Терлдав Гарри

Гений

Гарри Тертлдав

Гений

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

«The Daimon» by Harry Turtledove. // Worlds That Werent. By Laura Anne Gilman (editor). Penguin/Roc, 2002, pp. 1 — 62. Copyright by Harry Turtledove Translation copyright by Pavel Nikiforovitch-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Лавка башмачника Симона находилась неподалеку от юго–западного угла афинской агоры, совсем рядом с камнем, отмечавшим границу рыночной площади. Узкая дорожка отделяла лавку от Толоса — круглого здания, в котором заседал Совет Пятисот. Внутри лавки Симон вбивал железные гвозди в подошву сандалии. Его сын орудовал шилом, обрабатывая костяные дырочки, предназначенные для кожаных завязок. Двое внуков резали кожу на новую обувь.

Снаружи лавки, в тени оливкового дерева, мужчина лет пятидесяти пяти прогуливался туда и обратно, споря с компанией нескольких человек помоложе, включая юношей. Он был некрасив, хоть и по–своему симпатичен — лыс, густобров, толстонос и с седой бородой, которую явно следовало бы подстричь поаккуратнее.

— Как видите, друзья мои, — говорил он, — мой гений сказал мне, что этот выбор действительно ниспослан богами, и что он может привести к чему‑нибудь великому. Таким образом, хоть я вас люблю и уважаю, но все же обязан слушать не вас, а заключенный во мне дух.

— Но, Сократ, ты уже дал Афинам все, что они могли от тебя потребовать! — воскликнул Критий, самый, без сомнения, знаменитый человек из всех собравшихся, да и самый старший, если не считать самого Сократа. — Ты сражался под Потидеей, Делионом и Амфиполем. Но последняя из этих битв состоялась семь лет назад. Ты уже не столь силен и молод, как прежде. Тебе не нужно отправляться в Сицилию. Останься здесь, в полисе. Твоя мудрость куда ценнее для города, чем твое копье.

Остальные наклонили головы в знак согласия. Юнец, на чьих щеках только–только появилась первая щетина, сказал:

— Он говорит за нас всех, Сократ. Мы нуждаемся в тебе гораздо больше, чем эта экспедиция.

— Как это один человек может говорить за другого, Ксенофонт? — спросил Сократ, после чего поднял руку. — Оставим этот вопрос для другого раза. Вопрос же для этого раза таков: почему я должен сражаться за мой полис с меньшим рвением, чем, скажем, он?

Он указал на гоплита, проходившего мимо лавки Симона. Забрало бронзового шлема было сдвинуто вверх, так что лицо пехотница оставалось открытым. На его плече покоилось длинное острое копье, а на бедре висел короткий меч. Позади него шел раб, несший панцирь, поножи и круглый бронзовый щит.

Критий утратил философское спокойствие, которого обычно не терял в компании Сократа.

— Да пусть вороны заклюют Алкивиада! — взорвался он. — Он не для того попросил тебя плыть с ним в Сицилию, чтобы ты разил врагов своим мечом. Ты ему нужен лишь для бесед, подобно тому, как какая‑нибудь гетера, которую он наверняка возьмет с собой, нужна ему лишь для согревания постели. Ты отправляешься туда лишь с одной целью — чтобы потешить его проклятую гордыню.

— Нет, — покачал головой Сократ. — Я отправляюсь, потому что это важно. Так говорит мне мой гений. Я слушал его всю мою жизнь, и он не разу не свел меня с верного пути.

— Теперь уж мы его не переубедим, — прошептал один молодой человек другому. — Когда у него в глазах появляется этот взгляд, он становится упрям как осел.

Сократ посмотрел на герму перед лавкой Симона, представлявшую собой каменный столб с грубо вырезанным лицом Гермеса наверху и гениталиями бога заметно ниже.

— Храни меня как следует, о покровитель путешественников, — пробормотал он.

— Будь осторожен, Сократ, — сказал кто‑то. — Смотри, чтобы тебе не оттяпали нос или фаллос, как многим гермам в прошлом году.

— Да, и народ говорит, что Алкивиад лично участвовал в этом богохульстве, — добавил Критий. Последовало многозначительное молчание. Не Критию было говорить о богохульстве. Он презирал богов не меньше, чем Алкивиад — однажды он заявил, что богов выдумали жрецы, чтобы держать простонародье в повиновении.

Но вместо того, чтобы указать на это, Сократ лишь сказал:

— Разве мы не видели, о наилучший, что нам не следует принимать слова на веру, не попытавшись сначала узнать, сколько в них содержится правды?

Критий покраснел и отвернулся, охваченный гневом. Если Сократ это и заметил, то виду не подал.

*  *  *

«И это все — мое».

Алкивиад посмотрел на триеры и транспорты, расположившиеся в Пирее, афинской гавани. Шестьдесят триер и сорок транспортных судов, которые должны были с минуты на минуту отплыть в Сицилию, источали все великолепие, на которое были способны их командиры–триерархи. Глаза, нарисованные на носах кораблей, казалось, с энтузиазмом смотрели на запад. Корабли были длинными, низкими и блестящими, а также узкими, почти как угри. Некоторые из триерархов отполировали бронзовые тараны так, что те сменили цвет с обычного зеленого (почти такого же, как у морской волны) на медноватый красный. Краска и даже позолота украшали носовые и кормовые мачты.

Гоплиты погружались на транспорты, которые представляли собой те же триеры, но несколько переделанные — два нижних яруса с веслами были убраны, чтобы освободить побольше места для пехотинцев. То и дело кто‑нибудь из воинов, перед тем как подняться по трапу на корабль, останавливался для того, чтобы обнять родственника или дорогого ему юношу — а то и гетеру, или же укрытую под накидкой от посторонних глаз жену, пришедшую попрощаться.

«Сто кораблей. Более пяти тысяч гоплитов. Более двенадцати тысяч гребцов. Мое. Все до последней мелочи — мое," — подумал Алкивиад.

Он стоял на корме своего собственного корабля под названием «Трасея». Даже мысль об этом названии заставила его улыбнуться. А как еще он мог назвать свой корабль, если не «Смелость»? Если какое‑то из его качеств было определяющим, то именно это.

Иногда кто‑нибудь из воинов на пути к транспорту махал ему рукой. Он всегда улыбался и махал в ответ. Он нуждался в восхищении не меньше, чем в воздухе, которым дышал. «И я заслужил это восхищение, заслужил в полной мере.»

Ему было тридцать пять лет, и он выглядел именно так, как надлежит выглядеть мужчине — или, может быть, богу. Он был самым красивым мальчиком в Афинах, и именно его хотели все мужчины. Он откинул голову и засмеялся, вспомнив о розыгрышах, которым он подверг некоторых богатых глупцов, которые хотели быть его любовниками. Многие мальчики, возмужав, растеряли былую красоту. «Но только не я," — подумал он благодушно. Он оставался прекрасен, пусть его красота и приобрела несколько другой оттенок. На него по–прежнему засматривались все мужчины… и все женщины.

Мимо пропыхтел гоплит со шлемом на голове — хорошо сложенный, широкоплечий человек с седой бородой. Он нес свое собственное снаряжение и оружие, явно отправляясь в кампанию без раба. Хотя забрало Сократа и было поднято, как у любого воина вне битвы, Алкивиад узнал его не сразу.

— Приветствую тебя, о наилучший! — воскликнул Алкивиад.

Сократ остановился и вежливо наклонил голову:

— Приветствую тебя!

— Куда ты направляешься?

— То есть как куда? В Сицилию — так проголосовало Собрание, и туда мы двинемся.

Алкивиад фыркнул. Сократ мог утомить кого угодно, будучи буквален до предела — это уже было известно его молодому ученику.

— Нет, дорогой мой. Я не это имел в виду. Куда ты направляешься сейчас?

— На транспорт. А как же еще я попаду в Сицилию? Так далеко мне не доплыть, и я сомневаюсь, что меня туда привезет дельфин, как давным–давно Ариона.

— Как еще ты туда попадешь? — величаво сказал Алкивиад. — Ясное дело, ты поплывешь здесь, на борту «Трасеи», со мной. Я приказал вырезать часть палубы, чтобы корабль стал легче и быстрее — и чтобы там стало просторней. И я привязал там внизу гамак, и без труда могу привязать еще один для тебя, дорогой мой. Нет нужды спать на твердом полу.

Сократ застыл на месте и задумался. Когда он так делал, ничто и никто не мог вывести его из этого состояния. Отплыви флот без него — он бы и не заметил. Много лет назад под Потидеей он вот так стоял целый день и последующую ночь, не двигаясь и не произнося ни слова. Сейчас, правда, он вышел из транса уже через пару минут.

— Кто еще из гоплитов погрузится на твою триеру? — спросил он.

— Конечно, никто, — со смехом ответил Алкивиад, — только гребцы, морские воины и командиры. Если хочешь, мы можем спать под одним одеялом, как когда‑то на севере. — Он подмигнул и соблазнительно улыбнулся.

Большинство афинян после такого предложения согласились бы плавать с ним вечно. Сократ же, похоже, этих слов даже не расслышал.

— А сколько гоплитов будет на борту других триер флота? — поинтересовался он.

— Насколько я знаю, ни одного, — сказал Алкивиад.

— Тогда не кажется ли тебе, о великолепный, что надлежащее место для гребцов и морских воинов — триеры, в то время как надлежащее место для гоплитов — транспорты?

Удовлетворенный своим решением задачи, Сократ направился к транспортам. Алкивиад посмотрел ему вслед. Мгновением позже он покачал головой и засмеялся снова.

*  *  *

Как только несколько афинских воинов проникли в Катану, взломав плохо сооруженные ворота, среди местных сторонников Сиракуз тут же началась паника, и они побежали к югу — по направлению к столь любимому им городу. Это обрадовало Алкивиада, ибо окажи сицилийский полис серьезное сопротивление, афиняне так просто бы его не взяли. «Смелость," — снова подумал он. — «Смелость всегда и везде.» Покинутый сиракузофилами, Катана немедленно открыла свои ворота афинскому экспедиционному войску.

Этот полис находился примерно в двух третях пути от Мессаны на северном конце Сицилии до Сиракуз. На северо–западе горизонт застилала гора Этна — огромный конус, поднимавшийся в небеса. Хотя уже подходила к концу весна, снег до сих пор покрывал верхние склоны вулкана. Там и сям из жерла вулкана и прочих отверстий выбивался дым. Бывало, оттуда вытекала лава. Когда она текла в неправильном направлении, то разрушала поля, оливковые рощи и виноградники катанцев. А если б она потекла в самом неправильном направлении, то разрушила бы весь город.

Алкивиад и сам ощущал себя вулканом после очередной схватки с Никием. Афиняне послали Никия вместе с экспедицией, чтобы он послужил своеобразным якорем для Алкивиада. Он знал об этом — знал и терпеть не мог создавшегося положения. Не то чтоб он ненавидел самого Никия — нет, он просто находил его смешным, да и просто ненужным. Никий был старше его на двадцать лет, хотя иногда эти двадцать лет казались целой тысячей.

Никий колебался, волновался и терзался в сомнениях. Алкивиад шел напрямик. Никий почитал богов с непомерной благочестивостью, и никогда ничего не предпринимал, не убедившись в наличии добрых знаков. Алкивиад же богов высмеивал, а то и просто игнорировал. Никий был против этой экспедиции в Сицилию. Алкивиад был именно тем человеком, который ее задумал.

— Нам очень повезло, что мы взяли эту крепость, — ворчал Никий. Он продолжал теребить свою бороду, как будто в ней водились вши. Насколько Алкивиад мог судить, это было отнюдь не исключено.

— Да, мой дорогой, — говорил Алкивиад самым терпеливым тоном, на какой только был способен. — Нам сопутствует удача. Нам не мешало бы — нам следует — это использовать. Спроси Ламаха. Он скажет тебе то же самое. — Ламах также был одним из руководителей войска. Алкивиад его не презирал. Он не был достоин презрения. Он был просто… скучен.

— Меня не волнует, что думает Ламах, — раздраженно отвечал Никий. — Я думаю, что нам следует поблагодарить богов за то, что до сих пор они хранили нас от напастей. Нам следует их поблагодарить, и потом отправиться домой.

— И чтобы вся Эллада смеялась над Афинами? — «И чтобы вся Эллада смеялась надо мной?» — Ну уж нет!

— Мы не можем сделать того, для чего мы пришли в Сицилию, — продолжал настаивать Никий.

— Именно ты сказал Собранию, что нам нужно такое огромное войско. И вот оно у нас есть, но ты по–прежнему недоволен?

— Мне и во сне не могло присниться, что у них помутится рассудок, и они действительно пошлют так много воинов.

Алкивиад его так и не ударил. Мог бы и ударить, но разговор был прерван. Снаружи послышался шум, и оба спорщика выбежали из палатки Алкивиада.

— Что такое? — спросил Алкивиад подбежавшего к нему воина. — На битву с нами идет сиракузский флот? — Пару недель назад этот флот по–прежнему находился в своей гавани — так, во всяком случае, установила афинская разведывательная флотилия. Может быть, сиракузяне надеялись застать афинские триеры врасплох на берегу и сжечь — или привести в негодность как‑нибудь иначе. В этом случае врага ждал неприятный сюрприз.

Но афинянин покачал головой.

— Это не мерзкие сиракузяне, — ответил он. — Это «Саламиния». Она только что прибыла сюда в гавань.

-- «Саламиния»? — одновременно спросили Алкивиад и Никий, оба одинаково пораженные. «Саламиния» была официальной триерой афинского государства, и никогда не уплывала далеко от дома, ну разве что по очень важному делу. Тем не менее, посмотрев в направлении гавани, Алкивиад без труда разглядел, как команда триеры вытаскивает ее из моря на желтый песок пляжа. — Что она тут делает? — спросил он.

Никий посмотрел на него с выражением лица, в равной степени выражавшим ненависть и насмешку.

— Держу пари, что я знаю, — сказал он. — Держу пари, что нашелся человек, который сказал афинским гражданам правду, поведав им о том, как были осквернены все гермы в полисе.

— Я тут был ни при чем, — сказал Алкивиад. Он говорил это уже неоднократно — с тех самый пор, как произошли эти надругательства. — И кроме того, — добавил он, — здесь, в Сицилии, афинских граждан немногим меньше, чем в полисе.

— Таким способом тебе не увернуться, — сказал Никий. — Ты напоминаешь мне своего дорогого учителя Сократа, который использует неверную логику, дабы расправиться с верной.

Алкивиад уставился на него так, как если бы Никий был червяком, которого он только что раздавил подошвой своей сандалии:

— То, что ты говоришь о Сократе, было бы ложью, даже если б ты придумал эту фразу сам. Но ты взял ее из «Облаков» Аристофана, и прокаркал словно ворон, которого обучили говорить слова, но не обучили понимать их смысл.

Щеки Никия покраснели подобно железу на наковальне, по которому долго бил молот. Алкивиад побил бы его с удовольствием. Вместо этого, однако, он презрительно повернулся к Никию спиной. Но это снова направило его взгляд на «Саламинию». Там, на берегу, некоторые афиняне указывали на холм, на котором он стоял. Двое человек, чьи золотые венки указывали на официальность их миссии, двинулись по направлению к Алкивиаду.

Он быстро пошел им навстречу. Таков был его стиль — всегда и везде. Он хотел сам вершить события, а не ждать, пока они свершатся с ним. За Алкивиадом последовал Никий.

— Приветствую вас, друзья! — воскликнул Алкивиад, ощущая на языке вкус лжи. — Вы ищете меня? Я здесь.

— Алкивиад, сын Клиния? — формальным тоном спросил один из новоприбывших.

— Ты знаешь, как меня зовут, Гераклид, — сказал Алкивиад. — Чего ты хочешь?

— Я думаю, сын Клиния, что ты знаешь, чего я хочу, — ответил Гераклид. — Афинский народ приказывает тебе возвращаться в полис и защищать себя против серьезных обвинений, выдвинутых против тебя.

Все больше и больше гоплитов и гребцов собирались вокруг Алкивиада и людей, только что прибывших из Афин. Это был военный лагерь, а не мирный город — многие из воинов держали копья или носили на поясе мечи. Посмотрев на них, Алкивиад улыбнулся, ибо он знал, что они на его стороне. Он спросил громким голосом:

— Я арестован?

Гераклид и его увенчанный товарищ облизали свои пересохшие губы. После сказанного Алкивиадом слова воины заворчали и закачали копьями, а некоторые из них обнажили мечи. Собравшись с духом, Гераклид ответил:

— Нет, ты не арестован. Но тебе приказано защищать себя, как я уже сказал. Как может человек, против которого выдвинуты такие обвинения, занимать такую высокую общественную должность?

— Да, в самом деле, как? — пробормотал Никий.

И снова Алкивиад бросил в его сторону взгляд, полный презрения. После чего он о Никии забыл. В настоящий момент Гераклид и его товарищ заслуживали большего внимания. Как, впрочем, и воины с моряками — собственно, они‑то заслуживали внимания еще большего. Улыбнувшись и издевательски кивнув, Алкивиад сказал:

— А как кто бы то ни было может занимать высокую общественную должность, если любой лживый глупец может измыслить подобные обвинения и выдвинуть их против него?

