. Но потом, в какой-то момент, Ане захотелось помчаться по необъятному полю, наслаждаясь свободой. Она крикнула Анри:

— Вперёд!

И подняла коня в галоп. Аккуратно убранные волосы красиво взметнулись — ветер игриво разметал их по плечам. Всё вокруг будто закружилось. Захватывающее чувство восторга и свободного полёта полностью поглотило девушку. Холодный воздух резал щёки, но это было даже приятно. Слышалось только дыхание лошади, стук копыт… И движение…

Анри, не отставая, нёсся рядом. Через некоторое время кони устали. Пришлось замедлить темп.

— Поедем туда, — Анри указал на небольшие скалы замысловатой формы, видневшиеся впереди. — Я покажу, где живёт Эхо.

— Кто живёт? Что это — écho?[125] — не поняла Аня. Этого слова она ещё не выучила.

— Увидишь. Тебе понравится, — улыбнулся Анри.

Теперь они ехали медленно, любуясь окружающим ландшафтом. Вокруг было необыкновенно красиво. Скалы, большие и маленькие, возвышались среди густых зарослей тамариска и рододендрона, среди буковых и сосновых рощиц. Эти маленькие горы с замысловатыми разломами были разбросаны на местности хаотично. Казалось, будто какой-то великан ради скуки сильной рукой раскидал их в разные стороны, а потом вдавил в землю так, что у подножий образовались холмы и овраги причудливой формы.

— Пиренеи — красивое место, — сказала Аня, оглядываясь по сторонам.

— Да, чудесный край. Он назван в честь красавицы Пирены, дочери царя бебриков.[126]

И Анри принялся увлечённо рассказывать Ане эту историю, а она слушала, стараясь понять как можно больше.

Когда Геракл похитил с острова Эрифеи стадо Гериона, он был принят в доме Бебрика, царя бебриков. Геракл соблазнил его дочь Пирену, но не взял с собой. Та, боясь гнева отца и тоскуя о Геракле, покинула родной дом. Она убежала в горы. Дикие звери, обитающие в горах, набросились на беззащитную девушку. Она кричала и громко звала Геракла. Но тот подоспел слишком поздно. Пирена была уже мертва. Геракл заплакал. В отчаянии он громко выкрикивал имя Пирены. От его плача содрогнулись горы, и по всем утёсам и пещерам пронеслось эхом имя девушки. Оплакав несчастную, Геракл похоронил её. Но имя Пирены не забыто, потому что её именем названы величественные горы.

В центре пещеры Ломбрив есть озеро, посредине которого возвышаются три известковых сталагмита[127] — «Трон царя бебриков», «Гробница Бебрика» и «гробница Пирены». На «Гробницу Пирены» непрестанно струится вода, будто гора оплакивает несчастную царскую дочь. Со стен и потолков причудливыми формами свисают «окаменевшие одежды», которые Пирена любила носить при жизни. В глубине пещеры открывается глубокая пропасть, на краю которой вырос сталагмит в форме палицы. Его называют «Надгробием Геракла»…

Кое-что Ане удалось понять из рассказа Анри. О чём-то она просто догадалась, потому что Анри подкреплял свои слова жестами и даже рисунками на снегу. Это было даже забавно.

Наконец всадники подъехали к одной из скал и спешились. Привязав коней к дереву, Анри подвёл девушку ко входу в пещеру. Свет проникал туда через трещину в своде, поэтому внутри всё было хорошо видно.

Войдя, Аня стала оглядываться. Пещера оказалась достаточно большой. На одной из стен были нацарапаны какие-то знаки, сделанные, вероятно, древними людьми. Аня принялась с любопытством разглядывать их, а когда обернулась, Анри нигде не было. Что за шутки? Или не шутки? Сразу накатил страх. Может быть, он привёл её сюда, чтобы бросить здесь одну? Или убить? Она стала опасливо оглядываться вокруг. Никого. И вдруг она услышала, как кто-то крикнул её имя:

— Анетта!

Именно так она представилась Анри. В ту же минуту эхо, подхватив её имя, многократно повторило его, разнося по всей пещере.

Анри крикнул ещё раз. Эхо послушно вторило ему, разливаясь многоголосьем по всем уголкам своего каменного дома. Аня рассмеялась. Она заметила Анри: тот стоял совсем рядом, прячась в укромной нише.

— Так вот кто здесь живёт, — сказала она. — Эхо — echo. Оно невидимое, но оно… partout.[128]

Анри отрицательно покачал головой.

— Нет? — удивилась она и выкрикнула его имя: — Анри!

Эхо не ответило. Аня повторила ещё раз. Никакого результата. И тут снова Анри отрывисто произнёс: «Анетта!», и эхо, будто подчиняясь только одному хозяину, стало повторять и повторять её имя.

Аня улыбнулась. Она поняла, в чём дело. Дом Эхо был только в том месте, где стоял Анри. Недолго думая, она подбежала туда и шагнула в заветную нишу.

Там было тесно. Они стояли так близко друг к другу, что оба слышали, как бьются их сердца. Неведомая сила медленно уносила Анри в другой мир, мир счастья. Это было странное всепоглощающее чувство: многогранное, не вместимое в понятие времени. Его опьянял её неповторимый запах, завораживала волна исходящей от неё нежности. Анри боялся еле заметным движением, даже мыслью нечаянно нарушить возникшее ощущение неземного рая, где останавливается время и исчезает реальность… Только он и она… И больше никого… Их руки сомкнулись, а губы слились в жарком поцелуе. Всё вокруг растворилось и потеряло смысл, они оба находились в другом измерении, где только одно слово определяло их жизнь. И это слово — любовь.

Но тут вдруг какой-то внешний шум бесцеремонно вторгся в этот крошечный мир двух людей, сразу вернув их с небес на землю.

— Что это? — испуганно прошептала Аня и вышла из ниши, прислушиваясь.

Волшебный мир, таким чудесным образом открывшийся перед Анри, рассыпался. Этот посторонний звук напомнил ему о реальности, в которой так много зла. Он тяжело вздохнул и направился к выходу, осторожно потеснив назад хрупкую фигурку своей возлюбленной.

Снаружи доносилось ржание лошадей. «Плохой знак», — подумал Анри и обнажил свой меч.

— Тебе лучше остаться здесь, — ласково произнёс он, повернувшись к девушке, и сделал попытку улыбнуться.

Выйдя наружу, он внимательно огляделся и сразу заметил людей, притаившихся в зарослях тамариска.

— Кто вы такие? — крикнул Анри. — Убирайтесь отсюда, пока я не вспорол вам животы.

Грубый голос прохрипел из кустов в ответ:

— Отдай нам девицу и проваливай сам… благородный рыцарь.

Незнакомец сипло хохотнул.

Анри изменился в лице. Пальцы его с силой сжали рукоятку меча.

— Выходите! — крикнул он. — Нечего тявкать из-за кустов, как трусливые собаки.

— Мы не хотим тебя убивать, рыцарь. Повторяем, отдай девицу и убирайся подобру-поздорову.

— Ты, видно, не понял, кто перед тобой, — зло произнёс Анри. — Выходи и сразись со мной.

— Сам напросился, — помолчав, ответил незнакомец.

Из-за кустов вышли двое мужчин. В их руках поблёскивали мечи. Одеты они были неопрятно, свалявшиеся волосы торчали в разные стороны.

— Мне предстоит драться с рутьерами? — поморщился Анри. — При других обстоятельствах я не стал бы пачкать меч вашей кровью. Вас следует выловить, как куропаток, и вздёрнуть на виселицах.

Аня опасливо выглянула из пещеры. Увидев, как двое головорезов весьма крепкого сложения и омерзительной внешности, выхватив мечи, в ярости бросились на Анри, она закричала и закрыла руками лицо.

Звон оружия показался ей оглушительным. Лицо Анри было спокойно, он отбивал удары чётко и профессионально. Затем стал атаковать, тесня противников к соседней скале. Один из них попытался обойти рыцаря справа, но Анри ловким движением сбил его с ног. Пока тот поднимался, второй головорез получил сокрушительный удар в плечо. Казалось, победа близка, но неожиданно из-за скалы, к которой Анри теснил нападавших, выскочили ещё двое.

Аня стояла бледная, как полотно, и наблюдала за развернувшейся битвой. Когда она увидела ещё двоих, сердце её заколотилось с неистовой силой. «Анри не справится», — мелькнуло у неё в голове. Решение пришло быстро. Надо отвязать коней и подвести как можно ближе к нему. Надо бежать. Она кинулась к дереву, возле которого они оставили лошадей, и торопливо стала отвязывать поводья. Но, мельком обернувшись, увидела, что один из бандитов подобрался к Анри сзади, а рыцарь в пылу сражения этого не замечает.

Аня бросила поводья. Надо что-то делать! Всё произошло мгновенно. Взгляд её наткнулся на тяжёлую суковатую палку, валявшуюся на земле. Подхватив её, она подскочила к разбойнику, уже занёсшему меч, и изо всех сил с размаху стукнула его по голове. Тот покачнулся и рухнул на землю. Анри в это время ранил ещё одного бандита, выбив у него из рук меч. Ещё примерно пара минут отчаянного боя — и головорезы ретировались.

Анри, тяжело дыша, смотрел им вслед. Когда они скрылись из виду, он убрал меч в ножны и подошёл к Ане. Та так и стояла с палкой в руке, безумными глазами глядя на распластавшееся тело с пробитой головой. Взяв из её рук палку и отшвырнув в сторону, Анри крепко прижал к себе девушку.

— Всё хорошо, — тихо произнёс он.

Аня, уткнувшись ему в плечо, заплакала. Затем резко отстранилась и показала на лежащего разбойника:

— Я убила человека.

Хотя слова были сказаны по-русски, Анри понял их смысл. Он подошёл к телу и пнул его ногой. Разбойник застонал и пошевелился.

— Тебе жалко этого головореза? — удивлённо спросил он Аню.

— Нет. Но я никогда не…

Она не знала как произносится слово «убивать». Анри понимающе кивнул головой и подсказал:

— Tuer, — затем, бросив презрительный взгляд на разбойника, добавил: — Il l'a bien mérité.[129]

Анри взял Аню за плечи и повёл к лошади. Посадив её в седло, остановился у своего коня и на мгновение прикрыл глаза. Аня в недоумении взглянула на него. Он был бледен.

— Что случилось? — встревожено спросила она и вдруг заметила большое тёмное пятно крови на его рукаве. — Ты ранен?

Анри улыбнулся, но улыбка вышла грустной. Он быстро достал платок и перетянул раненую руку.

— Надо ехать, — махнул он головой в сторону замка и сел в седло. — Иначе эти головорезы могут вернуться с подмогой. Неизвестно ведь, сколько их.

Последние слова он сказал сам себе, так как Аня вряд ли поняла бы его.

Они пришпорили коней и поскакали к замку. Аня ругала себя последними словами за то, что вытащила Анри на эту прогулку. Теперь он ранен. Из-за неё. Рыцарь же думал о том, что выкрикивали разбойники, прежде чем вступить в драку. «Им нужна была Анетта. Зачем? Просто поразвлечься? Не похоже. Деревенских крестьянок вполне достаточно в округе. А здесь — знатная дама, за это можно поплатиться жизнью. Странно всё это. Хотя чёрт их разберёт, этих головорезов. Совсем страх потеряли. Везде творят такие бесчинства! Им хоть барон, хоть крестьянин — всё одно. Надо будет облаву на них устроить».

Они ехали быстро. До замка оставалась приблизительно половина пути, когда Анри краем глаза заметил какое-то движение сзади и обернулся. Со стороны скал приближалось порядка десяти всадников. Они неслись по полю прямо в их сторону. Аня, бросив взгляд на Анри, увидела, как изменилось его выражение лица, и тоже обернулась. Ужас застыл в её глазах.

— Скорей! — крикнул рыцарь.

Он понимал, что с раненой рукой не одолеет десятерых. Хлестнув коней, они помчались по полю. Преследователи медленно настигали их. Аня то и дело оборачивалась. В какой-то момент она не заметила впереди небольшой ров. Лошадь легко преодолела препятствие, но девушка не смогла удержаться в седле и упала на мокрую землю. В глазах у неё потемнело…

Анри, увидев, что случилось, развернул коня, подъехал к Ане и спрыгнул с лошади. «Жива», — облегчённо вздохнул он, наклонившись над девушкой. Аккуратно подняв на руки, он понёс её к своему коню.

Тем временем всадники уже приближались к беглецам. Анри не успел дойти до лошади буквально полшага. Вооружённые люди окружили его плотным кольцом.

— Что вам нужно? — спросил рыцарь.

— Нам нужна она, — произнёс один из них и указал рукой на Аню.

— Зачем?

— Не твоё дело, — грубо ответил всадник.

В это время Аня открыла глаза. Анри поставил её на ноги и спросил, как она себя чувствует. Но Аня ещё не вполне понимала, что происходит. У неё сильно болела голова. Сделав шаг, она пошатнулась, оперлась о его руку и, обведя взглядом окруживших их всадников, испуганно взглянула на Анри. Вооружённые люди не были похожи ни на крестоносцев, ни на рыцарей. На их плащах вообще не было никаких знаков отличия. Одежда была груба и больше напоминала одежду тех разбойников, что напали на них у скалы.

«Кто они такие? Чего хотят?» — подумала она.

Всадники молча спешились и обступили беглецов. Девушка, испугавшись ещё сильнее, прижалась к Анри. Один из рутьеров, со шрамом через всё лицо и по возрасту гораздо старше остальных, немигающим взглядом уставился на рыцаря и жёстко произнёс:

— Мы не хотим тебя убивать. Отдай нам девицу и убирайся прочь.

Анри молча вытащил свой меч. Аня, ничего не понимая, изумлённым взглядом смотрела то на него, то на человека со шрамом.

— Ты что не понял, что тебе сказали? — разозлившись, гаркнул предводитель.

— Я буду драться с каждым, кто посмеет дотронуться до неё, — невозмутимо произнёс Анри.

Человек со шрамом расхохотался.

— Ты угрожаешь нам? Ну-ка, покажем этому напыщенному дурню, кто сильнее, — гоготнул он.

— Я вижу, что законы рыцарства тебе не ведомы, грязный рутьер. Настоящий воин дерётся один на один со своим противником. У тебя же целая свора головорезов за спиной. Ты, видно, трус!

Главарь рассвирепел:

— Кого ты назвал грязным рутьером и трусом? Я сейчас быстро вышибу из тебя мозги, недоносок.

— Давай, чего же ты медлишь? Покажи, на что ты способен, — Анри оттеснил девушку и взмахнул мечом.

Человек со шрамом зло расхохотался.

— Я не корчу из себя благородного рыцаря и обнажаю свой меч только в час настоящей нужды. Эй, ребята, пора проучить этого заносчивого нахала.

Разбойники вынули мечи из ножен и с усмешкой стали приближаться к Анри. Аня крикнула что есть силы:

— Помогите!

— Уберите девицу! — рявкнул человек со шрамом. — Она нам нужна живая.

Нападающие оттеснили девушку из круга. Анри приготовился сражаться. Его левая рука почти беспомощно висела вдоль тела, однако правая крепко сжимала меч.

Снова раздался звон металла…

Аня в отчаянии закричала:

— Стойте! Стойте! Вы же убьёте его!

И бросилась в толпу.

Чья-то тяжёлая рука оттолкнула её. Она упала на землю, закрыла лицо руками и заплакала навзрыд.

Вдруг её пронзила спасительная мысль. Надо бежать в замок и звать на помощь. Поднявшись с земли, Аня побежала в сторону крепости. Ноги почти не слушались её. Она всё время падала, спотыкаясь о кочки и бугры, но поднималась и бежала, бежала, выкрикивая на ходу: «Помогите!»

Башенный сторож протрубил в рог, и сразу за спиной Ани прекратился стук мечей.

— Догоните её! — крикнул человек со шрамом. — Надо убираться отсюда! В замке тревога.

Один из нападавших вскочил на коня и быстро нагнал беглянку. Схватив её крепкой рукой, он перекинул девушку через седло и бросился в обратную сторону…

Подъёмный мост со скрежетом опустился, и из ворот выехал отряд вооружённых воинов. Возле лежащего на земле рыцаря один из всадников спешился, а остальные пустились в погоню. Но неизвестные уже скрылись за скалами.

Воин наклонился над телом Анри и прислушался к его дыханию. Плащ и кафтан были в нескольких местах разорваны, из ран струилась кровь. Но рыцарь был жив. Он открыл глаза и тихо прошептал:

— Они похитили её…

В каминном зале тускло горели свечи. За большим дубовым столом сидели граф Раймонд Тулузский, граф Раймонд д'Аниор и хозяин замка Бернард д'Альон. Они молчали. Их лица были серьёзны и хмуры. С момента похищения прошло уже более трёх часов. Рыцари, бросившиеся догонять всадников, вернулись в замок ни с чем. Бернард д'Альон послал ещё один отряд на поиски похитителей. И сейчас они с волнением ждали вестей.

Дверь с шумом распахнулась, в зал вошёл запыхавшийся воин.

— Мы прочесали всю округу. Никаких следов. Не считая брошенной стоянки, там, за буковой рощей.

Граф Тулузский встал со своего места и прошёлся по комнате. Все молча смотрели на него.

— Как Анри? — через некоторое время спросил он.

— С ним всё в порядке, — ответил рыцарь. — Раны оказались неглубокими. Правда, он потерял много крови. Но скоро, я думаю, уже сможет встать.

— Хорошо, — медленно проговорил граф.

Усевшись, он стал постукивать пальцами по столу, размышляя о чём-то. Наконец снова обратился к рыцарю:

— Пошли наших людей в ближайшие деревни, может быть, они там что-то разузнают о похищенной девушке.

Рыцарь кивнул и вышел из зала.

— Итак, господа, можно сделать определённый вывод, что похищение было спланировано, — обратился граф к вельможам. — Тут что-то не так.

— Вы правы, граф, — сказал Раймонд д'Аниор. — Не думаю, что разбойникам девушка понадобилась для развлечения. После первой неудачной встречи с Анри они послали целый отряд. Да… Странно.

— Не кажется ли вам, господа, — вступил Бернард д'Альон, — что прояснить ситуацию смогут наши гости Иоанн и Александр? Может статься, что это они и похитили свою подругу. Так сказать, спланировали всё заранее. Зря мы позволили одному из них идти в Монсегюр. Неизвестно, что они задумали…

Наступило долгое молчание.

— Вы так думаете? — спросил наконец граф Тулузский.

Бернард д'Альон пожал плечами.

— Всё возможно.

— Да-а, любопытная история, — задумчиво произнёс граф. — Будет разумно послать нашего человека в деревню Коссу. К тому времени, как прибудет гонец, Александр с Эскотом уже должны вернуться из Монсегюра и быть в деревне. Если, конечно, всё прошло так, как мы и предполагали вначале. Если же чужеземцев нет — послать отряд на их розыск.

