Мацей Паровский

Колодец

Мой дом с краю, первый удар арктуриан нас вовсе не задел. Да, конечно, доносились издалека отголоски выстрелов и взрывов, с крыш видны были клубы дыма над Центром, но штурм Цитадели мы смотрели в основном по ТВ. И правильно. Работа операторов оказалась первоклассной, арктурианские машины — как в лучших фильмах и комиксах НФ, батальные сцены поставлены смело и с размахом. Ребята дрались отлично и выложились полностью. Арктуриане, в свою очередь, лупили их почем зря, но без излишней жестокости, это хорошо было видно на крупных планах. И хотя с самого начала было ясно, что у наших там, в Цитадели, нет ни единого шанса, напряжение держалось до конца. Да что тут говорить — это было чудное зрелище.

Только через пару дней выяснилось, что нам показывали галактическую телепередачу. Оказывается мы видели на наших экранах арктурианскую хронику: то, что арктуриане транслировали в Космос. Они еще в самом начале захватили наши телестанции и ретрансляторы. Так или иначе, их операторы работали мастерски, баталистика хватала за душу, поэтому все жильцы, а с ними и я, конечно, орали в напряженных моментах во всю глотку, точно, как на футболе, когда мяч в воротах, а вратарь валяется в углу.

Когда победившие арктуриане выводили остатки защитников из разбитой вдребезги Цитадели, над домом, конечно же, прокатились возгласы сочувствия и разочарования, но немало было и аплодисментов. Дух «честной игры» царил до конца. Чего уж там. Противник был силен и знал свое дело. Арктуриане показали высший класс.

Вопреки предсказаниям пессимистов они вовсе не сразу за нас взялись. Пока стояло лето, затем мягкая осень, все шло как обычно: люди поднимались по звонку будильников, ехали на работу, затем возвращались и застывали у телевизоров. Наш покой только время от времени нарушали телефонные звонки анонимных агентов старого доарктурианского режима. Эти агенты сдавленным шепотом указывали на тот факт, что теперь арктуриане присваивают производимую всеми нами прибавочную стоимость. Новость относительная, в конце концов стоимость на то и прибавочная, чтобы ее присваивать. Не арктуриане, так кто-нибудь другой это делал бы. Поэтому жильцы клали трубки и возвращались к телеэкранам, на которых очень сексапильно подмалеванные арктурианские плутовки резвились под задорную музыку совершенно без белья.

Черед неприятностям пришел только с первыми заморозками. Арктурианам стало уже мало прибавочной стоимости и они начали присваивать нашу горячую воду. Отопление прекратилось прежде, чем, собственно, началось, в наши жилища закрался холод, а с ним сырость и плесень. К этому добавились многодневные перебои с газом и электричеством. На ребрах батарей центрального отопления появился иней, а плутовки исчезли с онемевших экранов. Стало по-настоящему холодно. Агенты старого сипели в трубки, что если и дальше так пойдет, то в наших квартирах воцарится климат воистину арктурианский. Было очень трудно понять, что они советуют, потому что, во-первых, они страдали от насморка, а во-вторых, опасаясь пеленгации, отключались уже через несколько секунд.

Что было делать, в огонь полетели газеты и бульварная литература. Затем кусты и деревья с ближайшей околицы. Потом старое тряпье, обувь, ящики с балконов и пластмассовая посуда. Наконец, отборная классика и стильная мебель. Поначалу мы эгоистично топили всем этим свои квартиры, каждый сам по себе, но холодные стены поглощали тепло без остатка. Тогда во дворе разожгли большой костер, один, центральный, у которого можно было обогреться, сварить еду и поучаствовать в художественной самодеятельности.

Центральный костер, любительские спектакли, декламация, чтение и многое другое, освоенное нами позднее — все это придумал некто Скриб, жилец из 84-й квартиры 1-го корпуса. Скриб был писателем — не слишком известным в доарктурианские времена, он сам это признавал. Я знал его по регулярным скандалам у нас в домоуправлении. Великодушно не называя имен, он с юмором рассказывал на посиделках у костра и об этих скандалах, и о своей безвестности. Никто, собственно, и не знал его до нашествия арктуриан, но уже через неделю после отключения отопления все с ним раскланивались. Он сам называл это «чудесным обретением признания». Это Скриб предложил выбрать из книг, притащенных нами для костра, такие, которые ни в коем случае, даже в самой критической ситуации, бросать в огонь нельзя. Получившуюся в результате библиотеку в сто томов он назвал Домовой Библиотекой Шедевров. В нее вошли также все тоненькие низкотиражные книжонки Скриба, нам как-то неудобно показалось исключать хотя бы одну из них.

Через две недели после отключения горячей воды мы присутствовали на премьере Домового театра. Сценарий спектакля Скриб лихо состряпал из отрывков пьес Шекспира, прозы Камю, поэм Мильтона и обширных фрагментов своих рассказов. Ноябрьским вечером, когда холод и ветер стали особенно докучать, этот спектакль согрел наши сердца. В нем блеснула талантом жена Скриба, чувственная блондинка с бездонными глазами. Живое слово, раскрасневшиеся у костра из сгорающих мертвых слов лица, слезы на щеках, взлохмаченные ветром волосы, ищущие друг друга озябшие ладони — взволнованный Скриб расшифровал сложную символику этой сцены в прекрасном монологе, который я не смогу повторить. А вот недвусмысленный намек, который он позволил себе в конце, я был вынужден повторить, и повторить дословно: «С тоской в сердце я возвращаюсь мыслями в недавние времена, — сказал он дрожащим голосом, — ведь все мы надеемся»… Арктурианин, которому я доложил об этом, даже ругаться не стал. «Ладно», — пробренчал он интерпланетным транслятором и тут же бросил трубку.