— Это верно, — прорычал один из гоплитов прямо в ухо Гераклиду. Он был большим, мускулистым силачом с окладистой черной бородой — так обычно выглядели борцы или панкратисты. Алкивиаду бы очень не хотелось, чтобы такой человек рычал ему в ухо, да еще при этом сжимал копье до побеления костяшек пальцев.

Судя по непроизвольному шагу назад, Гераклиду это также пришлось не по вкусу. Дрожащим голосом он сказал:

— Значит, ты обвинения отрицаешь?

— Конечно, отрицаю, — сказал Алкивиад. Краем глаза он заметил Сократа, который пробивался вперед через собравшуюся толпу. Многие пробивались вперед, но Сократу, несмотря на его годы, это удавалось лучше других. Может быть, ему помогало написанное на его лице живое любопытство. А может, и нет — таким любопытным он казался почти всегда. Но теперь придется подождать и Сократу. Алкивиад продолжил: — Я утверждаю, что все эти обвинения — сплошная ложь, придуманная собаками, которые сами ни на что великое не способны, а потому готовы растерзать тех, кто способен.

Воины и моряки одобрительно зашумели. Гераклид снова облизал губы. Он наверняка знал еще до отплытия «Саламинии», что вернуть Алкивиада будет непросто. Но знал ли он, что это будет настолько непросто? Алкивиад в этом сомневался. Издав что‑то вроде вздоха, Гераклид сказал:

— Проголосовав по предложению Теталла, сына Кимона, афинский народ одобрил решение о том, чтобы вызвать тебя домой. Подчинишься ты демократической воле Собрания или нет?

Алкивиад поморщился. Он никогда не испытывал почтения к афинской демократии, и при этом нисколько не скрывал своих чувств. Вот почему его ненавидели всевозможные демагоги, каждый из которых обожал слушать в Собрании звук собственного голоса. Он сказал:

— Я не могу надеяться на праведный суд в Афинах. Мои враги настроили народ в полисе против меня.

Гераклид мрачно нахмурился:

— Ты откажешься подчиниться воле Собрания?

— В данный момент я и сам не знаю, что сделаю. — Алкивиад сжал кулаки. Что ему хотелось сделать — так это выбить все самодовольство из стоящего перед ним толстого сиятельного глупца. Но нет, так не пойдет. Этого делать не следует. Сейчас он и сам, обычно столь быстрый и решительный, с трудом понимал, что делать следует. — Дай мне время подумать, о великолепный, — сказал он и полюбовался на то, как покраснел Гераклид от сарказма. — Я сообщу тебе мой ответ завтра.

— Ты хочешь, чтобы тебя обьявили мятежником против афинского народа? — Гераклид нахмурился еще мрачней.

— Нет, но я также и не хочу, чтобы по возвращении домой меня заставили пить цикуту, что бы я ни говорил или делал, — ответил Алкивиад. — Будь ты на моем месте, Гераклид, если такое вообще возможно, разве ты не хотел бы немного времени, чтобы поразмыслить над дальнейшими действиями?

Из‑за слов «если такое вообще возможно» посланец Афин покраснел снова. Но воины и моряки придвинулись поближе, и производимый ими шум в поддержку своего полководца становился все громче и громче. Гераклид уступил так грациозно, как только мог:

— Пусть будет так, как ты говоришь, о благороднейший. — Он произнес это слово не с уважением, а с укором. — Я выслушаю твой ответ завтра. Пока что… прощай. — Он повернулся и зашагал назад по направлению к «Саламинии». От его золотого венка с блеском отражалось яркое солнце.

*  *  *

Сократ стоял в очереди за ужином. Разговоры об Алкивиаде, гермах и богохульстве были у всех на устах. Некоторые из воинов полагали, что их полководец действительно совершил то, в чем его обвиняли. Другие же настаивали на том, что обвинения были измышлены для того, чтобы Алкивиада опорочить.

— Подожди‑ка, — сказал Сократ одному из своих товарищей, который распространялся о всевозможных прегрешениях, столь неугодных богам. — Изложи свои мысли еще раз, Евтифрон, если тебе не трудно. Я не понял смысл твоих слов, которые наверняка слишком мудры для такого простака, как я.

— С удовольствием, Сократ, — ответил гоплит, после чего повторил свои рассуждения.

— Прости меня, о наилучший. Я, наверное, действительно глуп, — сказал Сократ после того, как его товарищ закончил. — Я по–прежнему не вполне тебя понимаю. Ты утверждаешь, что прегрешения дурны, потому что они неугодны богам, или же ты утверждаешь, что они неугодны богам, потому что они дурны?

— Именно это я и утверждаю, — ответил Евтифрон.

— Нет, подожди. Я понял, что Сократ имеет в виду, — вступил в разговор еще один воин. — Ты не можешь утверждать и то, и другое. Одно из двух. Что именно ты утверждаешь?

Евтифрон пытался утверждать и то, и другое. Вопросы Сократа ему в этом помешали. Несколько афинян принялись над ним смеяться. Другие же воины встали на сторону не Сократа, а своего оконфузившегося товарища.

— Тебе что, всегда надо быть возмутителем спокойствия? — спросил Сократа один из гоплитов, после того как залившийся краской Евтифрон покинул очередь, так и не получив своего ужина.

— Я могу быть лишь самим собой, — ответил Сократ. — Разве я не прав, всегда и везде пытаясь найти истину?

Задавший вопрос гоплит пожал плечами:

— Я не знаю, прав ты или не прав. Но я точно знаю, что ты чертовски надоедлив.

Сократ удивленно выкатил свои большие круглые глаза, неожиданно став похожим на лягушку:

— Но почему же поиск истины должен быть надоедлив? Разве ты не полагаешь, что препятствия на пути этого поиска надоели человечеству еще больше?

Но гоплит лишь замахал руками:

— О, нет, у тебя это не пройдет. Я не буду играть с тобой в эти игры. Эдак ты меня сведешь с ума, как уже свел бедного Евтифрона.

— Ум Евтифрона был помрачен заблуждениями еще до того, как я сказал ему хоть одно слово. Я всего лишь указал ему на его ошибки. Может быть, теперь он попытается их осознать.

Воин покачал головой. Но он по–прежнему отказывался спорить. Вздохнув, Сократ двинулся дальше вместе со всей очередью. Скучающего вида повар протянул ему небольшой ломоть темного хлеба, кусок сыра и луковицу. Потом он налил в чашу Сократа разведенное водой вино, а в маленькую бутыль — оливкого масла, предназначенного для макания в него хлеба.

— Благодарю тебя, — сказал Сократ. Повар явно удивился. Обычно воины и моряки ворчали по поводу похлебки, а не благодарили за нее.

Воины собирались в кружки со своими друзьями, чтобы поесть и продоложить обсуждение приезда «Саламинии» и его возможных последствий. Сократу было присоединиться не к кому. Одна из причин его одиночества состояла в том, что он был по меньшей мере лет на двадцать старше большинства других афинян, приплывших с востока в Сицилию. Но возраст Сократа был только одной из причин, и он это знал. Он вздохнул. Ему совсем не хотелось причинять другим неудобства. Не хотелось — но он никогда не мог этого избежать.

Он вернулся в свою палатку и принялся за ужин. Закончив есть, он вышел наружу и уставился на гору Этна. Почему, подумал он, на вершине горы до сих пор лежит снег? Почему там до сих пор так холодно, даже в этот жаркий вечер на пороге лета?

Он так и не приблизился к ответу — его размышления прервал голос, звавший его по имени. Сократ понял, что обладатель голоса зовет его уже не в первый раз. И верно — когда он повернулся, то увидел Алкивиада, стоящего с сардонической усмешкой на лице.

— Приветствую тебя, о мудрейший из всех, — сказал его молодой товарищ. — Рад снова видеть тебя с нами.

— Если я и мудрейший — в чем я сомневаюсь, что бы там боги не говорили — то лишь потому, что я знаю, что я ничего не знаю, тогда как другие люди не знают и этого, — ответил Сократ.

Улыбка Алкивиада стала более насмешливой.

— Другие люди не знают, что ты ничего не знаешь? — хитро уточнил он. Сократ засмеялся. Но улыбка Алкивиада пропала. — Не хочешь ли ты со мной прогуляться, несмотря на свое незнание?

— Если тебе угодно, — сказал Сократ. — Ты знаешь, что я никогда не мог устоять перед твоей красотой. — Он сымитировал тон, присущий Алкивиаду, и вздохнул подобно влюбленному, глядящему на предмет своего обожания.

— Ой, да иди ты! — сказал Алкивиад. — Даже когда мы спали под одним одеялом, мы всего лишь спали. Ты сделал все возможное, чтобы разрушить мою репутацию.

— Я не могу разрушить твою репутацию, — голос Сократа стал твердым. — Только тебе самому это под силу.

Алкивиад скорчил ему рожу:

— Пошли, пошли, о наилучший, будь так добр.

Они отошли от афинского лагеря по тропинке, ведущей к Этне. Алкивиад был одет в хитон с пурпурными краями и сандалии с золотыми застежками. Туника же Сократа была потертой и помятой, и он, как обычно, шел босиком подобно моряку.

Вид наиболее элегантного и наименее элегантного из членов афинской экспедиции, идуших вместе, привлек бы немало внимания даже в том случае, если бы «Саламиния» в Катану не пришла. В создавшемся же положении им пришлось пройти несколько стадий, чтобы избавиться от всех любопытных зевак. Сократ игнорировал тех, кто шел следом, надеясь что‑нибудь подслушать. Алкивиад же бросал в сторону любознательных соотечественников гневные взгляды, пока те наконец не сдались и не отстали.

— Хищники, — пробормотал он. — Теперь я знаю, каково было Прометею. — Он положил руку себе на печень.

— И об этом ты хочешь со мной поговорить? — спросил Сократ.

— Ты знаешь, о чем я хочу с тобой поговорить. Ты же присутствовал при том, как эти идиоты в золотых венках повелели мне вернуться назад в Афины, — ответил Алкивиад. Сократ посмотрел на него. В этом взгляде не было ничего, кроме некоторой заинтересованности. Алкивиад фыркнул: — И не делай вид, что это не так, будь так добр. У меня мало времени.

— Я всего лишь человек, который ничего не знает… — начал Сократ. Алкивиад разразился самыми страшными проклятиями, которые только знал. В ответ Сократ мягко улыбнулся. Из‑за этого Алкивиад выругался еще сильнее. Сократ продолжил таким тоном, как будто ничего не произошло: — И все же, боюсь, тебе придется сказать мне, чего ты хочешь.

— Ладно. Ладно! — Алкивиад ударил ногой по камешку. Камешек слетел с тропинки в кусты. — Поиграем в твои запутанные игры. Что мне следует делать насчет «Саламинии» и повеления вернуться?

— То есть как что? Конечно же, тебе надлежит избрать наилучший курс действий.

— Благодарю тебя безмерно, о благороднейший, — прорычал Алкивиад. Он ударил ногой по другому камешку, на этот раз более крупному. — Оймой! Больно! — Он запрыгал на одной ноге, после чего поспешил за Сократом, который своего шага не замедлял.

Сократ посмотрел на него с искренним удивлением:

— А какой же еще курс действий, кроме наилучшего, может избрать человек, знающий, в чем состоит добро?

— И в чем же состоит добро в данном случае? — потребовал ответа Алкивиад.

— Зачем ты спрашиваешь меня, ведь я ничего не знаю? — ответил Сократ. Алкивиад чуть было не ударил еще по одному камешку, но передумал, и вместо этого снова разразился проклятиями. Сократ подождал, пока Алквиад закончит, после чего поинтересовался: — А в чем, по–твоему, состоит добро в данном случае?

— Опять эти игры, — пробормотал Алкивиад. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Потом он засмеялся, явно сам этому удивившись. — Сейчас представлю, что я снова эфеб, мне восемнадцать лет, и я любопытен как щенок. Видят боги, это было бы славно. В данном случае добро состоит в том, что хорошо для меня, и в том, что хорошо для Афин.

Он замолчал, пытаясь угадать реакцию Сократа. Сократ же, по своему обыкновению, задал новый вопрос:

— И что же произойдет, если ты вернешься в Афины на «Саламинии»?

— Меня убьют там мои враги, прикрываясь законом, — ответил Алкивиад. Пройдя еще пару шагов, он явно вспомнил о том, что ему следовало подумать также и об Афинах. — А Никий найдет способ провалить эту экспедицию. Во–первых, он глупец. Во–вторых, ему и плыть‑то сюда не хотелось. Он не думает, что мы можем победить. Под его руководством уж наверное не сможем.

— Так хорошо ли это для тебя, и хорошо ли это для Афин? — спросил Сократ.

Алкивиад отвесил ему издевательский поклон.

— Сдается мне, что не очень, о наилучший, — ответил он таким неуверенным тоном, словно уступал в логике башмачнику Симону.

— Ну что ж, существуют ведь и другие возможности. Какие именно? — спросил Сократ.

— Я могу сделать вид, что собираюсь вернуться в Афины, а потом куда‑нибудь убежать и жить, думая только о себе, — сказал Алкивиад. — Именно этот курс действий я сейчас и обдумываю, по правде говоря.

— Ясно, — сказал Сократ. — А хорошо ли это для тебя?

Улыбке Алкивиада позавидовал бы и дикий волк:

— Я думаю, что да. У меня появится возможность отомстить всем своим врагам. И уж я этой возможности не упущу. Уж поверь мне!

— Я тебе верю, — сказал Сократ чистую правду. Про Алкивиада можно было сказать очень многое, но никто и никогда не сомневался в его способностях. — А что же будет с Афинами, если ты поступишь именно так?

— Что касается экспедиции, то с ней произойдет то же самое, что и в первом варианте. Что же касается полиса, то пусть его заклюют вороны, — злобно сказал Алкивиад. — Мы с ним враги.

— И это хорошо для Афин? Этого ты добиваешься? — спросил Сократ. Да, враг из Алкивиада получился бы опасный.

— Человек должен делать добро своим друзьям и причинять зло своим врагам, — сказал полководец. — Если город вынудит меня к побегу, то он будет моим врагом, а не другом. До сих пор я делал ему столько добра, сколько мог. Зла бы я причинил ему не меньше.

Сократ увидел ящерицу, сидевшую на выступавшем из придорожных кустов валуне. Он сделал шаг в ее направлении. Она соскочила с валуна и убежала. На протяжении мгновения он слышал, как она продирается сквозь сухую траву. Потом она явно нашла себе норку, ибо тишина воцарилась снова. Он заинтересовался, откуда именно она знала, что при приближении возможной опасности следует убегать. Но эта головоломка могла подождать до другого раза. Он снова обратил внимание на Алкивиада, который смотрел на него с кривой усмешкой, и спросил:

— Таким образом, ты утверждаешь, что если ты вернешься с «Саламинией» в Афины, то пострадаешь?

— Да, я утверждаю именно это, — кивнул Алкивиад головой в знак согласия.

— А если ты сбежишь с «Саламинии» по дороге в Афины, то, как ты утверждаешь, пострадает полис?

— Конечно, я утверждаю и это, — ответил Алкивиад, криво ухмыльнувшись. — Видишь, как я похож на всех остальных бедных глупцов, которых ты донимаешь вопросами?

Сократ отмахнулся от намешки:

— Утверждаешь ли ты, что один из этих вариантов хорош для тебя и хорош для Афин?

Теперь Алкивиад головой покачал:

— Похоже, что это не так, о наилучший. Но что еще мне остается? Собрание из города никуда не денется. Как оно проголосовало, так и проголосовало. Не знаю, как я могу заставить его передумать, если только… — Его голос затих. Он внезапно засмеялся громко, во все горло, после чего бросился вперед и поцеловал Сократа в губы. — Благодарю тебя, мой дорогой! Ты дал мне ответ.

— Чепуха! — отпихнул его Сократ, да так, что Алкивиад то ли отступил, то ли отлетел на пару шагов. В этих плечах камнетеса еще оставалось немало силы. — Я всего лишь задаю вопросы. Если ты нашел ответ, то он возник внутри тебя самого.

— Твои вопросы, подобно лучу света в темноте, помогли его найти.

— Но он там все же находился, а иначе бы лучу было нечего освещать. Что же до поцелуя, то если ты заманил меня в эту глушь, чтобы соблазнить… боюсь, что тебя ждет разочарование, несмотря на всю твою красоту.

— Ах, Сократ, если б ты не добавил эти последние слова, то разбил бы, я думаю, мое сердце навеки. — Алкивиад сделал вид, будто снова собирается поцеловать своего старшего собеседника. Сократ сделал вид, что сейчас поднимет камень и ударит им соблазнителя. Смеясь, они повернули обратно и направились к афинскому лагерю.

*  *  *

Пораженный Гераклид воздел руки к небу.

— Это незаконно! — воскликнул он.

Никий затряс пальцем перед лицом Алкивиада.

— Это беспрецедентно! — закричал он. Судя по тону его голоса, он полагал беспрецедентность куда худшим явлением, нежели обычное беззаконие.

Алкивиад же отвесил каждому из них по поклону.

— Отдать приказ о моем возвращении, пока меня не было в Афинах, и я не мог себя защитить, — сказал он, — вот что незаконно. Отзывать полководца в самом разгаре такой важной кампании — вот что беспрецедентно. У нас здесь афинян тоже пруд пруди. Давайте‑ка посмотрим, что обо всем этом думают они.