— А как же их Книга Судеб? — спросил Раймонд д'Аниор. — Неужели они решили бежать без неё? Я не верю в это.

— Так или иначе, — сказал граф Тулузский, — отправить рыцаря с письмом не мешает.

Все согласились с графом. Они изложили все последние события на бумаге и отправили воина с этим донесением к барону Мирепуа, который находился в деревне Коссу.

Глава 23

Сказание о Граале

и доблестном рыцаре Персевале

Декабрь 1243 года. Лангедок

Долина реки Арьеж, деревня Коссу

Ваня ожидал друга, погружённый в тревожные и мрачные мысли. Вдруг всё пойдёт совсем не так? Вдруг Сашку убьют? Оболенский не находил себе места. В какой-то момент он вообще пожалел о том, что уговорил его идти в Монсегюр. Может, стоило рассказать всё как есть, ничего не утаивать? Целую ночь он промаялся без сна, и на рассвете решил, что должен быть рядом с Ветровым. Но барон Мирепуа, которому он сообщил о своём решении, отрезал:

— У нас нет людей, чтобы сопровождать тебя. Ты должен дожидаться своего друга здесь. Если они не вернутся к вечеру, тогда мы пошлём в крепость отряд рыцарей. Не понимаю твоего беспокойства.

Конечно, где ему понять! Он же не знал, на что пошёл Саша Ветров, сам не ведая того.

…Обратный путь из Монсегюра у Эскота де Белькэра и Саши не вызвал особых затруднений, они благополучно миновали посты крестоносцев и потайными тропами вышли к Ущелью Страха. Там их уже ждали осёдланные лошади и четверо рыцарей. В деревню Коссу они прибыли далеко за полдень.

Оболенский, увидев приближающихся всадников, бросился им на встречу.

— Сашка, ну как ты? — чуть ли не закричал он.

— Оболенский, ты последняя свинья, — сказал Ветров.

— Знаю, — хмуро проговорил Ваня и опустил голову.

— Ты знал, что меня ждёт. Знал всё до мельчайших деталей. Почему не сказал?

— А ты бы согласился?

Саша молча проследовал мимо Ивана к трактиру, где собрались рыцари. Он ужасно хотел есть.

— Послушай, Саш, — сказал Оболенский, идя за ним следом, — ты, конечно, прав, что злишься на меня, но…

— Злишься? — хмыкнул Ветров. — Это слишком мягко сказано. Да я тебя убить готов.

— Понимаешь, я знал, что всё будет хорошо, что тебя не убьёт этот мерзавец Милон и что благодаря Пьеру с тебя снимут все подозрения в покушении на Бертрана Мартена.

— Чтоб тебе такое пережить, — устало буркнул Ветров.

— Саш, — не отставал Оболенский, — ты не считай меня таким уж негодяем. Я просто хотел, чтобы мы вернулись в свой мир. Но если историю не повторить…

Ветров остановился.

— Ты рисковал моей жизнью во имя нашего спасения…

— Да если бы я мог заменить тебя, неужели, думаешь, не сделал бы этого! — выкрикнул Ваня.

Саша вздохнул. Он вспомнил меч Анри, занесённый над Ванькиной головой. Чего и говорить, на долю Оболенского риска выпадало ничуть не меньше.

— Ладно. Забудем об этом. — Он немного помолчал. — Может быть, на твоём месте я поступил бы так же. Не знаю.

Они вошли в трактир и уселись за маленький стол. Ваня попросил принести мясо и овощи.

— Саш, я ведь знаю только конец истории. Ну, когда Пьер увидел тебя, лежащим на полу библиотеки. Расскажи, как ты оказался в подвале.

— Тебе интересно? — недовольно хмыкнул Ветров.

— Я думаю, не только мне, но и Эскоту будет любопытно послушать эту историю.

— Хорошо. Зови Эскота. Как всегда, будешь переводчиком.

— Отлично.

Эскот де Белькэр разговаривал с бароном Мирепуа. Пока они его ждали, Саша успел поесть.

Когда Эскот подсел к ним за стол, Оболенский спросил его:

— Как всё прошло в Монсегюре? План приняли?

Эскот не собирался ничего скрывать. Свою преданность делу чужеземцы уже доказали. Одно то, что Александр спас Бертрана Мартена, говорило о многом.

— Осаждённые располагают деньгами и будут ждать условного сигнала, — сообщил Эскот, обращаясь к Ивану, переводившему его слова для Ветрова. — Если завтра ночью увидим костёр на Бидорте — знак того, что Арагонский король выступит нашим союзником, — то на следующий день на рассвете двое катаров, Матеус и Боне, вынесут из Монсегюра золото, предназначенное для вербовки наёмников и закупки оружия. Наши люди встретят их у потайного подземного хода на западном склоне Монсегюра и сопроводят до пещеры Ломбрив. А дальше всё по плану. Деньги переправят в замок Монреаль де Со, и Арагонский король займётся подготовкой войска.

— А что насчёт реликвий?

Эскот покачал головой.

— Нет. С ними Бертран Мартен не расстанется до последнего.

— Я так и думал, — вздохнул Ваня. — Он не верит, что Монсегюр падёт.

— Скажем так, он сомневается. Видимо, боится, что они могут попасть в руки крестоносцев. Крепость окружена. Мало ли что произойдёт в пути. Это риск.

— Понимаю.

Эскот посмотрел на Сашу и торжественно произнёс:

— Александр спас жизнь Бертрану Мартену. Однако сам чуть не пострадал за свой героизм. Этот Милон, волк в овечьей шкуре, по воле провидения был разоблачён. Хитрая бестия. Он всё продумал до мелочей. Убил стражника у наших дверей, чтобы тень пала на одного из нас. И если бы не Александр, мы бы оказались в весьма щекотливой ситуации.

— Не мы, а я, — поправил Ветров, усмехнувшись. — Уверен, что подозрение пало бы исключительно на меня. И вы первый, господин Эскот, меня отправили бы на виселицу.

Де Белькэр рассмеялся.

— Господь видит всё. Он бы не допустил несправедливости, — уклончиво ответил он.

— Но Господь в это время мог отвернуться, у Него масса дел. За всеми не уследишь, — саркастически заметил Ветров.

— Я думаю, вы у Него находитесь на особом положении, — настаивал Эскот. — Господь не оставил бы своих любимцев без присмотра. Но скажите, Александр, вы так крепко спали… Вероятно, что-то услышали… Так?

— Я проснулся от какого-то звука. — Ветров задумался, а потом поправил себя: — Вернее, будто что-то толкнуло меня. Не знаю, как это объяснить. Шума не было. Убийца действовал очень аккуратно…

Саша подробно рассказал всю историю до того момента, как его нашли без сознания в библиотеке. Остальное присутствующие знали.

Когда он закончил повествование, Иван обратился к Эскоту:

— Могу я посмотреть на ножны этого Милона?

Де Белькэр удивился:

— Откуда вы знаете, что они у меня? Хотя чего я спрашиваю, — махнул он рукой.

— Ножны вам отдал Пьер де Брюи, чтобы вы передали их Анри де Виллю, — спокойно сказал Оболенский. — Убийца мальчика Мигеля найден и понесёт наказание.

Эскот покачал головой и положил ножны на стол. Иван внимательно стал разглядывать их. В очередной раз де Белькэр подивился осведомлённости чужеземца.

А Оболенский всё больше проявлял чудеса ясновидения:

— Этот Милон явился в замок где-то полгода назад, якобы для того, чтобы просить благословения у Бертрана Мартена. Он был хорошим актёром и искусно играл роль искренне верующего катара. Неистово ругал крестоносцев, инквизиторов и католических священников, не пропускал ни одной проповеди патриарха и будто бы готовился принять обряд «consolamentum». Но всё это он делал лишь для того, чтобы проникнуть в тайну катаров, узнать как можно больше о хранимых ими сокровищах. И самое главное — добыть ценнейшие свитки, где говорится о силе реликвий, собранных воедино. И ещё один документ искал Милон — письмо некоего катара, отправленного патриархом в Святую Землю. Это письмо содержало информацию о местонахождении третьей части из трёх — Ковчеге Завета. — Иван усмехнулся. — Глупец! Бертран Мартен сжёг бумагу сразу же, как только получил. Он хранит эту информацию вот здесь. — Оболенский постучал пальцем по своей голове.

Эскота позвал барон, и он с сожалением покинул чужеземцев. Рассказ Ивана обещал быть интересным. Де Белькэр не так много знал о реликвиях. Лишь то, что катары владели тем самым Копьём Лонгина и Граалем, о котором трубадуры сочиняли баллады и поэмы. О Ковчеге Завета он слышал впервые, вернее, о том, что катары имеют к этому библейскому предмету какое-то отношение, и ему очень хотелось узнать о нём поподробнее.

Когда Эскот ушёл, Саша задумчиво произнёс:

— Я так понимаю, тайна Ковчега Завета погибла вместе с с Бертраном Мартеном? Хотя, подожди… Что стало с тем человеком, отправленным в Святую Землю?

— На самом деле я не так много знаю. Бертран Мартен никого не посвящал в свои тайны. Быть может, только Амиэля и Хуго. Мы с ними вместе выносили сокровища. Он им очень доверял. А что касается того человека, посланного в Святую Землю — он выполнил свою миссию, узнал, где спрятан Ковчег и сообщил об этом через посланника патриарху. Я ничего не знаю о дальнейшей его судьбе. Но уверен, Амиэль и Хуго знают. Правда, был один момент… — Иван задумался. — Уже после падения Монсегюра, приблизительно через пару месяцев, Амиэль и Хуго встречались с одним человеком. Его кожа была смуглая от загара, возможно, это был тот самый катар. Они долго говорили о чём-то. Потом позвали меня и Пуатвейна. Этот человек, представившийся как Симон… — Ваня сосредоточился, вспоминая. — Да, именно Симон. Так вот, он говорил о нашей миссии и о чём-то там ещё. И последние его слова были о реликвиях, что они должны быть разнесены в разные части света, чтобы ни один человек не смог собрать их вместе.

— Интересно, — Саша задумчиво крутил в руках глиняную кружку с вином.

— Я знаю, что Амиэль отправился на Восток. А вот какой из предметов он взял, не имею понятия. Хуго, кажется, на юг. Но я не уверен. У Симона же остались ценнейшие свитки. Скоро он исчез. Но куда — мне неизвестно, — Иван пожал плечами.

— А ты и Пуатвейн? — спросил Саша.

— Мы ушли проповедовать в Испанию.

Ветров долго думал, а потом вдруг вспомнил:

— Подожди, а как же Милон? Он ведь тоже был причастен к этой тайне. Зачем он встречался в Авиньоне с инквизитором Арнальди? Что за сведения хотел передать?

— Ах, да. Милон. Его, конечно, пытали в застенках Монсегюра. Узнать ничего не смогли, но нетрудно догадаться. Раз он явился в Монсегюр, значит, сведения, добытые папскими посланниками, следившими за катаром в Святой Земле, ложные. Видно, этот Симон мастер по части запутывания следов.

— Получается, что спустя год после убийства инквизиторов в Авиньоне Милон отправился в Монсегюр, чтобы добыть именно там сведения о Ковчеге. Рискованный поступок. Но почему он так долго ждал? — удивился Саша.

— Наверно, они всё же пытались выйти на след Симона. Но не получилось. Кстати, Милон, несомненно, был из числа тамплиеров. Крест с раздвоенными концами — их знак. Такой символ, как ты помнишь, был и на рукоятке кинжала, и на ножнах.

Саша кивнул. Иван, сделав несколько глотков лёгкого вина, продолжил:

— Думаю, Милон хотел втереться в доверие к Бертрану Мартену. Но тот не особо распространялся о великой тайне. Единственное, что тамплиер смог узнать, так это то, что все документы Мартен хранит в библиотеке, в подземном хранилище. Но как попасть туда? Единственный ключ у патриарха. Причём Бертран Мартен никогда не работал в библиотеке, предварительно не заперев дверь. Пытаться застать его врасплох — пустое дело.

Саша, последовав примеру Ивана, отхлебнул холодного вина и как заправский средневековый воин вытер губы рукавом куртки, при этом слегка поморщившись и крякнув от удовольствия.

— Так как же он проник в библиотеку? — спросил он. — Когда я спустился вниз, дверь была открыта.

— Как рассказал Бертран Мартен, Милон застал его в тот момент, когда он возился с ключами, открывая дверь. Он, по всей видимости, следил за патриархом и дождался, когда тот пойдёт в хранилище. Он осторожно следовал за ним по коридору…

— Да уж, это настоящий лабиринт Минотавра, там есть, где прятаться, — перебил друга Саша.

— Так вот, двигаясь по коридору за Бертраном Мартеном, Милон наткнулся на стражника возле ваших дверей. И убил его. Это было ему на руку. Все подозрения тогда падут на вас… Единственное, что он не смог предугадать, так это то, что какой-то чужеземец высунет свою любопытную физиономию в коридор.

Они рассмеялись.

В трактире началась какая-то суета. Воины, покидая свои места, выходили на улицу.

— Что случилось? — спросил Ваня.

— Трубадуры пришли, — сказал один из рыцарей.

Действительно, с улицы доносились мелодичные звуки флейты. Иван и Саша тоже вышли во двор.

— Хотите послушать трубадуров? — раздался за спиной голос Эскота де Белькэра. — Этих певцов я хорошо знаю. Они путешествуют по всему Лангедоку, развлекая публику своей игрой. Знаете, они прекрасные актёры. Разыгрывают целые спектакли.

— Очень любопытно, — сказал Саша.

— Сейчас они устроят для вас настоящее представление, — пообещал он и направился к музыкантам.

Обрадовавшись неожиданному заработку, трубадуры прошли в трактир. Эскот не поскупился, пообещав певцам приличную сумму. Хозяин заведения расставил стулья в ряд и освободил один угол для музыкантов.

— Я буду переводить, — шепнул Ваня Саше, кода они уселись в первом ряду.

Трубадуров было пятеро. Трое играли на музыкальных инструментах: виоле, флейте и бубне, двое других пели. Голоса певцов были приятны, к тому же, помимо хороших вокальных данных, они обладали артистизмом, и теперь на импровизированной сцене разворачивалось целое театральное действо.

Сначала они исполнили балладу «О поющем море, танцующем яблоке и вещей птице». Её героем был доблестный молодой король. Его мать изобличили в коварных злодеяниях, за которые полагалось страшное наказание: сто ударов кнутом перед всем народом, а затем смерть от руки палача. Но по законам королевства сын не вправе вынести смертный приговор своей матери. И молодой король принял это наказание на себя. Его привязали к столбу и публично бичевали. Бедный юноша истекал кровью, но не проронил ни единого звука, потому что рыцарь не должен показывать свою слабость, особенно если он король. Когда же палач занёс меч над его головой, то оружие неожиданно для всех раскололось как стекло. Палач взял другой меч, но и он рассыпался в прах. Так повторилось три раза, и все поняли, что Бог не хочет дальнейших жертв…

После завершения вступительной баллады трубадуры исполнили самый популярный номер: песнь о бедном рыцаре Персевале[130] и о Святом Граале. Один из актёров исполнял роль Персеваля, а другой рассказывал о сказочных местах, куда попадал герой, и попутно изображал остальных персонажей, с которыми встречался Персеваль во время своего путешествия.

— Собравшись в путь, покинул наш герой свою возлюбленную даму Бланшефлёр, — запел трубадур приятным тенором, мелодично растягивая звуки. — Поехал с матерью своей проститься. Она молила, чтобы он остался. Но слава рыцаря влекла его. Он жаждал подвигов. Когда отъехал Персеваль недалеко от дома, то обернулся, чтобы взглянуть в глаза родимой матери, но та лежала на земле без чувств. Не стал коня он возвращать обратно, поехал дальше…

Музыкант громко ударил в бубен несколько раз. Тихо заиграли флейта и виола. Трубадур снова запел:

— И скачет Персеваль в далёкие края. Он отыскать стремится заветный замок, что зовёт и манит достойных рыцарей. В том замке необычном хранится Чаша, способная открыть весь смысл мирозданья. Но путь туда опасен, дорога неизвестна, и говорят, что сердце достойнейшего из достойных готово привести к заветной цели… Так, целый день провёл в пути он и не встретил никого, кто мог бы указать дорогу. Всё это время он молился, прося у Бога милости, чтобы позволил Он увидеть снова мать свою живою и здоровой. Не знает Персеваль, что умерла она от горя.

Трубадур, играющий роль Персеваля, пока молчал. Он стоял рядом, сделав скорбное лицо и покорно сложив руки в позе молящегося. Когда его напарник запел следующие строки, он улёгся на пол и закрыл глаза, будто заснул.

— Долгое путешествие и неустанная мольба утомили путника. Он спешился и решил отдохнуть. Сонная дремота овеяла его. И вот очнулся он и видит, что попал в незнакомое место.

— Как оказался я на берегу реки? — поднявшись на ноги, запел уже актёр-Персеваль неожиданно звонким дискантом. — И место это незнакомо мне, не видел я его, не проезжал. Наверно, я ещё во сне. Мне снится это всё! Но нет. Похоже, я не сплю. Всё это явь!

И Персеваль оглядывается вокруг, но никого не видит. Никто не может подсказать, где он находится. Окидывая взором противоположный берег, он видит нечто, похожее на замок.

— Но как же перебраться мне на берег тот? Река бурлит, прохода нет: ни мостика, ни лодки.

— Отчаявшись, бредёт он вдоль крутого берега, — с грустью пропел трубадур-тенор. — Послушно конь идёт с ним рядом. Так достигает он скалы, которая преграждает путь. И обойти её нельзя, она уходит в реку. И перелезть нельзя — уж слишком склон крутой. Совсем отчаялся герой. Но что за чудо? В этот миг является челнок, плывущий по течению вниз. В нём двое — один сидит на вёслах, другой спокойно удит рыбу.

Трубадур быстро перевоплотился в рыбака, надев шляпу и прицепив бороду.

— Я вас приветствую, желаю вам хорошего улова! — молвил актёр-Персеваль, подходя к «рыбаку». — Скажите, где здесь переправа?

— Здесь переправы нет, и нет моста, — ответил ему трубадур-рыболов, переходя с тенора на баритон.

— Но как же быть мне? Ведь ночь уж скоро. Где провести её?

Задумчиво «рыбак» взглянул на юношу и певуче молвил:

— Тут дом недалеко. Иди туда.

— Но где он? Как попасть к нему?

Актёр, игравший рыбака, опять перевоплотился в рассказчика и запел тенором:

— Дорогу показал ему рыбак. То был проход, ведущий вглубь скалы и уходящий вверх к таинственному замку. И Персеваль пошёл указанным путём, а рядом конь шёл смирно и покорно. Но вот и замок наконец. Подъёмный мост опущен и ворота приоткрыты.

— Как странно это всё. — Актёр-Персеваль обвёл вокруг себя рукой, словно показывая зрителям на воображаемый замок. — Как будто кто-то ждал меня?