Где-то после премьеры, в тот самый день, на вечер которого было назначено второе представление, они появились у меня лично, вдвоем. «Кто он такой, этот Скриб? — спросил первый, маленький, поблескивая транслятором из-под черной занавески на средней своей части. — Почему он так суетится?» «Писатель, — ответил я, — второразрядный писателишка и авантюрист, но холодно, и люди за любым пойдут». «Та-а-к, а если… — сказал тот, что повыше, золотистый, и вскочил на кресло, подхватив красную занавеску, — а если снова станет тепло?» «Тогда за ним не пойдут», — ответил я. «Хорошо, подумаем, но даром мы ничего не даем,» — сказал золотистый, спрыгнув с кресла и направился к выходу. «И в кредит тоже», — добавил второй.

Я вызвал дворников. Не больно-то им хотелось, но когда я дал слово, что скоро будет газ, горячая вода и электричество, они как шальные рванули по квартирам. Уже через час у меня появились первые клиенты. Литературный критик из 17-го корпуса, 72-я квартира на 1-ом этаже, заявил, что применяемый Скрибом метод отбора произведений в Библиотеку Шедевров — это глумление над логикой и гуманистическими ценностями. «Он просто преступник», — повторил несколько раз возмущенный до глубины души критик. «Он унижает литературу, заставляя ее служить жалкой агитации», — доверительно сказал мне следующий по очереди — муж актрисы, услугами которой Скриб не воспользовался в первом спектакле и которой предложил до смешного маленькую роль во втором. Старушка, проживающая этажом ниже Скрибов, пожаловалась, что писатель нарушает покой и оскорбляет ее моральные устои, совокупляясь многократно в течение суток со своей крикливой, как мартовская кошка, женой. Молодому человеку, проживающему над Скрибами, женские стоны не мешали, но невыносимым казался мерный, мучительный, упорный, назойливый, многочасовой стук пишущей машинки. «Неудовлетворенные амбиции, любительщина, графомания… беззастенчиво использовал ситуацию», — сетовал сосед Скриба, его коллега по перу.

Все это очень изменило мое отношение к писателю Скрибу. Глас народа — глас божий, я в этом глубочайше убежден, что и высказал бескомпромиссно Скрибу. Он ворвался ко мне с претензиями за час до начала своего жалкого опуса номер два. Разумеется, я отменил спектакль. При открытых дверях, не пустив его дальше прихожей, я смело позволил ему отвести свою сварливую и двуличную душу. Он пытался хамски орать, но ни одни из выскочивших на лестничную клетку жильцов его не поддержал. Я бы сказал, даже наоборот.

«Уже лучше, но все еще не то, — этим же вечером подвел по телефону итог арктурианин, к которому я нахально пристал с водой, электричеством и газом. — Вы знаете, мы не мстительны, но он, насколько я знаю, вам всём действовал на нервы. Вы не должны такое прощать. Для примера.»

Посоветовавшись с дворниками и спешно созванным домкомом, я уже наутро изложил арктурианам наши предложения. Они приняли их без возражений и даже обещали техническую помощь. В начале второго над домом повисли, живописно поблескивая на солнце, их несравненные антигравитационные аппараты с телеоператорами на борту. С самого большого из них спустили на канатах старомодное устройство, которое, вопреки моим ожиданиям, вовсе не казалось грозным или мрачным. Лезвие саркастически поблескивали на солнце, а потом, когда канаты опустились ниже и гильотина стала входить в область тени между жилыми корпусами, на нее нацелились разноцветные рефлекторы, подвешенные под днищами гравилетов.

На экранах все это смотрелось еще лучше и красочнее, чем в действительности. К тому же в студии изображение снабдили хорошей бравурной музыкой. Люди стояли на балконах, кося одним глазом на телевизор, а вторым — в глубь дворового колодца. Передача транслировалась на всю Галактику, и, в самом деле, становилось жарко при мысли о том, какое огромное количество людей, сколько самых разнообразных существ нас теперь увидит и как они все будут нам завидовать.

Скриб не был Скрибом, если бы и в этот последний момент не попытался испортить всем настроение. Две полоски пластыря крест-на-крест на его лживых губах решили проблему. Лезвие упало, окрашиваясь в ржавый цвет заходящего солнца, голова полетела в корзину, а над двором прокатился гул восхищения. И еще долго потом, глубокой уже ночью, жильцы обсуждали радостное событие, а в батареях и ваннах сладостно шумела горячая вода.

Утром, едва рассвело, в дверь моего кабинета постучался прыщеватый подросток с припухшими глазами. «Гражданин управдом, — заскулил этот маленький интриган, — я из 17-тки, 2-й этаж, 93-я квартира, подо мной всю ночь какой-то тип стучал на машинке. Мне это так мешает!»

Такое неуместное усердие меня удивило и вызвало отвращение. «Дурак! — сказал я сурово, — откуда ты можешь знать, мешает тебе этот тип или нет, пока мы не прочитаем, что он там пишет?»

Content

Мацей Паровский
Колодец