Он посмотрел на городскую площадь Катаны. Не так давно он обращался здесь к местному Собранию, пока афинские воины входили в полис и занимали его. Теперь же афинские гоплиты, гребцы и морские воины заполнили площадь сами. В каком‑то смысле они созвали свое собственное Собрание. Возможно, это было незаконно. Вне всякого сомнения, это было беспрецедентно. Алкивиада это не беспокоило. Также вне всякого сомнения, это был его единственный шанс.

Он сделал два шага вперед и оказался прямо на краю ораторского помоста. Где‑то там в толпе был Сократ. Впрочем, разглядеть его Алкивиад не мог. Он пожал плечами. В любом случае он мог рассчитывать только на себя самого. Сократ, может, и снабдил его необходимыми инструментами, но только он сам мог ими орудовать. На карту была поставлена его собственная жизнь.

— Слушайте меня, о афиняне! Слушай меня, о афинский народ! — сказал он. Воины и моряки придвинулись поближе, внимая каждому его слову. Их послал сюда, в Сицилию, афинский народ. Мысль о том, что афинским народом могут быть и они сами, а не только приехавшие на запад два представителя Собрания, до сих пор им в голову не приходила. Они должны были в это поверить. Алкивиад обязан был заставить их в это поверить. В противном случае ему придет конец.

— Там, в полисе, тамошнее Собрание, — он не назвал его «афинским народом», — приказало мне вернуться домой, чтобы они могли осудить меня и убить. Чтобы меня не смогли защитить верные друзья — то есть вы. Они говорят, что я осквернил в городе гермы. Они говорят, что я высмеял святые тайны Элевсина. Один из их так называемых свидетелей заявляет, что я испортил гермы при свете луны, хотя каждый знает, что это случилось в последние дни месяца, когда лунного света не бывает. Вот таких людей мои враги используют против меня.

Он не сказал, что герм он не осквернял. Он не сказал, что над святыми тайнами не смеялся. Он сказал, что свидетели лгали — а ведь они действительно лгали.

Он продолжал:

— Даже если бы я вернулся в Афины, свидетели моих врагов сказали бы одно, а горстка моих друзей и я сам — другое. И как бы присяжные ни проголосовали, всей истины так бы никто и не узнал. И потому я обращаюсь к вам, к афинянам, к афинскому народу: давайте не будем рассчитывать на ложь и на присяжных, которые могут в эту ложь поверить. Давайте поручим решение моей судьбы богам.

Никий замер как громом пораженный. Алкивиад едва не рассмеялся во весь голос. «Не ожидал небось такого, благочестивый ты глупец?»

Вслух же он продолжил:

— Если мы добьемся триумфа здесь, в Сицилии, под моим руководством, то разве это не докажет, что я чист перед небесами? Если мы добьемся триумфа — а мы можем его добиться, и мы добьемся его обязательно — тогда я вернусь в Афины вместе с вами, и пусть тогда эти глупые обвинения забудутся навсегда. Но если мы тут потерпим неудачу… Если мы тут потерпим неудачу, то я клянусь вам, что не покину Сицилию живым, но принесу себя в жертву богам, как плату за все грехи, которые, по их мнению, я совершил. Вот что я предлагаю, как вам, так и богам. Время покажет, что они на это скажут. Но что скажете на это вы, афиняне? Что скажешь ты, афинский народ?

Он принялся ждать решения созванного им Собрания. Долго ждать ему не пришлось. Раздались всевозможные крики: «Да!», «Мы согласны!» и «Алкивиад!» Несколько человек закачали головами и закричали «Нет!» и «Оставить решение Собрания в силе!» Но их было совсем мало, и куда более многочисленные сторонники Алкивиада их перекричали.

Повернувшись к Гераклиду и Никию, Алкивиад поклонился еще раз. Они полагали, что после Алкивиада тоже смогут обратиться к афинским воинам и морякам. Но решение было уже принято. Гераклид выглядел пораженным, Никий — недовольным.

Поклонившись снова, Алкивиад сказал Гераклиду:

— Сообщишь ли ты полису мой ответ, равно как и истинный выбор афинского народа?

Его собеседнику понадобилось две или три попытки, пока он не выдавил из себя:

— Д–да.

— Хорошо, — улыбнулся Алкивиад. — Также сообщи полису, что я надеюсь вернуться в не столь отдаленном будущем.

*  *  *

Сократ нахлобучил на голову шлем. Если повезет, то бронза и приклеенная подкладка помешают какому‑нибудь сиракузянину размозжить ему череп. Впереди возвышались стены Сиракуз. А афиняне строили вокруг города свою собственную стену, чтобы отрезать его от сельской местности и принудить к сдаче посредством голода. Сиракузяне же только что начали строить контрстену, отходящую от укрепленных стен полиса. Если их стена заблокирует ту, что строят афиняне, то Сиракузы могут и удержаться. Если же гоплиты под руководством Алкивиада сумеют остановить строительство контрстены… Не нужно быть полководцем, чтобы понять, что произойдет тогда.

По лицу Сократа струился пот. Лето в Сицилии было куда более жарким, чем дома в Аттике. Достав полный мех разведенного водой вина, он немного оттуда отпил. Это было приятно. Часть вина попала ему на лицо. Это тоже было приятно.

— Ф–фух! — сказал ему другой гоплит. — Когда мы тут все закончим, от меня останется одна тень.

Сократ улыбнулся:

— Мне нравится эта штука. — Он сдвинул шлем назад, чтобы вытереть пот со лба волосатой кистью руки, после чего позволил шлему сдвинуться обратно. Он постучал пальцем по пурпурному плюмажу на гребне шема. — Из‑за нее я выгляжу более свирепым, чем на самом деле. Но если все гоплиты носят шлемы с гребнями, и каждый из них выглядит более свирепым, чем на самом деле, то разве не получается, что весь эффект гребня пропадает?

Его собеседник ответил со смехом:

— Ты, Сократ, всегда придумываешь страннейшие вещи. Раздери меня Эриннии, если это не так.

— Как же поиск истины может быть странным? — спросил Сократ. — Не хочешь ли ты сказать, что истина человечеству почему‑либо чужда, и что человек не может ее познать?

Вместо ответа гоплит показал на одно из укреплений, под прикрытием котороых сиракузяне работали над своей контрстеной:

— Смотри! Они выходят. — Действительно, оттуда выходили работники в коротких хитонах или набедренных повязках, охраняемые вооруженными гоплитами. — Что‑то не похоже, что сегодня они послали наружу много стражников, не так ли?

— Совершенно не похоже, — ответил Сократ. — Теперь зададим следующий вопрос: почему они послали наружу так мало?

В афинском лагере заиграли трубы.

— Не думаю, что наш командир задает вопрос «почему?», — ответил его товарищ, опуская забрало. — Какая бы ни была на то причина, он все равно заставит их пожалеть о своей глупости.

— Но разве ты не согласен, что вопрос «почему?» — всегда самый важный? — спросил Сократ. Вместо ответа его собеседник повернулся, чтобы занять свое место в строю. Снова заиграли трубы. Сократ поднял щит с копьем и также присоединился к строящейся фаланге. Всем вопросам надлежало подождать до окончания битвы. Иногда в сражениях ответы находились без помощи слов.

Афинский командир указал на сиракузян, находящихся в паре стадий от афинян:

— Они опростоволосились, ребята. Давайте‑ка их за это накажем. Мы разобьем их гоплитов, разгоним или поубиваем их работников и разрушим часть стены, которую они пытаются построить. Нам это по плечу. Дело плевое. Давайте‑ка издадим боевой клич, да погромче, чтоб они знали, что мы на них идем. Они аж обделаются от страха, прямо как в комедии.

— Да, как насчет комедии? — сказал Сократу гоплит, стоящий рядом. — Ты ж там был на сцене, в «Облаках» Аристофана.

— Меня самого там не было, хотя маска у этого актера была так похоже на мое лицо, что я специально встал в зрительном зале, чтобы все заметили сходство, — ответил Сократ. — И мы хотим, чтоб обделались сиракузяне, а не мы сами.

— Вперед! — закричал командир, указывая на сиракузян своим копьем.

Сократ закричал «Элелеу! Элелеу!» вместе с другими афинянами, надвидавшимися на своих врагов. Это не было отчаянным рывком с большой скоростью. В таком рывке любая фаланга, даже такая небольшая, рассыпалась бы на кусочки. Сила этого боевого порядка была в том, что каждый воин защищал соседа своим щитом справа, и себя — слева, а над передней линией гоплитов возвышались два–три сомкнутых ряда копий. Эллинские гоплиты были лучшими воинами в мире. Об этом прекрасно знали Великие Цари Персии, нанимавшие эллинских наемников тысячами.

Да, с персами или другими варварами афиняне разделались бы легко. Однако сиракузяне были такими же эллинами, как и они сами. Хотя воинов, охранявших строителей контрстены, и было меньше, но они также сформировали фалангу, подчинившись командам, отданным с протяжным дорийским выговором. Их фаланга состояла лишь из четырех–пяти рядов, но они бросились навстречу афинянам. Они также кричали «Элелеу!»

Как и подобает человеку на поле битвы, Сократ попытался приметить воина, с которым ему, скорее всего, придется сражаться. Он знал, что это занятие было глупым. Он маршировал в третьем ряду афинян, и примеченный им враг может пасть или сменить позицию еще до их встречи. Однако своего занятия Сократ не оставлял, ибо так уж устроен человек, что во всем ищет закономерность, будь она там или нет.

— Элелеу! Эле… Бум!

Боевые кличи обеих сторон потонули в страшном шуме, напоминавшем собой катастрофу в кузнице безумного кузнеца. Передние ряды фаланг столкнулись. Копья уткнулись в бронзовые панцири и бронзовое обрамление щитов. Ударились друг об друга и щиты, чьи обладатели с обеих сторон пытались подвергнуть врага опасности. Некоторые копья вместо бронзы уткнулись в плоть. Сквозь металлический звон раздались крики и проклятия.

Сократ так и не узнал, куда девался тот человек, которого он приметил. Он сделал нижний выпад против другого сиракузянина, молодого парня с черной бородой рыжеватого оттенка. Копьё попало в бедро врага, между кожано–бронзовым покрытием на поясе и поножем. Потекла кровь, красная как перья на голове дятла. Сиракузянин широко открыл рот и завопил от боли. Он упал, изо всех сил стараясь покрыть себя щитом, чтобы его не задавили.

Полагаясь на численное преимущество, афиняне пробились вперед, заставляя своих врагов отступать и поражая их копьями одного за другим. Большинство работников, которых защищали сиракузяне, побежали назад к укреплениям, из которых только что вышли. Некоторые, впрочем, не уходили, а наблюдали за битвой и даже бросали в афинян камни. Один из этих камней попал в щит Сократа.

«А если бы в лицо?» — подумал он. Ответ на этот вопрос был ясен, хотя раздумывать об этом не захотел бы ни один любитель мудрых размышлений.

Один из сиракузян сделал выпад против Сократа копьем. Сократ отбил выпад своим щитом, а потом быстро шагнул вперед, используя щит как таран. Вражеский воин отступил. Он был моложе Сократа (а какой гоплит не был?), но несколько хиловат. Будучи широкоплеч и грузен, Сократ использовал свое преимущество в весе. Поскользнувшись о камень, сиракузянин упал, размахивая руками и крича от отчаяния. Афинянин, идущий за Сократом, пронзил копьем горло упавшего человека, чья кровь забрызгала Сократу поножи.

Падали также и афиняне. Потери были почти равными, но у афинян по–прежнему было преимущество. Уже скоро их враги не смогут поддерживать боевой порядок. А когда сиракузяне побегут, каждый по отдельности, их можно будет выкосить, как ячмень.

Но тут вдруг, когда до этого желанного мига оставались какие‑то мгновения, на стенах Сиракуз заиграли горны. Открылись ворота. Оттуда выбежала масса сиракузян, один ряд за другим. Солнечные лучи играли на их бронзовом снаряжении и бесчисленных наконечниках копий. «Элелеу!» — ревели они, надвигаясь на афинян подобно лавине.

— Ловушка! — простонал гоплит рядом с Сократом. — Они использовали эту горсточку как наживку для нас, и теперь они нас раздолбают.

— Их небось вдвое больше, чем нас, — согласился другой афинянин.

— Тогда нам надлежит драться с двойным рвением, — сказал Сократ. — Разве не верно то, что человек, который смело смотрит в лицо опасности, часто выходит из воды сухим, тогда как тот, кто паникует и бежит, пропал непременно? Я полагаю, что это так. Я немало повидал на своем веку и побед, и поражений.

Чем больше он волновался сам, тем больше он хотел успокоить своих товарищей. До сих пор сиракузяне, вышедшие из укреплений, не сдавались и не бежали, а ожидали спасителей. Теперь афинянам предстояло делать то же самое. Сократ посмотрел по сторонам. Никаких спасителей он не увидел. Он пожал плечами под панцирем. Если сиракузяне хотят его убить, то им придется немало попотеть.

— Элелеу! — кричали они. — Элелеу!

Крича как обезумевшие, афинские командиры повернули своих воинов лицом к удару. Ничего не было более безнадежного и беззащитного, чем фаланга, по которой ударили сбоку. А так они по крайней мере заставят врага потрудиться над достижением цели.

— Не вешай нос, ребята! — закричал командир. — Это же только сиракузяне. Они нам по зубам.

Сократ хотел спросить его, откуда он это знает. Но времени на вопрос уже не было. Две фаланги стукнулись друг о друга. Теперь уже меньше было афинян. Они бились, стремясь не отступить и не дать сиракузянам прорваться или обойти их с фланга. Когда воины в первых рядах падали, другие вставали на их место.

Сократ оказался лицом к лицу с сиракузянином, чье копье было сломанным. Вражеский гоплит бросил обломок и обнажил свой меч — достаточно хорошее оружие на худой конец, но весьма худое оружие против человека с копьем. Сократ мог его достать, а он никак не мог достать Сократа.

Не мог — но зато смог ударить мечом по занесенному над ним копью Сократа, после чего наконечник копья отвалился и упал на землю.

— Папай! — недовольно заркичал Сократ. Сиракузянин издал триумфальный вопль. Меч — не ровня копью, но если у копья нет наконечника…

Но и тут меча оказалось мало. Находясь в переднем ряду, Сократ мог орудовать тем, что осталось от его оружия, свободней, чем если б он находился от врага дальше. Он махнул обезглавленным копьем, как если б это была дубина. Оно ударилось об щит сиракузянина. Следующий удар раздробил бы противнику Сократа череп, и шлем бы тут не помог, если б сиракузянин не успел поднять щит. А третий удар попал ему в колено — он не успел щит опустить. Никакие поножи не могли защитить его от такого удара. Он упал, держась за ногу. В следующее мгновение, достойное «Илиады», находящийся за упавшим гоплит выскочил вперед и прикрыл раненого своим щитом, пока его не оттащили подальше товарищи.

Сократ использовал моментальную передышку для того, чтобы бросить испорченное копье и поднять другое, которое уронил кто‑то еще. Он поклонился стоящему перед ним сиракузянину:

— Смело проделано, мой друг.

— Взаимно, старик, — ответил тот. — Многие гоплиты испугались бы и побежали, лишившись наконечника. — Он привел себя в боевую готовность. — Смел ты или нет, афинянин, а все же я убью тебя, если смогу. — Он сделал выпад копьем в лицо Сократа со змеиной скоростью.

Увернувшись от выпада, Сократ ответил своим собственным. Сиракузянин подставил свой щит. Они оба шагнули вперед, давя друг друга щитами. Сиракузянин извергал бурный поток проклятий. Сократ же устал и выдыхался, а потому не мог растрачивать дыхание на посторонние вещи.

Он сделал пару шагов назад — не потому, что вражеский гоплит его одолевал, а потому, что другим афинянам пришлось отступить.

— Лучше б ты остался, старик, — с насмешкой сказал сиракузянин. — Я б тебя тогда сделал, а если не я, то мои приятели.

— Хочешь меня сделать — подойди и дерись, — сказал Сократ. — Словами ты меня не убьешь. — «Правда, я могу свалиться замертво и сам.» Он не мог вспомнить, когда в последний раз был столь утомлен. Может быть — скорее всего — вообще никогда. «Может быть, мои друзья в Афинах были правы, и мне следовало остаться в городе. Война — спорт для молодых. А я разве молод?» Он засмеялся. Сиракузский гоплит, пытавшийся его убить, знал ответ на этот вопрос.

— Что смешного, старик? — потребовал ответа сиракузянин.

— Что смешного, молодой человек? То, что ты — молодой человек, а я хотел бы им быть, — ответил Сократ.

Глаза гоплита под забралом немного расширились:

— Ты рассуждаешь, как софист.

— Мои враги всегда это… Ха! — Сократ отразил щитом внезапный выпад копья. — Думал застать меня врасплох, не так ли?

— Ну я же твой враг. Я… — Теперь прервался сиракузянин. Он покрутил головой туда–сюда, что‑то высматривая. Одетый в шлем гоплит не мог просто скосить глаза. Сократ тоже подвигал головой, быстро и настороженно. Он ничего не увидел. Какое‑то мгновение он ничего и не слышал. После чего его уши — уши старика, это уж точно, подумал он — услышали звуки трубы, которые сиракузянин явно услышал чуть раньше Сократа.