— Садится на коня наш юный Персеваль и с удивлением великим въезжает в замок. Его встречают. Заботливые слуги снимают меч и вместо старого плаща накидывают плащ пурпурный.

Певец взмахом руки, как фокусник, достал из котомки алый плащ из тонкой материи и накинул его на плечи второму трубадуру.

— Что значит это всё? — Актёр-Персеваль сделал удивлённое лицо. — Такой приём оказан мне с чего? И кто приветливый хозяин?

— В растерянности наш герой, — посетовал трубадур-рассказчик. — Не знает, что ему и думать. Тем временем его ведут в огромный зал. На ложе у камина сидит хозяин замка. Прощенья просит он у Персеваля за то, что встать не может и поприветствовать, как подобает. А наш герой, всмотревшись в лик хозяина дворца, вдруг понимает явственно…

— Так это тот рыбак, которого я встретил на дороге! — воскликнул актёр-Персеваль. — Он путь открыл мне в замок. Но почему он здесь, передо мной? Как он успел вперёд меня прибыть сюда? И что это за рана на ноге его? Ходить не может он, должно быть.

— Торжественно вошёл оруженосец, — продолжал повествование второй трубадур. — В его руках прекрасный меч с богатой перевязью. Он подаёт его владельцу замка. Тот подзывает рыцаря и говорит, что именно ему судьба назначила владеть этим мечом.

Трубадур взял приготовленный деревянный расписной меч и опоясал им актёра-Персеваля…

Дальше трубадуры рассказывали о чудесном действе, происходящем в замке. О том, как оруженосец внёс священное копьё, с наконечника которого стекала капля крови, как следом явилась прекрасная дева с Граалем. И с появлением чудесного Грааля комната наполнилась столь ослепительным сиянием, что пламя свечей померкло рядом с ним — так меркнут звёзды, когда восходит солнце. Так Персеваль впервые удостоился чести увидеть Грааль и кровоточащее копьё. Затем рассказ пошёл о чудной трапезе, которую устроил хозяин замка в честь гостя. Трубадуры сокрушались о том, что рыцарь Персеваль не задал нужных вопросов: что означает эта процессия и почему хозяин замка ничего не ел за трапезой. Когда настала ночь, король-рыболов отвёл для Персеваля комнату, где много дверей. Проснувшись утром, рыцарь попытался выйти.

— Но что я вижу! Все двери заперты. Я пленник здесь? — с отчаянием в голосе запел актёр-Персеваль.

— Стучит герой наш в дверь, зовёт, чтобы хоть кто-нибудь пришёл к нему. Никто не открывает. Тишина кругом. И вдруг он замечает одну незапертую дверь. Спешит туда.

— Быстрей на улицу! Бежать отсюда! — громко вскрикнул актёр-Персеваль. — А вот и конь мой. Уже осёдланный стоит.

Второй певец подошёл к первому и сделал вид, что помогает ему садиться в седло, а затем рассказал публике, что никто не пытался удерживать Персеваля, подъёмный мост был опущен, и ничто не задерживало путника. Персеваль выехал за ворота и на мосту вдруг почувствовал, как вместе с конём поднимается в воздух. В последний момент лошади удалось большим прыжком достичь земли. Персеваль обернулся и ничего позади себя не увидел.

— Куда всё делось? Или это наваждение? — запел актёр-Персеваль, делая при этом изумлённое лицо. — Что думать мне? Куда идти?

— Так упустил свою судьбу несчастный рыцарь, — покачал головой второй рассказчик. — Ему спросить бы, что всё видимое в замке означает. Но он смолчал. А значит, не готов он быть властителем Грааля. Итак, бредя и размышляя, по дороге он встретил старца. Тот стал расспрашивать несчастного героя, что за печаль томит его. Всё честно рассказал уставший от бесплодных дум наш рыцарь. Старик, всё выслушав, ответил…

Трубадур резко изменил голос с тенора на баритон и продолжил петь, играя теперь уже роль старика:

— Ты в замке был Священного Грааля. Тебя с надеждой ждали и ждали от тебя вопросов, которые не задал ты. Но если бы ты задал нужные вопросы, то рана короля мгновенно затянулась. Ты б облегчение принёс ему и получил бы право называться хранителем Грааля. Он передал бы именно тебе Сосуд Священный. Но, значит, время не пришло твоё…

— Когда оно придёт? — в волнении запел актёр-Персеваль.

— Кто знает? Ты в душу загляни сначала и вспомни жизнь свою и про грехи свои. Их надо искупить. Ты чист душою должен быть. Тогда предстать ты сможешь пред Граалем.

— Какие те грехи, что душу запятнали?

— Припомни, как ехал ты к великому Артуру с желанием, чтоб посвятил он в рыцари тебя. Кого в пути ты встретил?

— Я встретил рыцаря, спешащего к Артуру. Он вёз письмо и попросил меня отдать его, коль еду я туда. Его доспехи красные пленили сразу взор мой. Я захотел такие же себе.

— Когда ты прибыл к королю, тебе в насмешку рассказали — чтобы добиться рыцарского звания, ты должен раздобыть доспехи. И что ты сделал? Ты поскакал назад, настиг ты рыцаря в прекрасном красном одеянии, убил его, вонзив в него свой дротик, чтоб завладеть доспехами его. Без долгих церемоний ты снял с него доспехи, присвоил звание его. Как стал ты называть себя? Я — Красный рыцарь. Зачем вступил в нечестный бой? Ты, как змея, напал, ужалив сзади. Не встретился в бою лицом к лицу, как должно. Зачем убил его? Что сделал он тебе плохого? И я скажу: ты красные доспехи захотел, ты захотел стать рыцарем. Но разве так даруют рыцарское званье? Сначала всё узнать ты должен был. Ты должен был прославить свое имя, пред тем как получить желаемое посвящение.

— Но добрый дворянин, к кому я прибыл позже, проникся симпатией ко мне. Со всеми почестями он посвятил меня в свой «Орден». Стал рыцарем я наконец.

— А помнишь Бланшефлёр, хозяйку замка, куда тебя направила судьба? Ты, как герой, не спорю, освободил её и город, захваченный врагом. Затем просил её стать Дамой Сердца. В любви ты клялся ей навеки. Она тебе доверилась. И что же? Оставил ты её. В слезах тебя она молила, чтоб ты остался, и с горя чуть не умерла. А мать твоя? Её уж нет, разлуки с сыном не вынесла душа её. Так вот, скажу тебе одно. Тебе задать вопросы помешала неискуплённая вина. Так грех связал тебе язык, и ты не задал главного вопроса: кому же служит тот Святой Грааль? Запомни: ты распутать должен клубок судьбы своей. И сможешь ты тогда отдать себя делам Грааля, когда очистишься душой.

— А что же с королём, теперешним хранителем Грааля? Откуда рана на его ноге?

— Когда-то согрешил он, будучи служителем Грааля. Отправился на поиски любви. Он жаждал подвигов и, странствуя по свету, совсем забыл, что служит он Граалю. Во время странствий с ним произошло несчастье. Язычник ранил короля отравленным копьём. Он думал, что, убив хранителя Грааля, он силу обретёт и станет сам хранителем его. Но наш король не умер. Истерзанного болью, привезли его к Граалю. Сочилась кровь из раны, и никак она не заживала. Но, привезённый в замок, он понял, что мучения его продлятся бесконечно. И рана не затянется его. В отчаянии он жаждал смерти. Несчастье в том, что он и умереть не мог. И так был обречён он на вечные страдания.

— Как долго мучается он?

— С тех пор уже прошло лет двадцать, — вздохнул трубадур, исполняющий роль старика. — И двадцать лет страдает он. Не может даже есть. Он подкрепляет свою жизнь одной гостией, которую даёт Грааль.

— Но как же исцелить его?

— Я расскажу тебе историю такую. Однажды собрались все в замке для молитвы пред Граалем. И вдруг увидели на Чаше возникшее писанье, чтоб ждали рыцаря они, который к ним прибудет скоро. Задать вопросы верные он должен, тогда придёт беде конец, но побуждать его задать вопрос никто не должен. Вот всё, что я могу тебе сказать. Надеюсь, понял ты слова мои.

— Но что же делать мне? Куда идти?

— Ищи тот замок. Может быть, найдешь…

Трубадуры красочно рассказывали о приключениях Персеваля, о его подвигах, которые он совершал, пытаясь искупить вину. Они рассказывали о таинственных местах, в которых он оказывался, о страшных чудовищах, которых ему приходилось побеждать. О волшебном мече, который подарили ему в замке Грааля. Не забыли рассказать и о друге Персеваля, Гаване, который тоже искал замок Грааля и… нашёл его. Он даже задал нужные вопросы, но, когда король-рыболов начал рассказывать ему о кровоточащем копье, Гаван заснул. А проснувшись, оказался на берегу моря… Замок исчез.

— И так пять лет скитался юный рыцарь, — пел трубадур, — ища заветный замок, но путь никак не мог он отыскать. И много испытаний выпало на долю Персеваля. Однажды он увидел деву, на коленях которой покоился убитый рыцарь. В надежде, что она, быть может, укажет ему дорогу к замку, он подошёл к ней, чтоб спросить об этом. И дева, посмотрев на рыцаря, ответила: «На много миль в округе нет такого замка».

— И ты не знаешь, как к нему добраться? Но, может быть, ты знаешь человека, который мне покажет путь к нему?

— Ответила печальная девица: «Дорогу к замку, где Грааль, ты отыскать не сможешь, сколько ни ищи».

— Но как мне быть? Я в поисках уже немало лет. Куда идти мне? Где искать дорогу?

— Девица отвечала: «Иди туда, куда зовёт душа. И знай, дорога в замок тот откроется сама…»

Песнь трубадуров каким-то магическим образом действовала на окружающих. Все сидели молча, боясь пошевелится, вслушиваясь в чудесное пение и напряжённо следя за удивительными приключениями героев баллады о Персевале.

Трубадуры ещё не успели окончить свой рассказ, как в гостиную вошёл рыцарь. Выглядел он очень возбуждённым. Лицо было красное, одежда — забрызгана грязью. Было понятно, что он проделал длинный путь. Приблизившись к Эскоту де Белькэру, он что-то тихо сказал ему на ухо. Тот быстро встал, поблагодарил трубадуров за великолепное выступление, щедро наградил их и вышел из гостиной на улицу.

Саша и Ваня проводили его тревожным взглядом.

Через несколько минут Эскот позвал Ветрова и Оболенского.

— Письмо из замка Юссон, — с волнением произнёс он.

— Что-то случилось? — спросил Ваня.

— Да, — ответил тот. — Вашу даму похитили.

Глава 24

Ультиматум

Декабрь 1243 года. Лангедок. Замок Юссон

Саша и Ваня, в сопровождении Эскота де Белькэра и ещё трёх рыцарей, мчались во весь опор к замку Юссон. Только поздно вечером они прибыли на место.

Войдя в большой зал, друзья увидели взволнованных сеньоров, что-то обсуждавших между собой. Граф Тулузский, подойдя к Саше и Ване, протянул им письмо. Оболенский вопросительно взглянул на графа. Тот объяснил:

— Где-то около часа назад к воротам замка прибыл человек. Когда башенный сторож спросил, что ему нужно, тот ответил, что привёз срочное письмо.

— А кто этот человек? — спросил Ваня. — И от кого письмо?

— Нам не удалось это выяснить. Посыльный просто бросил его в кожаном мешке у ворот замка, а сам развернулся и уехал прочь.

— Очень странно, — удивлённо поднял брови Иван и перевёл слова графа Ветрову.

— Читай письмо, — с нетерпением произнёс Саша.

Оболенский развернул бумагу и начал читать:

«Достопочтенный граф!

Это послание предназначено для Ваших чужеземных гостей, двух молодых людей, прибывших два дня назад. Если они хотят получить свою спутницу назад, то должны выполнить наши условия, изложенные ниже. Мы надеемся на Ваше и их благоразумие…»

Ваня прервал чтение и протянул Саше письмо.

— Это всё? А условия? — не понял Ветров. — Давай читай дальше, не тяни!

— Сам читай, — произнёс Иван каким-то бесцветным голосом.

— Ты чего? — Саша смерил друга подозрительным взглядом. — Я же не знаю языка.

— Думаю, ты его прекрасно знаешь, — сухо выдавил Оболенский.

Саша недоверчиво хмыкнул и взял из рук Ивана письмо.

И сразу глаза его расширились от удивления. Начало письма было написано на незнакомом ему языке, но дальше… текст шёл на русском.

— Ну! Чего воды в рот набрал? Читай! — теперь уже насел на Ветрова Оболенский.

Сухой комок подкатил к горлу. Саша откашлялся.

«.. Жизнь вашей девушки зависит только от вас. Если вы согласитесь обменять её на „Фаэтон“, то получите свою подругу целой и невредимой. Если же вы не примете нашего предложения, то по истечении двух дней мы вынуждены будем предать её суду инквизиции как колдунью и еретичку. Какая судьба её ожидает, вы, наверное, догадываетесь.

Завтра на рассвете мы будем ждать вас в гроте с озером недалеко от замка. Туда вы принесёте „Фаэтон“. Девушку мы возвратим только в обмен на прибор. Вас никто не должен сопровождать. Если мы заметим, что за вами следует отряд рыцарей или обнаружим засаду, сделка будет расторгнута. В этом случае девушку мы передаём в руки инквизиторов.

Надеемся, что вы примете единственно правильное решение».

Саша закончил читать. Лицо его стало бледным, как бумага. Сказать, что «мир рухнул» в глазах Ветрова, было бы не совсем точным определением. Мир придавил их безысходностью сложившейся ситуации. Медленно опустившись на стул, он в отчаянии обхватил голову руками.

Присутствующие сеньоры в недоумении смотрели на него. Иван лаконично перевёл им содержание письма:

— Похитители хотят получить в обмен на девушку Книгу Судеб. Завтра на рассвете они будут ждать нас в гроте с озером недалеко от замка.

— Вам, вероятно, известно, кто эти люди, желающие получить Книгу Судеб?

Граф Тулузский испытующе смотрел на чужеземцев.

— Они из нашего мира.

— Ваши соплеменники? — переспросил он.

Иван кивнул.

После этого в зале воцарилась гнетущая тишина. Нарушил её голос Эскота де Белькэра:

— Почему же ваша Книга Судеб не предсказала вам эти печальные события?

«Хороший вопрос», — отметил про себя Оболенский.

— Потому что последние три дня мы не владели ею, — ответил он. — Вы же отняли её у нас.

— Да, но вы могли узнать о своей судьбе раньше, — не сдавался Эскот.

— Раньше нас больше волновала судьба Монсегюра, — отрезал Ваня и, чтобы закрыть эту тему, повернулся к Ветрову. — Что будем делать, Саш?

Ветров без колебаний, но с оттенком обречённости ответил:

— Спасать Аню, что же ещё. Отдадим им «Фаэтон». Другого выхода нет.

— Отдать «Фаэтон» значит остаться здесь навсегда. — Оболенский в упор смотрел на Сашу. — Может, попытаемся что-нибудь придумать, чтобы не отдавать машину времени?

— У тебя есть идеи?

— Пока нет. Но надо всё спокойно обдумать. Знаешь, даже в самых безвыходных ситуациях судьба всегда оставляет дверцу для выхода.

— Если бы мы смогли ещё эту дверцу отыскать… — вздохнул Ветров.

Бернард д'Альон позвал графа Тулузского, Раймонда д'Аниора и Эскот де Белькэра в соседнюю комнату. Это было небольшое помещение, где хозяин замка хранил важные документы и ценные вещи.

— Я вам кое-что покажу, господа, — сказал он на ходу.

Саша, воспользовавшись тем, что они с Иваном остались одни, быстро заговорил:

— Эти люди, похитившие Аню, давно следили за нами. Я чувствовал. Помнишь те странные звуки в лесу, когда мы сняли одежду с мёртвых крестоносцев? Ты ещё сказал, что меня на почве страха «глючит». Они отняли бы у нас прибор ещё раньше, если бы мы не попали в плен к Анри. Я предполагаю, что их послали именно за нами.

— Из нашего времени?

— Конечно. Возможно, есть ещё один такой же прибор, но более усовершенствованный. Иначе как бы они очутились именно в твоей жизни, Вань? Скорее всего, когда мы только включили прибор, настоящие его хозяева уловили излучение машины времени и сгенерировали на своём такие же. Ну и отправились за нами в прошлое, чтобы здесь и поймать нас.

— Что значит «настоящие его хозяева»? — возмутился Ваня, выцепив из Сашиной фразы не понравившееся ему выражение. — Этот прибор был бесхозный. Мы его нашли в развалинах дома.

— Такие вещи, друг мой, никогда не бывают бесхозными. Не знаю, как «Фаэтон» оказался в этих развалинах, может, кто-то украл его и спрятал. Главное сейчас не это. Эти люди не хотят, чтобы «Фаэтон» оставался в чужих руках, и собираются получить его любым способом. На нас им, по большому счёту, наплевать. С самого начала они вели за нами непрерывную слежку, но мы, к их великому разочарованию, всегда находились в окружении рыцарей. — Саша на минуту задумался.

— Я не понимаю только, почему они не напали на меня с Эскотом, когда мы шли в Монсегюр? Нас было только двое.

— Может, они видели, что при тебе нет «Фаэтона»? — предположил Ваня. — Ты был без сумки, шёл налегке.

— Они могли бы захватить меня, чтобы обменять на прибор. Как и Аню. Что-то, видно, помешало им. В общем, не знаю. Гадать бессмысленно. Однако они не преминули воспользоваться моментом, когда увидели, как Аня выехала из замка на прогулку в сопровождении только одного рыцаря. Вот это была действительно удача для них. И, естественно, они захватили её, чтобы впоследствии обменять на «Фаэтон».

— А теперь они ждут нашего решения, — согласно кивнул Оболенский. — Итак, что мы знаем наверняка, так это то, что отряд их состоит в основном из местных разбойников и не так уж велик. Иначе они напали бы на нас раньше. В грот, где назначена встреча, они, естественно, придут не одни…

Иван замолчал, потому что открылась боковая дверь и из неё появился хозяин замка. В руках он нёс какой-то свиток. Следом шли граф Тулузский, Раймонд д'Аниора и Эскот де Белькэр.

— Прошу вас садиться, господа, — сказал Бернард д'Альон и пригласил за стол Сашу и Ивана.

— Итак, положение тяжёлое, — начал он, обведя всех суровым взглядом. Потом, остановив свой взор на чужеземцах и помолчав немного, продолжил: — Ваша дама, без сомнения, женщина великой красоты и премногих достоинств, однако она поступила неблагоразумно, выехав за крепостную стену замка.

Ваня согласно кивнул.

— Прошу заметить, что в данном случае задета моя честь! — В голосе хозяина замка послышались нотки возмущения. — Неслыханное дело! Какие-то оборванцы смеют безнаказанно хозяйничать на моей территории. А на такое низкое дело, как украсть женщину, способны только отъявленные негодяи. Призвать злодеев к ответу — мой долг.