Сократ снова посмотрел по сторонам. На этот раз, посмотрев, он… увидел. Через вершину близлежащего холма перевалили всадники, пелтасты — легковооруженные пехотинцы — и солидная колонна гоплитов. Не было и сомнений в том, на чьей они были стороне. Во главе колонны ехал Алкивиад. Его яркие волосы сверкали на солнце, его хитон был полностью пурпурным — таково было скандальное (да и скандально дорогое) одеяние, отличавщее его от всех других.

Издавая свой боевой клич, новоприбывшие афиняне набросились на сиракузян.

— Нам конец! — закричал один из сиракузских гоплитов. Многие из них нарушили боевой порядок и побежали назад в свой полис. Некоторые бросили копья и даже щиты, чтобы бежать быстрее.

Остальные сиракузяне — около четверти от общего числа — попытались продолжить сражение с афинской фалангой. Одним из оставшихся был тот самый гоплит, который уже так долго дрался с Сократом.

— Сдайся, — предложил Сократ. — Сдайся мне, и я присмотрю, чтоб с тобой ничего не случилось.

— Я служу своему полису с не меньшим рвением, афинянин, чем ты служишь своему, — ответил его противник, и снова бросился на Сократа. Сейчас, правда, когда сиракузская фаланга таяла подобно весеннему льду, ему пришлось драться не с одним Сократом, а с тремя–четырьмя афинянами. Он бился храбро, но долго не протянул.

— Вперед! — закричал афинский командир. — Вперед, и они дрогнут. Элелеу!

Вперед афиняне и пошли. Вообще‑то гоплиты в полном вооружении вполне могли бы противостоять, и даже с успехом, пелтастам и всадникам, даже при том, что они двигались медленнее своих врагов. Пелтасты могли использовать только луки и пращи, да еще метать дротики с большого расстояния. Да и кавалерии было нелегко разбить гоплитов, потому что всадник, вонзивший копье в щит, наверняка свалился бы со своей лошади. Но паникующие, бегущие сиракузяне, да еще и преследуемые афинскими гоплитами, падали подобно деревьям под топорами плотников.

Предводительствуемые Алкивиадом, афинские всадники ворвались в топлу сиракузян. Поражая одних врагов копьями, они валили с ног других взмахами своих длинных кавалерийских мечей. Пелтасты донимали противника стрелами, свинцом из пращи и дротиками. А тех сиракузян, которые были медленней или упрямей, давили афинские гоплиты, оравшие «Элелеу!» так громко, как будто их поймали Эриннии.

Так все неприятельское войско могло пасть прямо перед своим полисом. Но защитники города увидели со стен, что происходит. Ворота, из которых недавно выходила сиракузская фаланга, открылись снова. К ним побежали спасавшиеся сиракузяне. Афиняне побежали за ними — и среди них.

Как и многие ветераны, Сократ знал, что это может значить. Несмотря на изможденность и усталось, он закричал:

— Бежим как можно быстрее, афиняне! Если мы попадем в Сиракузы вместе с ними, город наш! — Он заставил свои толстые ноги двигаться побыстрей.

Там, впереди, Алкивиад услышал его голос. Он взмахнул рукой и заставил лошадь встать на дыбы, цепляясь за животное коленями и хватая другой рукой его за гриву. Потом он тоже показал на открытые ворота. Лошадь опустилась на все четыре. Она помчалась вперед, обгоняя сиракузских пехотинцев. Другие всадники увидели, что происходит впереди, и последовали за Алкивиадом.

Первые сиракузские гоплиты уже добрались до полиса. Но тут ворвались всадники. Они напали на стражников у ворот, убив одних и рассеяв других. Некоторые из сиракузских гоплитов попытались закрыть ворота. Их усилиям помешали накинувшиеся на них кавалеристы. На помощь всадникам прибежали пелтасты. Вокруг ворот царил самый настоящий хаос.

«Что есть хаос," — подумал Сократ, — «если не отсутствие порядка?»

По–прежнему находясь в хорошем боевом порядке, афинская фаланга прорвалась через хаос, прорвалась через ворота, прорвалась в Сиракузы. Сиракузские женщины, дети и старики завыли от ужаса. Афинские гоплиты триумфально заревели.

Сократ заревел вместе с остальными:

— Сиракузы наши!

*  *  *

Рыдали женщины. Стонали раненые мужчины. Воздух был наполнен запахами дыма, крови и вывалившихся наружу внутренностей. Пьяный афинский пелтаст отплясывал кордакс и при этом завывал, добавляя грязные слова к грязному же танцу. При каждом прыжке его фаллос подпрыгивал и хлопал по животу. Живот был наполнен хлебом, изысканной рыбой и вином — в основном вином. Алкивиад стоял перед храмом Афины, что было по–своему уместно, глядя на сиракузских пленных, которых уводили в цепях победители.

К нему подошел Никий, который выглядел немного — нет, более чем немного — не от мира сего. Алкивиад отвесил коллеге–полководцу свой изящнейший поклон.

— Приветствую тебя, — сказал он, после чего добавил: — Мы взяли Сиракузы, — как будто Никий не видел этого и сам.

— Э… да. — Никий, может, это и видел, но явно не вполне осознавал. — Взяли.

— Значит, ты веришь, что боги указали на мою невиновность в богохульстве? — спросил Алкивиад. Он и сам не знал, верил он в это или нет — некоторые вещи, которые говорили о богах Сократ и Критий, подвергли его веру еще большему сомнению, чем раньше. Но было важно, чтобы в это поверил известный своим благочестием Никий.

И старший коллега Алкивиада наклонил голову:

— Ну как же, сын Клиния, конечно, верю. Я должен верить. Я не вижу, как в этом может сомневаться кто бы то ни было, если учесть все, что здесь произошло.

«Надо обязательно сделать так, чтобы он никогда не заговорил с Сократом," — подумал Алкивиад. — «А иначе он сразу поймет, как в этом можно сомневаться.» Более чем кто‑либо другой, Сократ мог заставить кого угодно усомниться в чем угодно. Но его разговор с Никием был маловероятен. Сократ‑то готов был говорить с кем бы то ни было, но Никий с рождения был снобом. Отвесив еще один поклон, намеренно сделанный так, чтобы его не приняли за издевательский, Алкивиад спросил:

— А что же, по–твоему, должно было произойти в ходе этой кампании?

Глаза Никия увеличились в размере и округлились.

— Я боялся… катастрофы, — сказал он хрипло. — Я боялся, что мы потерпим неудачу, пытаясь окружить Сиракузы стеной. Я боялся, что сиракузяне заманят наш флот в ловушку и разобьют. Я боялся, что наши храбрые воины будут замучены до смерти непосильным трудом в каменоломнях. Мне снились… сны. — Его голос задрожал.

Улыбаясь, Алкивиад хлопнул его по плечу:

— И все они оказались чепухой, не так ли? Эти неумехи сделали ошибку и дорого за нее заплатили. Теперь мы поставим тут у власти людей, угодных нам — всегда найдутся люди, которые будут делать то, что ты хочешь — а потом, пока морской сезон не кончился, мы вернемся назад и посмотрим, не дать ли по зубам спартанцам.

После этих слов глаза Никия стали крупнее и круглее, чем когда бы то ни было. Но он сказал:

— Нам следует быть здесь осторожными. Правители, которых мы тут поставим, могут повернуться против нас, или же другие могут восстать и свергнуть их.

Он был прав. Иногда он оставался в дураках из‑за своих наивности и суеверия — но никогда из‑за глупости. Алкивиад ответил:

— Это так, о наилучший. Тем не менее, после всего, что мы тут наделали, Сиракузам придется восстанавливать свою мощь годами, даже если они против нас и повернутся. А ведь для этого мы сюда и пришли, не так ли? Чтобы ослабить их, я имею в виду. Мы этого добились.

— Добились, — согласился Никий, хотя и удивленным тоном. — Добились с помощью богов.

Улыбка Алкивиада стала еще шире:

— Ну так давай наслаждаться успехом! Если мы не насладимся жизнью, пока мы на земле, то когда же мы этим займемся?

Никий посмотрел на Алкивиада и сурово нахмурился, как это сделал бы педагог по отношению к мальчику, который остановился по дороге в школу, чтобы полюбоваться на обнаженных женщин в публичном доме:

— Так вот почему ты устроил комос вчера вечером!

— Я не устраивал пьяную гулянку. Она получилась сама собой, — ответил Алкивиад. После такой веселой пьянки его голове надлежало шуметь с такой силой, как будто по ней стучал молотом кузнец. Надлежало, но она не шумела. Победа была лучшим болеутоляющим средством, нежели опиумный сок. Он продолжил: — Но если ты думаешь, что я вчера не насладился, то ты не прав. А если ты думаешь, что я этого наслаждения не заслужил, то ты тоже не прав. Я взял Сиракузы, сделав то, что все полагали невозможным, — он не сказал, что так полагал его коллега, хотя мнение Никия ему было хорошо известно, — и я имею полное право отпраздновать эту победу, клянусь собакой Египта!

Никий что‑то пробормотал по поводу клятвы, почерпнутой Алкивиадом у Сократа. Но ответа у него не было. Собственно, в этом Алкивиад и не сомневался.

*  *  *

По форме Пелопоннес похож на руку, кистью которой является Коринфский перешеек на северо–востоке, а четыре толстоватых пальца (от мизинца до указательного) — это маленькие полуостровки, указывающие на юг. Небольшой же островок Китера лежит неподалеку от безымянного пальца подобно отвалившемуся ногтю. Что же касается Спарты, то она находится на ладони, не слишком далеко от основания среднего пальца. На рассвете афиняне пришвартовали свой флот в углублении между средним и указательным пальцами — где‑то между городками Абией и Фераем.

Алкивиад носился как одержимый с одного корабля на другой.

— Шевелитесь! Двигайтесь! Живо! — кричал он на гоплитов, пелтастов и немногочисленных кавалеристов, сгружавшихся с транспортов. — Ждать некогда! Время не терпит! Мы можем дойти до Спарты в один день. Если мы ударим достаточно быстро, то придем туда еще до того, как спартанцы соберутся с силами. Они разоряли Аттику годами. Теперь пришел наш черед пожаловать в гости.

На востоке горизонт заслонял горный хребет Тайгет. Однако проход, ведущий в Спарту, был виден даже с пляжа. Алкивиад забрался на лошадь с помощью раба, поддержавшего ему ногу. Алкивиаду эту помощь была не по душе — как и любой всадник, он предпочел бы какой‑нибудь другой способ. Но другого способа забираться за лошадь не было — по крайней мере, никто его еще не придумал. Так что приходилось терпеть.

— Вперед! — закричал он, выезжая во главу колонны гоплитов. — Мы все вместе, а они — нет! Как тут можно не победить?

Они прошли не так уж много, прежде чем им попался крестьянин, любовавшийся еще не созревшими оливками на своих деревьях. Конечно, спартанцем он не был. Он был мессенцем, илотом — почти что рабом. Его глаза чуть не выскочили наружу. Он бросился бежать, да так быстро, что смог бы обогнать бегуна, победившего на последних играх в Олимпии.

— Жаль, что мы не можем вырубить их оливковые рощи, как они вырубили наши в Аттике, — сказал Алкивиад Никию, который ехал неподалеку.

— На это у нас нет времени, — ответил Никий.

Алкивиад кивнул.

— Попробуем огнем, — сказал он. Но это было не так просто. Одного поджога было недостаточно, чтобы испортить оливковые деревья бесповоротно — для этого требовалось долго и упорно поработать топором.

По земле раздавались шаги афинян. Гоплиты, идущие в полном снаряжении, истекали потом. Алкивиад заставил каждого воина взять с собой полный мех вина, как следует разбавленного водой. То и дело кто‑нибудь из них приостанавливался, чтобы сделать глоток. Большинство ручьев в это время года находилось в пересохшем состоянии, и до зимних дождей это состояние оставалось неизменным. Когда войску попадался ручей, в котором было хотя бы немного воды, воины принимались ее пить.

— Говорят, что персидское войско по дороге в Элладу выпивало все до дна, — заметил Алкивиад. — А теперь мы можем сделать то же самое.

— Я не хочу ни в чем уподобляться персам, — холодно ответил Никий.

— Ну, не знаю, — сказал Алкивиад. — Мне бы богатство Великого Царя совсем не помешало. Нет, не помешало бы нисколько. Клянусь собакой, я б использовал его куда лучше, чем он.

Если не считать тропинку, ведущую к горному перевалу, местность вокруг афинян становилась все более дикой. Дубы сменились темными, нахмурившимися соснами. Прямо перед Алкивиадом дорогу пересек медведь. Лошадь фыркнула и попыталась встать на дыбы. Алкивиад ее удержал.

— В этих лесах хорошо охотиться, — сказал Никий. — Медведи, как ты сам видишь. И еще дикие кабаны, и козы, и олени.

«Если б я отправился назад в Афины, а потом сбежал, как планировал поначалу, то очутился бы, пожалуй, в Спарте," — подумал Алкивиад. — «Я захотел бы отомстить Афинам за свое изгнание, и Спарта для этого подошла бы отлично. Я бы и сам мог поохотиться в этих горах, если б не обсудил свои дела с Сократом. Мир был бы совсем другим.»

Он засмеялся. «Но я и сейчас охочусь в этих горах. Впрочем, не на медведей и не на кабанов. Не на коз и не на оленей. Я охочусь на спартанцев — еще лучшую добычу.»

Никакие укрепления перевал не заслоняли. У спартанцев не было такой привычки — защищаться с помощью укреплений. Вместо этого они использовали воинов. «А на этот раз, клянусь Зевсом, к ним в гости пожалуют чужие воины.» Засмеявшись, Алкивиад закричал:

— Отсюда идем под гору, ребята!

Афиняне радостно зашумели.

*  *  *

Гоплит рядом с Сократом показал вперед.

— И это все? — спросил он, не в силах поверить. — Это и есть то место, с которым мы воевали все эти годы? Эта жалкая дыра? Это похоже на скопление деревень, да и не очень‑то богатых.

— Не всегда можно судить по первому взгляду, — сказал Сократ. — Если Спарту разрушить, то никто потом не поверит рассказам о том, как могучи были спартанцы. Они не строят ни изящные храмы, ни стены. Все это действительно, как ты говоришь, похоже на собрание деревень, а не на порядочный полис. А если разрушить Афины, то те, кто увидят наши руины, подумают, что мы были вдвое сильней, чем на самом деле. И тем не менее, показали спартанцы, что они могут бороться с нами за ведущую роль в Элладе, или нет?

— Показали, — ответил его товарищ. — А сейчас мы им показали.

Теперь уже в долине Еврота горело все, что могло гореть — оливковые рощи, поля, дома, общественные казармы, где питались первосортные спартанские граждане, сравнительно немногочисленные лавки, где работали жившие среди спартанцев периэки — второсортные граждане, работавшие на собственно спартанцев. В небеса поднималось огромное облако дыма. Сократ вспомнил виденные им на горизонте дымки, свидетельствовашие о том, что спартанцы жгли поля Аттики. Но те дымки не шли ни в какое сравнение с тем, что он видел сейчас.

Сквозь дым спускались любители падали — грифы, вороны, вороны и даже галки. Такого пира у них не было уже очень, очень, очень давно. Большинство мертвецов были местными жителями. Спартанцы пытались атаковать афинян, как только могли. На незваных гостей бросались не только мужчины, но и спартанские женщины — женщины, которые были приучены упражняться обнаженными подобно мужчинам и метать дротики.

Да, характера им было не занимать. Но афиняне оставались единым боевым формированием, а застигнутые врасплох спартанцы атаковали их поодиночке или парами, десятками или двадцатками. Ничего не могло остановить фалангу в чистом поле — только другая фаланга. Поскольку большинство их полноценных граждан, большинство их гоплитов находилось далеко от родного полиса, свою фалангу спартанцы собрать не могли. За что и поплатились. О, как они поплатились.

Сквозь пламя раздался голос командира:

— Пленных не берем ни одного. Ни одного, слышите? Ничто не должно замедлить наш поход назад к флоту. Если вы хотите, чтоб эти спартанки родили полуафинских детей, приступайте к делу здесь, сейчас же!

Товарищ Сократа ответил:

— Тут такие женщины, что если на нее навалишься, так она попробует тебя ножом пырнуть.

— Я уже слишком стар, чтоб находить удовольствие в изнасиловании, — ответил Сократ.

— Эй, вы двое, — позвал их командир, — беритесь‑ка за веревки! Нам нужно разрушить вот эту казарму, перед тем как поджечь!

Сократ и другой афинянин положили на землю свои щиты и копья, после чего отправились тянуть веревки. Рядом стояли афинские стражники, так что Сократ не боялся быть безоружным. Он дернул со всей силой. Угловой столб упал. Половина казармы развалилась. Афиняне радостно закричали. Воин с факелом поднес его к балке, после чего пламя заиграло на развалинах. И снова радостный крик поднялся к небесам — вместе с дымом.

Уставший Сократ зашагал назад, чтобы поднять свои причиндалы. Маленький спартанский мальчик — ему не могло быть больше десяти лет — рванулся к оружию подобно лисе, чтобы забрать щит и копье самому. Мальчик нагнулся, чтобы их схватить, но тут ему в спину вонзился дротик пелтаста. Он завопил и упал, корчась в муках. Пелтаст со смехом достал из спины дротик.