Бернард д'Альон говорил выразительно, умело выдерживая паузы и нагнетая напряжение. Иван перевёл сказанное Ветрову.

Хозяин замка развернул свиток. Это была карта местности.

— Вот здесь вас будут ждать похитители. — Он показал на грот, очерченный на карте треугольником. — Да… они выбрали очень удобное место для наблюдения. Отсюда хорошо просматривается поле перед замком. Если из ворот крепости вы выедете не одни, это будет сразу обнаружено. Вокруг скал, находящихся рядом с гротом, густые заросли тамариска. Пожалуй, здесь будут прятаться их люди, чтобы иметь возможность неожиданно напасть.

Оболенский и Ветров пока не понимали, к чему клонит хозяин замка. Ясно было одно — отряду рыцарей не удастся выйти из замка незамеченным.

— Вы хотите, чтобы мы пошли одни? — робко спросил Иван.

— Разумеется, нет, — поднял брови Бернард д'Альон, выражая тем самым удивление. — Разве вы в состоянии справиться с десятком вооружённых головорезов?

— Тогда я не понимаю, — развёл руками Иван.

Бернард д'Альон снисходительно улыбнулся.

— Вы, вероятно, не знаете, многоуважаемые чужеземцы, что мы свои замки строим так, чтобы в случае их захвата жители могли покинуть крепость незамеченными, не подвергая свою жизнь опасности.

— Через подземные ходы? — догадался Иван.

— Именно так. В крепости есть подземные ходы, которые закладываются при строительстве. Через них можно выйти из замка, не опасаясь, что тебя заметят враги. Причём идут они далеко за пределы крепости. Выходы из них обычно делают в укромных местах и маскируют так, чтобы они не бросались в глаза.

— Если я понял вашу мысль, то в вашем замке есть подземный ход, ведущий к скалам, где назначена встреча с похитителями? — спросил Иван.

— Да, есть, — ответил Бернард д'Альон. — Правда, выход из него вот здесь, немного в стороне от скал. — Он указал место на карте. — Поэтому нам надо подумать, как мы можем использовать эту возможность. К сожалению, мы не знаем точно, где будет прятаться отряд разбойников, и это самая большая опасность. Полагаю, они везде расставят посты. Пробравшиеся через лаз рыцари могут наткнуться на стражу неприятеля, и те поднимут тревогу. Тогда врасплох их застать не удастся, а это может сорвать весь план. Наша задача — напасть неожиданно.

— И как это сделать? — спросил Оболенский, начиная нервничать.

— Мы это обсудили, — сказал хозяин замка. — Сначала пошлём двух рыцарей через подземный ход разведать обстановку.

— Их могут обнаружить, и это также приведёт к срыву вашего плана, — заметил Оболенский. — Честно говоря, я пока даже не представляю, в чём заключается суть этого плана.

Граф Тулузский, пригладив усы и бороду, ответил:

— Имейте терпение, ибо терпение — это добродетель, которая всегда вознаграждается.

— Детали плана мы обсудим, когда рыцари вернутся с достоверной информацией — где расположены посты и сколько человек в этой шайке разбойников, — продолжил хозяин замка. — Разумеется, они будут соблюдать осторожность. Прежде чем спустится в подземный ход, они снимут доспехи и переоденутся в одежду крестьян. Даже если наши лазутчики наткнутся на посты, такая одежда поможет им избежать неприятностей. Но, конечно, желательно, чтобы этого не случилось.

— У нас мало времени, — сказал Иван. — Уже ночь на дворе, а на рассвете нас ждут похитители.

— Да, времени мало.

Бернард д'Альон отдал приказ привести в зал своих самых надёжных и ловких воинов. Не прошло и нескольких минут, как те стояли перед своим сеньором. Объяснив им задачу, он заключил:

— В вашем распоряжении немного времени. Вы должны вернуться к назначенному сроку, иначе весь наш план может провалиться. Как важны для нас сведения о месторасположении противника, вам не надо объяснять. Так что возложенная на вас миссия является чрезвычайно важной!

Рыцари покинули зал. Слуга принёс песочные часы и поставил их на стол.

— Когда последняя песчинка упадёт на дно, — произнёс граф Тулузский, — пройдёт именно столько времени, сколько отведено рыцарям на разведку обстановки. Если они не вернутся к этому сроку…

Он не закончил, потому что Бернард д'Альон перебил его:

— Они вернутся. Я в своих людях уверен.

— Тем не менее, мы обязаны рассчитать всё, — твёрдо сказал граф Тулузский. — Если что-то пойдёт не так, придётся действовать незамедлительно, но рассчитывать придётся уже только на удачу. Устроим облаву.

— Не лучший вариант, — заметил Раймонд д'Аниор. — Вспомните, сразу после похищения мы посылали целый отряд рыцарей вслед за разбойниками, но не нашли никаких следов.

— Уверен, они прячутся где-то в ущельях или гротах, — сказал Бернард д'Альон. — Нам не хватит людей обшарить все скалы. И это займёт очень много времени.

Ваня сидел угрюмый. Единственная мысль мучила его, не давая думать ни о чём другом: «Вот как раз времени-то у нас и нет. Срок пребывания в этом мире истекает завтра вечером. Если что-то пойдёт не так, мы обречены».

Саша дёрнул его за рукав и попросил перевести, о чём говорят вельможи. Выслушав Оболенского, Ветров покачал головой и, грустно улыбнувшись, произнёс:

— В случае провала нужно будет подумать об эпитафиях на наших могилах.

— Твой чёрный юмор неуместен, — заметил Оболенский.

Саша оставил реплику друга без внимания.

— Бедная Анюта, как она там? — вздохнул он.

Оболенский изменился в лице.

— И какого чёрта она потащилась на эту прогулку, — сквозь зубы процедил он. — Каждый раз приходится убеждаться, что женщины абсолютно безбашенные существа. Создают одни только проблемы.

В душе он злился на Аню, может быть, даже больше из-за того, что она предпочла другого. И кого? Средневекового убийцу! Если бы её выкрали в других обстоятельствах, это было бы не так обидно. Но сейчас… Как она могла так с ним поступить?! Этот крик души облекался в форму таких общих и весьма нелестных рассуждений о женщинах.

Саша не стал вступать в дискуссию, которая ещё больше разозлила бы Оболенского. Ветров, конечно, тоже не мог понять, как так получилось, что человек, совсем недавно угрожавший её жизни, вдруг стал для Ани объектом пылких чувств. Чем мог привлечь её Анри? Что в нём есть такого, чего нет, например, в нём, Александре Ветрове? Логика здесь была бессильна.

Женщина — загадка. Или нет. Пожалуй, точнее — «терра инкогнита», неизведанная земля. «Terra incognita!» — так кричат взволнованные путешественники, объятые восторгом первооткрывателей при виде незнакомой земли, вдруг возникшей из морской пены, необыкновенно красивой и загадочной. Они очарованы своим открытием, но, ступив на «terra incognita», начинают понимать, сколько ждёт их неожиданностей и даже разочарований. Неизведанная земля преподносит поистине удивительные сюрпризы. Но, возможно, тем она и притягательнее.

Песчинки тоненькой струйкой плавно перетекали на дно сосуда, неумолимо отсчитывая время. Все сидели за столом, нервничали и непрестанно поглядывали на них. Разговор как-то не клеился. Каждый был погружён в свои мысли.

Когда оставалось совсем немного времени, в зал поспешно вошли вернувшиеся лазутчики. Все с облегчением вздохнули.

— Их лагерь недалеко от грота, где назначена встреча, — доложил один из них. — Отряд небольшой, около пятнадцати человек. Они расставили посты вокруг лагеря. Главный пункт наблюдения находится на верхушке небольшой скалы рядом с гротом. Оттуда хорошо просматриваются главные ворота замка.

Граф Тулузский задал самый важный вопрос:

— Может отряд рыцарей выйти из подземного хода и незамеченными подойти к лагерю противника?

— Да. Выход расположен чуть в стороне от их лагеря, поэтому наши люди беспрепятственно выйдут наружу, не опасаясь, что их обнаружат, — ответил рыцарь.

— Хорошо, — сказал граф Тулузский. — Теперь приступим к обсуждению плана.

Все находившиеся в зале склонились над картой.

Глава 25

Шанс на успех

Декабрь 1243 года. Лангедок. Замок Юссон

На рассвете, когда первые солнечные лучи проникли в комнаты замка, граф Тулузский скомандовал:

— Пора.

Саша вскинул на плечо сумку, в которой лежал «Фаэтон», и вместе с Ваней направился к центральным воротам замка.

Заскрежетали цепи подъёмного моста. Ворота отворились, и взорам ребят открылось огромное тёмное поле, припорошенное снегом.

— Ну, с Богом! — сказал граф Бернард д'Альон.

Друзья медленно направились в сторону скал. Вокруг не было никого, только ветер, подталкивая их в спину, как будто тихо нашёптывал: «Давайте же, идите быстрее…»

Ваня шёл хмурый. Он не хотел брать прибор с собой на встречу, но Саша настоял, сказав, что если отряд рыцарей не сможет справиться с разбойниками, то «Фаэтон» станет последней надеждой спасти Аню.

Оболенский пытался возразить:

— Ты переоцениваешь врага и недооцениваешь рыцарей. Поверь мне, я жил в этой эпохе и знаю, на что они способны. Они прекрасно владеют оружием. Справиться с какими-то разбойниками для них не составит труда.

— А вдруг у выхода из подземного лаза их будут поджидать бандиты? — настаивал Саша. — Перебьют ведь, как куропаток.

— Не нагнетай обстановку, — недовольно сказал Иван. — Разбойники даже не догадываются о подземном ходе. Они ожидают нападения со стороны главных ворот. Но если тебе спокойнее идти на встречу с «Фаэтоном» — пожалуйста, бери его с собой.

Вот такой у них состоялся разговор перед выходом из замка.

В большом зале вооружённые мечами и луками рыцари внимательно слушали последние распоряжения графа Тулузского. Среди них был и Анри. Никакие уговоры остаться в крепости не подействовали на него. Он был ещё слаб, но держался уверенно.

Вчерашнее происшествие явилось настоящим ударом для него. Он не смог защитить свою даму! Это был поистине смертный приговор для рыцаря. И теперь Анри, стоя среди других воинов, решительно сжимал рукоятку меча. Он вдруг понял, что с появлением этой загадочной девушки всё, чем он жил прежде — а это была только месть, — потеряло смысл. Новая жизнь приоткрыла для него волшебные двери мечты, и, войдя туда, он ощутил себя совсем другим, тем, кем он хотел бы быть в действительности — человеком с открытой душой и любящим сердцем.

Собственную жизнь он уже не воспринимал как нечто отдельное от Анетты. Он готов был умереть ради неё. Судьба свела их вместе, и это не было простой случайностью. Нет, Анри был уверен, что под маской случайности явилось само Провидение. Любовь делает людей счастливыми, а счастливые люди снова становятся детьми Бога, и тогда ангелам очень легко достучаться до их сердец. Он научился слушать ангела и ясно понял, что услышать его можно только сердцем.

В зал поспешно вошёл хозяин замка.

— Прошу следовать за мной, — сказал он рыцарям.

По крутым каменным ступеням все спустились в подвал главной башни. Факелы осветили небольшую дверь, закрытую на замок. Граф Бернард д'Альон отпер её и со скрежетом отворил. Показалась ещё одна узкая каменная лестница, которая вела уже вглубь подвала. Рыцари осторожно спустились по ней и увидели длинный, тонувший во тьме коридор, показавшийся им бесконечным. Двое рыцарей, ходившие ночью на разведку, повели вооружённый отряд по потайному ходу, освещая факелами путь.

Чем ближе Ваня и Саша подходили к назначенному месту, тем тревожнее становилось у них на душе. А вдруг план сорвётся? Что тогда делать? Саша ещё сильнее прижал к себе сумку с «Фаэтоном». «Это единственная вещь, которая связывает нас с нашим миром», — думал он.

Путь показался очень длинным. Наконец они пришли на условленное место и, оглядываясь вокруг, замерли в нервном ожидании. Из-за скалы вышел человек неприятной наружности, со шрамом через всё лицо.

— Идите в грот, — произнёс он и указал на скалу, в которой виднелась расщелина.

Ребята в замешательстве переглянулись.

— Быстро! — крикнул человек со шрамом.

Иван исподлобья бросил на него ненавидящий взгляд. В другой ситуации он ответил бы что-нибудь колкое, но сейчас вынужден был исполнить его приказ.

Пещеру освещали только два факела, воткнутые в кучи сваленных камней по разные стороны от входа. Ребятам понадобилось некоторое время, чтобы глаза привыкли к полумраку. Наконец они разглядели стены, своды, даже небольшое озеро. Но ни Ани, ни похитителей в пещере не было. Они стали искать, заглядывая в самые дальние уголки, но всё было тщетно. Кроме них — никого.

— Что-то я не пойму, — сказал Ваня, — где похитители? Нас что, заманили в ловушку? Вот это номер! Сейчас мышеловка захлопнется, на нас нападут бандиты, отберут «Фаэтон», и в итоге мы не увидим ни Ани, ни машины времени. Да… Мы, как глупые мыши, попались на кусок сыра.

— Перестань суетиться, — оборвал его Саша. — Они сейчас придут. Ты же знаешь, важные персоны всегда приходят последними.

— Тоже мне, персоны! — с презрением фыркнул Оболенский.

— Представь себе, персоны. Именно они сейчас держат нас на прицеле.

Ребята ещё раз прошлись по гроту, изучая обстановку. Ничего необычного. Пещера как пещера. Местами камни были чёрные — вероятно, копоть от костра. В общем и целом — неплохое убежище от непогоды.

Саша заметил какие-то надписи и знаки на стене. Его заинтересовали два слова, написанные достаточно крупно: «grotte» и «mort». Что означает первое, догадаться было нетрудно — грот, а вот второе…

— Вань, что такое «mort»?

Оболенский подошёл поближе и как-то криво усмехнулся.

— Неплохое словечко. Как раз в тему.

— Ну и что это?

— Мертвец. Грот мертвеца — очень символично…

Он хотел ещё что-то сказать, но тут в пещеру вошёл мужчина высокого роста и вполне приятной наружности. Надо признать, что Саша и Ваня немного удивились этому. Стереотип диктовал совсем другое — раз похититель, значит, должен обязательно выглядеть отталкивающе. Этаким «бандитом с большой дороги». А этот одет был как настоящий влиятельный сеньор — бархатный кафтан, поверх него — плащ, подбитый мехом, кожаные сапоги. На груди красовалась массивная трёхрядная золотая цепь с великолепным аграфом, украшенным драгоценными камнями. Однако что-то в нём было не так. «Сеньор какой-то кукольный», — промелькнуло в голове у Ветрова. Смутная тревога охватила ребят. Мужчина постоял немного, внимательно изучая молодых людей, затем подошёл ближе и спросил по-русски:

— Вы принесли «Фаэтон»?

Ветров и Оболенский, уже отвыкшие, что кто-то посторонний может говорить по-русски, поначалу, казалось, даже не поняли, что сказал вошедший. У Саши с языка чуть не соскользнула привычная фраза: «Вань, переведи».

— Вы принесли «Фаэтон»? — повторил мужчина.

Ваня взял инициативу в свои руки.

— А вы привели девушку? — вопросом на вопрос ответил он.

— Я ещё раз вас спрашиваю — вы принесли «Фаэтон»?

— Да! — раздражённо крикнул Иван.

— Покажите, — спокойно произнёс он.

Саша, быстрее Оболенского оценив ситуацию, выступил вперёд и так же спокойно возразил:

— Покажите сначала девушку. Мы должны убедиться, что с ней всё в порядке.

Мужчина ненадолго задумался. Потом повернулся к выходу и что-то крикнул стоящему у входа разбойнику со шрамом. Через минуту в пещеру вошёл второй хорошо одетый мужчина. Он был намного ниже ростом, с хитрым, даже немного хищным лицом. Пожалуй, не будь на нём дорогого наряда, он мог вполне сойти за разбойника. Рядом с ним шла Аня. У неё был такой жалкий вид, что Оболенский сразу устыдился своих недавних неприязненных слов в её адрес. Руки девушки были связаны, лицо испачкано грязью, волосы спутались и беспорядочно разметались по плечам, в глазах стояли слёзы. Она напоминала затравленного зверька.

— Давайте прибор и получите назад свою спутницу, — грозно проговорил первый мужчина.

— Зря вы сюда пришли, — тихо сказала Аня. — Не стоило менять меня на «Фаэтон». Теперь дорога в наш мир закрыта и для вас.

— Тебя никто не спрашивает, — грубо оборвал её коротышка.

Аня даже не среагировала на слова похитителя. Дрогнувшим голосом она снова обратилась к друзьям:

— Простите меня… если сможете.

Она смотрела на них с такой печалью в глазах, что у Саши невольно подступил комок к горлу.

Тем временем отряд рыцарей, выбравшись из подземного хода, делал своё дело. Где находились посты разбойников, было известно. Связав бандитов, воины заткнули им рты тряпками и отвели на безопасное расстояние от лагеря, оставив присматривать за ними одного из своих людей. Затем рыцари направились к гроту, где под прикрытием густой растительности стали наблюдать за происходящим.

Позиция, которую они заняли, была очень удобной. С неё просматривался и лагерь противника, и вход в пещеру. Сейчас разбойники в полном боевом вооружении стояли у горящего костра, о чём-то тихо разговаривая. Их было немного, человек двенадцать. Рядом стояли осёдланные кони. Видна была и маленькая женская фигурка — чуть в стороне от костра. Аню охраняли двое вооружённых людей (в грот её ещё не водили).

— Она здесь, — тихо сказал старший отряда. — Интересно, похитители собираются выполнять условия своего ультиматума?

— Кто их знает, что у них на уме, — еле слышно прошептал Анри, не сводя взгляда с девушки. — Они могут вообще не повести её в грот.

— Её нельзя упускать из виду. Когда мы нападём, разбойники могут попытаться сбежать, прихватив её с собой. Вы поняли? — обратился ко всем старший.

Те закивали.

— Их не так-то легко будет захватить, — сказал кто-то из воинов. — Они в полном вооружении, и кони осёдланы.

— Возьмём их в кольцо и попытаемся отрезать от лошадей, — сказал старший. — Только надо подождать. Думаю, чужеземцы уже в гроте и сделают всё возможное, чтобы девушку привели к ним. Будем нападать двумя группами, как и договорились. Первая группа возьмёт в кольцо лагерь противника, вторая — грот…

Он замолчал, не успев закончить свою мысль, потому что в лагере началось оживление. Человек, одетый как настоящий сеньор, вошёл в грот, и через некоторое время охраняющий пещеру разбойник махнул рукой, подзывая кого-то. От группы вооружённых людей у костра отделился человек, тоже одетый изыскано и богато, подошёл к девушке и повёл её к гроту в сопровождении одного из вооружённых охранников.

— Вот кто настоящие похитители, — сказал командир отряда, указывая на богато одетого вельможу. — Теперь, я думаю, пора приступить к выполнению нашего плана.

Он оглядел воинов, словно проверяя ещё раз их готовность, и начал отдавать распоряжения.

— Пятеро окружают пещеру, остальные берут лагерь в кольцо, не давая вооружённым разбойникам проникнуть в грот. Действуем не спеша, с большой осторожностью.

Саша и Ваня в растерянности стояли посреди пещеры. Они не знали, что им делать — отдавать «Фаэтон» или нет.

— Ну… — произнёс высокий мужчина. — Мы ждём. Давайте прибор.

Ветров перекинул сумку с одного плеча на другое неловким движением, отчего та чуть не упала на землю. Он начинал нервничать. «Почему рыцари бездействуют? — думал он. — Что же делать? Надо попытаться разговорить этих фальшивых вельмож, чтобы потянуть время».

— Конечно, вы получите «Фаэтон», — как можно спокойнее произнёс Саша, — но мы всё-таки хотим знать, кто вы такие и зачем вам нужен прибор?

— Не надо задавать глупых вопросов, — ответил высокий. — Вы прекрасно знаете, кто мы и зачем нам нужен «Фаэтон».

— Да откуда мы можем всё это знать? — искренне возмутился Саша.

— Оттуда же, откуда у вас прибор! — теряя терпение, повысил голос коротышка. — Ну-ка, быстро отдали «Фаэтон», сосунки!

— Подожди, — остановил его высокий. — Интересно было бы выяснить, как к ним попал прибор. Итак, молодые люди, «Фаэтон» вы получили из рук генетика, не так ли?

— Да никакого генетика мы не знаем, — сделал удивлённые глаза Ваня.

— Тогда откуда он у вас?

— Мы его нашли, — ответил Саша.

— Где?

— В лесу. Мы поехали на шашлыки. Расположились на полянке и пошли за дровами для костра, — стал вдохновенно врать Оболенский. — Смотрим, под деревом свалена куча мелких сучьев. Мы обрадовались — будет чем костёр развести, и напрягаться не надо. Так вот… — Он прокашлялся. — Стали мы эти ветки перетаскивать и смотрим, лежит сумка подозрительная. Нас разобрало любопытство: что же в ней? Мы потихонечку открыли её и обнаружили там этот прибор.

Высокий поморщился. Ясно было, что он не верит ни единому слову этого молодого нахала. Однако спросил:

— А откуда вы узнали, что это за прибор и как им пользоваться? Ведь этот предмет мог быть чем угодно. Бомбой, например.

— Конечно, — быстро согласился Оболенский. — Эта вещичка вполне могла оказаться бомбой. Мир так жесток. — Он театрально покачал головой. — Но ведь в сумке был ещё дневник. Мы, разумеется, прочитали его и всё поняли. Ну и, конечно, нам захотелось опробовать машину времени.

Высокий стал расхаживать взад и вперёд. Стук его каблуков разносился по всему гроту, и в полной тишине это выглядело несколько зловеще. Наконец он резко остановился и, повернувшись к ребятам, спросил:

— Что ещё было в сумке, кроме дневника?

— Что вы имеете в виду? — удивлённо поднял брови Ваня.

— Я говорю о документах. Бумаги, диск, флешка?

— Да нет, никаких документов не было. Только прибор, дневник и засохший бутерброд, — наивно произнёс Оболенский.

Коротышка, казалось, сдерживался из последних сил. Его лицо стало красным, и он выкрикнул:

— Хватит ерунду молоть!

— Да ничего это не ерунда, — возмутился Ваня. — Как было, так и рассказал.

— Да что ты их слушаешь! — обратился коротышка к своему приятелю. — Забираем прибор, отдаём девчонку, и делу конец. Захотели попутешествовать во времени — пусть получают. Нечего совать свой нос куда не следует.

— Не забывай, — оборвал его высокий, — мы должны не только изъять прибор, но и выяснить, что они знают о секретной лаборатории и исследованиях.

— А какой в этом смысл теперь? — спросил коротышка. — Они же останутся здесь. Дорога в наш мир для них уже закрыта.

Высокий пропустил его слова мимо ушей. Он пристально посмотрел на ребят и спросил:

— Вы рассказывали кому-нибудь о «Фаэтоне»? И где дневник, который вы нашли?

— Знаете что, — вспылил Ваня, — нам надоело отвечать на ваши вопросы. Мы, по-моему, не в суде.

Похитители даже опешили от такой наглости. В их глазах загорелся недобрый огонёк. Саша всё понял и быстро перехватил инициативу.

— Да ладно, Вань, — произнёс он, — давай им всё расскажем. Но только раз уж мы всё равно остаёмся здесь, то позвольте хотя бы узнать, кто вы такие.

Лицо первого «вельможи» смягчилось. Он ухмыльнулся и снисходительно произнёс:

— Что ж, удовлетворю ваше любопытство. Вы, дорогие путешественники во времени, ненароком прикоснулись к тайне, которая вас совершенно не касается. Если, конечно, вы не врёте, что нашли «Фаэтон». Прибор изобрели в сверхсекретной лаборатории, занимающейся проблемами Времени. Один из наших сотрудников, скажем прямо, талантливый генетик, но весьма неуравновешенный человек, сбежал, прихватив с собой вот этот экспериментальный прибор, который вы держите в руках. Он оставил записку, что собирается уничтожить прибор. Странно, не правда ли?

— Что странно? — не понял Саша.

— Его наивность, это раз. Уничтожить открытие, которое уже сделано — бессмысленная затея. И два — считать нас за идиотов, поверивших в его миссию «спасения человечества». Вы представляете себе опасность, которой он подверг весь мир?

— Весь мир? — вытаращил глаза Иван. — Это как?

— А так. «Фаэтон» свободно ходит по рукам. Этот факт вы не можете отрицать. — Он сделал многозначительную паузу. — Представьте себе, что будет, если такой прибор начнут штамповать и запускать в серию? Вы осознаёте масштаб бедствий, ожидающих человечество, если каждый желающий — например, такие как вы — сможет отправиться в свою прошлую жизнь?

— Да, — согласился Саша, — мы думали об этом. Свободные путешественники могли бы менять историю по своему усмотрению… И вообще, такого натворить.

— Ну вот, — одобрительно произнёс высокий, — вы всё понимаете. То, что машина времени не должна гулять по чужим рукам, это ясно как божий день.

— А нам кажется, — заметил Ваня, — что она вообще не должна гулять ни по чьим рукам. Это опасная игрушка даже для таких серьёзных дядей, как вы.

— Помолчи, молокосос, — вставил коротышка. — Не тебе это решать.

— Позвольте, я закончу свою мысль, — со всей серьёзностью произнёс Оболенский. — Я считаю, что вмешиваться в историю не должен никто. Даже если перед учёными стоит благородная, на ваш взгляд, цель. Правда, в голову мне не приходит ничего благородного, что могло бы оправдать эти путешествия во времени. Могу предположить, какую цель на самом деле вы преследовали, создавая такую опасную машину.

— Ну-ка, изложите-ка вашу концепцию, — сказал высокий. — Что за цель у нас, по-вашему?

— Политическая власть. Вы можете изменять расстановки сил между государствами. Ну, например, спровоцировать войну между двумя сильными государствами, которые в настоящий момент угрожают благополучию третьей державы. Или убрать какого-нибудь опасного политика. Да мало ли как можно влиять на будущее. Только хочу заметить, что любые действия могут вызвать цепную реакцию, а результат не оправдает ожиданий.

— Вы отчасти правы, молодой человек, — произнёс высокий. — Ход ваших мыслей мне нравится. Вы максималист, и поэтому вам кажется, что в историю можно вмешиваться только грубо, кого-то убивая или сталкивая лбами. Но есть более прозаические вещи, ради которых можно это делать.

— Например? — спросил Ваня.

— Например, предотвратить распространение такого опасного заболевания, как СПИД, или не дать возможности изобрести атомную бомбу. В конце концов, попытаться сохранить экологию, которая, как вы знаете, в нашем мире находится в плачевном состоянии.

— Не надо оправдывать вмешательство в историю благородными целями. Эту тему мы проходили в десятом классе по литературе. Это очень похоже на Раскольникова из «Преступления и наказания», возомнившего себя Наполеоном и посчитавшего, что он имеет право решать, кому нужно жить, а кому — нет. Он тоже захотел изменить мир, но ему для начала нужно было убить ни в чём не повинную старуху. Не думаю, что тех, кто будет владеть машиной времени, не постигнет соблазн вмешаться в историю с другими целями, не такими благородными, о которых вы сейчас говорите.

— А вы философ, юноша, — усмехнувшись, сказал высокий. — Ваша компания мне начинает нравиться. Даже жаль оставлять вас здесь.

— Так в чём же дело? Не оставляйте.

— Как говорят наши друзья французы, á la guerre comme á la guerre — на войне как на войне, мой друг, — скривился в усмешке похититель.

— Простите, что вмешиваюсь, — подал голос Саша, — но позвольте узнать, что стало с генетиком, который сбежал с «Фаэтоном»?

— На розыски этого сумасшедшего мы бросили все свои силы и в итоге выследили его, но наши люди, к сожалению, перестарались. Они преследовали его машину на трассе, дорога была скользкая, и генетик, вероятно, не справился с управлением. Машина слетела с дороги, бензобак загорелся и произошёл взрыв. Всё сгорело, вместе с водителем. Остался открытым вопрос: что стало с «Фаэтоном»? Уничтожил его генетик или прибор сгорел в машине? Мы предполагали что-то третье. И, как выяснилось, были правы.

— Как же вы узнали, что мы воспользовались машиной времени? — спросил Ваня.

— Есть специальный прибор, который улавливает волны, сгенерированные машиной времени. Своего рода радар. Его наши специалисты сделали сразу после похищения «Фаэтона».

— А-а… понятно, — протянул Саша. — Я так и думал. Короче, запеленговали нас.

— К сожалению, если бы мы в своё время поставили какой-нибудь «маячок» на «Фаэтон», то… Сами понимаете. Проблемы не возникло бы. А так жди, пока какой-нибудь умелец включит прибор. Но, как говорится, знал бы, где упасть — соломку подстелил.

— А как вы определили эпоху, куда нас отправила машина времени? — спросил Саша и сам же попробовал на него ответить. — Радар уловил частоты волн, сгенерированных «Фаэтоном». Так? А потом вы эти параметры ввели в свою машину времени и оказались в той же эпохе и в том же месте, что и мы.

Высокий мужчина хмыкнул и удовлетворённо кивнул.

— Да, мне эта компания нравится всё больше и больше. Вы совершенно правы. К сожалению, выловить мы вас могли только в прошлом. Поэтому и последовали за вами. Здесь найти вас было нетрудно. Но захватить — гораздо сложнее.

— А откуда вы знаете язык этой эпохи? Вы что, полиглоты?

— Вы думаете, мы только раз побывали в прошлом? — всё больше увлекаясь разговором, усмехнулся мужчина. — Мы работаем над шкалой времени. Посылая испытуемого в его прошлую жизнь, мы тщательно записываем набор волн, которые генерирует машина времени. Возвращаясь, объект докладывает, в какой эпохе и в какой стране он был. Все данные мы вводим в компьютер, формируя базу данных. Это касается, в том числе, и языков. Нам, конечно, предстоит ещё много работы, в шкале времени ещё много пробелов, но они со временем заполнятся. Ко всему прочему, зная основную тенденцию изменения волновых параметров, можно на компьютере составить программу, которая автоматически заполнит пробелы в шкале. Что касается вас, то это была самая простая задача.

— Почему? — удивился Ваня.

— Потому что в этой эпохе уже побывали. Правда, чуть раньше. Кстати сказать, это был ваш сумасшедший генетик. Посмотрев на параметры радара, мы сразу поняли, куда вас забросило. Нам оставалось только подготовиться к операции. Мы изучили политическую обстановку этой эпохи, подобрали одежду, подготовили документы, чтобы беспрепятственно передвигаться по стране, и «методом погружения» изучили язык. Это заняло у нас совсем немного времени. В нашем распоряжении были лучшие специалисты.

Ребята в изумлении смотрели на своего собеседника. «У них всё под контролем, — думал Саша. — Вряд ли мы их сможем уговорить отправить нас в наше время».

Похититель был явно доволен тем впечатлением, которое произвёл на молодых людей. Он смотрел на них снисходительно, на его губах играла улыбка. «Хорошие ребята, — думал он. — Жаль, что они останутся в этом невежественном и жестоком мире. Но приказ есть приказ. Мы должны вернуть „Фаэтон“ и документы, а „несанкционированных путешественников во времени“ оставить здесь. Они слишком много знают. Интересно, правду ли они сказали, что нашли „Фаэтон“? Если да, то где документы? Почему их не было в сумке? Может, этот чокнутый генетик их уничтожил? А может, и нет… Документы так же важны, как и сам „Фаэтон“. По ним можно сделать точно такую же машину времени. Да… про документы придётся выяснить… Но всё же они опасные свидетели, их нельзя возвращать в наше время… И всё-таки жаль их». Мужчина вздохнул и обратился к ребятам:

— Итак, я удовлетворил ваше любопытство? А теперь давайте «Фаэтон» и документы и можете идти на все четыре стороны.

Ребята переглянулись. Дальше тянуть время было бесполезно, но Саша решил попробовать:

— А может, всё-таки вы нам разрешите вернуться в наше время?

— Вы слишком много знаете, — сказал высокий.

Коротышка стал уже терять терпение:

— Да что ты с ними церемонишься? Ну-ка, быстро давайте сюда прибор! — грубо выкрикнул он.

Саша полез в сумку, и тут…

На улице послышался какой-то шум. Похитители тревожно переглянулись. В пещеру вбежал разбойник со шрамом:

— Рыцари захватили лагерь! — выкрикнул он.

— Что?! — закричали высокий и коротышка в один голос.

— Они отрезали наших людей от пещеры, — с волнением произнёс он. — Надо убираться быстрей через другой выход. Несколько наших людей вырвались из лагеря, и теперь защищают вход в пещеру от рыцарей.

Действительно, с улицы доносился звон мечей и крики.

— Да откуда эти рыцари взялись?! — выкрикнул коротышка.

— Не знаю. Из ворот замка никто не выходил. Кроме этих, конечно.

И разбойник ткнул пальцем в сторону ребят.

— Провести нас хотели, — злобно произнёс коротышка. — Мерзавцы! — Он повернулся к своему приятелю: — Говорил же тебе, нечего с ними церемониться.

И двинулся в сторону ребят:

— Быстро давайте прибор! Иначе убью вас. — Он вытащил нож. — Чёрт, надо было взять с собой пистолет.

Коротышка выругался. Перед «полётом» в прошлое хронопилотам запретили брать любое огнестрельное оружие. Причина была проста: его ещё не изобрели в этом веке. А правило номер один Секретной лаборатории гласило, что вмешиваться в историю нельзя. Особенно привносить туда предметы, которые ещё не изобретены.

— Отбери у них сумку! — крикнул коротышка разбойнику со шрамом.

Тот бросился к ребятам. Саша и Ваня побежали вокруг озера. Но разбойник уже огибал его наперерез им, а коротышка заходил с другой стороны. Друзья оказались в ловушке. «Надо было пробиваться к выходу», — в отчаянии подумал Иван.

Но тут Аня неожиданно для всех бросилась к коротышке и со всего маху столкнула его в озеро. Разбойник, растерявшись, застыл в нерешительности. Он не знал, что делать — вытаскивать из воды своего сеньора или бежать за ребятами. Воспользовавшись замешательством, друзья метнулись к выходу.

И тут на их пути возник другой похититель, тот, что высокого роста. Саша кинулся вперёд, пытаясь сбить его с ног, но тот спокойно отошёл в сторону. Путь был свободен. Ребята кинулись наружу и услышали, как высокий крикнул им вдогонку:

— Счастливого пути! Я надеюсь на ваше благоразумие! Встретимся на родине!

Выбежав из пещеры, ребята сразу окунулись в водоворот сражения. Повсюду слышался лязг металла, раздавались отчаянные крики раненых. Воздух был пропитан смертью, ненавистью, страхом и всеобщей эйфорией победы над врагом. Иван подбежал к лежащему на земле в луже крови разбойнику и выхватил из его рук меч. Лицо Оболенского раскраснелось от возбуждения, глаза блестели. Саша встал перед ним.

— Ты сможешь убить человека? — спросил он, глядя прямо в глаза другу.

Иван на секунду опешил.

— Убить человека? — повторил он.

И, будто испугавшись этих слов, опустил меч.

Когда всё закончилось, рыцари собрались возле пещеры. Один их них взобрался на самый верх скалы и, достав из-за пояса рог, протрубил сигнал победы.

Саша, Аня и Иван стояли немного в стороне.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Саша у девушки.

— Для варёного рака всё худшее уже позади, — попыталась отшутиться Аня.

Саша улыбнулся. Раз шутит, значит, всё в порядке.

— Послушай, Саш. — Она внимательно смотрела на перевязанную руку Ветрова. — Что с тобой случилось?

— А, ничего… ерунда.

Он убрал руку за спину.

— Бандитская пуля, — буркнул Оболенский.

— Дай, я посмотрю! — потребовала Аня.

Саша покорно протянул руку. Она размотала платок — её платок, тот, что она дарила ему перед отъездом. Это было так трогательно. Ане стало даже как-то неловко. Порезы оказались неглубокими, но требовали обработки.

— Обещай мне, что в замке пойдёшь к той старухе-знахарке, помнишь? Она дала нам чудесную мазь после этих жутких испытаний, когда нас кололи иглами.

— Обещаю, — сказал Ветров и покраснел, как рак.

Затем ребята стали расспрашивать Аню о том, что произошло с ней после похищения. Аня тяжело вздохнула — ей совсем не хотелось об этом вспоминать, — но отказать друзьям она не могла.

— Это был как страшный сон наяву, — начала она.

Но тут кто-то подошёл к ней сзади и дотронулся до руки. Аня вздрогнула от неожиданности и обернулась. Перед ней стоял Анри. Он улыбался…

Она не верила своим глазам. Он жив! Слёзы радости покатились по щекам. От волнения она не могла произнести ни единого звука. Её взор с молчаливой лаской скользил по его лицу, чёрным кудрям, выбившимся из-под шлема… Да и зачем слова? Они были не нужны, потому что он слышал, о чём она молчала. Весь мир для них будто перестал существовать. Они смотрели в глаза друг другу и видели там лишь своё отражение. И бесконечное счастье.

Оболенский и Ветров наблюдали эту молчаливую сцену, открыв рот от изумления, пока Саша, дёрнув Ивана за рукав и тяжело вздохнув, не сказал:

— Пойдём к рыцарям.

Лицо Оболенского передёрнулось болезненной гримасой. К такому он не был готов.

Опустив голову, Иван поплёлся за другом, тихо прошептав:

— Так она на меня никогда не смотрела.