— Долго будет мучиться, пока не помрет, — сказал он.

— Нехороший это конец, — сказал Сократ. — Пусть на войне будет столько боли, сколько нужно, но не более того. — Он наклонился, достал свой меч и перерезал мальчику горло. После этого конец пришел очень скоро.

— Благодарю тебя за жалость к моему внуку, — сказала ему старуха. Она была старше Сократа, и никто из афинян ею не заинтеровался.

Несмотря на дорийское произношение и недостаток нескольких передних зубов, афинянин ее понял, хоть и с трудом.

— Я сделал это не для него, — ответил Сократ. — Я сделал это для себя самого, во имя того, что я сам считаю правильным.

Ее костлявые плечи поднялись и опустились.

— Ты сделал это, — сказала она. — Вот что важно. Теперь он умиротворен. — Через мгновение она добавила: — Ты ведь знаешь, что я бы тебя убила, если б только смогла?

Он кивнул головой:

— О, да. Именно так говорят афинские старухи о тех, кто отнял у них любимых родственников. Симметрия меня не удивляет.

-- «Симметрия»? Гилипп мертв, а ты говоришь о симметрии? — Она плюнула ему под ноги. — Вот что я думаю о твоей симметрии. — Она повернулась и пошла прочь. Сократу было нечего ей ответить.

*  *  *

Хотя красно–кровавое солнце еще не взошло над задымленной долиной Еврота, Алкивиад уже начал расталкивать спящих афинских трубачей.

— Вставайте, широкозадые ганимеды, — сказал он ласковым тоном. — Трубите подьем. Мы не хотим гостить слишком долго в прекрасной, очаровательной Спарте, не так ли?

Гоплиты застонали, поднимаясь на ноги. Отдельные стычки со спартанцами продолжались всю ночь. Но если войско задержится, сегодняшнее сражение уже не будет стычкой. Это будет буря, потоп, катастрофа. «Так что задерживаться мы не будем," — подумал Алкивиад.

Некоторые из воинов заворчали.

— Мы еще здесь недостаточно поработали. Слишком много еще целых построек, — такова была самая типичная жалоба.

Алкивиад отвечал:

— Лев зевнул. Мы засунули руку ему в рот и дернули его как следует за язык. Хотите подождать, пока он сожмет челюсти?

Многие все равно хотели остаться. Они потеряли в Аттике дома. Они видели, как вырубают и жгут их оливковые рощи, стоявшие до этого столетиями. Им хотелось отмостить как можно больше. Но они подчинились Алкивиаду. Он был их полководцем. Он привел их сюда. Без него они бы здесь и вовсе не оказались. И теперь, когда он говорил им, что пора идти, они искренне ему верили.

Еды у воинов было не так уж много — принесенный с собой хлеб, краденые хлеб и каша, убитые овцы и свиньи. Уже одно это не дало бы им задержаться слишком долго. Впрочем, о таких вещах они не задумывались. В отличие от Алкивиада, который был обязан думать обо всем.

И они пошли прочь, назад мимо тех разрушений, которые оставили по пути в Спарту, назад к перевалу через Тайгет. Даже если б никто не указал им вслед пальцем, спартанцы смогли бы их выследить без труда. Но это не имело значения. Спартанцы могли гнаться за афинянами на пределе своих возможностей — и все равно бы их не догнали.

Как и по дороге в Спарту, Никий ехал рядом с Алкивиадом. Он напоминал Алкивиаду человека, который слишком долго разговаривал с Сократом (хотя на самом деле Никий не общался с ним ни разу), или же человека, пораженного молнией.

— Сын Клиния, — сказал Никий изумленным голосом, — я никогда не думал, что кто бы то ни было может сделать то, что сделал ты. Никогда.

— Человек, который верит в собственную неудачу, потерпит ее непременно, — ответил Алкивиад. — А человек, который верит в то, что способен на великие дела, также может потерпеть неудачу, но уж если он добьется успеха… О, если он добьется успеха! Кто не осмеливается, тот не побеждает. Говори обо мне что хочешь, но я осмеливаюсь.

Никий посмотрел на него, покачал головой — в знак удивления, а не возражения — и направил своего коня в сторону. Алкивиад откинул голову назад и засмеялся. Никий дернулся, как будто мимо его головы пролетел дротик.

На середине восточного склона, где по обеим бокам тропинки рос лес, афинянам преградила путь кучка спартанцев и периэков — кто в боевом снаряжении, кто просто в рубахах.

— Они хотят нас задержать, пока к ним не придет подмога, — сказал Алкивиад. — Впрочем, Фермопильское сражение закончилось уже давно. Да и тогда им эта тактика не помогла.

Он повел своих гоплитов на врага. Между тем пелтасты пробрались через деревья, после чего вышли на тропинку и ударили спартанцам в тыл. После этого сражение закончилось. Началась резня.

— Они проявили смелость, — сказал Никий, глядя на сваленные в кучу трупы, одетые в плащи. Плащи были выкрашены в красный цвет, чтобы кровь была незаметна.

— Они проявили глупость, — сказал Алкивиад. — Они не могли нас остановить. А раз не могли, так зачем было и пытаться? — Никий открыл рот один раз, другой… теперь он напоминал тунца, только что вытащенного из моря. Мысленно отмахнувшись от Никия, Алкивиад направил лошадь вперед нажатием коленей и дерганьем за поводья. Он снова повысил голос: — Вперед, ребята! Осталось чуть больше полупути до кораблей!

Поднявшись на высшую точку горного перевала, он посмотрел на запад, по направлению к заливу, где находился афинский флот. Конечно, он не мог увидеть корабли на расстоянии в сотню стадий, но посмотрел все равно. Если с ними что‑то случится, он окажется в таком же глупом положении, как и те спартанцы, что пытались задержать афинскую фалангу.

На пути вниз к побережью он потерял несколько воинов. У двоих не выдержало сердце, и они упали замертво. Остальные, не в силах выдержать темп, повалились на обочине дороги, чтобы отдохнуть.

— Мы никого не ждем, — говорил Алкивиад, снова и снова. — Подождем одного — погубим всех. — Возможно, некоторые воины ему не поверили. Возможно, они так устали, что им было все равно. Потом им будет не все равно, но тогда уже будет поздно.

Где был Сократ? Алкивиад тревожно всматривался в маршировавшую афинскую колонну. Его дорогой друг годился большинству гоплитов в отцы. Смог ли он выдержать темп? И тут Алкивиад снова засмеялся. Он увидел Сократа, который не только выдерживал темп, но и громко спорил с более молодым воином справа от себя. Да, о его идеях можно сказать что угодно — Алкивиад и сам в них не вполне верил, немотря на многолетние беседы — но сам Сократ был полон сил и здоровья.

Спустившись наконец с западных склонов Тайгета, афиняне закричали, указывая пальцами:

— Таласса! Таласса! (Море! Море!)

А также:

— Неес! Неес! (Корабли! Корабли!)

Действительно, транспорты и защищавшие их триеры ждали здесь по–прежнему. Алкивиад позволил себе вздохнуть с облегчением.

И вот под копытами его лошади взлетел песок. Он добрался до пляжа, откуда повел афинян в поход прошлым утром.

— Мы свое дело сделали, — обратился он к ожидавшим морякам. — А что происходило тут?

— Спартанские триеры сунулись было сюда на нас посмотреть, — ответил один из них. — А как посмотрели, так сразу повернулись и смылись.

— Вот как? — Алкивиад надеялся именно на это. Моряк кивнул головой. Алкивиад сказал: — Что ж, о наилучший, теперь мы сделаем то же самое.

— А что потом? — спросил моряк.

— А что потом? — эхом отозвался Алкивиад. — Ну как же, потом мы отправимся назад в свой полис, и тогда уж выясним, кто же на самом деле является «афинским народом».

Моряк улыбнулся. Улыбнулся и Алкивиад.

*  *  *

Мало что мог увидеть Сократ, находясь в трюме транспорта. Таким образом, он находился там как можно меньше, предпочитая проводить время на узкой палубе.

— Ибо разве это не будет противоречить здравому смыслу и самой природе, — сказал он моряку, который на него ворчал, — если человек отправится в дальнее путешествие и ничего не увидит по дороге?

— Мне плевать, будет это противоречить здравому смыслу или не будет, — сказал моряк, и его слова заставили Сократа дернуться. — Если будешь путаться у нас под ногами, отправим тебя вниз на место.

— Я буду очень осторожен, — пообещал Сократ.

И он действительно был очень осторожен… какое‑то время. Между тем флот, направлявшийся домой в Афины, вошел в воды Саронического залива. Слева лежал остров Эгина, старый соперник Афин, справа, ближе к Пирею — знаменитый Саламин. Солнце играло на поверхности волн. Морские птицы ныряли за рыбой, а затем отбирали добычу друг у друга, уподобляясь людям.

Сократ присел на палубе и спросил одного из гребцов:

— Как тебе тут работается, по сравнению с триерой?

— О, здесь грести труднее, — ответил гребец, снова с усилием налегая на весло. — У нас только один ряд гребцов, да и корабль потяжелей триеры будет. Тем не менее, кое в чем тут получше. Если ты таламит или зевгит на триере — то есть кто угодно, но не транит в верхнем ряду — то какой‑нибудь широкозадый кабан всегда испускает зловоние тебе в лицо.

— Да, я слышал, как об этом повествует в своих комедиях Аристофан, — сказал Сократ.

— Здесь об этом волноваться не приходиться, клянусь Зевсом, — сказал гребец. Он сделал новое усилие, и его ягодицы снова заскользили по сиденью.

Командир, стоящий на носу корабля, вдруг показал на север, в направлении Пирея:

— Смотри! Нас идет встречать галера.

— Всего одна, впрочем, — сказал воин, находившийся рядом с ним. — Я уж думал, не пошлют ли они против нас целый флот.

— Если б послали, то сразу бы об этом пожалели, — сказал командир. — У нас тут лучшие корабли и лучшие команды. Они нам не ровня.

— Ну, попытаться‑то они могли, — сказал его собеседник, — но ты прав, они бы тут же об этом пожалели. — Теперь уже он показал на подходящую триеру. — Это «Саламиния».

— Не видел ее с самой Сицилии, — кисло сказал командир. — Интересно, они уже слыхали обо всем, что мы сделали? Скоро узнаем.

Защищая транспорты, триеры шли от них впереди, но тот корабль, на котором находился Сократ, отставал от боевых кораблей лишь на пару плетр — это позволяло ему слышать перекрикивания между кораблями. Флагман Алкивиада находился в середине триерного ряда. Люди, приплывшие на «Саламинии», могли обнаружить командира экспедиционного войска без труда. Блестящие волосы Алкивиада сверкали на солнце, и на нем была пурпурная туника, прямо‑таки излучавшая гордость и уверенность в себе. Церемониальная галера подошла к «Трасее».

— Приветствую! — обратился Алкивиад к команде приблизившейся «Саламинии».

— Алкивиад, сын Клиния? — ответил кто‑то на галере.

— Это кто там не знает, кто я такой? Опять ты, Гераклид? — спросил Алкивиад. Сократ не расслышал слов, сказанных в ответ. Алкивиад же после этих слов засмеялся и сказал: — Отправляйтесь назад в гавань и скажите этим оставшимся дома глупцам, что боги вынесли свой приговор. Мы покорили Сиракузы, и там теперь у власти правительство, лояльное Афинам. А по дороге домой мы сожгли Спарту и надавали спартанцам по шее.

Если судить по поднявшему шуму на «Саламинии», эти новости до Афин пока что не дошли. Тем не менее оратор на церемониальной галере, будь то Гераклид или кто другой, продолжил:

— Алкивиад, сын Клиния, для афинского народа будет благом, — такова была древняя формула постановления, вынесенного Собранием, — если твои люди не войдут в город вооруженными, но сложат свое оружие, сходя с кораблей в Пирее. И также для афинского народа будет благом, если ты войдешь в город один еще до своих людей, дабы обьяснить афинскому народу, почему ты пренебрег его предыдущими повелениями.

Команды близлежащих кораблей, расслышавшие слова оратора, вспыхнули гневом.

— Слышите, ребята? — закричал Алкивиад громовым голосом. — Я выиграл для них войну, а они хотят напоить меня цикутой. Вы выиграли для них войну, а они хотят забрать у вас копья и панцири. И мы им это позволим?

— Не–е-ет! — раздался дружный рев всего флота — по крайней мере, на тех кораблях, до которых дошел голос Алкивиада. К реву присоединились и большинство гребцов с командирами на транспорте Сократа. И даже многие гоплиты в трюме.

— Слышите? — обратился Алкивиад к команде «Саламинии», когда волна негодования дошла до крайних кораблей. — Вот вам ответ. Можете сообщить его демагогам, которые лгут, именуя себя афинским народом. Но вы лучше поторопитесь, потому что мы сообщим его сами.

Будучи государственной триерой полиса, «Саламиния», естественно, обладала отменной командой. Ее гребцы с правой стороны налегли на весла, как обычно, в то время как гребцы с левой стороны принялись грести в противоположную сторону. Галера ловко развернулась. Следует также заметить, что ее корпус был сухим, ибо она проводила большую часть времени на земле. Таким образом, она была легче и быстрее, нежели корабли возглавляемого Алкивиадом флота, изрядно поплававшие на своем веку. «Саламиния» помчалась назад в Пирей.

За ней последовали триеры флота. За ними последовали транспорты, пусть и чуть медленней. Обнаженный моряк толкнул Сократа локтем в бок:

— Что думаешь, старик? Будем прорываться с боем?

— У меня есть мнения об очень многих вещах, — ответил Сократ. — Надеюсь, некоторые из них соответствуют истине. Однако в данном случае я не выскажу никакого мнения. Развитие событий даст ответ само по себе.

— И ты тоже не знаешь, да? — пожал плечами моряк. — Ну что ж, скоро узнаем, во что мы вляпались.

— По–моему, я именно это и сказал, — недовольно заметил Сократ. Но моряк его больше не слушал.

*  *  *

Ни одна из триер не вышла из Пирея, дабы противостоять флоту. Более того, афинская гавань казалось заброшенной — большинство моряков, грузчиков и прибрежных зевак куда‑то подевались. На берегу, однако, находился глашатай, который залез на причал и закричал громовым голосом:

— Пусть знает каждый, кто пройдет через этот порт с оружием, что его сочтут предателем против афинского города и народа!

— Мы и есть афинский город и народ! — закричал в ответ Алкивиад, и весь флот зашумел в его поддержку. — Мы совершили великие деяния! Мы совершим и больше того! — И снова воины с моряками поддержали его криками.

И снова давешний моряк заговорил с Сократом.

— Разве ты не вооружишься? — спросил он. — Ведь таков был приказ.

— Я сделаю то, что покажется мне правильным, — ответил Сократ, в ответ на что его собеседник лишь почесал в затылке.

Сократ спустился в трюм. Там гоплиты, кряхтя, влезали в снаряжение, задевая товарищей локтями и коленями, а также ругаясь, когда товарищи задевали их. Он протолкнулся через вооружавщихся пехотинцев к своему кожаному мешку.

— Давай–давай! — сказал ему кто‑то, чей голос дрожал от возбуждения. — Быстрей! Давно пора разогнать этот притон мерзких геминидов!

— Действительно пора? — сказал Сократ. — Они и впрямь такие мерзкие? Откуда ты знаешь?

Гоплит уставился на него так, как если бы Сократ произнес эти слова по–персидски. Вслед за этим воин поправил на поясе ножны и проверил правой рукой, успеет ли он обнажить меч, если в этом будет нужда.

Наверху на палубе веслокомандующий скомандовал: «Уоп!», и гребцы перестали двигать веслами. Кто‑то сказал:

— Никто не пришел помочь нам пришвартоваться. Ну и пусть их раздерут Эриннии! Сами справимся.

Один из моряков выскочил на берег. Другие моряки бросили ему канаты, которые упали на причал. Он привязал транспорт покрепче.

В следующее мгновение был спущен трап. На палубе закричал командир:

— Всем гоплитам выгружаться! Сойти с причала и построиться на суше!

Воины, почти все как один готовые к сражению, с радостным криком повиновались, толпой двинувшись по направлению к корме, чтобы достичь трапа. С мешком через плечо вернулся на афинскую землю и Сократ.

Этот транспорт был не первым, достигшим берега. Командиры в красных плащах уже орали на берегу:

— Построиться в фалангу! У нас еще полно работы, и мы ее сделаем как надо, клянусь Зевсом!

Боевой порядок только начал формироваться, но Сократ уже двинулся на север, по направлению к Афинам. Один.

— Эй, ты! — закричал командир. — Куда это ты собрался?

Сократ на мгновение остановился.

— Домой, — ответил он спокойно.

— Что–о? О чем это ты говоришь? Нам еще предстоит драться, — сказал командир.

Сократ покачал головой:

— Нет. Когда афинянин дерется с афинянином, кто может сказать, чье дело правое, а чье неправое? Не желая творить неправду или же пострадать от оной, я пойду домой. Прощай. — Отвесив вежливый поклон, он зашагал снова.

Судя по стуку приближавшихся сандалий, командир пошел за ним вслед. Догнав Сократа, он схватил его за руку:

— Так делать нельзя!

— О нет, можно. И я сделаю именно так. — Сократ стряхнул руку командира со своей. Командир схватил его снова — после чего неожиданно заметил, что сидит в пыли. Сократ же продолжал шагать.

— Ты об этом пожалеешь! — закричал командир ему вслед, медленно поднимаясь на ноги. — Вот погоди, узнает об этом Алкивиад!

— Никто не заставит меня пожалеть о правильном поступке, — сказал Сократ. Шагая с удобной для себя скоростью, повинуясь своей собственной воле, он продолжал движение к городу.

Он шел между Длинных Стен, по–прежнему в одиночку, когда сзади послышался шум копыт и ритмический грохот тысяч маршировавших ног. Он сошел с дороги, но продолжал идти. Мимо проехал на лошади Алкивиад в своем пурпурном хитоне. Заметив взгляд Сократа, он улыбнулся и помахал рукой. Сократ снова опустил голову.

Наконец всадники во главе с Алкивиадом проехали. За ними последовали гоплиты и пелтасты. А за ними — огромная топла гребцов без какого бы то ни было снаряжения, вооруженных ножами и всем, чем попало. Они также шли в боевом темпе, и вскоре оставили Сократа далеко позади. Впрочем, он все равно продолжал идти, пусть и не спеша.

*  *  *

— Тиран! — кричали на Алкивиада с афинских стен. — Богохульник, надругавшийся над святыми тайнами! Гермокрушитель!

— Я доверил решение своей судьбы богам, — ответил им Алкивиад, заодно рассказывая свою историю тем, кто о ней не слышал. — Я молился им, дабы они сокрушили меня, если я был виновен, и одарили меня триумфом, если я виновен не был. Я остался жив. Я достиг триумфа. Боги истину знают. Знаете ли ее вы, афиняне? — Он повысил голос: — Никий!

— Да? Что такое? — Никий явно был встревожен. Если бы он находился в городе, то наверняка защищал бы город от Алкивиада. Но он был здесь, и потому мог быть полезен.

— Ты был там. Ты можешь сказать афинянам, говорю ли я правду. Разве не обратился я к богам? Разве не вознаградили они меня победой, как я и просил их, в знак моей невиновности?

Если бы Никий сейчас солгал, то это сильно осложнило бы Алкивиаду жизнь. Никий не мог этого не знать. Будь на его месте Алкивиад, ему пришлось бы бороться с искушением, и еще неизвестно, кто бы в этой борьбе победил. Но Никий был предельно честен, так же как и предельно благочестив. Он кивнул головой, пусть и с таким выражением лица, как будто только что попробовал несвежей рыбы:

— Да, сын Клиния. Все было так, как ты говоришь.

Его голос был еле слышен Алкивиаду, не говоря уже о воинах на городских стенах. Алкивиад показал на защитников города и сказал:

— Так скажи афинянам правду.

Лицо Никия стало еще более недовольным. Все же он сделал то, о чем Алкивиад его попросил. «Все делают то, о чем я их прошу," — благодушно подумал Алкивиад. Выполнив просьбу, Никий повернулся к Алкивиаду и прошипел:

— Я попросил бы тебя больше не вовлекать меня в свои козни.

— Какие козни, о наилучший? — спросил Алкивиад, широко раскрыв глаза с видом оскорбленной невинности. — Я всего лишь попросил тебя сказать этим людям правду.

— Чтобы ты смог захватить город, — сказал Никий.

— Нет. — Алкивиад покачал головой, хотя, конечно, «да» было бы более верным ответом. Но он продолжил: — Если ворота мне и не откроют, я все равно достигну преимущества очень скоро. Зерно к нам идет из Византия и других мест, которые еще дальше. Пирей в моих руках, так что по морю не придет ничего. Пройдет немного времени, и Афины проголодаются — а потом проголодаются еще больше. Но я не думаю, что до этого дойдет.

— Почему же нет? — потребовал ответа Никий. — Против тебя встал весь полис во всеоружии.

— А, ерунда, — ласково сказал Алкивиад. — По крайней мере половина полиса находится снаружи города, со мной. А если ты думаешь, что все в городе против меня, то подумай‑ка еще. Если б ты послушал рассуждения Сократа о целом и его частях… — Как он и ожидал, Никию его слова не понравились. Спрятав улыбку, Алкивиад посмотрел по сторонам. — Кстати, а где Сократ?

Находившийся поблизости гоплит ответил:

— Он в городе, о благороднейший.

— В городе? — одновременно сказали Алкивиад и Никий, одинаково удивленные. Придя в себя первым, Алкивиад спросил: — Как же ему это удалось?

Гоплит показал на небольшую калитку в городской стене:

— Он сказал воинам, стоящим там на страже, что не собирается ни с кем воевать, и считает, что афинянам не следует воевать с афинянами, — он докладывал об этом Алкивиаду с удовольствием, как поступили бы на его месте большинство афинян, — и хочет войти и увидеть свою жену.

— Увидеть Ксантиппу? Я бы не сказал, что он так давно не был дома, — сказал Алкивиад. Жена Сократа была весьма строптива. — И стражники его пропустили?

— Да, о благороднейший. Я думаю, один из них был знаком с Сократом и раньше, — ответил гоплит.

Никий закудахтал подобно курице:

— Вот видишь, Алкивиад? Даже твой ручной софист не хочет участвовать в гражданской войне.

— Он никакой не ручной. Он не более ручной, чем снующий по холмам лис, — сказал Алкивиад. — И софистом он себя тоже не считает. За свои поучения он никогда не взял ни обола.

Никий продолжил свое кудахтанье. Алкивиад перестал его слушать. Он уставился на калитку. Тот факт, что Сократ прошел в Афины, лишь подтвердил правоту Алкивиада. Не все воины, защищавшие город, были верны тем людям, которые пытались его убить, прикрываясь законом. Небольшая беседа с глазу на глаз, предпочительно ночью, когда вокруг поменьше посторонних ушей — и кто знает, что из этого получится?

Алкивиад полагал, что ему это известно. Ему не терпелось выяснить, прав он или нет.

*  *  *

Калитка открылась тихо, очень тихо. Как и повелел им прошлой ночью шепотом Алкивиад, стражники смазали оливковым маслом столбы, соединявшие калитку с камнями сверху и снизу. Раздайся сейчас скрип — и это было бы… «очень неудобно», подумал Алкивиад, быстро двигаясь к калитке во главе колонны гоплитов.

— Тебе не следует идти первым, — прошептал ему один из них. — Если это ловушка, тебя сразу схватят.

— Если это ловушка, меня схватят так или иначе, — спокойно ответил Алкивиад. — Но если б я думал, что это ловушка, разве я бы в нее сунулся?

— Кто знает? — ответил гоплит. — Ты мог бы просто подумать, что как‑нибудь перехитришь их и в ловушке.

Алкивиад засмеялся:

— Ты прав, я мог бы. Но я так не думаю. Бояться нечего. Город подобен женщине — если уж ты внутри, то победил. — Солдаты также засмеялись. Но Алкивиад совсем не шутил, ну разве что самую малость.

У него не было копья. Его левая рука сжимала щит, увенчанный его собственной эмблемой. Неся меч в правой руке, он прошел сквозь калитку, прошел сквозь стену, прошел в Афины. В каком‑то смысле это действительно напоминало совокупление. «Нагнись, о мой полис. А вот и я, неожиданно тебя берущий.»

Если взятие города неожиданным не было, если враги Алкивиада и впрямь подстроили ему ловушку, то она должна была захлопнуться сразу же по его проникновении. Это было бы единственным мгновением, когда бы они знали точно, где он находится. Но темнота внутри казалась спокойной и спящей. Если не считать открывших ворота стражников, двигались и разговаривали лишь следовавшие за Алкивиадом гоплиты.

Сотни две воинов вошли в город за своим полководцем. Он послал небольшие отряды налево и направо, чтобы они захватили другие ворота и пустили внутрь остальных своих товарищей. Как скоро защитники города поймут, что Афины уже не в безопасности? Судя по бряцанью оружия и крикам, раздавшимся у других ворот, этот момент только что наступил.

— Вперед, — сказал Алкивиад остальным воинам, находившимся поблизости. — Займем агору, займем Акрополь, и город наш.

Они поспешили в темноту, практически абсолютную. Ночь была временем для сна. Там и сям в закрытых окнах светились лампы. Один раз Алкивиад услышал на своем пути звуки флейт и громкое, пьяное пение — кто‑то устроил симпозий, несмотря на гражданскую войну. Улицы сходились, расходились, упирались в другие, вели в тупики. Ни один человек, рожденный вне Афин, не смог бы отыскать дорогу.

Когда Алкивиад и его товарищи дошли до агоры, света стало больше. Вокруг Толоса горели факелы. Здесь всегда заседали по крайней мере семнадцать членов Буле. Алкивиад показал на здание.

— Займем его, — сказал он. — Этим мы их обезглавим. Пошли, мои дорогие. Вперед!

— Элелеу! — заревели гоплиты. Рядом со зданием стояла кучка стражников. Когда на них набросилось так много человек, стражники бросили копья не землю и подняли руки вверх. Двое из них упали на колени, моля о пощаде.

— Пощадить, — сказал Алкивиад. — Чем меньше крови мы прольем, тем лучше.

— Что это там за шум? — раздался голос из Толоса.

Алкивиад никогда не мог удержаться от драматического жеста. Здесь он даже и не пытался. Войдя в здание, он гордо показал его обитателям свой щит, на котором был изображен Эрос с молнией в руке. Этот щит помог Алкивиаду стать знаменитым — по мнению некоторых людей, знаменитым печально.

— Добрый вечер, о наилучшие, — вежливо сказал Алкивиад.

Члены совета вскочили на ноги. Это было даже лучше, чем он ожидал. Среди них были Андрокл и Теттал, сын Кимона, два его злейших врага — именно Теттал призвал Собрание голосовать за отзыв Алкивиада с Сицилии.

— Алкивиад! — с ужасом воскликнул Андрокл. Его бы так не ужаснула и сама Медуза, увидев которую, он превратился бы в камень. Остальные члены Толоса были рады гостю не больше.

Отвесив поклон, Алкивиад ответил:

— Я весь к твоим услугам, мой дорогой. Я хотел бы уведомить тебя о том, что все мое войско в настоящий момент находится в городе. Те, кто мудры, будут вести себя соответственно. Те, кто не столь мудры, будут сопротивляться, совсем недолго — и поплатятся за это.

Он снова отвесил поклон и улыбнулся самой доброй улыбкой, на которую был способен. Если его враги выберут сопротивление, то все еще могут сразиться за Афины, и, возможно, даже победить. Они должны были поверить, что у них нет возможности сопротивляться, нет надежды. Если они в это поверят, то так оно и будет.

— Да ты точно злой гений, порождение Тартара! — взорвался Таттал. — С тобой надо было разобраться еще до того, как ты отплыл в Сицилию.

— У вас была возможность это сделать, — ответил Алкивиад. — Когда впервые возник вопрос о том, кто осквернил гермы, я попросил, чтобы суд был скорым. Я хотел защитить свое доброе имя еще до отплытия флота. Это вы все задерживали.

— Нам нужно было найти свидетелей, — сказал Теттал.

— Ты хочешь сказать, вам нужно было найти лжесвидетелей, — ответил Алкивиад.

— Они не лгут. Они говорят правду, — упрямо сказал Теттал.

— Говорю тебе, они лгут. — Алкивиад наклонил голову. Да, этот шум производили идущие по городу гоплиты, чьи щиты то и дело ударялись о поножи и панцири. А вот это было его имя, звучавшее в их устах. Выходит, он все же сказал правду. Судя по всему, его воины действительно захватили Афины. Он снова повернулся к обитателям Толоса: — И говорю вам, что сейчас у вас последняя возможность сдаться и сохранить свои жизни. Когда сюда придут мои главные силы, будет уже поздно. Что скажете, благородные афиняне? — Он произнес это вежливое обращение со злой иронией.

Они сказали именно так, как он и предвидел:

— Мы сдаемся. — Это был унылый, ворчливый хор голосов, но все же хор.

— Уведите их прочь, — сказал Алкивиад своим воинам. — Вместо них мы приведем в Толос кого‑нибудь почестнее. — Смеясь и улыбаясь, гоплиты увели членов Буле в ночь. Алкивиад остался. Он опустил на пол свой щит и радостно воздел к небу руки.

«Наконец‑то!» — подумал он. — «Клянусь всеми богами — если они существуют — наконец‑то! Афины мои!»

*  *  *

На первый взгляд могло показаться, что в полисе ничего не изменилось. Все так же вбивал гвозди в подошвы башмачник Симон. По–прежнему близ его лавки, в тени оливкового дерева, собиралась небольшая компания юношей и молодых людей. И, как ни в чем не бывало, с ними спорил о чем попало Сократ.

О том, что произошло за время его отсутствия, Сократ не упоминал не единым словом. В конце концов мальчик по имени Аристокл, которому нельзя было дать больше двенадцати, задал ему вопрос:

— Как ты думаешь, Сократ, был ли прав твой гений, призывая тебя отправиться на запад?

Несмотря на свои младые лета, Аристокл отличался недюжинным и ясным рассудком, что Сократу очень нравилось. Вот и этот вопрос он сформулировал четко и прямо, как взрослый мужчина. О том, чтобы так же прямо ответить, Сократ мог только мечтать. После некотого промедления — что было для него совсем не типично — он ответил:

— Мы одержали победу в Сицилии, и это может быть для полиса только хорошим. И мы одержали победу в Спарте, где никогда не побеждал ни один чужеземец. Спартанские цари обсуждают с Алкивиадом условия мира прямо сейчас. Это тоже не может не быть хорошим для полиса.

Он искал истину подобно влюбленному, добивающемуся своей возлюбленной. Он искал ее всегда. Он знал, что будет искать ее и впредь. Однако сейчас он понимал, что данный им ответ не соответствовал истине в полной мере. Понимал это и Аристокл:

— И все же ты полон сомнений. Почему?

— Я знаю, почему, — сказал Критий. — Из‑за Алкивиада, вот почему.

Сократ знал, в чем дело — Критий завидовал Алкивиаду самой черной завистью. Алкивиад сделал в Афинах то, о чем Критий не мог и мечтать. От недостатка амбиций Критий не страдал никогда. Возможно, эти амбиции были направлены на то, чтобы принести пользу полису. Вне всякого сомнения, они были направлены на достижение личной выгоды. И вот теперь он был переплюнут, да еще как! Оставалось только гневно злословить.

Что, впрочем, не означало, что Критий был неправ. Алкивиад действительно Сократа беспокоил — впрочем, он беспокоил его уже давно. Алкивиад был умен, красив, любезен, очарователен, величествен — однако в нем эти качества могли послужить как добру, так и злу. Сократ сделал все, что мог, дабы указать Алкивиаду верное направление. Но в этом возможности других людей ограничены — окончательное решение человек принимает сам.

Аристокл перевел взгляд с Сократа на Крития (они родственники, вспомнил Сократ) и обратно.

— Он прав? — спросил мальчик. — Ты боишься Алкивиада?

— Я боюсь за Алкивиада, — ответил Сократ. — Разве не верно то, что человек, достигший огромной власти, привлекает также огромное внимание, ибо все хотят узнать, как он эту власть употребит?

— Пока он не сделал ничего дурного, это уж точно, — сказал Аристокл.

— Пока, — пробормотал Критий.

Проигнорировав это замечание, что многим было бы не под силу, мальчик сказал:

— Почему мы должны обращать огромное внимание на человека, который не сделал ничего дурного? Разве что для того, чтобы перенять у него все хорошее.

— Когда речь идет об Алкивиаде, — сказал Критий, — как бы не перенять у него все дурное.

— Да, многие могут сделать и это, — сказал Аристокл. — Но разве это правильно?

— Какая разница, правильно это или нет? Так будет, и все тут, — сказал Критий.

— Подожди‑ка, — Сократ поднял руку и взмахнул в сторону агоры. — Прощай, Критий. На сегодня с меня довольно общения с тобой, да и с любым другим человеком, который спрашивает: «Какая разница, правильно это или нет?» Ибо что же может быть важнее? Если человек знает, что правильно, то как же он может поступить неправильно?

— Зачем ты спрашиваешь меня? — отпарировал Критий. — Лучше поинтересуйся у Алкивиада.

В этом было достаточно истины, чтобы ужалить Сократа, но он был слишком гневен, чтобы обидеться. Он снова взмахнул рукой, на этот раз более резко:

— Уходи. И не возвращайся, пока не излечишь свой язык, а еще лучше — свой дух.

— О, я уйду, — сказал Критий. — Но ты обвиняешь меня, тогда как тебе следует обвинять себя самого, ибо именно ты обучил Алкивиада тому самому добру, которое он ни в грош не ставит. — Он зашагал прочь.

И эта стрела не пролетела мимо цели. Делая вид, что ему не больно, Сократ повернулся обратно к своим собеседникам, стоявшим под оливковым деревом:

— Ну, друзья мои, о чем это мы говорили?

Беседа не прекращалась почти до самого заката. Когда она наконец завершилась, Аристокл подошел к Сократу и сказал:

— Поскольку мой родственник так перед тобой и не извинился, позволь мне сделать это за него.