Глава 26

Прощание

Декабрь 1243 года. Лангедок. Замок Юссон

В большом зале замка царило оживление. Всё было готово к обеду. Граф Бернард д'Альон отдавал последние распоряжения слугам. Те сновали повсюду, подносили всё новые и новые блюда. Распорядитель расставлял кубки и украшал стол. В зале горело множество свечей. Ярко пылал камин. Все были в весёлом настроении. Хозяин замка шутил и улыбался, слуги что-то напевали себе под нос, даже угрюмый распорядитель, и тот ходил с довольным лицом.

И вот все собрались за большим столом. Первый тост Бернард д'Альон провозгласил за освобождение гостьи.

— А что будет с теми, кого взяли в плен? — спросила Аня.

— Их ждёт публичная казнь. Преступников закуют в колодки, привяжут к лошадям и протащат по улицам города. А затем казнят на глазах у всех.

Аня передёрнулась, живо представив эту страшную картину. Вельможа, заметив это, произнёс:

— Таков закон. Это делается в назидание всем остальным.

— Жаль, что нам не удалось схватить главаря этой шайки и двух похитителей, разодевшихся в наряды сеньоров, — посетовал граф Тулузский. — Рыцари обыскали всю округу, но так и не обнаружили их следов.

— Они ушли через другой ход, который был в пещере, — сказал Иван.

— Очень жаль, — проговорил хозяин замка. — Преступники непременно должны понести наказание. Мы обязательно будем искать их.

— Думаю, что тех двоих вы вряд ли разыщете.

— Почему? — удивился граф.

Иван пожал плечами. Не объяснять же, что они улетят в будущее.

Тем временем все приступили к трапезе. Беседа плавно перешла в обсуждение недавно произошедших в Монсегюре событий. Граф Раймонд Тулузский, граф Раймонд д'Аниор и хозяин замка Бернард д'Альон уже знали всё от Эскота де Белькэра, но они желали услышать подробности.

Ещё долго за столом шла оживлённая беседа. Когда обед подошёл к концу, Иван набрался мужества и сказал самое главное:

— Сегодня на закате мы должны покинуть вас.

Наступило долгое молчание. Наконец Бернард д'Альон сказал:

— Я рад был видеть вас в своём замке. Мне очень жаль, что вам пришлось пройти столь… — Он запнулся, подбирая слово.

— Столь неприятные испытания. Но всевидящий Господь хранил вас и не допустил несправедливости. Не спрашиваю, почему вы собираетесь так поспешно покинуть Лангедок. Вероятно, на то есть причины…

— Мы бы рады остаться, но наше время истекло, — ответил Оболенский.

Бернард д'Альон покачал головой.

— Надеюсь, вы ещё посетите наши края?

— На всё воля божья, — многозначительно ответил Оболенский.

— Знайте, что ворота моего замка всегда открыты для вас.

— И моего тоже, — ответил граф Тулузский. — Хотя, по правде сказать, почти ничего у меня не осталось. Но я надеюсь, что судьба улыбнётся мне, и Тулуза, мой любимый город, вновь обретёт своего прежнего господина.

Он помолчал немного, испытующе глядя на чужеземцев, а потом осторожно добавил:

— Можно ли заглянуть в вашу Книгу Судеб и узнать о моём будущем?

По лицу Ивана пробежала тень сомнения. Он мог рассказать о судьбе графа, но вряд ли эта информация обрадовала бы достопочтенного сеньора. Оболенский отрицательно покачал головой и сказал:

— Человеку не нужно знать свою судьбу, иначе он становится уязвим. Жить мечтой и надеждой, двигаться вперёд, совершать ошибки и радоваться удачам — это и есть настоящая жизнь. Если бы Творец захотел сделать человека несчастным, Он бы прежде всего поведал ему о его судьбе, не оставив шансов на мечту.

— Наверно, вы правы, — подумав, согласился граф.

Раймонд д'Аниор и Эскот де Белькэр тоже выразили чужеземцам своё искреннее расположение и сожаления о том, что те не могут остаться.

— Вам следует отдохнуть перед дорогой, — сказал хозяин замка. — На закате солнца мы вас ждём здесь, в главном зале. И ещё. Я выделю вам пять рыцарей для сопровождения. Сами видите, что творится в Лангедоке.

— Мы благодарим вас за помощь, но сопровождающие нам не понадобятся.

Бернард д'Альон удивлённо поднял брови. Иван продолжил:

— Вы всё поймёте, когда мы встретимся здесь через несколько часов.

Оставив сеньоров в некотором замешательстве, друзья вышли из зала.

Переступив порог гостевой комнаты, Иван в изнеможении плюхнулся на кровать и уставшим голосом пробурчал:

— Саш, открывай «Фаэтон». Сколько нам осталось?

Ветров вытащил из сумки машину времени, открыл крышку и запустил программу. Аня в волнении склонилась над прибором. Ей даже не верилось, что через несколько часов они будут дома. То есть, возможно, что они будут дома, если ничего не случится и если «Фаэтон» исправно работает.

На экране монитора загорелась надпись:

«ВОЗВРАТ В СВОЁ ВРЕМЯ НАСТУПИТ ЧЕРЕЗ 2 ЧАСА 23 МИНУТЫ»

Саша с облегчением вздохнул:

— Машина работает. В нашем распоряжении почти два с половиной часа. Что будем делать?

— Можно мне ненадолго отлучиться? — робко спросила Аня.

— Нет! — гаркнул Оболенский и вскочил с кровати.

Аня испуганно прижалась к Саше. Ветров в упор посмотрел на приятеля и сделал страшные глаза.

— Ну-у… Я просто хотел сказать, что мы против, — сбавил обороты Иван. — Как-то опасно отпускать тебя. Мало ли что. Опять исчезнешь куда-нибудь.

— Нет-нет, я никуда не исчезну. Клянусь! — Аня умоляюще смотрела на Оболенского.

— Извини, Анют, но рисковать не будем. Сиди с нами. Так спокойнее для всех. Правда, Саш?

Аня с надеждой взглянула на Ветрова. Тот почесал в затылке и, опустив глаза, тихо произнёс:

— В общем, я согласен с Ванькой.

Аня отошла в угол и уселась на краешек стула. Лицо её было какое-то безжизненное.

Оболенский снова улёгся на кровать.

— Я вздремну часок. Устал как чёрт. Саш, разбудишь?

Тот кивнул.

Усевшись на стул, Саша достал дневник генетика из сумки и стал читать, чтобы как-то скоротать время.

Примерно через полчаса он вскочил и, растолкав Оболенского, возбуждённо заговорил:

— Это невероятно!

— Что такое? — Иван спросонья вытаращил глаза.

— Вы помните, что сказал высокий похититель в гроте про генетика? Ну, что он был в прошлом и практически в то же самое время, что и мы?

— И что? — не понял Ваня.

— Я теперь понимаю, почему генетик захотел уничтожить машину времени.

— Почему? — Оболенский уже окончательно проснулся и сидел на кровати.

Аня тоже проявила заинтересованность, подошла к Ветрову и уселась рядом.

— Генетик попал в 1208 год в Лангедок в местечко недалеко от Тулузы. Его предшественник по прошлой жизни был жестоко убит по приказу папского легата Петра де Кастельно. Это тот самый легат, которого в Лангедок послал Папа Иннокентий III. Ты, Вань, про него рассказывал. Хозяин дневника попал в тот момент, когда его предшественника по прошлой жизни сожгли на костре как еретика. Генетик не мог помешать этому. Однако можно себе представить, что он пережил.

— К чему ты клонишь? — Оболенский начинал нервничать.

— Что произошло с Пьером де Кастельно дальше, вы прекрасно помните.

— Да, — отозвалась Аня. — Его потом пронзил копьём неизвестный всадник, когда тот возвращался в Рим, и убийство свалили на графа Тулузского, якобы приказавшему своему подданному убить легата.

— Так вот, этим неизвестным всадником был автор нашего дневника. Понимая, что он никак не мог спасти себя самого от смерти в прошлой жизни, он в отчаянии убил легата. А дальше… Убийство Кастельно явилось фактически причиной начала Альбигойских войн. У Рима не было веского повода начать крестовый поход против своих же, а тут случилось убийство представителя папы. Иннокентий III написал грозное воззвание, в котором объявил войну еретикам. И началась война, при окончании которой мы с вами сейчас присутствуем.

— Ты хочешь сказать, что, если не было бы этого убийства, то и события развернулись бы иначе? — Аня во все глаза смотрела на Ветрова. — Что они бы все договорились мирным путём, и не было бы такой жуткой резни по всему югу Франции?

Саша развёл руками.

— Всё может быть. Так вот, когда генетик вернулся в современность, он стал копаться в исторических документах того времени, куда попал, и обнаружил, что, сам того не ведая, явился причиной последующих ужасных событий. Тогда-то он и понял, как опасна эта машина времени. Он представил вдруг, что эта машина может попасть, допустим, к фанатам Гитлера, и эти люди окажутся во времени Второй мировой войны и передадут в руки фашистов какое-нибудь очень опасное современное оружие. Что произойдёт с миром?

Он замолчал. Все тоже молчали.

— Но всё-таки я рад, что нам удалось сделать то, что мы должны были сделать, хотя в нашем распоряжении было только несколько дней, — сказал Ваня.

— Это верно, — подтвердил Саша. — И теперь со спокойной совестью мы можем покинуть Средневековье.

— Хочу домой, — вздохнул Ваня. — В чужом мире, может, и хорошо, но по-настоящему счастлив тот, кто счастлив дома.

И он многозначительно посмотрел на Аню.

Саша решил уйти от скользкой темы, которую явно хотел развить Оболенский.

— Ладно, ребята, оставим разговоры на потом. Надо готовиться к возвращению. Давайте переодеваться в нашу привычную одежду. Честно говоря, я как-то уже немного привык к средневековому наряду. Анют, а ты?

— Мне он нравится, — коротко сказала она и печально улыбнулась.

И не совсем было понятно: местоимение «он» относилось к одежде или подразумевало совсем другое.

Все собрались в большом зале. Кроме графа Тулузского, графа д'Аниора, Эскота де Белькэра и хозяина замка в зале присутствовал Анри. Вид у него был потерянный: взгляд потухший, лицо бледное и отрешённое.

Ребята открыли крышку «Фаэтона». На приборе горела надпись: «Возврат в своё время наступит через 20 минут».

Вельможи приблизились к Ване, Саше и Ане. В руках у них были красивый меч и маленькая шкатулка.

— Мы не знаем, — начал граф Тулузский, — посвящают ли в вашей стране в рыцари, но, по нашему глубокому убеждению, вы, без сомнения, достойны этого звания. Поэтому в знак уважения мы хотим преподнести вам этот меч.

Оболенский и Ветров с достоинством приняли оружие. Меч состоял из двух частей: стального клинка и рукояти с дискообразным набалдашником. На диске был изображён герб Лангедока — равносторонний крест, окружённый двенадцатью золотыми шариками. А на клинке была выгравирована надпись. Ваня внимательно присмотрелся и прочёл её:

«В сражении тот больше всего подвергается опасности, кто больше других одержим страхом».

Ребята поблагодарили вельмож за столь щедрый дар и вложили меч в ножны.

— К сожалению, мы ничего не можем вам подарить в знак признательности и уважения, — проговорил Ваня.

— Это не страшно, — произнёс граф д'Аниор. — Вы оказали нам неоценимую услугу, рискуя жизнью.

Затем хозяин замка обратился к Саше:

— А вы, Александр, оказали нам услугу вдвойне. Спасли жизнь Бертрану Мартену.

Потом хозяин замка Бернард д'Альон открыл маленькую шкатулку, вынул из неё золотое кольцо, украшенное великолепным изумрудом, и протянул его Ане.

— Мы восхищены вашим мужеством и стойкостью, очаровательная гостья, — сказал граф.

Аня искренне поблагодарила вельмож и посмотрела на Анри. Сердце её сжалось от боли. Нет! Она не может расстаться с ним! Это несправедливо! Она бросилась к нему и, уткнувшись в плечо, разрыдалась.

— Не уходи, — шепнул он ей на ухо. И слова эти прозвучали так пронзительно, будто говорило само сердце.

Голос Ивана ворвался словно из другого мира:

— Аня! Пора!

Она вздрогнула.

— Аня! — опять крикнул Оболенский.

Она сняла своё кольцо с жемчугом с пальца и протянула его Анри.

— Это в память обо мне, — тихо сказала она.

Он взял кольцо в руки и поднёс его к губам. Потом снял с пальца свой перстень с рубином и протянул его Ане.

— Ты вернёшься?

Аня взглянула ему в глаза. Его чарующие глаза цвета штормового моря светились безграничной любовью и надеждой.

— Ты вернёшься. — Он нежно сжал её руку, и голос его дрогнул: — Я буду ждать тебя.

— Аня, пора! Времени совсем не осталось! — крикнул Оболенский.

Девушка в последний раз взглянула на рыцаря, сделала неуверенный шаг в сторону друзей, но вдруг остановилась в нерешительности… Мысль, невероятная по своей жестокости, пронзила её сознание: ещё мгновение, и их будут разделять столетия. Никогда, никогда больше она не увидит его. Анри, уловив её порыв, с надеждой протянул к ней руки…

«Фаэтон» отсчитывал последние секунды.

Саша бросился к Ане и, схватив её за руку, потащил к Ивану, безумными глазами смотрящему на экран монитора: осталось три секунды, две, одна…

Ещё мгновение, и всех троих окутал белый туман. Окружающее стало расплываться. Ребята в последний раз взглянули на средневековых вельмож и увидели изумление на их лицах. А ещё через секунду всё исчезло…

В дрожащей дымке реальность приобретала знакомые очертания: куча строительного мусора у полуразрушенной стены дома, пыльный куст акации, наполовину заваленный обломками кирпичей, одинокий тополь с желтеющими осенними листьями. На всё это смотрела сверху яркая луна, делая пейзаж контрастным, да ещё далёкий фонарь светил поверх неровного края забора.

Совсем недавно картина эта показалась бы юным путешественникам во времени удручающей, но сейчас они были счастливы, что оказались здесь. Это был свой мир, привычный, родной и бесконечно любимый. На бетонном строительном блоке лежали в ряд несколько петард, а рядом — мобильный телефон. Часы его высвечивали время — 23:14. Невероятно, но прошло всего четыре минуты!

А сколько за эти четыре минуты прожито… Кто-то сказал, что Время — это великая иллюзия. Нет. Время — это реальность, из которой соткана жизнь. Твоя жизнь.

Эпилог

Последние дни февраля 1244 года оказались самыми тяжёлыми для защитников Монсегюра. Вторая камнемётная машина, поставленная крестоносцами, методично разрушала стены крепости. В них возникали пробоины, отряды крестоносцев время от времени пытались прорваться через них внутрь, но защитники Монсегюра отбивали атаки. Однако силы их были уже на исходе. С каждым днём раненых и убитых становилось всё больше. Несколько раз осаждённые пытались сделать вылазку и поджечь камнемёт, но крестоносцы охраняли свою боевую машину как зеницу ока, и все усилия катаров оказывались тщетными.

Подсчитав в очередной раз потери, владелец Монсегюра старый граф Раймонд де Перелья и начальник гарнизона барон Роже Мирепуа обнаружили, что защитников крепости, способных сражаться, осталось совсем немного. Ещё несколько дней ожесточенных боёв — и защищать Монсегюр станет просто некому. Во избежание бессмысленного кровопролития Перелья и Мирепуа решили капитулировать.

Архиепископ нарбоннский Пётр Амелий выдвинул условия сдачи крепости — Монсегюр следовало передать в руки французской короны и Римской церкви, а также выдать всех катаров на суд инквизиции. Рыцарям, защитникам замка, великодушно было даровано прощение, в том числе и за убийство инквизиторов в Авиньоне, но при условии их покаяния. Вопрос с еретиками оказался намного сложнее.

Они принадлежали к разным сословиям, и поэтому дело каждого из осуждённых надлежало рассматривать в индивидуальном порядке. У победителей уже был готов поимённый список вероотступников. Тем катарам, кто добровольно отречётся от ложной веры, было гарантировано смягчение наказания.

Пётр Амелий дал побеждённым срок на раздумья — две недели. После этого все должны были покинуть крепость.

Никто из катаров не помышлял о бегстве, тем более не собирался отрекаться от веры. Многие рыцари, защищавшие замок, перед капитуляцией пожелали вступить в общину «совершенных», хотя прекрасно понимали, какая участь их ждёт.

Катары предпочли смерть на костре. «Сгорим, но не отречёмся» — таков был их ответ крестоносцам.

16 марта 1244 года женщины и мужчины в чёрных одеяниях вышли из ворот Монсегюра. Всего их было 215 человек — «совершенные», простые верующие и так называемые «принявшие утешение в последний час». Впереди с гордо поднятой головой шёл Бертран Мартен. За ним — жена владельца замка Корба де Перелья и её дочь Эсклармонда. Её несли на руках: она не могла ходить. Следом шли рыцари, знатные вельможи, простые крестьяне — словом, все те, кто принадлежал к Церкви Любви (так катары называли свою общину).

У подножия скалы возле юго-западного склона уже приготовились к казни. Небольшое поле обнесли кольями, внутрь накидали дров и хворост.

Взявшись за руки и распевая гимны, катары вошли за ограждение. Помощники инквизиторов подожгли хворост смоляными факелами. Первый взошёл на костёр Бертран Мартен. За ним — все остальные. Никто не издал ни единого крика.

Это великое безумие потрясло всех наблюдавших казнь. Но для чистых сердцем катаров смерть не была страшна, она явилась избавлением, желанным переходом из низшего мира, полного страстей и жестокости, в мир блаженства и чистой любви.

С этого дня место гибели катаров зовётся «Полем Погибших в Пламени». Прошли века, но люди не забыли о том страшном дне. Сегодня на месте, где был разложен костёр, высится каменная стела с надписью: «Катарам — мученикам — за чистую христианскую любовь».

Захватив Монсегюр, французы с облегчением вздохнули. В этой маленькой, но жестокой войне они вышли победителями и смогли не только угодить католической Церкви, разорив гнездо ереси, но и расчистить себе путь к полному покорению Лангедока. Церковь, со своей стороны, также оказывала французам великую услугу — привлекала к суду инквизиции знатных сеньоров Лангедока, тем самым обезвреживая опасных противников, всё ещё пытавшихся сопротивляться завоевателям.

Разумеется, сам замок перешёл в руки французов. Гюи, новый маршал Мирепуа, вступил в обладание Монсегюром от имени французского короля.

Оставшихся в живых защитников крепости доставили в Каркассон и заточили в подземелье. Лишь несколько десятилетий спустя последние из выживших были освобождены из плена францисканским монахом Бернардом Делисьё.

Пьеру Роже Мирепуа и двум рыцарям из его ближайшего окружения (история умалчивает их имена) удалось бежать. Барон направился в крепость Монгайяр.[131] Сдаться французам он не пожелал, и до последнего своего дня так и не признал их владычества в Лангедоке. Он боролся с французами, тайно возглавив опальное романское рыцарство, а последние его соратники даже после кончины предводителя продолжали его дело. Последним их убежищем стали пещеры Орнольяка, где они все и погибли, сражаясь с завоевателями.