— Ты благороден, — с улыбкой сказал Сократ. Аристокл вполне заслуживал улыбки — он был красивым мальчиком, готовый через два–три года превратиться в прекрасного юношу, хотя широкие плечи и слишком развитая мускулатура и не дадут ему достигнуть совершенства. Впрочем, несмотря на внешность Аристокла, Сократ продолжил: — Но как это один человек может просить прощения за другого?

Вздохнув, Аристокл ответил:

— По правде говоря, я и не могу. Но я желал бы мочь.

После этого Сократ улыбнулся еще шире:

— Твое желание благородно. Я вижу, ты стремишься к добру. Это не очень‑то типично в таком молодом возрасте. По правде говоря, это не очень‑то типично в любом возрасте, но особенно в очень молодом, когда человек еще не успел обдумать подобные вещи.

— В моих мыслях я вижу образы — если хочешь, формы — идеального добра, идеальной истины, идеальной красоты, — сказал Аристокл. — Впрочем, в мире они всегда несовершенны. Как же мы можем эти идеалы достичь?

— Давай пройдемся. — Сократ положил руку мальчику на плечо, в знак не физического желания, а отчаянной надежды, которую он почти оставил. Неужели он наконец встретил человека, чьи мысли совпадали с его собственными? Будучи даже так молод, орел показывал свои когти.

Они долго говорили этой ночью.

*  *  *

Царь Агис был низкоросл и мускулист. Его верхнюю губу, выбритую в обычной спартанской манере, украшал шрам. С его лица не сходил мрачный вид. Он сохранял это выражение лица с трудом, ибо ему явно хотелось широко раскрыть глаза и уставиться на все, что он видел вокруг себя в Афинах. Тем не менее он подавлял в себе это желание, что ставило его на порядок выше обычной деревенщины, ни разу не видевшей большого города.

— Приветствую тебя, — любезно сказал Алкивиад, протягивая руки. — Добро пожаловать в Афины. Пусть будет между нами мир, если мы сможем договориться.

Правая рука Агиса была покрыта мозолями, словно у гребца. Впрочем, он закалил ее рукояткой меча и древком копья, а не веслом.

— Приветствую тебя, — ответил он. — Да, пусть будет мир. Когда мы начали эту свару, иные из нынешних воинов еще были младенцами. И чего мы этим добились? Только разорения родной земли. Хватит, говорю я. Пусть будет мир. — Сказанное с дорическим выговором, это слово прозвучало еще более увесисто.

Он не сказал ни слова о том, как годами разоряли Аттику спартанцы. Этого Алкивиад от него и не ожидал. Человек не чувствует боли, наступая на чужие пальцы — другое дело, если кто‑то наступит на его собственные.

Как бы подтверждая это, Агис добавил:

— Я полагал, что никому не под силу то, что ты сделал с моим полисом. Поскольку тебе это удалось… — Его лицо исказила гримаса. — Да, пусть будет мир.

— Мои условия не тяжелы, — сказал Алкивиад. — Здесь, в Элладе, пусть все будет так же, как было до войны. В Сицилии же… Что ж, в Сицилии мы победили. Того, что завоевали, мы назад не отдадим. Будь вы на нашем месте, тоже не отдали бы.

Агий мрачно кивнул в знак согласия, после чего спросил:

— Могу ли я на тебя положиться? Примет ли эти условия афинский народ?

— Да, можешь. Полис эти условия примет, — ответил Алкивиад. Он и сам не знал, какое это будет иметь отношение к афинскому народу. Его положение было… необычным. Он не был официальным правителем. Да, он был полководцем, но кампания, которой он руководил, была окончена. И тем не менее он, безусловно, был самым могучим в городе человеком. За него горой стояли воины. Он не хотел именоваться тираном — где тираны, там и тираноубийства — но все атрибуты, кроме названия, были налицо.

— Я не вел бы переговоры ни с кем, кроме тебя, — сказал Агис. — Ты победил нас. Ты осрамил нас. Тебе следовало бы родиться спартанцем. Тебе следует зачать сыновей с нашими женщинами, чтобы твоя кровь улучшила нашу породу. — Он словно говорил о лошадях.

— Ты благороден, но женщин у меня достаточно и тут, — сказал Алкивиад. Про себя же он засмеялся. Уж не предложит ли ему Агис собственную жену? Как там ее зовут? Ах да, Тимайя. Если царь Агис так и сделает, то получится, что потомки Алкивиада будут править Спартой. Это было ему вполне по душе.

Но Агис ничего подобного не сделал. Вместо этого он сказал:

— Если воевать мы больше не будем, сын Клиния, то как мы будем жить в мире? Ибо каждый из нас стремится править всей Элладой.

— Это так. — Алкивиад потер подбородок. Агис был хоть и мрачен, но не глуп. Афинянин продолжил: — Выслушай меня. Пока мы воевали, кто правил Элладой? Мой полис? Нет. Твой? Тоже нет. Чей‑то еще? Опять‑таки нет. Единственным правителем Эллады была война. А вот если мы будем заодно, как запряженные в колесницу две лошади, то кто знает, куда мы придем?

Агий помолчал некоторое время, обдумывая слова Алкивиада. В конце концов он сказал:

— Я могу вообразить, куда мы придем, если будем двигаться вместе, — и добавил еще одно слово.

Теперь Алкивиад засмеялся вслух. Он наклонился и поцеловал Агиса в щечку, как если бы спартанский царь был красивым мальчиком.

— Ты знаешь, мой дорогой, — сказал он, — а ведь мы с тобой не так уж сильно отличаемся друг от друга.

*  *  *

Критий шел через агору, трясясь от гнева. В его взгляде было столько ярости, что он, казалось, мог испепелить все на своем пути. Он совершенно не пытался сдержать себя или хотя бы понизить голос. Когда он дошел до Толоса — собственно, еще до того, как он дошел до Толоса — его слова оказались слышны под оливковым деревом у лавки Симона. Они были не просто слышны — они прервали обсуждение, уже ведущееся под оливковым деревом.

— Мы в одной упряжке со спартанцами? — яростно орал Критий. — Ты еще запряги дельфина вместе с волком! Да они нас непременно предадут, как только улучат момент!

— А что ты об этом думаешь, Сократ? — спросил один из юношей.

Сократ не успел и рта раскрыть — за него ответил другой собеседник:

— Критий просто завидует, потому что не сам это придумал. Если б это была его идея, то он бы так же громко кричал, что союз со Спартой принесет Афинами огромную пользу.

— Тише, — быстро прошептал кто‑то еще. — Вон там рядом с Сократом родственник Крития. — Он поднял большой палец и повел им в сторону Аристокла.

— Ну и что? — сказал тот, кто непочительно отозвался о Критии. — Даже если рядом с Сократом находится мать Крития, меня это не волнует. Все равно как я сказал, так оно и есть.

Сократ посмотрел в сторону Крития, который был по–прежнему полон гнева. Бывший ученик Сократа остановился в центре агоры, рядом со статуями Гармодия и Аристогитона. Там, под образами молодых людей, освободивших, согласно преданию, Афины от последней тирании, он обратился к собиравшейся понемногу толпе, яростно махая кулаком.

Вздохнув, Сократ сказал:

— Ну и как человек, не владеющий собой, может четко видеть, что хорошо и что нет? — Он повернулся к Критию спиной, сделав это медленно и подчеркнуто. — Раз уж он ведет себя не так шумно, как раньше, не продолжить ли нам нашу собственную дискуссию? Существует ли знание само по себе, являясь на зов учителей? Или же учителя сами создают новое знание, обучая ему учеников?

— Ты уж точно, Сократ, обучил меня многим вещам, о существовавнии которых я и не подозревал, — сказал молодой человек по имени Аполлодор.

— Да, но создал ли я эти вещи сам, обучив им тебя, или же я всего лишь пролил на них свет? — ответил Сократ. — Вот что нам необходимо…

Он остановился, ибо никто его больше не слушал. Это его огорчило — ведь он как раз планировал элегантную демонстрацию, в которой собирался использовать мальчика–раба из лавки Симона, дабы показать, что знание уже существует, и только хочет, чтобы о нем узнали. Но никто не обращал на Сократа внимания. Вместо этого его собеседники уставились в направлении агоры, в направлении статуй Гармодия и Аристогитона, в направлении Крития.

Сократу не очень‑то хотелось смотреть туда, откуда он уже отвернулся. Но он был не менее любопытен, чем любой эллин — пожалуй, даже более любопытен, чем любой эллин. И вот он посмотрел на агору сам, тихо бормоча проклятья, как какой‑нибудь камнетес — кем он, собственно, и был уже долгие годы.

Он увидел, как трое мужчин вышли из толпы и окружили Крития.

— Они не посмеют… — сказал кто‑то. Сократ подумал, что это был Аполлодор, но уверен в этом не был. Критий отпихнул одного из нападавших. После этого события развернулись очень быстро. Все трое — на них были только туники, и они были босиком, как обычно ходят моряки — достали ножи. На острых клинках заиграло солнце. Они ударили Крития ножами, снова и снова. Его вопль и крики ужаса из топлы пронзили агору. Когда он упал, убийцы пошли прочь. Несколько человек попытались их преследовать, но один из них повернулся и погрозил преследователям ножом — теперь уже окровавленным. После этого никто уже не помешал убийцам удалиться.

Зарыдав во весь голос, Аристокл бросился к своему упавшему родственнику. Сократ бросился за мальчиком, чтобы уберечь его от всего, что могло случиться. За ним бросились другие завсегдатаи их компании.

— Пропустите! — закричал Аристокл властным голосом, хотя этот голос еще не успел прорезаться. — Пропустите, вы там! Я родственник Крития!

Люди действительно перед ним расступились. Сократ последовал за ним, но понял, еще не добежав до Крития, что Аристокл уже ничем не может ему помочь. Критий лежал на спине во все еще растекавшейся луже собственной крови. Его ударили в грудь, в живот и в горло — возможно, и сзади тоже, хотя это Сократу и не было видно. Широко открытые глаза Крития смотрели немигающим взглядом. Его грудь не вздымалась и не опускалась.

Аристокл стал перед ним на колени, не боясь испачкаться кровью.

— Кто это сделал? — спросил он, и затем ответил на собственный вопрос: — Алкивиад. — Никто ему не возразил. Он протянул руку и закрыл Критию глаза. — Мой родственник, возможно, был не лучшим из людей, но он не заслужил… этого. Он будет отомщен.

Несмотря на непрорезавшийся голос, это были слова взрослого мужчины.

*  *  *

Собрание так и не было созвано, чтобы одобрить мир Алкивиада со Спартой. Его аргумент — если он вообще в нем нуждался — состоял в том, что такой хороший мир и не нуждается в формальном одобрении. Это нарушало афинскую конституцию, но мало кто осмеливался на это жаловаться. Убийство Крития также было аргументом — таким аргументом, который не мог проигнорировать ни один благоразумный человек. Еще одним подобным аргументом стала безвременная кончина его молодого родственника, который, возможно, полагал, что юный возраст убережет его от преследований за прямоту.

За свою долгую жизнь Сократ успел наслышаться от афинян немалых оскорблений. Мало кто, однако, мог упрекнуть его в трусости. Через пару недель после смерти Крития — и всего через пару дней после похорон Аристокла — Сократ пошел через агору, оставляя позади безопасную, приятную тень оливкового дерева перед лавкой башмачника Симона. Он направился к статуям Гармодия и Аристогитона, стоящих в самом сердце площади. С ним пошли несколько товарищей.

Аполлодор потянул его за хитон.

— Ты не обязан этого делать, — сказал он сдавленным голосом, явно стараясь не разрыдаться.

— Не обязан? — оглянулся Сократ. — Люди обязаны услышать правду. Люди обязаны говорить правду. Ты видишь кого‑нибудь еще, кто делает это вместо меня? — Он пошел дальше.

— Но что будет с тобой? — зарыдал Аполлодор.

— А что будет с Афинами? — ответил Сократ.

Он остановился там, где погиб Критий. Основание статуи Аристогитона было до сих пор запачкано кровью. Сократ стоял и ждал. Его товарищи, уже не раз слушавшие его поучения, образовали нечто вроде небольшой аудитории — и проходившие мимо афиняне поняли, что сейчас начнется речь. По одному, по двое они подошли поближе, чтобы ее услышать.

— Афиняне, — начал он, — я всегда старался творить добро, насколько я мог видеть, в чем оно заключалось. Ибо я верю, что добро для человека важнее всего: важнее удовольствия, важнее богатства, важнее даже мира. Наши деды могли бы жить в мире с Персией, отдав посланцам Великого Царя землю и воду. И все же они видели, что нет в этом добра, и они предпочли воевать, чтобы остаться свободными.

— Теперь у нас мир со Спартой. Заключается ли в этом добро? Алкивиад говорит, что да. Был человек, который возразил, и вот теперь он мертв, как и его юный родственник, который осмелился возмутиться неправедным убийством. Нам всем известно, кто все это устроил. Я не выдаю никаких тайн. И я не выдаю никаких тайн, когда говорю, что нет в этих убийствах добра.

— Да ведь это ты обучал Алкивиада! — закричал кто‑то.

— Я пытался научить его добру и истине, или, вернее, показать ему то, что уже было в нем заложено, как заложено это во всех нас, — ответил Сократ. — И все же я, наверное, потерпел неудачу, ибо какой же человек, знающий добро, выберет зло? А убийство Крития, и тем более убийство юного Аристокла, было злом. Как можно в этом сомневаться?

— Что же нам тогда делать? — спросил кто‑то из толпы. Это не был один из товарищей Сократа.

— Мы — афиняне, — ответил он. — Если мы не являемся примером для всей Эллады, то кто же тогда является? Мы управляем собой сами вот уже сотню лет, с тех пор как мы изгнали последних тиранов, сыновей Писистрата. — Он возложил руку на статую Аристогитона, напоминая своим слушателям о том, почему эта статуя здесь стояла. — Вернее, сыновья Писистрата были последними тиранами до Алкивиада. Мы, афиняне, победили персов. Мы победили спартанцев. Мы…

— Это Алкивиад победил спартанцев! — закричал кто‑то еще.

— Я был там, мой добрый друг. А ты? — спросил Сократ. Ответом ему была внезапная тишина. Он продолжил: — Да, Алкивиад нами руководил. Но триумфа добились мы, афиняне. Писистрат тоже был хорошим полководцем — так, во всяком случае, о нем говорят. Тем не менее и он был тираном. Разве кто‑нибудь может это отрицать? У Алкивиада, как у человека, есть немало хороших человеческих качеств. Мы все это знаем. У Алкивиада же, как у тирана… Ну какие качества могут быть у тирана, кроме тиранических?

— Ты говоришь, что мы должны его изгнать? — спросил один из слушателей.

— Я говорю, что мы должны делать то, что хорошо, что правильно. Мы — люди. Мы знаем, что хорошо и что плохо, — сказал Сократ. — Мы знаем, в чем заключается добро, еще до рождения. Если вам нужно, чтобы я об этом напомнил, то я так и сделаю. Вот почему я стою сейчас перед вами.

— Алкивиаду это не понравится, — грустно заметил другой слушатель.

Сократ пожал своими широкими плечами:

— Мне тоже не понравились многие вещи, которые он сделал. Если ему не по душе то, что делаю я… Сомневаюсь, что это лишит меня сна и покоя.

*  *  *

— Бум! Бум! Бум!

Удары в дверь разбудили Сократа и Ксантиппу одновременно. В их спальне не было видно ни зги.

— Глупый пьяница, — проворчала Ксантиппа, ибо стук не прекращался. Она толкнула своего мужа: — Иди и скажи глупцу, что он ошибся дверью.

— Я думаю, он не ошибся, — ответил Сократ, вылезая из постели.

— Что ты имеешь в виду? — потребовала ответа Ксантиппа.

— Кое‑что, сказанное мной на площади. Пожалуй, я был неправ, — сказал Сократ. — Я все‑таки лишился сна и покоя.

Удары зазвучали громче.

— Ты тратишь на агоре слишком много времени. — Ксантиппа толкнула его снова. — Иди вон лучше и поговори с этим пьяницей.

— Кто бы там ни был, не думаю, что он пьян.

Но все же Сократ натянул через голову хитон. Он прошел через небольшой тесный дворик, в котором Ксантиппа выращивала специи, и подошел ко входной двери. Когда он начал ее отпирать, стук прекратился. Он открыл дверь, за которой стояли полдюжины больших, коренастых мужчин. Трое из них несли факелы. Все до одного несли дубинки.

— Приветствую вас, друзья, — мирно сказал Сократ. — Что вам такое нужно, что не может подождать до утра?

— Сократ, сын Софрониска? — спросил один из громил.

— Да Сократ это, Сократ, — сказал другой, хотя Сократ и сам кивнул головой.

— Надо знать точно, — сказал первый, после чего снова обратился к Сократу: — Пойдем с нами.

— А если не пойду? — спросил он.

Все незваные гости подняли дубинки.

— Пойдешь, — сказал их предводитель, — по–хорошему или по–плохому. Выбирай сам.

— Сократ, чего этому идиоту нужно? — заорала Ксантиппа из глубины дома.

— Меня, — сказал он, и ушел вместе с громилами в ночь.

*  *  *

Алкивиад зевнул. Даже такому опытному дебоширу, как он, бодрствование в середине ночи казалось странным и неестественным. Когда садилось солнце, большинство людей шли спать до утра. Даже дебоширы, пусть и не всегда. Глиняные лампы, слабо освещавшие этот пустынный дворик и наполнявшие его запахом горелого оливкого масла, не шли ни в какое сравнение с яркими, теплыми, веселыми лучами Гелиоса.

Откуда‑то появилась летучая мышь, схватила моль около одной из ламп — и тут же пропала снова.

— Теперь их не могу, — пробормотал один из людей, находящихся в дворике вместе с Алкивиадом. — Они противоречат самой природе.

— Про меня говорили то же самое, — беспечно ответил Алкивиад. — Впрочем, замечу, что я красивей летучей мыши. — Он самодовольно улыбнулся. Любуясь собственной внешностью, Алкивиад совершенно не знал меры, пусть его гордыня и не была лишена оснований.

Его приспешники ухмыльнулись. Открылась входная дверь.

— А вот и они, — сказал ненавистник летучих мышей. — Давно уж пора.

Вошел Сократ в сопровождении полудюжины мордоворотов.

— Приветствую тебя, — сказал Алкивиад. — Мне очень жаль, что ты заставил меня так поступить.

Сократ склонил голову набок и посмотрел на Алкивиада изучающим взглядом. В этом взгляде не было страха — только любопытство, хотя он наверняка понимал, что его ждет.

— Как это один человек может заставить другого? — спросил он. — А уж если человек сам знает, что данный поступок нехорош, то как можно заставить его такой поступок совершить?

— Этот поступок хорош — для меня, — сказал Алкивиад. — Ты нарушал на агоре общественный порядок.

— Нарушал порядок? — покачал головой Сократ. — Прости, но тот, кто тебе об этом сказал, руководствовался ложными сведениями. Я сказал людям правду и задал им вопросы, которые, может быть, помогут им решить, что истинно, а что нет.

— Это и есть нарушение общественного порядка, — сухо сказал Алкивиад. — Если ты критикуешь меня, то кто же ты еще, как не нарушитель?

— Правдолюбец, как я уже сказал, — ответил Сократ. — Ты не можешь этого не знать. Мы с тобой нередко это обсуждали. — Он вздохнул. — Я думаю, что мой гений был неправ, призывая сопровождать тебя в Сицилию. Да, он раньше никогда не ошибался — но как же ты можешь с такой легкостью отказаться от всего, что ранее полагал истинным?

— Это верно, ты показал мне, что боги не могут быть такими, какими их вообразили Гомер и Гесиод, — сказал Алкивиад. — Но ты сделал из этого неверный вывод. Ты говоришь, что мы должны жить так, как если бы боги за нами наблюдали, пусть они этого и не делают.

— И мы действительно должны так жить, для нашей же пользы, — сказал Сократ.

— Но если боги за нами не наблюдают, о наилучший, так чего же нам стесняться? — спросил Алкивиад. — Если это и есть моя единственная жизнь, то я возьму от нее все, что смогу. И если кто‑нибудь встанет на моем пути… — он пожал плечами, — …то мне будет очень жаль.

— Хватит этой болтовни, — сказал приспешник Алкивиада, ненавидящий летучих мышей. — Дай ему лекарство. Уже поздно, домой хочу.

Алкивиад достал горшочек из красной глины, окрашенный в черный цвет.

— Цикута, — сказал он Сократу. — Легко и быстро, и куда меньше возни и шума, чем в случае с Критием.

— Как ты благороден, — заметил Сократ. Он сделал шаг вперед и потянулся за горшочком. Приспешники Алкивиада ему не помешали. Да и зачем? Если он выпьет яд безропотно — тем лучше.

Но когда до Алкивиада оставалась лишь пара шагов, Сократ закричал «Элелеу!» и бросился на своего бывшего ученика. Горшочек с цикутой упал на змелю. Алкивиад сразу же понял, что его жизнь находится под угрозой. Хоть Сократ и был на двадцать лет старше, но его широкоплечее тело казалось одним сплошным мощным мускулом.

Сократ и Алкивиад покатились по земле, обмениваясь ударами, проклятиями, пинками и попытками выдавить сопернику глаза. Это был самый настоящий панкратион, борьба без правил, в которой соревновались атлеты на Олимпийских играх. Алкивиад опустил голову поближе к своей груди. Большой палец Сократа, направленный Алкивиаду в глаз, попал вместо этого ему в лоб.

Будучи еще мальчиком, Алкивиад однажды укусил противника, одолевавшего его в борьбе.

— Ты кусаешься подобно женщине! — закричал тогда его соперник.

— Нет, подобно льву! — ответил он.

Он укусил противника тогда, потому что терпеть не мог поражений. Он укусил Сократа теперь, чтобы не дать ему себя задушить — рука Сократа уже пробиралась к его горлу. Сократ заревел. Рот Алкивиада наполнился его горячей, соленой кровью. Алкивиад ударил Сократа локтем в живот, но это не помогло — живот Сократа, казалось, был сделан из того же мрамора, что и Парфенон.

Тут с криками подбежали приспешники Алкивиада. Они начали бить Сократа дубинками. Проблема состояла в том, что почти столько же ударов доставалось и Алкивиаду. И вдруг Сократ застонал и перестал сопротивляться. Алкивиад высвободился и увидел рукоятку ножа, торчавшего из спины его противника. Без сомнения, острие ножа достало до сердца.

В глазах Сократа, смотревших на Алкивиада, все еще теплился рассудок. Он попытался что‑то сказать, но вместо слов изо рта его полилась кровь. Поднятая им рука снова упала. Дворик заполнился вонью — кишечник мертвеца опорожнился.

— Ф–фух! — сказал Алкивиад, только сейчас начавший чувствовать боль и заметивший свои синяки. — Да он со мной почти справился.

— Кто бы мог подумать, что старый болтун может так драться? — заметил один из его приспешников с удивлением и уважением в голосе.

— Это уж точно, болтун он был изрядный. — Наклонившись, Алкивиад закрыл уставившиеся вдаль глаза. Нежно, подобно влюбленному, он поцеловал Сократа в щечку и в кончик широкого носа. — Да, он был болтуном. Но что он был за человек, клянусь богами!

*  *  *

Алкивиад и царь Спарты Агис стояли бок о бок на помосте для ораторов на Пниксе — холме к западу от агоры, на котором собиралось афинское Собрание. Поскольку Алкивиад взял власть в Афинах в свои руки, настоящим Собранием назвать это было нельзя. Но Пникс, равно как и театр Дионисия, по–прежнему был удобным местом для того, чтобы собрать туда граждан, дабы они могли послушать Алкивиада — и Агиса.

Здесь собрались не только сновавшие туда–сюда и болтавшие афиняне — один из углов Пникса занимали несколько сотен спартанцев, пришедших вместе с Агисом из Пелопоннеса. Они выделялись не только своими красными плащами и выбритыми верхними губами — они также стояли на своих местах без единого движения или звука. По сравнению с оживленным местным людом они казались статуями.

Спартанцы были не единственными эллинами, пришедшими сюда из других полисов. Делегацию в Афины прислали Фивы. То же сделал Коринф. Так же поступили фессалийцы из городов на севере собственно Эллады. Не обошлось и без полудиких македонцев. Их посланники глазели во все стороны, особенно назад в направлении Акрополя. Кивнув в их сторону, Алкивиад негромко сказал Агису:

— В их отсталой стране ничего подобного нет.

— У нас тоже ничего подобного нет, — сказал Агис. — Сомневаюсь, к добру ли вся эта роскошь.

— Нас она не испортила, и твердости нам не убавила, — ответил Алкивиад. «Как ты и сам уже убедился». Он не сказал этих слов вслух, но они все равно словно повисли в воздухе.

— Да, — лаконично сказал Агис.

Вслух же Алквиад сказал следующее:

— Мы потратили достаточно времени — слишком много времени — воюя друг с другом. Если Афины и Спарта придут к согласию, если за нами последует остальная Эллада, и даже Македония…

— Да, — снова сказал Агис. На этот раз он добавил: — Вот почему я пришел. Это дело достойное, и одной Спарте не под силу. Как и Афинам.

«Хочешь уязвить меня в ответ?» — подумал Алкивиад. Впрочем, не то чтобы Агис был неправ. Алкивиад дал знак глашатаю, стоящему на помосте вместе с ним и спартанцем. Глашатай подошел к краю помоста и обратился к собравшимся громовым голосом:

— Народ Эллады, слушай слова Алкивиада, вождя Афин, и Агиса, царя Спарты.

Слово «вождь» звучало куда лучше, чем слово «тиран», пусть эти два слова и означали одно и то же. Алкивиад сделал шаг вперед. Он любил обращенный на него взгляд тысяч глаз, тогда как Агису это явно доставляло неудобство. Конечно же, Агис был царем из‑за своей родословной. Алкивиаду же пришлось внимание народа зарабатывать. Ему пришлось, и он это сделал.

И вот сейчас он сказал:

— Народ Эллады, ты видишь перед собой афинянина и спартанца, и никто из нас двоих не спорит с другим за то, чтобы заставить всю Элладу поступать так, как угодно именно ему.

«Конечно, мы не спорим," — подумал он. — «Я уже победил.» Мысленно он поинтересовался, хорошо ли это понимает Агис. Впрочем, этим вопросам придется подождать до другого раза. Он продолжил:

— Слишком долго эллины воевали с другими эллинами. И пока мы воевали между собой, пока мы тратили наши собственные богатства и проливали нашу собственную кровь, кто получал от этого выгоду? Кто улыбался? Кто смеялся, клянусь богами?

Некоторые из собравшихся — самые умные, самые расторопные — явно начали соображать, что он имел в виду. Остальные просто стояли, ожидая от него пояснений. «Сократ бы сразу понял.» Ноготь оставил на лбу Алкивиада розовую царапину. «Сократ сказал бы, что я указываю афинянам новое направление, чтобы отвлечь их внимание от себя. И он был бы прав. Но сейчас он мертв, и мало кто по нему скучает. Он раздражал не только меня.»

Все эти мысли заняли не больше времени, чем пара сердцебиений. Вслух Алкивиад продолжил:

— Во времена наших дедов, Великие Цари Персии со своими воинами пытались завоевать Элладу, но не смогли. У нас в Афинах еще есть люди, которые бились при Марафоне, близ Саламина и у Платей.

Кучка этих древних ветеранов находилась тут же в толпе. Их бороды были седы, а спины — согбенны, и они опирались на палки подобно последней части головоломки Сфинкса. Некоторые из них сложили пальцы трубочкой и приложили к ушам, дабы лучше его слышать. Чего они только не повидали за свою долгую жизнь!

— С тех пор, однако, эллины сражались с другими эллинами, забыв об общем противнике, — сказал Алкивиад. — Более того, Дарий, ныне правящий Великий Царь, пытался купить власть над Элладой с помощью золота, и добился большего, чем добились Кир и Ксеркс с помощью своих несметных войск. Ибо наши междоусобицы идут Персии на пользу. Используя наши раздоры, она достигает того, чего не могла достигнуть копьями и стрелами.

— Два поколения назад Великий Царь Ксеркс взял Афины и сжег их. Мы отстроили свой полис и сделали его еще лучше и краше, но наш пепел не отомщен до сих пор. Только сравняв Персеполь с землей, мы, эллины, сможем сказать, что теперь мы с персами наконец‑то квиты.

Какой‑то человек из Геликарнаса написал большую и длинную книгу о борьбе между эллинами и персами. Там было написано отнюдь не только про сожжение Афин — автор очень подробно описал всю эту вражду, существовавшую еще до Троянской войны. Как же его звали? Алкивиад не мог вспомнить. Но значения это не имело. Народ знал, что Афины были сожжены. А остальное? Это было давно и далеко отсюда.

Теперь уже почти все на Пниксе понимали, куда клонит Алкивиад. Толпа тихо и возбужденно забормотала. Он продолжил:

— Мы доказали одну вещь, и доказали ее убедительно. Эллинов могут победить только другие эллины. Это хорошо известно и Великому Царю. Вот почему он берет на службу наемников из Эллады. Но если все наши полисы соберутся вместе, если все наши полисы пошлют гоплитов, гребцов и корабли против Персии, даже эти предатели нас не остановят.

— Персия и богатства Персии будут нашими. У нас будут новые земли, которыми мы будем править и которые будем заселять. Никому из нас больше не придется умерщвлять нежеланных младенцев. Им найдется место для обитания. Сокровищница Великого Царя попадет к нам в руки. Сейчас нам не хватает серебра. Когда мы победим персов, у нас будет достаточно золота.

Теперь уже никто не бормотал. Теперь люди, собравшиеся на Пниксе, издавали радостные крики. Алкивиад посмотрел на спартанцев. Они кричали не менее громко, чем афиняне. Идея о войне с Персией заставила их забыть о своем обычном спокойствии. Кричали и фиванцы, как и посланцы городов Фессалии. Во время вторжения Ксеркса им пришлось отдать персам землю и воду в знак подчинения.

А македонцы кричали с еще большим энтузиазмом, ударяя друг друга по спине. Увидев это, Алкивиад улыбнулся. Во–первых, македонцы в свое время тоже подчинились персам. Во–вторых, он не очень‑то на них рассчитывал в борьбе против Персии. Их царь, Пердикка, сын Александра, был всего лишь бандитом с холма, которому приходилось постоянно грызться с другими подобными бандитами. Македония всегда была именно такой. И останется такой навсегда. Нет и смысла ожидать от нее чего‑то большего — только зря потратишь время и усилия.

Алкивиад шагнул назад и уступил свое место царю Агису. Спартанец сказал:

— Алквиад говорил хорошо. Мы должны отомстить Персии за наших предков. Мы можем победить. Мы должны победить. Мы победим. Пока мы вместе, нас никто не остановит. Так пойдем же вперед, к победе!

Он шагнул назад. Последовали новые крики восторга. Если учесть прямую и безыскусную манеру Агиса, то получилось у него неплохо. Афинянина б за такую пресную речь высмеяли и согнали с помоста, но для спартанцев мерки были другими. «Бедняги," — подумал Алкивиад. — «Они скучны, и ничего не могут с этим поделать.»

Он посмотрел на Агиса. А так ли уж скучен и прямолинеен спартанский царь? «Пока мы вместе, нас никто не остановит». Это было так. Алкивиад был в этом верен. Но как долго эллины будут вместе? Достаточно ли долго, чтоб разбить Великого Царя Дария? Что ж, борьба с общим врагом единству поможет.

Но как долго эллины будут вместе после победы над персами? «Пока мы не начнем спорить, кто будет править покоренными землями.» Алкивиад снова посмотрел на Агиса. А он‑то это понимает, или думает, что как‑нибудь поделимся? Может, и думает. Спартанцы иногда медленно соображают.

«Сейчас я один на вершине Афин," — подумал Алкивиад. — «Скоро я буду один на вершине цивилизованного мира, от Сицилии до самой Индии. Вот что, наверное, видел гений Сократа. Вот почему он послал Сократа со мной в Сицилию, чтобы облегчить мне путь на вершину. Безусловно, гений знал, что делает, даже если об этом не знал Сократ.»

Алкивиад улыбнулся Агису. Агис, глупец этакий, улыбнулся в ответ.

Историческая подоплека «Гения»

В реальном мире Сократ не сопровождал экспедицию Алкивиада в Сицилию в 415 году до н. э. Как и сказано в рассказе, политические противники Алкивиада в Афинах сумели вызвать его обратно. В реальной истории он оставил экспедицию, но по дороге в Афины сбежал. В конце концов он попал в Спарту, которая была злейшим врагом афинян в Пелопоннесской войне, и посоветовал спартанцам помочь Сиракузам и продолжить войны с Афинами. (Кроме того, он зачал незаконорожденного ребенка с женой царя Агиса, который пренебрегал супружескими обязанностями из религиозных соображений.)

Афинская экспедиция, несмотря на существенные подкрепления в 413 году до н. э., провалилась полностью. Афиняне не взяли Сиракуз, и мало кто из примерно 50 000 посланных на запад гоплитов и моряков снова увидел Афины. Никий, который командовал войском после отзыва Алкивиада, был казнен сиракузянами. Алкивиад перешел обратно на афинскую сторону, потом снова предал Афины после новых политических волнений, и в 404 году до н. э. был убит. В том же году спартанцы одержали над афинянами решительную победу и выиграли, пусть и дорогой ценой, Пелопоннесскую войну.

После войны ученик Сократа Критий стал главой Тридцати Тиранов, и был убит во время гражданской войны, которая привела к восстановлению афинской демократии в 403 году до н. э. Сам же Сократ, признанный виновным в том, что принес в Афины новых богов, выпил цикуту в 399 году до н. э., отказавшись бежать, хотя многие предпочли бы, чтобы он отправился в изгнание. Его ученик Аристокл — более известный под именем «Платон» из‑за своих широких плеч — прожил еще более полувека. Именно из работ Платона, равно как и Ксенофонта с Аристофаном, мы знаем о Сократе, который не оставил после себя ни одной написанной строчки.

В реальной истории с нападением на Персию пришлось подождать до правления Александра Македонского (336–323 гг. до н. э.), и произошло это под главенством Македонии, а не эллинских полисов.

Content

Терлдав Гарри Гений