Владелец Монсегюра Раймонд Перелья не смог ускользнуть от крестоносцев, он был пойман и предстал перед судом инквизиции, которую представляли итальянские доминиканцы Феррариус и Дуранти. Бедный старик, трясясь от страха, оговаривал и мёртвых, и живых, надеясь спасти себя от смерти. Даже память о его жене и дочери, погибших в огне, не придала ему должной уверенности и гордости. Он раскаивался в ереси, молил о снисхождении, одновременно называя имена представителей благородных семейств, таких как Раваты, Мирепуа, Конгосты, Моссабраки и указывая на их причастность к еретикам. Всего он назвал около пятидесяти имён. Перелья подробно описал проповеди Бертрана Мартена, на которых присутствовали эти благородные сеньоры, внимая каждому слову еретика и получая от него утешение. Однако эти откровенные признания не спасли Раймонда Перелья от наказания. Ему назначили пожизненное заточение.

Предстал перед итальянскими доминиканцами и брат Пьера Роже Мирепуа — Арно Роже Мирепуа. Он также являлся защитником Монсегюра и был захвачен крестоносцами в качестве заложника 1 марта 1244 года во время переговоров о капитуляции крепости.

До наших дней дошли протоколы инквизиции того времени. В них собраны свидетельства людей, привлечённых к трибуналу по делу о еретиках-катарах. Эти бумаги — образец тщательности инквизиционного производства, где отображены даже самые незначительные детали и мелочи.

Показания Арно Роже Мирепуа полны подробностей. В них говорится о публичных собраниях в замке его брата, на которых он сам присутствовал и получал благословения от Бертрана Мартена, а также об убийстве одиннадцати инквизиторов в Авиньоне.

Ещё один важный свидетель, чьи показания заслуживают особого внимания, проходил по делу еретиков. Это Эмбер де Салас, защитник Монсегюра, состоявший на службе у барона Мирепуа. Как непосредственный участник Авиньонских событий, он в мельчайших деталях рассказал о подготовке операции и о самом убийстве инквизиторов, подтвердив показания Арно Роже Мирепуа.

Эмбер де Салас поведал немало интересного и о последних событиях в Монсегюре. Однажды в декабре месяце некий человек, проскользнув через посты крестоносцев и преодолев горные перевалы, явился в Монсегюр. Звали этого человека Эскот де Белькэр. И пришёл он не один. Вместе с ним был некто Тараскон д'Але (так он представился). По словам Эскота, своего попутчика он выкупил из неволи по дороге. Эскот де Белькэр передал письмо Раймонду Перелье от своего господина д'Аниора и сказал, что на вершине горы Бидорта, напротив Монсегюра, разведут большой костёр, если у графа Тулузского хорошо пойдут дела. На требование инквизиторов уточнить, о каких делах идёт речь, Эмбер де Салас ответил, что ему об этом ничего не известно. Из рассказа Саласа следует, что на следующий день Эскот де Белькэр уехал. А вот что стало с его таинственным попутчиком д'Але допрашиваемый ничего не мог сказать. Однако сообщил, что на следующую ночь осаждённые увидели костёр на вершине Бидорты.

Странный незнакомец д'Але фигурирует в протоколах инквизиции вскользь. Дальнейшая судьба его не известна. Но разве кому-то могло прийти в голову, что под этой лаконичной фамилией скрывался не кто иной, как человек из будущего — Александр Ветров, и что именно от него зависела судьба великих реликвий катарской общины.

Допрашивая Эмбера Саласа, инквизиция пыталась выяснить, что конкретно было написано в письме, переданном Эскотом де Белькэром владельцу замка Перелье, но подробностей трибунал так и не услышал. И всё же смысл миссии Эскота стал понятен, когда Эмбер де Салас рассказал о последовавших за этим событиях. Вот выдержка из его показаний:

«Еретик Матеус и диакон еретиков из Тулузы Пьер Бонне выехали из замка Монсегюр вместе со всем золотом, серебром и бессчётным числом монет Они ехали, охраняемые людьми из Камона. Последние сделали всё, чтобы еретики беспрепятственно миновали все посты. Пьер Бонне и Матеус перевезли сокровища в укреплённую пещеру Сабарте… Это случилось незадолго до Рождества Господня».[132]

Стоит ли говорить, что инквизиторов очень волновали сокровища катаров. Они опросили огромное количество свидетелей по этому делу, но выяснить удалось крайне мало. Один из привлечённых к суду показал, что Матеус якобы отправился разыскивать сеньора Бернарда д'Альона и стал вести с ним переговоры о посылке в Монсегюр двадцати пяти вооружённых солдат в обмен на сумму в 50 мелгорских ливров, но, к сожалению, подкрепление не успело подоспеть вовремя.

Золото и серебро, выделенное осаждёнными на военную помощь, не особенно заботили инквизиторов. Их интересовали истинные сокровища катаров, о которых ходило немало слухов. Дотошно опрашивая всех причастных к событиям в Монсегюре, они постепенно выяснили очень интересные детали.

Оказывается, четверо катаров, из которых история сохранила имена лишь троих — Амиэль, Хуго и Пуатвейн, — в ночь после сожжения еретиков тайно покинули Монсегюр. Они прятались в подземельях замка, и их побег был запланирован ещё до начала переговоров о сдаче крепости.

Из показания Арно Роже Мирепуа:

«Когда еретики покинули замок Монсегюр, который должны были передать Церкви и королю, Пьер Роже Мирепуа задержал в вышеуказанном замке Амиэля Экара и его друга Хуго, еретиков. В ночь после того, как остальные еретики были сожжены на костре, он спрятал их и устроил побег Сделано это было для того, чтобы церковь еретиков не потеряла своё сокровище, спрятанное в окрестных лесах, ибо эти двое знали тайное место, где были спрятаны сокровища; я слышал, как об этом говорил де Массабрак и де Лорда: они видели их до бегства из замка, на неделе перед Вербным воскресеньем».[133]

Из показания Беранже де Лавлане, совладельца Монсегюра:

«От Раймонда Мони я слышал, что Амиэль Экар, Пуатвейн и двое других еретиков прятались под землёй в тот момент, когда остальные еретики сдавались, и что они покинули замок Монсегюр. Я не знаю и ни от кого не слышал, кто вывел их из замка и как им удалось уйти. Я слышал, что эти четверо еретиков, покинувшие Монсегюр, направились в деревню Коссу, а оттуда в Прад, позже они добрались до замка Со вместе с еретиком Матеусом, которого встретили по дороге».[134]

Как ни старались инквизиторы выяснить дальнейшую судьбу таинственных сокровищ, показания других свидетелей не добавили ничего существенного. Ясно было одно: сокровища, вынесенные четырьмя катарами, действительно имели огромную ценность, иначе Пьер Роже Мирепуа и Перелья не стали бы рисковать, устраивая побег еретикам в тот момент, когда Монсегюр капитулировал. Это противоречило условиям сдачи крепости и грозило аннулированием договора о сохранении жизни воинам гарнизона.

Тайна катаров так и осталась до конца не разгаданной. Местные жители окружили эту историю флёром загадочного мистицизма, что, впрочем, не удивительно. Жители Пиренеев всегда любили красивые истории. Сегодня можно услышать, что будто бы в Вербное воскресенье, в то время, когда священник служит мессу, в одной из Пиренейских гор открывается проход, ведущий в самые её недра, к месту, где спрятаны сокровища катаров. И если кому-то удастся попасть туда, то откроется великая тайна, но искателю надо быть осторожным. Если он не покинет пещеру раньше, чем священник закончит мессу, вход в подземелье захлопнется, и несчастный навсегда останется в недрах горы. Смерть, которая его ждёт в этом случае, будет страшна — он погибнет от укусов змей, охраняющих клад. Рассказывают ещё, что четверо катаров, вынесшие клад из Монсегюра, были потомками тех самых друидов, которые спасли людей от неизвестной смертельной болезни, посоветовав им утопить всё золото в ближайшем озере.

После падения Монсегюра оставалось ещё три замка, где укрывались еретики, среди которых был знаменитый Керибюс. Владелец крепости Шабер де Барбера, чей герб с поднявшейся на дыбы лошадью олицетворял сопротивление, отчаянно выдерживал натиск французов до 1256 года.

Гонимые катары находили убежище в лесах и пещерах. Инквизиторы охотились на еретиков, как на животных, специально натаскивая на них гончих собак. Жизнь опальных «совершенных» была на грани человеческих возможностей, но предать свою веру они не желали, обрекая тем самым себя на ужасный конец. Отстаивать свою веру мечом, как делали представители многих других религий, не позволяли им внутренние убеждения. Терпеливо сносили они раны и смерть, не поднимая руки в свою защиту. Они не могли убивать, потому что проповедовали Любовь.

Чтобы избавиться от мук, отдельные катары предпочитали уйти из жизни добровольно: они ложились и отказывались принимать пищу, ожидая наступления конца.

Бесчинства инквизиции не имели границ, и это ещё раз убеждало катаров, что человеческий мир — порождение Сатаны. Невзирая на гонения, «совершенные» всё же находили мужество проповедовать. Их ловили и сжигали, но они упрямо делали своё дело.

Более восьмидесяти лет после падения Монсегюра продержались катары в Лангедоке, скрываясь в труднодоступных пещерах Пиренейских гор. Последние 500 «совершенных» нашли свой дом в пещере Ломбрив, на левом берегу реки Арьеж. Они жили вдали от всех, полностью закрывшись от внешнего мира, проводя время в молитвах. Инквизиция, узнав об их тайном убежище, с невообразимой жестокостью обрушила на них свой гнев: они замуровали вход в пещеру огромными валунами, заставив катаров умирать медленной смертью от голода и жажды. Это случилось в 1328 году. Трагедия в Ломбрив положила конец существованию церкви катаров. Отдельные еретики, укрывавшиеся за пределами Лангедока, ещё какое-то время проповедовали, но о катарах как о централизованной церкви уже больше никто не слышал.

К моменту падения Монсегюра Лангедок, лежащий за линией Луары и Роны и говоривший на провансальском языке, представлял собой тринадцать независимых частей, из которых каждая имела своего государя. Одним из них был граф Тулузский, чей удел был весьма значительным — во всяком случае, до нашествия на Лангедок французов. К 1244 году граф Тулузский сохранил права на отдельные земли, но в его мечтах было вернуть утраченные владения и, конечно же, прогнать французов, навязывающих своё господство в Лангедоке.

Почти всю свою сознательную жизнь он посвятил борьбе с завоевателями. Возвращая себе захваченные земли, он на какое-то время становился полноправным государем, но потом вновь терял завоёванное. Восстания сменялись затишьем, победы — поражением, и так длилось бесконечно долго. Он устал от бессмысленной борьбы и потерял счёт церковным отлучениям. В конце жизни он смирился со своей участью. Жизненные неудачи сломили его.

Раймонд VII примирился с Церковью и стал ревностным католиком. Странно было видеть, как радикально изменился этот человек. Некогда защитник катаров, Раймонд перешёл на сторону их самых жестоких гонителей. С какой-то непонятной яростью он вымещал досаду на несчастных еретиках, приказывая вылавливать их и жечь без всякого сожаления. В местечке Берлег, недалеко от Ажена, были схвачены восемьдесят катаров. Граф, теперь уже ярый католик, присутствовал на суде инквизиции. Еретики отреклись от своих заблуждений, и по закону их следовало обречь на покаяние и заточение, однако по настоянию графа Раймонда Тулузского они были сожжены. Всеми своими поступками он будто доказывал римской Церкви, что является фанатично верующим христианином. Однако Церковь не пыталась даже делать вид, что отвечает ему взаимностью, хотя папа Иннокентий IV и похвалил рвение графа. На просьбу Раймонда похоронить своего давно умершего отца Церковь ответила отказом. Как ни старался Раймонд обелить его от ереси, ни одна попытка не увенчалась успехом.

С каким-то безысходным равнодушием он доживал свой век. Усугубляло это состояние и то, что Раймонд не имел наследника. Передать титул графа Тулузского было некому. В нескольких своих браках он смог обзавестись только дочерью Иоанной, которую давно уже выдал замуж за Альфонса, брата французского короля.

Раймонд VII был болен с осени 1248 года. В июле 1249 года он, невзирая на плохое состояние здоровья, прибыл в портовый город Эг-Морт, откуда отправлялись французские крестоносцы в Святую Землю. Граф хотел в последний раз посмотреть на свою дочь, отъезжающую в Египет с мужем Альфонсом. Он благословил их и с грустью смотрел вслед судам крестоносцев, пока они не скрылись за горизонтом.

Раймонд так и не смог вернуться в Тулузу. Смерть настигла его по дороге в маленьком городке Милью, что расположился на реке Тарн. 23 сентября он продиктовал завещание, прося похоронить его в аббатстве Фонтевро, где покоились его мать Элеонора Аквитанская и его дядя Ричард Львиное Сердце (Генрих II Плантагенет). Своей наследницей он объявлял дочь Иоанну.

27 сентября Раймонд скончался. Его тело положили в деревянный ящик и отправили по реке Гаронна в монастырь Парадиз в Аженуа. Покойного везли через Тулузу, и народ искренне оплакивал своего господина, понимая, что вместе с ним хоронит свою независимость и свободу. Каким бы ни был в последние годы их государь, народ пытался оправдать его неблаговидные поступки. Несмотря ни на что граф Тулузский оставался в их сердце истинным патриотом своей родины.

Весной 1250 года тело последнего графа Тулузского было перевезено в аббатство Фонтевро.

После смерти Раймонда, казалось, французы могли вздохнуть свободно: наконец-то они освободились от строптивого соперника. Но радость их была преждевременна. Как бы ни был сломлен граф неудачами, он всё же смог взять у противника реванш. Не так-то прост оказался граф Тулузский. Завещание, составленное им перед смертью, путало все карты французов.

Согласно этому документу, удел Раймонда переходил к его дочери Иоанне как прямой наследнице, а вовсе не к её мужу Альфонсу, на что рассчитывали французы. Это означало, что графство оставалось достоянием Иоанны, и по существующим римским законам, действующим в стране, она могла отдать этот удел в случае смерти мужа и за неимением детей кому угодно, хоть Германии, хоть Англии. Конечно, пока Иоанна была замужем за Альфонсом, графством управлял бы её муж. Но реально он не был его владельцем. Такое положение вещей не устраивало Францию в принципе, она желала, чтобы удел Раймонда отошёл сразу же и без всяких оговорок французской короне. Хитрость покойного графа привела в негодование Бланку Кастильскую, мать правящего французского короля Людовика. Как посмел побеждённый написать такое завещание, оставив удел не семье его дочери, а лично ей! Ведь согласно парижскому соглашению, Людовик был вправе рассчитывать на это. Однако Раймонд VII никогда не давал подобных обещаний, он только согласился отдать замуж свою единственную дочь и наследницу за одного из братьев короля, что, собственно, и сделал.

Бланку занимал главный вопрос: как отстранить прямую наследницу от престола. Поэтому сразу после смерти Раймонда в 1249 году в Лангедок прибыли французские комиссары. В Тулузе их приняли достаточно любезно. В капитуле комиссары собрали горожан и потребовали, чтобы те принесли присягу. Но при этом французы самую малость изменили её текст, всего лишь переставив имена местами. Клятву верности в их варианте присяги нужно было принести Альфонсу и его жене Иоанне. А согласно завещанию надо было присягать Иоанне и, как следствие, её мужу Альфонсу. Эта на первый взгляд незаметная перестановка определяла всё настоящее и будущее страны.

Комиссары с успехом выполнили свою миссию в Тулузе, затем отправились в Альбижуа и Керси и везде, не акцентируя внимание на перестановке имён, выполнили своё дело. Только в Ажене отказались присягать. Однако горожан припугнули военным вмешательством и в итоге вырвали клятву.

И всё же присяга не отменяла завещание покойного графа. Тогда решено было бумагу уничтожить, но и это оказалось слишком сложным делом, так как документ был оглашён принародно. Собрав лучших юристов, Бланка потребовала от них найти в завещании хоть какое-то слабое место, чтобы аннулировать документ. Но опять ничего не вышло. Как ни старались юристы, ничего существенного обнаружено не было. В результате Альфонс объявил себя государем не по завещанию, а в силу парижского договора, по которому якобы граф признал вассальную зависимость от французской короны. Завещание наконец объявили недействительным.

Новый государь тулузского графства появился в своих владениях только один раз и лишь для того, чтобы принять присягу. Совершенно чужой здесь, он смотрел на своих подданных всего лишь как на статью дохода и разменную монету в отношениях с другими государствами. Он не стал защитником и истинным господином своего народа, как некогда были все Раймонды Тулузские.

С исчезновением династии Раймондов началась новая история Лангедока, вернее, это был первый шаг к завершению его истории как независимого государства. Лангедок приобретал новый статус — статус южной провинции Франции.

Примечания

1

Лангедок — современный юг Франции. Территория к югу от реки Лауры, с главным городом Тулузой. До 1229 года Лангедок имел независимый статус, территория была поделена на графства, в каждом из которых имелся свой государь.

2

С 1234 года по указанию римского папы Библию дозволено было читать только на латыни, на языке, недоступном ни для крестьян, ни для горожан, ни для рыцарей, чтобы люди не имели повода заблуждаться в Писании. Потом запретили и латинскую Библию в частных руках. Также запретили иметь какие-либо богословские книги на современных языках. Если же они каким-то образом попали в руки, то их следовало принести к епископу в течение восьми дней и сжечь как преступные.

3

В 1207 году Римский папа Иннокентий III специальной буллой предписал удалять с христианских кладбищ трупы еретиков. На более поздних Соборах было решено сжигать эти трупы на глазах у горожан, дабы каждый знал, что даже смерть не избавит еретика от наказания.

4

Чубарая масть — так называют лошадей пятнистой окраски, пёстрых, крапчатых, рябых.

5

Имеется в виду памятник С. Есенину на Тверском бульваре.

6

Слово «голем» пришло из древности. В переводе с иврита — «комок», «нечто неоформленное». В средневековом фольклоре это оживший человек, сделанный из глины особого качества. Оживить голема могли только маги, начертав на лбу слово «истина» («амет» на иврите) и вложив в рот существа пергамент с магическими словами. Многие средневековые алхимики пытались создать голема, и, согласно преданиям, одному даже удалось это сделать. Это был главный раввин Праги Леви бен Бецалель (1530–1609 гг.). Легенда гласит, что однажды раввин забыл вынуть пергамент изо рта глиняного человека, и тот, выбежав на улицу, стал убивать всех встречных. Бецалель вынужден был уничтожить глиняного болвана. Он просто стёр с его лба первую букву (получилось «мет», что означает «мёртвый») и голем обратился в прах.

7

В 1961 году американский учёный-биолог Леонард Хейфлик впервые доказал, что клетки имеют ограниченный потенциал деления. Среди учёных это явление получило название «лимит Хейфлика».

8

Так как свободные радикалы — это молекулы с неспаренным электроном, они весьма нестабильны и легко вступают в химическую реакцию, «крадя» электрон у другой молекулы. Этот процесс вызывает цепную реакцию, губительно действующую на живую клетку.

9

Аграф — застёжка в виде нарядной пряжки. В данном случае аграф являлся застёжкой, скрепляющей горловой разрез сюрко.

10

Сюрко — верхнее платье без рукавов, надеваемое поверх котта (нижнее платье). Обычно сюрко шили без рукавов с очень глубокой проймой или с боковыми разрезами, начинавшимися чуть ли не от подмышек. Проймы, как правило, украшали мехом, а разрезы оформляли красивыми пуговицами: из кости, золота, серебра или жемчуга. Длина сюрко варьировалась: от середины бёдер до щиколоток. Мужское сюрко дополнительно разрезали спереди или сзади, чтобы можно было свободно сесть в седло. Отверстие для головы было круглым, на груди делали разрез — амиго. Этот разрез застёгивали аграфом. Под аграф обычно подсовывали шёлковый шнур, на котором держался типичный для этого периода плащ-мантель.

11

Рутьер — профессиональный наёмник. Вне военных действий рутьеры представляли собой обычных бандитов, форменное бедствие Франции, Англии и Арагона начала и середины XIII века.

12

Два жёлтых креста на одежде носили простые еретики и подозреваемые. Бывшие «совершенные» катары носили третий крест: мужчины на капюшонах, а женщины на вуалях.

13

Солид, или соль (solidus, sol) — старофранцузская золотая монета, весом 4,25 г.

14

Альбигойцы — так иногда назвали катаров. Происхождение этого названия спорно. Обычно его связывают с г. Альби (лат. Albiga), возможно, являвшимся первоначальным центром движения катаров.

15

Альбигойская война лишила виконтов Безьерских своих владений. В 1229 году молодой Транкавель (последний виконт Безьерский) уехал в Испанию. Одиннадцать лет он жил при арагонском дворе. Затем неожиданно вернулся и в течении пяти лет совершал набеги на родовые земли, пытаясь отвоевать их. Но закончил тем, что уступил Франции свои права на Безьер (Безье) и Каркассон, отказался от титула, а сам в качестве простого рыцаря пошёл в 1247 году за Людовиком французским в крестовый поход. Он отказался от присуждённой ему ренты в шестьсот ливров. Это всё, что оставалось от богатых владений Безьера, Каркассона, Нима, Альби и Агда. Его потомство приняло частную фамилию Безьеров, и скоро последние следы знаменитой династии исчезли.

16

Сильвестр I — римский папа с 314 по 335 гг. Именно в это время заключён негласный союз Церкви с императорской властью. Сильвестр принимал от императора Константина подарки огромной ценности, в результате чего Церковь стала богатым собственником.

17

Быт. 3, 15.

18

Иоанн. 15, 17.

19

Иоанн. 13, 35.

20

Доминик (Доменико де Гусман) (1170–1221 гг.) — основатель ордена доминиканцев. Принимал участие в подавлении движения альбигойцев. При поддержке французских феодалов и высшего духовенства основал в 1206 году Пруллианский монастырь, заложив основы ордена, утверждённого папой Гонорием III в 1216 году. После смерти, в 1234 году, канонизирован католической церковью.

21

Такое понятие, как «гонение еретиков» (позже — «инквизиция»), существовало всегда. Начиная с первых христиан. Однако проявлялось это гонение лишь отдельными эпизодами, одобряемое то императорами, то папами, то Соборами. В 1229 году это гонение получило особый юридический статус, став собственно инквизицией, включившей в себя два понятия: судопроизводство и участие в нём специальных лиц, набранных из духовенства. В 1233 году именно доминиканский орден осуществлял такую миссию. Его члены выступали в роли главных инквизиторов.

22

Граф Тулузский имел также титул маркиза Прованса и герцога Нарбонны. Его род владел Тулузой и другими окрестными землями. До начала крестового похода против альбигойской ереси (1209 год) он являлся одним из самых могущественных и независимых родов среди феодалов Лангедока.

23

Челлани был пажом во дворце графа Раймонда VI. Там он имел ссору с молодым графом — Раймондом VII — и с тех пор между ними сложились весьма напряжённые отношения.

24

Альфонс — младший брат французского короля Людовика IX. Чтобы закрепить Нарбонну и Тулузу за французской короной. Римский папа и Людовик IX принудили графа Тулузского выдать его единственную дочь Иоанну за Альфонса. После смерти Раймонда все земли автоматически отходили к французской короне. Ещё в 1229 году, после победы французской армии над Лангедоком, Раймонд VII вынужден был подписать договор, где было сказано: «После нашей смерти Тулуза и епископство отойдут к брату господина-короля, женатому на нашей дочери, и их детям. Если же брат королевский умрёт бездетным, то Тулуза с епископством отходят к королю и его наследникам; дочь же наша или другие дети никакого права на эти владения заявлять не могут». Жениху и невесте на тот момент было по восемь лет. Брак мог состояться только через восемь лет, по достижению совершеннолетия. В 1237 году их в срочном порядке обвенчали. Теперь Раймонда VII можно было удалить в Святую землю для искупления грехов, так как Альфонс, уже по праву зятя, становился регентом Тулузского графства.

25

Подсудимые обвинялись судом трибунала по одной из шести статей. Статья первая — еретики в прямом смысле; статья вторая — подозрительные или сильно подозрительные; статья третья — соумышленники, к которым причислялись укрыватели и защитники ереси; статья четвёртая — раскольники, признававшие католическую догму, но отрицавшие главенство папы; статья пятая — отлучённые, побывавшие под отлучением больше года и не успевшие получить отпущение за это время; статья шестая — неверные, то есть евреи и мавры, подстрекающие католиков к совращению в свою веру словами или письмами.

26

В 1235 году двенадцатым каноном было запрещено открывать имена свидетелей.

27

Первая инквизиция, учреждённая над альбигойцами, старалась на допросах соблюсти видимость правосудия, в отличие от поздней испанской инквизиции, где почти всё следствие проводили в пыточной камере. Ранняя инквизиция по возможности воздействовала не на тело, а на дух подсудимого, применяя пытки в самом крайнем случае, рассчитывая более на свою ловкость и красноречие, правда, в ход шли и обман, и лукавство. Инквизитор, задавая «хитрые» вопросы, выводил еретика на чистую воду. Пытки применяли только тогда, когда еретик долго упорствовал, а вина его была неоспорима. Приведённый ниже допрос составлен по реальным документам того времени. За основу взяты материалы следствия тулузского инквизитора Бернарда Ги.

28

Иоанн. 8:47.

29

Филиппийцам 2:7.

30

Иоанн. 6:53.

31

Иоанн. 6:63.

32

«Хлебом боли» и «водой скорби» называлась пытка, когда осуждённого сажали в крошечную тюремную камеру без окон, приковывали цепями к стене руки и ноги, кормили хлебом и водой через небольшое отверстие, сделанное специально для этих целей. По сути, эта камера напоминала могилу, настолько тесной и маленькой она была.

33

1 солид равнялся 1/20 ливра; 12 динаров соответствовали 1 солиду.

34

Папа Григорий IX умер в августе 1241 года. Два месяца должность папы оставалась вакантной. В октябре 1241 года был избран дряхлый Целестин IV и пребывал в качестве папы меньше месяца. С ноября 1241 года по июнь 1243 года (19 месяцев) место оставалось вакантным. В июне 1243 года папой был избран Иннокентий IV, занимавший этот пост до декабря 1254 года (более десяти лет).

35

Речь идёт о сочувствии еретикам и причастности к убийству легата Кастельно.

36

Из сочинения Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль». Перевод Л. Гинзбурга.

37

Матфей 10:15–21.

38

Матфей 24:10–14.

39

Чёрная смерть — чума.

40

В это время почти не практиковались суды над ведьмами. Народная вера в ведьм и в их способность околдовывать людей вплоть до XII–XIII веков считалась «ложным суеверием». Церковный собор в Валенсии, проходивший в 1248 году, не отнес колдунов к еретикам и постановил, что дело с ними должны иметь только епископы. В случае нежелания покаяться и при упорстве их приговаривали к тюремному заключению на хлебе и воде на срок, определяемый епископом. Разгар же охоты на ведьм — это середина XVI — начало XVII. Ведьмы встали в один ряд с еретиками в 1484 г. Именно тогда папа римский Иннокентий VIII в своем указе призвал искоренять ведовство и объявил неверие в дьявольскую вредность ведьм ересью. Он требовал всяческой поддержки и содействия инквизиторам, разыскивающим и обличающим ведьм. С этим периодом связаны имена Генриха Инститориса и Якова Шпренгера — знаменитых инквизиторов — охотников на ведьм, написавших сочинение «Молот против ведьм» («Молот ведьм»), которое стало учебным пособием, «настольной книгой» для организаторов судебных процессов о ведовстве. Ведьм начинают судить светские, инквизиторские и епископские суды. Для начала судебного разбирательства достаточно голословного обвинения.

41

Документ «Законы двенадцати таблиц» составлен в Древнем Риме в V веке до н. э.

42

Монастырь Благословенной Марии в Пруйль.

43

Не путать с одноимённым городом в Канаде.

44

Из сочинения Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль». Перевод Л. Гинзбурга.

45

Мирепуа означает «любуйся рыбой».

46

Часть долины реки Арьеж (между городами Тараскона и Акс) называлась Сабарте, по имени церкви Святого Сабарте, где, по преданию, Богоматерь предсказала Карлу Великому победу над сарацинами. Владение Сабарте делили между собой бароны де Вердюн, де Лордат, д'Арнав и д'Рабат, являющиеся вассалами дома Фуа. Их замки — Лордат, Каламэ и Мирамон — подобно орлиным гнёздам, располагались на скалах, достигающих тысячеметровой высоты.

47

Добрыми людьми называли катаров.

48

Имеется в виду папа римский Иннокентий III.

49

Схизматик — отщепенец от главной Церкви. Так католики называют православных.

50

Организатором и координатором похода на Русь был папский легат Вильгельм, получивший от папы Григория IX задание принудить Новгород перейти в католическую веру. Также на Русь были отправлены проповедовать монахи-доминиканцы. Но великий князь Юрий II (1187–1238 гг.) запретил монахам проповедовать католичество и зимой 1237-38 г. изгнал их со своей земли.

51

В 1240 году ливонские рыцари взяли Изборск и Псков. В 1241 году ливонцы с отрядами наёмных литовцев, эстов и ливов заняли Копорье, Тесов на р. Оредежь и приблизились к Новгороду. Новгородцы вызвали Александра Невского, до этого, в 1240 году, сразившегося со шведами и разбившего их наголову. Александр Невский взял Копорье, в начале 1242 года освободил Псков, а 5 апреля одержал знаменитую победу на Чудском озере.

52

Бату (Батый) — покорив Русь, монгольский хан двинулся в 1241 году на Европу (причиной были его недруги половцы во главе с ханом Котяном — злейшим врагом Батыя, сбежавшие к венгерскому князю Бела V). Батый завоевал почти все города Венгрии, Польши, подверг разгрому Словакию, Восточную Чехию и Хорватию. От дальнейшего вторжения монголов Западную Европу спасла смерть Великого хана Угэдея, случившаяся в ноябре 1241 года. К Батыю прибыл гонец с приказом о срочном возвращении в Каракорум — столицу монгольской империи. Согласно обычаю, Батый должен был присутствовать при выборе нового Великого монгольского хана.

53

Лавланэ — небольшой город недалеко от Монсегюра.

54

Исх. 32.26–28.

55

То же.

56

Ситтим (или шиттим) — по всей вероятности, это акация, наиболее распространённое дерево в пустынной местности вокруг Красного моря.

57

Локоть — 36–48 см.

58

Исх. 25:10–15; 17–22.

59

Исх. 31:3.

60

Скиния — передвижной шатёр, палатка. Здесь употребляется в значении походного храма евреев, как место принесения жертвоприношений и хранения Ковчега завета.

61

1 Пар. 15:2.

62

Лев. 10:2.

63

Лев. 16: 1–2.

64

Числ. 10:33–36.

65

Числ. 13:33–34.

66

Числ. 14:2–4.

67

Числ. 14:8.

68

Числ. 14:11–12.

69

Числ.14:29–34.

70

Числ. 16:44–49.

71

Числ. 21:6.

72

Числ. 17:5.

73

Числ. 17:8.

74

Втор. 2:34–36.

75

Числ. 25:6–9.

76

Числ. 25:11–13.

77

Числ. 31:5-11.

78

Втор. 34:1–7.

79

ИсНав.3:5–6.

80

ИсНав.3:16–17.

81

ИсНав. 6:3–4.

82

ИсНав. 6:19–20.

83

ИсНав. 7:4–5.

84

ИсНав. 8:18–20,25-26.

85

ИсНав. 10:11.

86

Чис. 35:7, 8.

87

Суд. 19:22.

88

Суд. 19:26–29.

89

Суд. 20:26–28.

90

Суд. 20: 34–35.

91

XI веку до н. э.

92

1 Цар. 4:4.

93

1 Цар. 4:7–8.

94

1 Цар. 4:10–11.

95

1 Цар. 5:4.

96

1 Цар. 5:6.

97

1 Цар. 6:4,17–18.

98

1 Цар. 6:19.

99

1 Цар. 6:21.

100

1 Цар. 7:1.

101

1 Цар. 7:4, 6.

102

2 Цар. 6:10–11.

103

2 Цар. 6:17.

104

1 Пар. 28:2–3, 6.

105

3 Цар. 8:1, 3,6.

106

3 Цар. 8:12.

107

3 Цар. 11:1-13.

108

Это случилось в 587 году до н. э. во время правления вавилонского царя Навуходоносора.

109

Здесь и далее «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха цитируется в переводе Л. Гинзбурга.

110

Сочинение «Повесть о Граале» Картьена де Труа вышла в свет около 1180 года.

111

«Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха был написан приблизительно в 1210 году.

112

Gradatim — постепенно (лат.).

113

Королевство было создано после захвата крестоносцами Иерусалима в 1099 году. Готфрид Бульонский, один из лидеров Первого крестового похода, был избран первым королём. Он отказался принять этот титул, не желая носить королевский венец там, где Спаситель носил терновый; вместо этого он принял титул Advocatus Sancti Sepulchri («Защитник Гроба Господня»). Годфрид умер в следующем году. Его брат и наследник Балдуин I не был столь благочестив и сразу принял титул «Король Иерусалима». Он умер в 1118 году не оставив наследников Его преемником стал его кузен Балдуин II де Бурк, граф Эдессы.

114

Тамплиеры получили официальный статус в 1128 году.

115

«Тебе Бога славим».

116

Из стихотворения Цао Чжи.

117

Иоан. 16:2.

118

Под этим интердиктом Тулуза пробыла, ни много ни мало, сорок лет.

119

В Средневековье рыцари предпочитали не убивать своего противника-единоверца, а брать в плен с последующим выкупом. Чем знатнее воин, тем больше выкуп. Многие рыцари на выкупах сколотили приличное состояние. У рыцарей более низкого ранга отбирали лошадь, оружие и доспехи и нередко отпускали с миром. Рыцарское обмундирование стоило очень дорого, и порой воин, лишённый доспехов, не мог дальше продолжать воинскую службу, которая кормила его на протяжении всей жизни. К примеру, кольчуга стоила от 5 до 16 быков, а боевой конь — в несколько раз дороже парадного. Грабёж захваченных земель считался вполне законным. Война (также как и турниры) для многих рыцарей являлись средством к существованию. Тем не менее, главным для рыцаря оставались воинская доблесть и личное мужество, которые считались выдающимися добродетелями и заслуживали почёта и восхищения.

120

«Почётная сдача» — это компромисс между сдачей слишком поспешной, а потому и похожей на измену своему сеньору, и ожесточённым сопротивлением. Обычно «почётная сдача» предлагалась после некоторого времени героической защиты крепости. Гарнизон получал возможность достойно выйти из крепости при гарантии полной безопасности. Воинам-защитникам, в данном случае, если они проявили мужество, не наносился ущерб ни их чести, ни их репутации.

121

Во имя Отца и Сына, и Духа Святого (лат.).

122

Третий Крестовый поход — 1189–1192 гг.

123

Пятый крестовый поход — 1212–1221 гг.

124

В XII–XIII вв. Франция была поделена надвое: собственно Францию, страну языка oil («ойль»), находившуюся к северу от реки Луара, и страну языка ос («ок»), находившуюся к югу от Луары. Провансальский язык, он же окситанский («ок»), является разновидностью романских языков. Сам термин «провансальский» употребляется также в отношении одного из окситанских диалектов южного Прованса.

125

écho — произносится как «эко».

126

Бебрики (в греческой мифологии) — воинственный народ, которым правил Амик. Аргонавты на пути в Колхиду высаживались на берег страны бебриков (в Вифинии). Греческий историк Дион Кассий пишет, что бебрики населяли восточные Пиренеи, а грамматик Стефан Византийский описывает два племени бебриков, одно из которых жило на Чёрном море, а другое — в Пиренеях.

127

Сталагмиты (от греч. stalagma — капля). Известковый нарост на полу пещеры, образованный просачивающимися каплями воды с известью.

128

Повсюду (фр.).

129

Он это вполне заслужил (фр.).

130

По мотивам эпоса «Повесть о Граале» популярного тогда автора Картьена де Труа. Главный персонаж этого произведения носит имя Персеваль.

131

Юго-запад Франции. Сейчас город Монгайяр относится к департаменту Ланды (Франция), возникшему на территории бывших провинций Гиень и Гасконь.

132

Из показания Эмберта де Саласа. Doat, XXIV, 172.

133

Из показания Арно Роже Мирепуа. Doat, XXII, 129.

134

Из показания Беранже де Лавлане. Doat, XXIV, 62.

Content

Татьяна Семёнова
Монсегюр
В огне инквизиции

Глава 1 Тайная миссия

Глава 2 Что наша жизнь? Игра

Глава 3 Невероятная находка

Глава 4 Опасный попутчик

Глава 5 Новые хозяева Тулузы

Глава 6 Суд инквизиции

Глава 7 Провал во времени

Глава 8 Беглецы

Глава 9 Испытание водой

Глава 10 Дорога в Монсегюр

Глава 11 Выбор пути

Глава 12 Между «жизнью» и «смертью»

Глава 13 Что скрывает Библия

Глава 14 Победитель не получает ничего

Глава 15 Двойная ловушка

Глава 16 Повторить будущее

Глава 17 Дорога

Глава 18 Хакер из Средневековья

Глава 19 Военный совет

Глава 20 Мнимый убийца

Глава 21 Красная роза

Глава 22 Похищение

Глава 23 Сказание о Граале и доблестном рыцаре Персевале

Глава 24 Ультиматум

Глава 25 Шанс на успех

Глава 26 Прощание

Эпилог

Примечания